Борис Мегорский

Осады и штурмы Северной войны, 1700–1721 гг

Иллюстрация на обложке – Олег Пархаев,

«Штурм бастиона Гонор при взятии Нарвы, 9 августа 1704 г.»

© Мегорский Б.В., 2021

© ООО «Издательство Эксмо», 2022

© ООО «Издательство Яуза», 2022

Введение

Северная война и крепости

Предисловие к изданию 2021 года

Триста лет назад завершилась Великая Северная война. Для двух главных противников – России и Швеции – она длилась 21 год. Россия вышла из конфликта с качественно и количественно другими вооруженными силами, с увеличившейся территорией и даже с новой системой государственного управления. Как протекали боевые действия с точки зрения осадной войны? Какими вехами стали атаки крепостей на разных театрах, в разные годы и с участием разных армий?

Война началась в 1700 г. с того, что саксонцы атаковали шведскую Ригу и взяли три укрепления – Коброншанец, Динамюнде и Кокенгаузен. Датчане дебютировали с атаки Тенингена в Гольштейне. Для русских вступление в конфликт связано с неудачной осадой Нарвы. В 1701 г. последовали ответные удары шведов на разных направлениях – атаки на Архангельск, Псково-Печерский монастырь и Ладогу не удались, зато отобрана обратно у саксонцев крепость Динамюнде.

В период 1702–1704 гг. Петр завоевывает Ингерманландию и часть Лифляндии, взяв последовательно крепости Мариенбург, Нотебург, Ниеншанц, Ям, Копорье, Дерпт и Нарву.

Речь Посполитая, объединенное польско-литовское государство, в 1702–1704 гг. также стала ареной борьбы за крепости – в рамках внутренней гражданской войны между литовскими магнатскими группировками (Выхов), в ходе антипольских восстаний украинского казачества (Немиров, Белая Церковь) и непосредственно в ходе операций шведских, саксонских и русских войск (Торн, Познань, Львов, Варшава).

Затем действия российских войск смещаются в Курляндию, где в 1705 г. были взяты Митава и Бауск, и в Литву в 1706 г. с обороной Гродно, потерей Несвижа и Ляховичей. Защищать, а потом отбирать города у мятежников пришлось в 1706 г. во время Астраханского восстания и в 1708 г. на Дону.

Полтавский период 1708–1709 гг. характеризуется большой интенсивностью борьбы за укрепленные пункты на Украине: апогеем стала оборона Полтавы, однако менее крупные города оспаривались как у шведов (Мглин, Стародуб, Веприк, Сорочинцы и др.), так и у мятежных казаков (Батурин, Сечь и др.).

1710 г. стал, пожалуй, самым результативным годом для русской армии, взявшей тогда в Карелии, Эстляндии, Лифляндии и Польше города Эльбинг, Выборг, Пернов, Кексгольм, Аренсбург, Ригу и Динамюнде.

В 1711 г. акцент для Петра сместился на юг для борьбы с Османской Турцией: оборона Таганрога и Белой Церкви, взятие Браилова; снова пришлось брать небольшие городки мятежных казаков (Новосергиевск).

Тем временем западные союзники активизировались в Северной Германии – в 1711 г. датчане безуспешно атаковали шведские Висмар и Штральзунд (эту крупную крепость возьмут с третьей попытки лишь в 1715 г.), в 1712–1713 гг. коалиционные силы отобрали у шведов Штаден, Тенинген и Штеттин. Завоевание русскими Финляндии было завершено со взятием Нейшлота в 1714 г. и Каянеборга в 1716 г. В это же время разгорелись боевые действия между Швецией и Данией в Норвегии: шведы дважды осаждали Фредриксхаль, причем в 1718 г. там в траншеях погиб сам шведский король. Датчане же в 1719 г. атаковали приморские крепости Стремстад и Марстранд.

В общей сложности за годы войны произошло не менее 90 атак крепостей. Для сравнения – полевых столкновений произошло примерно в два раза меньше, боев на воде – в шесть раз меньше. Точное число всех видов столкновений может варьироваться в зависимости от «кратности увеличительного стекла», насколько незначительные бои принимать во внимание. Тем не менее, очевидно, что атаки крепостей – будь то в виде планомерной осады либо стремительного штурма – были широко распространенным видом боевых действий. Неудивительно поэтому, что осады крепостей в период Северной войны стали предметом специального исследования, работа над которым велась автором с 2007 г., а первое издание увидело свет в 2017 г. Настоящее дополненное издание приурочено к 300-летию окончания Северной войны, в него вошли сведения, ставшие известными автору после выхода первого издания, учтены заслуживающие внимания недавние исследования и публикации, а также добавлен именной указатель. Книга по-прежнему не является справочником по деталям всех осад (хотя узнать подробности той или иной осадной операции помогут географический указатель и сводная таблица в приложении). Книга посвящена не столько военному инженерному искусству, сколько людям, их службе и их жизни в условиях осадной войны.

Постановка проблемы и объяснение подхода

Пытаясь представить в воображении те или иные события прошлого, заинтересованный читатель обратится к исторической литературе. Биографические исследования расскажут о жизни и деяниях знаменитых государей, их сподвижников, генералов и сановников. Другие работы обрисуют социально-экономическое развитие общества; третьи – дипломатическую подоплеку событий; историки культуры опишут художественные достижения той эпохи. Военные историки выяснят дату и вехи сражения, подсчитают количество людей, лошадей и пушек. Более узко специализированные исследования расскажут, во что были одеты солдаты, чем вооружены, как организованы и даже чем питались. Но у любопытствующего читателя сохранится вопрос: что именно делали участники войн и сражений, как они это делали и почему они это делали так, а не иначе?

Эта книга задумывалась как продолжение работ автора о строевом обучении и тактике русской пехоты и кавалерии в период Северной войны[1]. В тех статьях вопросы боевого применения войск в полевых сражениях рассматривались в связи с тактическими и строевыми наставлениями, инструкциями и европейской военной мыслью того времени. Замысел данной работы – продолжить рассказ о действиях петровской армии в условиях характерной для эпохи боевой ситуации: защиты либо атаки укрепленных позиций.

Военная история традиционно представляется историей сражений как наиболее ярких событий. Отечественная военная история и историография Петровского времени не исключение – знаменитые победы при Полтаве, Лесной и Гангуте по праву стали символами успехов русского оружия в Северной войне, однако они затенили собой многочисленные осады крепостей. Атака и оборона крупных и небольших фортификационных сооружений случались в изучаемую нами эпоху не реже, чем полевые столкновения, поэтому крепостная война заслуживает большего внимания, нежели ей уделялось до сих пор. Описание таких операций поможет составить более достоверную картину Петровской эпохи.

Что и как делал рядовой солдат и его начальники во время осады начала XVIII века? Какие задачи выполнялись, какие работы велись? Какие тактические методы для этого избирались и на каком основании? Как была организована служба и жизнь людей? Эти нюансы во многом относятся к сфере рутины либо воинской традиции, и по этой причине они лишь мельком упоминаются в наставлениях по фортификации и часто вовсе опускаются в реляциях. Тем интереснее задача по описанию обычаев, которые когда-то считались неписаными и ныне забыты. Не меньшую ценность для исследования представляют подробности отношений между солдатами враждующих сторон, между гражданским населением и армией (своей и чужой), между победителями и побежденными.

Предлагаемая вниманию читателя книга рассказывает об осадах крепостей и атаках на любые укрепленные пункты в период Северной войны; мы рассмотрим, как следовало вести осаду и штурм в соответствии с воззрениями теории и практики европейского инженерного искусства, и как фактически войска вели осады, шли на штурм и держали оборону. Помимо атаки и защиты относительно крупных крепостей, в истории войны есть множество примеров борьбы за совсем небольшие укрепления. Рассмотрение этих малых эпизодов представляет особенный интерес, т. к. они, как правило, обделены вниманием историков в пользу более масштабных сражений.

Структура книги построена в соответствии с этапами типичной постепенной осады. По мере изложения фактический материал формируется в своеобразные сюжеты, сгруппированные согласно причастности описываемого события к той или иной фазе осады либо к определенному характерному типу боевых действий. Например, рассматривая открытие траншей, мы узнаем, как это делалось под Мариенбургом, Ниеншанцем и Копорьем; потом в главе, посвященной штурмам, посмотрим, как были осуществлены приступы на Нотебург, Дерпт, Нарву и Эльбинг. Каждый раздел в начале содержит выдержки из теоретических трактатов, чтобы их можно было сравнить с примерами практической реализации. Такое дробление на тематические главы и разделы позволяет уделить большее внимание нюансам и, возможно, упростит выборочное чтение.

В книге не найти последовательного описания каждой известной осады; детали одной операции будут разбросаны по разным разделам согласно оглавлению. Помимо указанной специфики, стоит обозначить и другие ограничения в предпринятом исследовании. Во-первых, оно не углубляется в фортификационную науку в том смысле, что проектирование и строительство укреплений представляет для автора меньший интерес, нежели их боевое применение. Во-вторых, не рассматриваются вопросы стратегии и общего хода военных действий. Еще раз следует подчеркнуть, что не ставилась задача подробного изображения конкретных событий. Для качественного описания любой отдельно взятой военной операции требуется глубокое изучение и подробный разбор таких аспектов, как планы сторон, численность живой силы и средств, фактический ход событий и достигнутые результаты; без материалов обеих сторон и без привлечения российских и иностранных архивов выводы будут лишь приблизительными, и выполнение такого исследования не представляется возможным в рамках настоящей работы. Таким образом, книга посвящена общим тенденциям, типичному и характерному для осадной войны Петровской эпохи, и тому, как эти тенденции находили свое отражение в конкретных исторических эпизодах.

Избранный подход, в частности, связан со значительными трудностями (если не сказать, невозможностью) создания непротиворечивой реконструкции событий на основе доступных данных. Стараясь опираться лишь на достоверные и доступные источники, мы в то же время вынуждены признать, что только в редких случаях обладаем описаниями одного и того же боевого эпизода с разных сторон конфликта. А даже касаясь одного события, источники противников имеют склонность если не прямо искажать картину, то как минимум акцентировать внимание на разных ее аспектах. В таких условиях было бы самонадеянным претендовать на полное «раскрытие темы». Нам остается складывать мозаику из имеющихся сведений и надеяться, что она будет более или менее правдиво отражать реальные события трехсотлетней давности.

Приоритетом для автора стало рассмотрение действий русских войск в период основного военного конфликта Петровского времени – Северной войны 1700–1721 гг. В книге используется это традиционное для отечественной историографии название, хотя в современной, в первую очередь иностранной, литературе война часто называется Великой Северной, что подчеркивает широкий круг стран-участниц, большую продолжительность и отличие от других северных войн, бушевавших в Северо-Восточной Европе в XVI–XVII вв. Несомненно, при написании книги действия союзников и противников на других фронтах игнорировать было нельзя, но иностранные источники включены в повествование в ограниченном объеме по изложенным ниже причинам. События турецкой кампании 1711 г. составляют значительную часть опыта петровских войск периода Северной войны и потому рассматриваются наравне с эпизодами основного русско-шведского противостояния. Азовские походы 1695–1696 гг. упоминаются в той мере, в которой помогают проиллюстрировать состояние и развитие русского инженерного искусства.

Подобная расстановка приоритетов объясняется в первую очередь отсутствием специализированных исследований о петровских осадах; автору пришлось написать книгу, которую он сам бы хотел прочитать, увлекшись выбранной темой. Во-вторых, любой исследователь в работе ограничен своей возможностью свободно оперировать источниками на других языках. Поэтому была поставлена ограниченная задача – в первую очередь выявить и обработать как можно больше опубликованных русскоязычных документов. Материалы на иных языках используются в значительном объеме, многие сведения до сих пор не публиковались на русском языке, однако для исчерпывающего освещения темы требуется гораздо большая работа. Таким образом, настоящей книгой создается задел для дальнейшего углубления в тематику осадной войны посредством архивных изысканий и более плотной работы с иностранными материалами.

По возможности в повествовании «предоставляется слово» современникам и участникам Северной войны. Обильные цитаты из оригинальных текстов могут показаться сложными для восприятия современному читателю, однако автор не смог удержаться от искушения добавить таким образом ощущение подлинности описываемых событий.

Поскольку автор сам является благодарным читателем исторической литературы, он ценит возможность перепроверить и уточнить излагаемые факты. В книге обработано большое количество фактического материала, каждую подробность необходимо подтвердить ссылкой на источник, и это предопределило значительный объем научно-справочного аппарата.

В некоторых случаях мы позволим себе отвлекаться от основной нити повествования для того, чтобы рассказать о судьбе упоминающихся персонажей. Там, где это возможно, упоминаются имена действующих лиц – будь то известный «птенец гнезда Петрова», малоизвестный иностранец на русской службе, обычный офицер, рядовой солдат или казак. Будем считать, что таким образом вызывая неизвестные и часто малозначимые имена из тени забвения, мы отдаем дань памяти участникам тех событий. Некоторые детали упоминаются исключительно в роли курьезов – незначительных подробностей, которые характеризуют эпоху и которые потому не хотелось утаивать от читателя.

Несмотря на то, что работа основывается преимущественно на опубликованных источниках и вводит в оборот лишь немногие архивные материалы, новизна предпринятого исследования заключается в избранном предмете (действия русской армии в осадах и штурмах) и в анализе под этим углом зрения значительного числа русских и иностранных источников. Актуальность работы обусловлена стремлением выявить и описать «человеческое измерение» осадной войны времен Петра I.

Отдельные положения, вошедшие в книгу, были изложены автором в серии докладов на научных конференциях и в иных публикациях[2].

Книга снабжена иллюстрациями, современными описываемому периоду. Многие гравюры и рисунки публикуются впервые. Некоторые из них показывают непосредственно описываемые в книге события Северной войны. Другие европейские гравюры позволяют визуализировать характерные черты боевых действий рубежа XVII–XVIII вв.

Обзор источников и литературы по теме

Четко определенный временной отрезок, годы Северной войны, не ограничивает нас в привлечении материалов, относящихся к более раннему (от начала XVII в.) и более позднему (до конца XVIII в.) времени. Аналогично, несмотря на то что наибольший интерес представляют русская и шведская армии периода Северной войны, мы будем активно использовать сведения авторов других европейских стран.

Такое расширение географии и хронологии при выборе источников неизбежно и, на наш взгляд, оправдано двумя обстоятельствами. Во-первых, военное дело в России в исследуемый период в значительной мере следовало европейским образцам, и в условиях, когда доступных материалов по русской армии не так много, знание европейских традиций часто помогает в понимании русских реалий. Во-вторых, развитие военно-инженерного искусства в течение XVII–XVIII вв. протекало равномерно без качественных скачков, и общий характер осадных работ в 1650 г. не отличался радикально от такового в 1750 г. (это почти верно и для 1850 г.). При этом, конечно же, не следует бездумно переносить опыт других стран и веков на осады Северной войны; в ходе исследования мы находим отличия в ведении осад русской и европейскими армиями и указываем на нововведения в осадном искусстве, которые могли или не могли быть применены в данном регионе в данный период.

Интерес для целей исследования в первую очередь представляют труды по фортификации и инженерному искусству авторов XVII–XVIII вв. О том, насколько распространенным был этот жанр, свидетельствует книга Л.-Х. Штурма «Архитектура воинская, гипотетическая и еклектическая…». Она представляет собой серию разговоров мастера и ученика об отличиях «манир» крепостного строения и перечисляет имена их авторов – военных инженеров XVII в.: «Де Карпи, Ерарде барль Дюк, Иоанн Баптист Белицы, Блондель, Бомбель, Боргсдорф, Букс, Яким Кастриот, Кугорн, Дилиг, Штурм, Фрейтаг, Петр, Павел Флориан, Кленгель, Голдман, Грот, Груберн, Гриндель, Гер, Христоф Кейдеман, барон Лампе, Александр Леметр, Манессон Малет, Мароль, Марши, Герард Мелдер, Христ Неибауер, Озанам, Паган, Ройере, Розетин, Генриг Резенштейн, Петар Сардиа, Шейтерс, Венделин Шильдкнехт, Даниил Шпекель, Бругсдорф, Фонштерн, Вобан, Фолкер, де Лаверн, Антон Девиль, Вермилер».[3]

Один только перечень имен, который мы позволили себе привести, дает представление о многочисленности авторов, писавших на фортификационные темы в ту эпоху. Как правило, такие работы содержали рекомендации по начертанию планов и возведению укреплений. Все они стремились внести свою лепту в совершенствование бастионной системы, зачастую различия «манер» были минимальны и заключались в нюансах. Практическая ценность многих усовершенствований, очевидно, была невысока, и «цесарский» генералиссимус Монтекукколи писал: «Сколько уже написано об этом! И как отличаются суждения! Они поистине неисчислимы и скучны в изложении досужих сочинителей, которые, не имея практики, только и делают, что компилируют разные труды, списывают один у другого или же носятся с пустыми химерами… многие современные инженеры, что ни день, выдвигают проекты, которые неоднократно рассматривлись математическими школами, но были отвергнуты благодаря общему опыту, подкрепленному доводами разума и мнениями знатоков»[4].

В отличие от фортификации, т. е. строительства укреплений, редкие из трактатов касались атаки и обороны крепостей, и еще реже в них можно найти освещение вопросов элементарной организации осадных работ. Так или иначе, весь этот массив знаний многократно тиражировался в печатных изданиях и списках на европейских языках и был доступен иностранным инженерам, отвечавшим за ведение осад и строительство крепостей в петровских войсках в первую половину Северной войны.

Книги по фортификации на русском языке стали выходить в 1708–1710 гг. О переводе и издании «блонделевой книги», «кугорновых чертежей», «книжек римплеровых и борздорфовых» пёкся сам царь[5]. Сложно, однако, сказать, насколько их появление влияло на уровень начинавших осваивать азы фортификации русских офицеров, поскольку эти труды западных авторов были ориентированы на уже подготовленного читателя. В любом случае, это был первый вклад в образование последующих поколений русских инженеров[6].

Ценным источником знаний о ведении осад для нас, а 300 лет назад – для петровских военачальников, стала книга «Поверенные воинские правила како неприятелские крепости силою брати» [7]. Ее написал и поднес царю в 1697 г. инженер Эрнст Фридрих Боргсдорф, который был направлен императором Священной Римской империи к русскому царю; он успел принять участие в завершающей фазе второй осады Азова и затем укреплял Азов и строил Тагарног, пребывая на русской службе до 1700 г. «Правила…» посвящены исключительно последовательным этапам осады и штурма, но были опубликованы лишь в 1709 и 1710 гг., поэтому в период, когда русская армия осаждала крепости наиболее активно (1700–1710 гг.), это практическое пособие если и было доступно, то в списках. Текст «Правил…» Боргсдорфа наглядно демонстрирует состояние русского инженерного дела Петровской эпохи. Терминология применяется отчасти старая русская (напр., «роскаты» вместо «батарей»), иностранные термины часто даются прямым переводом (напр., вместо слова «горизонт» – «полевой зрительный круг», вместо «бруствера» – «грудная оборона», вместо «банкета» – «лавка»). Перевод не отличается ясностью изложения, и нередко сложно понять, о чем идет речь. Другая книга Боргсдорфа интересна для нас в несколько меньшей степени: «Побеждающая крепость»[8] была преподнесена царю в 1696 г. (по случаю взятия Азова) и опубликована в 1708 г. (с переизданиями в 1709 и 1710 гг.). В этом труде автор перечислил двенадцать правил, следуя которым можно построить неприступную крепость и успешно ее оборонять. Часть этих правил касается начертания планов крепостей; для настоящего исследования интерес представляют правила, относящиеся к тактике обороны.

Среди рукописных трактатов по фортификации из личной библиотеки Петра особый интерес представляет «Комендантское зерцало»[9] – набор практических рекомендаций по обороне города. Исходный текст – «Обязанности коменданта» принадлежит перу французского автора первой половины XVII в. Антуана де Билля[10], в 1685 г. он был переведен на немецкий и издан с комментариями Иоганна Якоба Вердмюллера[11] – именно это издание и было переведено на русский для царя в Посольском приказе.

Интересна ситуация с работами величайшего инженера и фортификатора той эпохи – французского маршала Себастьена Ле Претра де Вобана. Несмотря на то, что свою славу строителя и победителя крепостей Вобан заработал в последней четверти XVII в., книги под его именем были опубликованы на французском языке лишь в 30-х годах следующего столетия, а до тех пор приписываемые Вобану идеи ходили в рукописных копиях либо публиковались другими авторами. Например, «Фортификация Вобана» была известна в Москве, судя по упоминанию в записках Патрика Гордона в 1694 г.[12]. Первый перевод вобановского текста на русский язык был опубликован лишь в 1724 г. [13] Основная интересующая нас у Вобана «Книга о атаке и обороне крепостей»[14] была переведена на русский в 1736 г. и опубликована в 1744 г. Очевидно, текст не полностью принадлежит Бобину, поскольку в нем в качестве примеров упоминаются осады, случившиеся после смерти автора. В книге в осадное искусство привносится не так много принципиально нового, а в прочем описываются известные по тем временам методы. Помимо введения трех новшеств, заслуга Вобана заключается в системном и методичном описании процесса осады с подсчетом необходимых ресурсов и расчетом времени, которое займет взятие крепости.

Поэтому, не будучи уверенными, что петровским инженерам был доступен именно этот текст Вобана, мы можем предположить, что изложенное им по большей части является описанием типичных для Европы начала XVIII в. осадных работ и что примерно таким представлялось инженерам армии Петра правильное ведение осады.

Завершает эту группу использованных источников «Книга о науке военной», изданная в 1777 г. Николаем Кургановым [15]. Она интересна тем, что пересказывает круг опубликованных на тот момент на русском языке работ по фортификации и приводит наиболее полный словарь терминов («Инженерный словарь, какого не было в такой полности на российском языке»). Мы позволили себе использовать эту работу более позднего – по отношению к описываемым событиям – периода, поскольку она является компиляцией из работ по инженерному искусству различных европейских авторов конца XVII – начала XVIII в. и содержит описание методов атаки укреплений и воинских обычаев, которые вполне подходят и к периоду Северной войны. Обращаясь к словарю Курганова, надо заметить, что первый словарь инженерных терминов был опубликован Василием Суворовым в 1724 г. вместе с переводом книги «Истинный способ укрепления городов изданный от славного инженера Вобана»; толкования терминов практически идентичны, но словарь Курганова содержит значительно больше слов.

В приложении к данной книге помещен иллюстрированный словарь терминов, во многом основанный на обоих словарях. Корректно понять военную и инженерную терминологию изучаемого периода позволило также обращение к ряду словарей и лексиконов на европейских языках[16].

Другой группой источников являются наставления, записки и трактаты, написанные офицерами и военачальниками европейских армий на основе опыта войн второй половины XVII – первой трети XVIII вв. К таким трудам можно отнести Монтекукули, Малле[17], Морица Саксонского [18], Фекьера [19], Гулона[20], Бланда [21], Кейна [22] и др. Как правило, в них содержатся советы из многих областей воинской жизни, в том числе там можно найти практические рекомендации о действиях во время осад, организации работ и проч. Во многом эти рекомендации совпадают с советами фортификаторов и инженеров, что еще раз доказывает существование некоего общего понимания относительно ведения осад. Подобные трактаты также часто содержат советы, основанные на личном опыте и описывающие порой курьезные ситуации, возникающие в ходе осад и позволяющие нам увидеть детали армейской жизни – незначительные, но составляющие колорит эпохи. Приводимые в работе цитаты из мемуаров, наставлений и инструкций часто относятся к западноевропейскому военному искусству (а не специфически русскому или шведскому), они не претендуют на описание русской действительности, но призваны украсить повествование и представить читателю дополнительные оттенки и нюансы для понимания реалий войны в начале XVIII в.

Артиллерийское дело было неразрывно связано с осадным, поэтому необходимо было обратиться к ряду специальных работ в этой области.

В первую очередь это опубликованные в России в 1710 и 1711 гг. трактаты артиллерийского капитана Эрнеста Брауна[23] и саксонского поручика Иоанна Зигмунта Бухнера[24], а также труд французского автора Сюрирэ де Сен-Реми и его русский перевод 1733 г[25]. Причем в части, касающейся стрельбы из мортир, Сен-Реми пересказывает труд французского математика и архитектора Франсуа Блонделя[26]. В качестве обзора по состоянию европейской артиллерии первой половины века привлекалась работа британского профессора артиллерии и фортификации Джона Мюллера[27].

Таков круг материалов, на которых строилось военное и инженерное образование офицеров конца XVII – начала XVIII в. Мы не можем утверждать, что все эти работы были известны инженерам и офицерам, ведшим осады в петровской армии. Профессиональный анализ петровского инженерного искусства, проведенный Ф. Ф. Ласковским, не позволяет нам утверждать, что иностранные инженеры и русские офицеры владели знаниями об атаке и обороне крепостей на высшем уровне. С другой стороны, если в трактатах не говорится прямым текстом о неких нововведениях, то, как правило, эти труды отражают принятые в тот период повсеместно представления о рациональном ведении осадных работ. Этим представлениям не всегда могли следовать в полной мере из-за ограниченного опыта, недостаточной подготовки или объективных условий, но они задавали уровень, к которому стремились. Поэтому описанные в таких трудах способы и типовые примеры дают нам ту канву, на которую мы можем «нанизывать» подробности из реально проведенных осад Северной войны.

Сведения непосредственно об осадах Северной войны черпаются в первую очередь из официальных документов и служебной переписки эпохи. До нас дошло множество реляций, журналов осад, походных журналов, писем и указов Петра и его военачальников. Стоит отметить, что такие классические источники по истории Северной войны, как «Книга Марсова»[28] и «Гистория Свейской войны»[29], хотя и созданы еще в ходе войны, являются продуктом переработки множества первичных и более подробных документов. Поэтому для нас больший интерес представляют именно эти первоисточники, а не их переложение в поздних редакциях[30].

Барон Гизен (Генрих Гюйссен) с 1703 г. писал известия о событиях в России для европейской прессы, а позднее составлял по заказу Петра историю войны со Швецией. Версия барона, видимо, не удовлетворила заказчика, и его труд, известный как «Журнал барона Гизена» был опубликован лишь в конце XVIII в.[31]; он представляет собой не вполне систематизированную компиляцию из различных реляций. Например, его описание осады Нарвы 1704 г. (а он был очевидцем) сделано преимущественно на основании «Поденной записки или журнала воинского и иного поведения, 1704-го года генваря с 1-го числа»[32], а сведения, приписываемые Гизеном некоему «иностранному министру», перекликаются с немецким жизнеописанием царя 1710 года (публикации которого Гизен также «споспешествовал»)[33].

Ключевым источником со шведской стороны стал труд Адлерфельда – в нем повествование участника и очевидца некоторых событий перемежается с реляциями и официальными описаниями тех происшествий, которые автор наблюдать не мог. Густав Адлерфельд лично участвовал в войне с 1701 г., сначала по собственной инициативе он начал составлять журнал походов Карла XII, потом получил благословение короля и по распоряжению последнего стал получать от Государственного Совета и генералов необходимые реляции, рапорты и проч. С 1703 г. Густав Адлерфельд назначен королем состоять при вступившем на шведсую службу принце Максимилиане Эмануеле Вюртембергском. В Полтавском сражении историограф был убит ядром рядом с носилками короля; принц попал в плен, но вскоре был отпущен царем вместе с имуществом, среди которого оказались и бумаги Адлерфельда. Рукопись попала в 1722 г. к сыну Адлерфельда, Карлу Максимилиану Эмануелю, который перевел ее со шведского на французский и опубликовал в 1740 г. В настоящей работе использовано английское издание того же года.[34]

Военно-походный журнал фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева за 1701–1705 гг. [35] содержит богатейшие сведения, в частности об осадных операциях. Этот журнал был составлен в конце 1705 г. на основе более ранних отчетных документов отдельных воинских частей. Военно-походный журнал Шереметева за 1711–1712 гг.[36] состоит из подневных записей, однако охватывает период, когда операции вокруг крепостей уже практически не велись.

Полезную для целей нашего исследования информацию содержат т. н. Походные журналы[37] – под таким заголовком опубликован целый ряд дневниковых записей, описывающих участие царя Петра в боевых действиях, походах, а также некоторые важные события, происходившие в его отстутствие.

Большую ценность с точки зрения специальных деталей представляют журналы, которые велись осаждающими и осажденными, – в этих документах более или менее подробно описывался ход осадных наступательных либо оборонительных работ (см., например, журналы осады Нотебурга[38], Дерпта[39], Нарвы[40] и т. д.). Впрочем, нельзя не отметить, что доступные нам русские журналы осад являют собой скорее победные реляции, подготовленные постфактум и часто правленные самим Петром; поэтому в этих журналах нам не гарантирована полная документальная точность изложения фактического хода военных действий.

С этой точки зрения служебная переписка, возникавшая непосредственно в ходе осады и по поводу осады, является наиболее полезным источником для выявления интересующих нас свидетельств повседневной осадной жизни – о возникающих трудностях, о принимаемых решениях, о резонах, влияющих на решения командиров, и проч. К такой переписке можно отнести опубликованные письма самого Петра Великого, А. Д. Меншикова, Б. П. Шереметева, Ф. М. и П. М. Апраксиных, Я. В. Брюса и других активных участников войны. Самый большой массив подобного рода источников опубликован в многотомных «Письмах и бумагах Петра Великого»[41], причем особенно информативными в них можно считать не столько исходящие письма царя, сколько входящую корреспонденцию, помещенную в примечаниях к каждому тому. Большое количество подобных документов опубликовано также в трудах Русского военно-исторического общества и сборниках Русского исторического общества и других публикациях.

Доступности в опубликованном виде без преувеличения гигантского архивного материала по военной истории Петровской эпохи мы обязаны отечественным исследователям XIX – нач. XX в. Отдавая должное, назовем этих ученых: Б. В. Адамович, П. О. Бобровский, А. Ф. Бычков, Н. П. Волынский, Д. Ф. Масловский, А. 3. Мышлаевский, Н. Н. Попов, М. О. Судиенко, Н. Г. Устрялов. Сегодня их дело продолжает К. В. Татарников. Потенциал введенных ими в оборот документов до сих пор не исчерпан историками.

Другими источниками личного происхождения, использованными в данной работе, стали мемуары и записки непосредственных участников событий – саксонского генерала на русской службе Людвига Николая Алларта[42], шведских генерал-квартирмейстера Акселя Гилленкрока[43] и прапорщика Роберта Петре[44]. Большой корпус опубликованных на шведском языке «Каролинских дневников» пока остался незадействованным. В отличие от Швеции и других европейских стран, в России в те годы мемуарный жанр не был популярен. Поэтому уникальными свидетельствами личных переживаний и частного военного опыта для нас стали записки князя Б. И. Куракина, анонимного летописца 1700 г. и графа Г. П. Чернышева[45]. К этому же ряду источников стоит отнести украинскую «Летопись»[46], скорее всего основанную на записках Якова Лизогуба – представителя гетманской старшины, находившегося на службе с 1692 до 1737 г.; описание некоторых событий Северной войны, в частности взятия Батурина, могло быть записано им по рассказам очевидцев. Нам также доступен богатейший пласт данных о карьере офицеров многих петровских полков – их служебные автобиографии («сказки»), написанные офицерами в 1720–1721 гг. и иногда содержащие ценные сведения об участии их авторов в боевых операциях[47].

Полезные сведения о положении осажденных городов мы находим в записках представителей местного населения (дерптского пастора Гротиана и жителя Риги Гельмса)[48] или сочинениях, основанных на городских хрониках и материалах городских архивов[49].

Важным источником по истории осады Полтавы является «Дневник военных действий Полтавского сражения»[50], который охватывает не только и не столько само сражение 27 июня 1709 г., но период с 1 апреля по 30 июля 1709 г. Авторство Дневника неизвестно; текст этого документа подробно описывает события, происходившие одновременно как в осажденной крепости, так и в полевой русской армии – из этого можно понять, что он создан не во время описываемых событий, а позднее. Озвученная еще в начале XX в. и ныне доказательно разработанная П. А. Кротовым гипотеза приписывает авторство П. Н. Крекшину, автору многочисленных (и часто недостоверных) описаний дел Петра Великого[51]. В 1849 г. был напечатан отрывок из записок Крекшина «Год из царствования Петра Великого. 1709 год», однако полностью рукопись о 1709 г. не опубликована[52]. Некоторые части этих записок почти дословно повторяют слова «Дневника», причем Крекшин ссылается на некий «Журнал Полтавского коменданта Келинга». Келинг не мог быть настолько осведомлен о действиях полевой армии, насколько они описаны в Дневнике; также многие упоминаемые в Дневнике шведские штурмы города пока не подтверждаются другими источниками. Можно предположить, что Дневник является компиляцией из нескольких официальных источников и журналов, а в части, касающейся обороны Полтавы, источником вполне мог быть неизвестный пока нам журнал коменданта. Нельзя забывать, однако, что одним из источников Дневника были вымыслы самого составителя, П. Н. Крекшина. Дневник, таким образом, является ценным, но не безоговорочно достоверным источником по ведению обороны русским гарнизоном.

Схожей по уровню достоверности оказывается и «Беспристрастная история Петра Алексеевича…», подписанная «британским офицером на царской службе»[53]. Ее, судя по всему, написал известный английский публицист Даниэль Дефо, и надо помнить, что эта компиляция может быть основана как на достоверных известиях, так и на фантазиях писателя [54].

Работа построена преимущественно на многочисленных опубликованных материалах, однако по некоторым темам автор привлекал и архивные документы. Из Архива ВИМАИВ и ВС использованы документы Приказа артиллерии, связанные со взятием Ноте бурга, Нарвы и Нейшлота. Архив СПбИИ РАН хранит связанные со второй осадой Нарвы документы из канцелярии А. Д. Меншикова. В РГА ВМФ рассматривались документы канцелярии Ф. М. Апраксина о взятии Выборга. Ценным источником об осадных буднях стали приказы, отданные при осаде Нарвы в 1704 г., сохранившиеся в РГВИА в фонде штаба Лейб-гвардии Семеновского полка в виде машинописной копии начала XX в. Из Отдела рукописей РНБ – «Летопись Выборгской крепости», созданная в 1866–1872 гг., но содержащая сведения из более раннего рукописного журнала об осаде Выборга в 1710 г.[55]

Несмотря на то, что мы сделали попытку опираться по преимуществу на первичные источники, нельзя обойти вниманием сочинения более позднего времени. В первую очередь надо назвать фундаментальный труд по истории отечественного инженерного искусства Федора Федоровича Ласковского[56]. В нем с точки зрения профессионального военного инженера разбираются ключевые осады петровского царствования, публикуются некоторые источники, приводятся справочные материалы о терминологии, специальной литературе и инженерах Петровского времени. Из описаний отдельных осадных операций следует назвать работы однофамильцев Петровых об осадах Нарвы в 1700 и 1704 гг., а также книгу М. Васильева об осаде Выборга [57].

Зарубежная литература о феномене осадной войны представлена целым рядом авторов. Военным обычаям в осадах раннего XVIII в. посвящена работа американского исследователя Джона Райта[58]. Прекрасный образец популярного изложения исторического материала являет современный британский исследователь Кристофер Даффи, который опубликовал свои работы по истории осадного искусства XVII–XVIII вв. на основе трактатов и инструкций военных авторов описываемой им эпохи, а также описаний многочисленных осад[59]. Надо признаться, что именно труд Даффи подтолкнул автора к написанию настоящей книги в этом ключе; главное отличие заключается в том, что Даффи пишет о многих европейских странах и о достаточно продолжительном временном промежутке, в то время как в данной работе рассматриваются исключительно осады Северной войны с участием русских войск. При обращении к европейскому контексту Северной войны были использованы исследование американского специалиста по армии Людовика XIV Джона Линна[60] и диссертация его ученика Джамеля Оствальда, посвященная вобановскому подходу в осадах Войны за испанское наследство[61]. Нельзя не упомянуть современного шведского исследователя Бенгта Нильссона, который публикует неизвестные ранее материалы по истории войны в Лифляндии и Ингерманландии[62].

В современной отечественной историографии вопросы фортификации и инженерного искусства XVIII в. представлены слабо, хотя тематика Северной войны обсуждается довольно активно, от совсем «популярной» литературы[63] и до гораздо более серьезных исследований.

Юбилей Полтавского сражения был отмечен появлением вала литературы, но истинно важным можно назвать выход двух серьезных трудов. Один из них принадлежит перу ведущего военного историка Петровской эпохи П.А. Кротова, другой – видному исследователю Полтавской битвы В. А. Молтусову[64]. Обе монографии посвящены самому генеральному сражению, однако также касаются полевых укреплений и осадных работ вокруг Полтавской крепости. В обеих работах предпринимается попытка посмотреть на события, исходя из теоретических знаний, доступных участникам событий, и такой подход созвучен избранной нами методологии.

Из недавно вышедших книг о событиях войны на Украине Батурину посвящены труды С. Павленко и коллектива во главе с В. А. Артамоновым[65], а городам Полтавщины и боям за них посвящена опубликованная Ю. В. Погодой работа Я. Г. Иванюка[66], а также исследования С. А. Иванюка.

В ходе работы над книгой автор привлекал сочинения по таким узким вопросам, как вооружение и снаряжение полевых полков, русские пленные в Швеции и военное право Петровского времени[67].

Наиболее широкий охват событий Северной войны мы находим в публикациях военного историка А. В. Беспалова; причем многие описанные им сюжеты были ранее малоизвестны отечественному читателю. В его недавней монографии, помимо множества полевых сражений Северной войны, описан и ряд осадных операций[68]. Работы А. В. Беспалова отличает большое количество шведских источников в библиографии, однако отсутствие ссылочного аппарата в тексте не позволяет понять, на основании каких из них строится повествование.

Из специальных работ по осадной и фортификационной тематике Северной войны следует назвать вышедшие в 2018 г. монографии Николая Славнитского об осадах и крепостном строительстве на северо-западе России[69] и Ульфа Сундберга об обороне шведских крепостей в период 1702–1710 гг.[70]

Впрочем, приходится отметить, что большая часть исследований посвящена описанию частных сражений и мало касается вопросов военной, в т. ч. осадной, повседневности; в отечественной литературе также слабо освещена связь событий Северной войны с современными им теорией и специальными знаниями. Настоящее исследование предпринято с целью восполнить эти пробелы.

За годы работы над книгой автор провел многие и многие часы в библиотеках и архивах, листая страницы и делая выписки вслед за предыдущими поколениями исследователей. Однако ирония современной все ускоряющейся жизни заключается в том, что литература и источники со временем оцифровываются и появляются в свободном доступе в интернете. В некоторых случаях электронные копии просто ускоряют работу, освобождая от необходимости сверяться с книгой в библиотеке. Но часто они позволяют познакомиться с ранее практически недоступными материалами. В знак благодарности создателям этих ресурсов и в качестве подсказки для других исследователей укажем на наиболее ценные ссылки: rsl.ru, nlr.ru, gallica.bnf.fr, vdl8.de, dspace.utlib.ee, books.google.com, gale.cengage.com, gbooks.archeologia.ru, imwerden.de, memoirs.ru, books. reenactor.ru.

Основные принципы и термины осадного дела

Осада крепости в Петровскую эпоху представляла собой череду этапов, каждый из которых был подробно описан теоретиками и хорошо известен практикам. Чтобы ознакомиться с базовой терминологией и с последовательностью ведения осадных работ, рассмотрим осаду в обобщенном виде.

В первую очередь осаждающий силами осадного корпуса производил обложение (блокирование) крепости, затем устанавливал осадный лагерь или обоз, который обносился контр– и циркумвалационной линиями (оборонительными валами лагеря, обращенными в сторону крепости и в сторону поля), возводил батареи (позиции для пушек) и кетели (для мортир). К крепости подводили апроши (зигзагообразные траншеи, подступы), с помощью которых осаждающие могли приблизиться к стенам, не подвергаясь огню из крепости. По мере продвижения траншей к городу для укрепления занятых позиций могли строиться редуты либо протяженные параллели (параллельные траншеи, плацдармы), устанавливались новые батареи; обобщенно все земляные работы назывались шанцами. Осажденный периодически устраивал вылазки с целью помешать продвижению работ. В это время продолжался обстрел крепости: ломовые или бреш-штык (т. е. тяжелые крупнокалиберные) пушки делали ядрами бреши (проломы) в верках (внешних укреплениях крепости – равелинах, люнетах, кронверках, горнверках и проч.), фасах болверков (бастионов) или в куртинах (стенах, соединяющих бастионы); пушки меньшего калибра сбивали со стен артиллерию осажденных, мортиры разоряли город внутри разрывными бомбами или каркасами (зажигательными снарядами). Траншеи тем временем выходили на гласис (возвышение непосредственно перед рвом крепости); осаждающие преодолевали палисад (бревенчатый частокол, которым обносился верх гласиса), выходили в крытый путь или контрэскарп (прикрытое с поля пространство для защитников между рвом и гласисом), укрываясь в сапах (закрытых сверху траншеях), пересекали ров. Захватывая каждую новую позицию, осаждающий возводил ложементы (легкие земляные укрепления). Сделать брешь в стене можно было также с помощью подкопа, взорвав под землей мину (пороховой заряд). Артиллерийская подготовка предшествовала штурму и сопровождала штурмовые колонны непосредственно во время атаки. В соответствии с обычаями и традициями эпохи отбирались и назначались участники штурма, определялось время начала штурма и сигналы к его началу. В назначенный час штурмовые колонны бросались на приступ (штурм) через брешь, закреплялись на ней либо врывались в город. В пределах крепости часто находился замок (цитадель), где гарнизон мог продолжать оборону. Но так или иначе в подавляющем числе случаев осады завершались тем, что крепость переходила в руки осаждающего.

Так, вкратце, могла выглядеть среднестатистическая осада с участием любой европейской армии XVII–XVIII вв.; по такой же принципиальной схеме строились осады Северной войны. Но, конечно же, на практике генералы далеко не всегда хотели и имели возможность следовать описанному шаблону. Комендант крепости мог сдаться на любом этапе осады, не дожидаясь штурма. Осаждающий мог ограничиться блокированием крепости, ее бомбардированием и ждать сдачи крепости, не ведя активного наступления. Не предпринимая штурма главной крепости, осаждающий мог атаковать только внешние укрепления. Крепость можно было взять внезапным приступом, без формальной осады. Сами крепости различались по своему устройству: одни были крупными, созданными по новейшим правилам фортификационной науки сооружениями с каменными одеждами и сильным гарнизоном, другие состояли лишь из земляных валов с деревянным частоколом, третьи представляли средневековые замки. Крепости всегда располагались на берегу реки или моря, но в некоторых случаях укрепления располагались на острове и были окружены водой со всех сторон.

Приведенная терминология этапов и элементов осады относится к профессиональному военно-инженерному лексикону раннего XVIII в., и надо заметить, что простые участники зачастую использовали термины иначе. Так, в «сказках», как правило, оборот «был на приступе» или «на штурме» обозначает участие в атаке на крепость в общем виде, будь то постепенная осада или действительно штурм – т. е. открытое нападение. Термин «осада» чаще использовался не для понятного нам сегодня обозначения постепенной атаки на крепость, но, в соответствии с нормами старого русского языка, для описания «сидения в осаде», т. е. обороны.

Обозначив таким образом контекст, перейдем к предмету нашего исследования. Как уже упоминалось, нас интересуют не фортификационные аспекты возведения крепостей и не изучение вопроса о силах гарнизонов и осаждающих для каждой конкретной осады. Мы рассмотрим осаду и штурм Петровской эпохи с точки зрения типичных задач, решавшихся войсками, с точки зрения обычаев и устоявшейся практики, которым следовали осаждающие и осажденные. Представляется, что именно такой подход позволит наилучшим образом ответить на вопрос: как осаждали и штурмовали крепости петровские войска?

Для того чтобы читателю было легче ориентироваться в упоминаемых в тексте крепостях и осадах, в Приложении приведен перечень осадных операций. Таблица эта поможет охватить весь массив событий и получить представление, где, когда и что происходило, а также какой результат был достигнут и какими способами.

Город и подготовка к обороне

Ставшие ареной военных действий в годы Северной войны крепости были самыми разнообразными по своим характеристикам. Сила их обороны зависела не только от размеров, протяженности и исправности фортификационных сооружений. Современная для того периода бастионная система укреплений представляла иные возможности для защиты, нежели средневековые замки доогнестрельной архитектуры, не говоря о простейших валах с частоколом для защиты от степных набегов.

Многие как русские, так и шведские крепости к началу войны имели устаревшие укрепления – средневековые стены и башни, не предназначенные для эффективной артиллерийской обороны. На второй год войны старинные русские пограничные города подверглись «модернизации» – высокие каменные стены обносились земляными валами с бастионами. «А Новгород и Псков в том же [1701] году делали, рвы копали и церкви ломали, палисады ставили с бойницами, а около палисад складывали с обеих сторон дерном, также и раскаты делали, а кругом складывали дерном. А на работе были драгуны, и солдаты, и всяких чинов люди, и священники, и всякого церковного чину, мужеского и женского полу. А башни насыпали землею, а сверху дерн клали… А верхи с башен деревянные и с города кровлю деревянную все сломали. И в то время у приходских церквей, кроме соборной церкви, служеб не было»[71]. У шведов средневековыми замками оставались Мариенбург, Копорье; такими же были Нотебург и Ямы – их уже после взятия русскими войсками укрепляли новыми земляными бастионами. Сохранившиеся до наших дней древние замки Выборга, Корелы (Приозерска) и Нарвы с Ивангородом фактически не играли существенной роли в обороне, поскольку эти города были окружены более современными бастионными оградами.

Первой бастионной крепостью, взятой русскими войсками, стал Ниеншанц, и российский посол не без гордости сообщал польским сенаторам, что неприятель отдал крепость «регулярную новофортофикованную, которая была со внешними форты, с пушками и со многими воинскими припасы»[72]. Однако Ниеншанц, хотя и имел регулярное пятибастионное начертание, был сравнительно маленькой крепостью. Шведы это понимали и начали пристраивать кронверк с четырьмя бастионными фронтами; однако к 1703 г. работы завершить не успели, и недостроенный вал с ходу был взят русскими. Тем не менее многие шведские города представляли собой большие крепости с мощными более или менее современными укреплениями. К ним можно отнести Дерпт, Нарву, Выборг, Ригу, Ревель, Эльбинг, Штеттин, Штральзунд.

Оказавшись в городе в тревожное военное время, мы бы увидели оживление на улицах, на крепостных стенах и за их пределами. Приведение крепости в оборонительное положение требовало от коменданта и гарнизона многих забот, особенно если долгие предшествовавшие годы были мирными и об угрозе ничто не напоминало.

Ежели городу угрожала осада, то губернатор должен был заранее снабдить его изобильными военными и съестными припасами и прочими вещами, которые могли потребоваться для долговременной обороны и содержания гарнизона. Следовало также принять меры, чтобы апроши неприятель был вынужден закладывать как можно дальше, и чтобы их рытье было трудоемким и опасным. «А дабы ни что около крепости не могло служить прикрытием злодею, надлежит находящиеся под пушками даже и на выстрел оных домы сломать; лес вырубить; ямистые дороги, рвы и пригорки сравнять, или поставить несколько редутов и прочих пристроек обороняемых с крепости, и могущих те места анфилеровать. Наблюдать, чтоб все укрепления были исправлены; на прикрытой дороге добрый полисадник, на выдавших углах гласиса надежные флеши и прочие нужные пристройки. Такожде галереи подкопные должно привесть как можно далее в поле, и под всеми углами гласиса заложить малые подкопы. Ежели в городе домы вредительны укреплениям, то их сломать же, дабы неприятель ничего как вне, так и внутри крепости не мог употребить в свою пользу» [73].

Помимо упомянутых в учебнике Курганова задач, следовало подновить палисад, бревна которого со временем сгнивали; подготовить для стрелков на валах амбразуры из мешков с землей; восстановить осыпавшиеся или оплывшие земляные склоны рвов и валов. Привести в порядок нужно было и артиллерию: отремонтировать лафеты, водрузить на них стволы. В мирное время многие пушки хранились отдельно от лафетов, а те лафеты, что стояли на стенах, приходили в негодность от постоянного пребывания под открытым небом. Например, по сообщению захваченного в плен под Биржами в 1704 г. артиллерийского лейтенанта рижского гарнизона Андреуса Комаровского, в Риге тогда было «пушек… с тысячю, только не все на станках; и те, которые не на станках, лежат в городе на земле».[74] Не исключено поэтому, что далеко не все пушки, числящиеся в списках взятых в какой-либо крепости трофеев, на самом деле стояли на стенах и вели огонь по нападавшим, – часть стволов просто хранилась и не могла быть использована из-за нехватки лафетов.

Необходимо было собрать и свезти в крепость урожай. Действовавший в войсках Б. П. Шереметева устав «Уложение или право воинского поведения генералам, средним и меньшим чинам и рядовым» предписывал «всякому коменданту или владетелю крепости» всегда и заранее военные и съестные припасы «в счете, в осмотрении и в добром хранении держати». Недостающие припасы следовало запрашивать у командования, «приглашать к привозу» поставщиков, а в случае необходимости забирать у населения; все «взятое» должно было быть записано для оплаты впоследствии [75].

Оборону затрудняло все, что могло служить прикрытием для нападающих и мешало обзору и обстрелу из крепости. За годы мирной жизни гласис зарастал кустарником и застраивался обывательскими постройками. Вобан довольно точно охарактеризовал, в каком состоянии крепости обычно оказывались к началу войны.

В долговременном мире губернаторы и старшие офицеры в крепостях забывают, что их крепость может быть осаждена, писал он. Пренебрегая предосторожностями, они позволяют жителям делать около крепости окруженные заборами и рвами огороды, сажать деревья, а иногда и строить целые дома под самыми крепостными пушками. Поэтому, как только появятся слухи об осаде, все эти погрешности необходимо исправить. «Губернатору крепости надлежит смотреть, чтоб ничего под пушками города не было, за которым бы неприятеля видеть не возможно было, емуж надобно приказать все рвы засыпать, лес кругом весь вырубить и высокий места, буде возможно, сровнять» [76].

Сохранилось достаточно много свидетельств того, как русские готовились к обороне своих или временно занимаемых ими крепостей. Переписка позволяет нам узнать о некоторых деталях, которые приходилось принимать во внимание комендантам.

Приказывая А. И. Репнину занять пехотой город Полоцк в Великом княжестве Литовском в августе 1704 г., Петр I беспокоился о двух вещах. С одной стороны, старый крепостной вал следовало при необходимости усилить палисадом, однако с другой, не ожидая серьезной осады в предстоящий зимний период и не желая зря утруждать солдат, царь не советовал слишком вдаваться в фортификационные работы («и укрепить толко для зимнова нападения не зело, дабы салдатам не нанесть какой тягости»). В ответ Репнин сообщал из Полоцка, что обнести город палисадом невозможно («то работно будет солдатам, и лесу надобно много, а готового нет и возить не на чем») и он велел делать и расставлять на валу верхнего замка большие рогатки[77].

В 1707 г. армия Карла XII двинулась из Саксонии к российским границам, и встал вопрос об обороне Киева. 11 мая 1707 г. Петр слал киевскому губернатору князю Д. М. Голицыну указания об укреплении Печерской крепости: «…к вам указ посылаем, дабы во всем заранее в Киеве осмотрели вы, паче же Печерскую крепость, которая весьма требует к совершению работников… Також артиллерию всю пересмотрить, и пушки заранее по болваркам поставить; також и людей, которым быть в гварнизоне, и у них ружье и протчее, что надлежит (чего сохрани Бог) к осадному времени, все исправить, понеже о шведе подлинные есть ведомости, что он из Саксонии вышел, и заподлинно разсуждают, что он хочет итти к Киеву» [78]. В октябре того же года царь беспокоился о численности гарнизона: «Вели как возможно людей обучать, и чтоб оных всегда обыкновенно было во оном гварнизоне 2000 человек; и будет такова числа ныне людей нет, то вели как возможно набрать, чтоб двутысячное число было; да сверх того велено господину гетману, чтоб он своих людей несколько сот во оной гварнизон прибавил» [79]. А в ответ на сомнения Д. М. Голицына в надежности гетманских казаков, Петр отвечал 13 ноября 1707 г.: «А что ты писал, дабы вам от гетмана в гварнизон взять русских, а не черкас, и того учинить не возможно, понеже и гетману русские надобны» [80].

Летом 1708 г. сложилась угроза нападения шведской армии на Смоленск, город стали готовить к обороне, и о ходе этой подготовки рассказывает переписка царя со смоленским воеводой Петром Самойловичем Салтыковым. Важно было обеспечить город и гарнизон продовольствием и лишить неприятеля возможности пользоваться провиантом с окрестных земель: «Чтоб указал всей шляхте, чтоб хлеб весь везли в город под смертною казнию и клали на своих дворах, для того что в приближении неприятеля хлеб и фураж станут жечь. Також салдат никуды, кроме самой нужды, не посылай по сей час, но всех держи в городе. Также ис уездов шляхту и дворян и с людми, у кого есть какое ружье, и мещан и все, что к обороне города, изготовь», – писал Петр Салтыкову[81]. Требование собирать провиант неоднократно подтверждалось: «Буде они свозить не станут, то после у тех преслушников все будет даром взято. Также ест-ли они будут отговариватца, что делать им некем, людей нет, того для в ближние места пошли от себя салдат, дав им каких нибудь лошадей, и вели хлеб свозить в крепость… Также подтверди, что будет у них подчас конечно все созжено» [82]. Смоленским «неслужилым» жителям предписывалось «иметь хлеба на 4 месяца, чтоб в случай осады был у всякого свой хлеб» [83].

«Комендантское зерцало» гласило: «Обычайно сначала осады все непотребные люди, то есть которые ниже к работе, ниже к обороне угодны суть, из города высылаютца, сие есть потребно, дабы правиант долее держался, но при том великой ужас видеть, что те бедные люди около места ходя голодом помирать принождены»[84]. Поэтому Салтыкова интересовало, должен ли он обеспечивать пропитание некоторых категорий гражданских, и в ответ на его доносительные пункты («четырех полков салдацким женам, у которых мужей нет, быть ли им в осаде и чем питатца?»), Петр давал такие указания: «Безмужных жен при таком случае из города выслать; а у которых мужья есть на службе, тем велеть быть; а которые безмужные будут отпускатца, тем давать письма, что отпущены» [85]. На вопрос: «Старым и увечным московским стрелцам, которые в службу не годятца, где быть?» был дан ответ: «Во время осады тех старых и увечных стрелцов из города выпустить, когда услышитца о зближении неприятелском» [86]. Таким образом решался вопрос «лишних ртов» на случай продолжительной осады и возможного голода.

Судя по следующему вопросу, Салтыков знал о необходимости зачищать пространство вокруг крепостных стен, но, очевидно, не хотел разрушать лишнего и поэтому уточнял: «Слободы салдацкие и других чинов круг города внутри строение ломать ли, понеже близ городовой стены?» и получил такой ответ: «Самое ближнее строение, от города сажен на десять, очистить»[87]. Перед комендантом Смоленска стояла также задача обеспечить крепость артиллерией: «А ко обороне города пушки и мортиры в пристойных местах поставлены. Токмо, государь, у артиллерии служителей добрых нет и править того дела, как надлежит, некому» [88].

Москва в ожидании вторжения также была укреплена новыми земляными валами, которые, как и в Смоленске, не пришлось проверить в деле. Датчанин Г. Грунд сообщал своему государю: «Столицу Москву в эту войну тоже по большей части обнесли новым валом. Правда, нельзя сказать, что для этого использовались самые опытные инженеры, и посему там, когда минет опасность, работы продолжат или же снова разрушат вал» [89]. При подготовке Москвы к обороне в 1707 г. пришлось очистить пространство перед крепостными стенами, и под снос пошли даже постройки артиллерийского ведомства, как о том докладывали Я. В. Брюсу из столицы: «Для строения новой городовой крепости к Китаю [Китай-городу. – Б. М.], мастерские избы и школы и иное всякое деревянное строение разбирают и для строения перевозят» [90].

Когда шведы двигались на Гетманщину, Петр приказывал Б. П. Шереметеву позаботиться об укреплении украинских городков: «В Стародуб пошлите [инженера. – Б. М.] Брыля, чтоб полисадами и протчим, чем мог, укрепил и лишнее строение (для пожаров) выломали. Також ис Почепа пушки б и протчее черкасы вывезли в Стародуб (понеже сей городок плох и лутче при случае жжечь)» [91].

Оценивая обороноспособность крепости города Глухова, Я. В. Брюс писал Петру 31 октября 1708 г.: «Прибрел я вчерашнего числа по полудни в Глухов и не обрел при оном такова места, где б армия прибыточно могла борониться, для того что около оного великия и ровные поля, також безлесное место, от чего великое оскудение здесь в городе дровами. И мню я, что из тех лесков, которые тут да инде около города, нашему войску на двое сутки будет. Вся наша пехота в здешнем посаде и городе уберется квартерами. Крепость здешняя вся из земли сделана, не по правилу фортификации, и та везде обвалилась. Однако во иных местех, со очищением, и возможно во оной пяти полкам свободно борониться. Пушек во оной железных и медных 21, которых еще не всех видел, понеже всего оных 5 на городе стоит. Сего числа осмотрю достальные пушки, такоже и иные припасы артиллерийские, и возвращусь паки к армии»[92].

После того как в Полтавскую крепость были введены русские войска, работы по укреплению валов были организованы силами местного населения, были также предприняты меры, чтобы не озлоблять казачество постоем, о чем доносил Меншикову бригадир А. Г. Волконский: «По указу вашему здешнюю фартецыю покрепляем как возможно городовыми работниками. Драгуны где поставлены в городе, в тех местах по указу вашему и стоят, только на мещанских дворах утеснение, а на казацких никто не оставлен» [93].

Проверить наличие артиллерии в крепостях и ее готовность к обороне должен был начальник артиллерии русской армии Я. В. Брюс, которому Б. П. Шереметев 12 января 1709 г. наказывал послать в гарнизоны Ромен, Сорочинец, Ахтырки и Полтавы артиллерийских офицеров для переписи амуниции, пушек и проч, и сообщить, что еще «будет потребно к отпору неприятельскому» [94].

Из Прилук генерал-майор Гинтер сообщал царю 19 января 1709 г. о местоположении этого города, о состоянии его укреплений, о планируемых работах по возведению палисада, о наличествующей артиллериии. Помимо прочего, было написано о проблемах с водоснабжением крепости: «Неполезность есть в сем месте, что в городе мало, а в замке ни единого колодезя нет, понеже иные от господ шведов частию разорены, однакож, прикажу я комманданту, чтоб он како в город, так и в замок доволно лду навозил, дабы в самой последней нужде могли оной вместо воды употреблять». Также генерал информировал царя о нежелании казаков выдавать войску провиант – жители не соглашались выдавать провиант без позволения своего полковника, а полковник – без санкции гетмана[95].

При обороне местечек необходимо было учитывать недавний опыт. Так, оборонявшие Веприк войска, видимо, не уничтожили предместье, и Петр писал Меншикову 1 февраля 1709 г.: «Ежели неприятель к Ахтыркам подлинно намерится оные осаждать, изволь хорошенько предместье выжечь, дабы не так стало, как в Веприке«[96]. Хотя генерал-лейтенант К.-Э. Ренне докладывал, что предместье «запалили» еще в ходе боев под Веприком в декабре 1708 г. [97].

Каменный Затон, русская крепость в Запорожье, в апреле 1709 г. ожидала нападения запорожцев, перешедших на сторону Карла XII. Донесение воеводы Ильи Чирикова содержит описание мер по приведению города в боевую готовность: люди расставлены по стенам и бастионам, ежедневно из крепости рассылались разъезды из солдат и офицеров пехотных полков (конницы в гарнизоне не было). Пушки Чириков велел поставить на батареях («роскатах») бастионов, «понеже в стенах городовых земля пещаная и в бойницы многой пушечной стрелбе быть невозможно»[98].

После полтавского разгрома главной армии короля шведы генерала Крассау уходили из Польши в Померанию. Позади себя они оставили шесть тысяч поляков Потоцкого, которые создали угрозу для занятого союзниками местечка Конецполь. И «для супротивления незапной атаке, а пуще злому намерению» Петр велел, «чтоб кругом города и замка учинили ретраншемент, поставили полисады, опускные колоды и часовых» [99].

В 1711 г. к обороне по случаю войны с турками готовился русский гарнизон Азова. Гарнизон составляли 28 рот солдат и драгун с двумя полковниками, пятью подполковниками и пятью майорами. Подразделения гарнизона на время блокады были «расписаны по местам» – т. е. к каждому бастиону, полубастиону, равелину или редану прикреплялись отряды численностью от одной до трех рот «с полным числом офицеров» [100].

Отразились в отечественных источниках и сведения о том, как готовились к обороне крепостей шведы. Когда они заняли Гадяч, ими были приняты меры к укреплению местечка, о чем поведал бежавший от шведов 11 декабря 1708 г. сердюк Корней Семененко: «А как де шведы пришли в Гадяч, то тамошний замок, также и другой большой город тотчас починили, а имянно: где которые полисады старые выволись или худые были, то новые вставливали (а землею нигде не усыпали), и более тот город крепили они полисадами с сей Лебединской стороны, от реки Пселы»[101].

Шведские дезертиры из Штеттина в 1713 г. сообщали, какие приготовления к отражению возможного штурма делались в осажденном городе: «Неприятель обретаетца в страхе и по бостионам как пики и косы и мартирштерны и протчие, к тому потребные и сберегательные оружии и вещи, поставлены»[102].

Как видно из приведенных выше цитат, подготовка к обороне велась как непосредственно перед нападением, так и в ожидании вероятной осады задолго до фактического появления неприятеля под стенами крепости. Свидетельства тому мы находим в письмах и реляциях, и большинство из них касается очищения местности от построек, которые могли бы способствовать успеху осаждающего. Впервые в ходе войны русские столкнулись с этим уже в сентябре 1700 г. под Нарвой, где «посады тотчас шведы кругом города пожгли и мызы, которые были около города, тайно около города пожгли ж, и мельницу, которая стояла выше города напереди, пожгли ж», – так докладывали царю И. Ю. Трубецкой и В. Д. Корчмин 15 сентября и добавляли, что для сбережения оставшихся мыз ими была отправлена конница[103].

В ожидании появления шведов у Псково-Печерского монастыря царский указ от 5 января 1701 г. предписывал: «Буде… того монастыря и посадов уберечь от них [шведов. – Б. М.] никоторыми делы невозможно, и тот монастырь и посады, розведав о том подлинно, выжечь и опустошить… А над неприятельскими людьми, где явятца, промысл чинить, как возможно, чтоб тамошних жителей от приходу уберечь и до разорения не допустить» [104].

Военно-походный журнал Шереметева за 1702 г. сообщает, как в результате разорительных набегов московского войска на Лифляндию и Эстляндию шведы отказались от активных действий в поле и заперлись в крепостях, разорив то, что не дожгли «московиты»: «И около того местечка [Ага. – Б. М.] их же неприятелския села и деревни, также Дерптского уезду и к самой Колывани, захватили, и пожгли и разорили. И неприятель, видя изнеможение свое, около Дерпта посады, и села свои и деревни все выжгли сами» [105]; Дерпт был осажден и взят лишь двумя годами позднее. В 1703 г. – за год до того, как русская армия осадит Нарву во второй раз, – Шереметеву стало известно от «выходцев и шпигов», что шведы, «выезжая из Нарвы, за рекою Лугою жнут хлеб, такожде и сена косят и возят в Нарву, и хоромное строение, которое близ города, ломают, а подле Ивангорода делают крепости»[106].

После взятия Нотебурга в октябре 1702 г. русские войска приостановили наступательные операции, однако в ближайшем шведском городе Ниене нападения «московитов» ждали со дня на день. Появление поблизости конного разъезда вызвало настоящую панику – караулы бежали в крепость, полевая армия Крониорта ушла на север, а комендант приказал зажечь посад [107]. Как сообщал первый выпуск русской газеты «Ведомости», «полковник Аполлов губернатор Нового Шанца… оной [город. – Б. М.] сжечь приказал, как и магацин, которой тамо собран был к пропитанию войска на четыре месяца» [108]. «Неприятель после того [взятия Нотебурга. – Б. М.] так отревожен был, что он опасался осады весь город без фортификации сущей против шанца выжег и больше двух дней в городе горело», – добавляет журнал барона Гизена[109]. Таким образом, посад вне крепостных стен был уничтожен защитниками более чем за полгода до того дня, когда русские на самом деле появились в устье Невы.

Уничтожение близлежащих построек осажденными продолжалось и после формального начала осады. Иван Трубецкой сообщал царю из-под Нарвы 15 сентября 1700 г.: «Шведы тайно по ночам жгут окрестные мызы, как мы ни бережем их» [110]. Комендант Скитте приказал сжечь посад крепости, когда русские уже обложили Дерпт [111]. При этом, подавая пример людям, у которых в предместьи оставались дома и имущество, комендант первым велел поджечь свой собственный дом [112]. Отряд из Нарвы, 800 человек полковника Ферзена, 17 июня 1704 г. произвел вылазку для разрушения домов, заборов и садов, что и было выполнено успешно, без всякой потери, несмотря на сильный ружейный огонь осаждавшего [113]. Когда русские заняли город Митаву и осадили митавский замок, его комендант отказался сдаться и объявил царю, что если замок будет осажден со стороны города, то последний будет сожжен [114]. Следуя просьбам митавских горожан, Петр решил атаковать замок с другой, менее удобной, стороны. При обложении Риги первое появление русских войск под стенами форштата (укрепленного предместья) Коброншанец «произвело большой страх между форштадскими жителями и всякий бежал в город», – записал рижанин Гельме, «затем наш генерал, его превосходительство господин генерал-губернатор Нильс Штремберг приказал зажечь все дома и сады, находившиеся вне форштата, а также был отдан приказ жителям форштата разрушать свои дома и приводить в безопасность то, чего не хотели предавать огню»[115]. Сожжение домов и садов вокруг Риги продолжалось несколько дней.

Под Выборгом при подходе русского корпуса 22 марта 1710 г. шведы попытались сжечь посад, но были отогнаны в крепость осаждающими [116].

Если за главной оградой крепости оставались внешние укрепления, которые гарнизон не надеялся удержать, их также старались срыть до прихода осаждающего: под 3 ноября 1709 г. в журнале рижанина Гельмса записано: «Ночью снят мост чрез Двину, Коброншанец до половины уничтожен, дома сожжены и укрепление нами совершенно оставлено; русские тотчас заняли его». Впрочем, уничтожение шанца замедлило работы осаждающего незначительно: «4-го и 5-го ноября русские усиленно работают в Коброншанце, укрепления почти возстановлены; говорят даже, что вооружены 12-ю полевыми орудиями» [117].

Продолжим рассматривать известные нам описания того, как русские гарнизоны готовились к обороне и «осадному сидению». Во время Прутского похода было получено известие, что турки отправили из Бендер шеститысячный отряд к местечку Сороки, в котором находился обоз с большим количеством больных солдат и которое занимал небольшой отряд русских войск. В связи с этим Петр писал князю Репнину 23 июня 1711 г., чтобы располагавшиеся неподалеку войска при необходимости «сикурсовали» гарнизон, а еще лучше – чтобы отправили драгун и казаков на укрепления шанцев; «також приказать коменданту, ежели он увидит… совершенную атаку, тогда строенье, которое близко крепости, велеть сжечь» [118]. В ответ Репнин доносил, что подкреплениям приказано поспешать к Сороке, и сообщил о состоянии гарнизона, крепости и о мерах к ее укреплению: «Токмо ежели помянутая неприятельская партия к Сороке прибудет вскоре до прибытия полковника Хлопова и сикурсу, и в том опасен я, что больным нашим драгунам и солдатам и драгунским обозам не без зла будет, сохранить ему, коменданту, никакой возможности за малолюдством гарнизону, также и больных драгун и солдат и обозов драгунских немалое число и оные в крепость не вместятся. Больные положены, поделав шалаши, от реки близ города, а драгунские обозы велено поставить с другую сторону подле крепости к реке же. А крепость земляную круг замку Сороки при мне токмо от реки не досыпали брусверку сажен на десять или меньше, и оное приказал доделать коменданту, и того ради от дивизии своей оставил лопаток и кирок»[119]. Приготовления в Сороке не прошли даром; 21 июля 1711 г. полковник Хлопов сообщал об успешном отражении атаки: «Июля в 17 день под местечко Сороку приходило неприятельское войско, турок с 3 тысячи, и на местечко били конницею и пехотою, с которыми был бой. И оный неприятель не с малою утратою отступил и оставили тел 50 под местечком, и, где была по отступлении квартира, много тел-же погребено, а другие тела в воду пущены за свидетельством посыльных» [120].

В том же 1711 г. Петр опасался, что взятый годом ранее город Эльбинг может подвергнуться атаке из шведской Померании. В связи с этим русскому гарнизону Эльбинга 9 мая 1711 г. был послан указ: «Дабы вы того города Эльбинга… никому без нашего имянного указу или определения гр. Александра Головкина не отдавали, но оный… обороняли до крайней меры и отнюдь к сдаче оного не склонялись; и под час такой неприятельской атаки надлежит у мещан эльбингских ружье все обрать и, буде город велик и не чаете его своим гарнизоном содержать, то в нужном случае хотя один замок оборонять, оставя город; и ежели б кто, паче чаяния, из офицеров из вышних и из нижних, кто б он ни был, в Эльбинге, презрев верность свою к нам и присягу, каким-нибудь способом склонился к сдаче того города Эльбинга неприятелям, шведам или кому иному, то оного, яко изменника, повелеваем взять за арест, а команду принять над гарнизоном эльбингским кому из офицеров по старшинству чина, и поступать по вышеписанному нашему указу с согласия и совету других офицеров… Такожде надлежит вам всех жен своих и детей отослать тотчас немедленно в Ригу по сему указу»[121]. Этот указ примечателен тем, что оборонять крепости русским войскам приходилось сравнительно нечасто, а в данном документе мы видим прямые указания обороняться до последней крайности, о мерах предосторожности относительно нелояльных горожан, о поведении офицеров гарнизона и даже о высылке офицерских семей в ближайшую крупную русскую крепость.

Жанр «инструкции коменданту» был не нов, и мы находим аналогичные документы в более ранних кампаниях. В начале января 1709 года сложилась угроза взятия шведами украинской крепостицы Веприк. Еще в декабре в нее был введен гарнизон русской пехоты, и 2 января комендант Веприка полковник Переяславского солдатского полка Вилим Юрьевич Фермор получил от командования заверения, что «неприятель частью войска вам ничего учинить не может, а ежели б всею армеею стал к вам приступать, тогда мы вас не оставим и со всею армеею будем секуровать»[122]. Однако на следующий же день план изменился – Фермору сообщили, что к нему будет тайно прислан отряд, чтобы вывести гарнизон из крепости. Дата выхода оставалась неизвестной, поэтому следовало находиться в постоянной готовности, чтобы «не мешкая ни часа» покинуть Веприк «налегке» (только взяв ружья и пушки). Сборы должны были держаться в секрете, «дабы нихто не ведал, чтоб из туточних жителей хто не перекинулся и не сказал» [123]. Однако этот план остался неосуществленным – через несколько дней Веприк был атакован шведами, а Фермор, отбив штурм, сдался.

После взятия Веприка шведская армия угрожала другим крепостям Гетманщины, и Петр разослал указ комендантам русских гарнизонов в украинских городках. Указ запрещал вступать в переговоры с неприятелем, требовал оборонять крепость до последнего человека, а также подтверждал, что за исполнение государевой воли ответственны все офицеры гарнизона.

«Господин камендант.

Надлежит вам как во укреплении города, також и в провианте трудитца по крайней мере и чтоб провианту было, конечно, на четыре месеца. Того же смотреть и в воинской амуниции (а что болше, то лутче). Такоже, ежели неприятель будет ваш город отаковать, то, с помощию божиею, боронитца до последнего человека и ни на какой акорт с неприятелем никогда не вступать под смертною казнию. Також, ежели каменданта убьют, то надлежит первому под ним офицеру камендантом быть, и так последовать и протчим (сколко побитых ни будет) одному за другим, чтоб дела тем не остановить. И сей указ объяви всем офицером, чтоб выдали, и написаф копию с сего указу и под оным как тебе, так и протчим всем офицером надлежит подписатца, что оне сей указ слышали, и з сим репортом немедленно сюды прислать» [124].

Одну из самых ранних известных и подробных отечественных инструкций Петровского времени по обороне крепости направил в недавно занятую русскими войсками Митавскую крепость фельдмаршал Б. П. Шереметев 12 сентября 1705 г. Она предназначалась сразу двум адресатам: генерал-порутчику барону Георгию-Густаву Фабиановичу фон Розену и генерал-майору Родиону Христиановичу Боуру.

Все имеющиеся в гарнизоне запасы, как военные так и съестные, следовало осмотреть, переписать, сложить на хранение и составить смету, чего не хватает на случай осады. Провианта для гарнизона следовало запасти на один год. Сбор продовольствия возлагался на «местных жителей начальствующих», которые сами распределяли продовольственную повинность среди горожан. Военным властям оставалось принимать готовые запасы и принуждать лишь тех, кто будет противиться. Провиант следовало собирать «по крайней возможности» и раздавать ратным людям «со усмотрением, чтоб во время нужды никакой скудости и неудоволствования не было».

Все, что во время взятия замка было испорчено стрельбой, необходимо починить и для улучшения обороны возвести новые укрепления. Имевшиеся в замке каменные двух– и трехэтажные строения («палаты о двух или о трех жилях») и другие хранилища сверху следовало перекрыть фашинами и засыпать землей; внешние окна заделать бревнами, чтобы во время осады защитить гарнизон от выстрелов. Все это возлагалось на инженера, «чтоб он то управил как к лутчему» до зимы.

«Караулы иметь крепкие в день и ночь» и расписать подразделения гарнизона по участкам обороны, чтобы во время осады каждый знал свое место. В этом случае каждому следовало исполнять свой долг до конца («по должности своей и обещанию»); приказом по гарнизону настрого запрещалось говорить о сдаче и отказываться от участия в вылазках. Защитники не жалели живота своего, а «боязливых и неохочих» следовало уговаривать к мужественному отпору и принуждать угрозой смерти. Без царского повеления крепость не сдавать и посылать письма о присылке сикурса.

Для разведки о неприятеле следовало высылать из крепости разъезды и собирать сведения через шпигов и таким образом препятствовать внезапным нападениям и разорению. При получении донесений о приближении противника из гарнизона следовало выслать часть пехоты и атаковать, а в случае перевеса – отступать, обороняясь на сильных позициях, и, дойдя до Митавы, «чинить отпор» под прикрытием крепостных пушек.

Всему населению Митавы и Курляндии, духовным и мирским, богатым и бедным, запрещалось иметь сношения со шведами ни по торговым и личным, ни по, тем более, военным вопросам. Все письма перед отправкой на шведскую территорию, например в Ригу, надлежало сдавать русскому командованию для копирования и лишь потом пересылать с почтой. Это требование нужно было объявлять во всеуслышание («выкликать трубачам»), а уличенным в тайной переписке с противником грозила смертная казнь и лишение имущества.

Наконец, войскам русского гарнизона под привычной угрозой смерти приказывалось местному населению «озлобления никакого не чинить, и ни в чем с ними не ссориться, и напрасно ничего не имать»[125].

Несмотря на очевидный запрет на торговые операции с неприятельскими землями, генерал-поручик Розен, бывший старшим генералом в Митаве, сам нарушал эти требования и подписывал «проезжие листы» курляндским купцам на провоз товаров в шведскую Ригу. Эти случаи стали предметом расследования, и в конце февраля 1706 года 60 возов ржи и 10 возов овса были задержаны и возвращены в Митаву [126].

Схожая ситуация сложилась в Полоцке. В 1707 г. комендантом города был назначен поручик Преображенского полка Н. Т. Ржевский. Как стало известно в ходе завершившегося в 1712 г. следствия, вопреки царскому приказу он не только не препятствовал торговле со шведской Ригой, но за взятки пропускал купеческие суда к неприятельскому городу и даже сам заказывал у шведов вино и другие товары [127]. Сношения между командующими приграничных сил практиковались и на море. Весной 1706 г. русский флот стоял в Финском заливе, защищая Котлин и Петербург от шведского флота, крейсировавшего поблизости. По свидетельству англичанина Витворта, из шведского Выборга к русским кораблям один раз в три недели приходила лодка с офицером, имевшим поручения относительно содержания пленных. Вместе с ним привозили партию товара, находившего выгодный сбыт; адмиралы противоборствующих флотов также обменивались подарками[128].

Злоупотребления отдельных командиров, как видно, пресекались. А такого рода отношения с неприятелем со стороны местных жителей тем более не могли поощряться командованием, особенно в условиях, когда горожане были склонны поддерживать своих недавних защитников – шведов. Нарушение запретов на сношения с шведской стороной стало причиной выселения горожан, занятых русскими Нарвы и Дерпта в центральные и южные области России в 1708 г. Еще в 1706 г. дерптский обер-комендант К. А. Нарышкин доносил царю: «Дерптские жители иноземцы ездят в уезд для покупки себе хлеба и всякого запасу, а неприятель стоит тут же в уезде, и те дерптские жители всегда с неприятелем видятца, и от того опасно шпионства; а ежели их из города не выпускать, то им прокормитца нечем»; на что Петр наложил резолюцию: «Посылать их письма в уезд (осматривая) с русскими, а их не пускать»[129]. Отметим, что дерптским жителям перлюстрация к тому моменту не была в диковинку, – еще в апреле 1700 г., когда саксонцы осадили Ригу, шведский командующий в Лифляндии генерал Отто Веллингк запретил дерптским купцам упоминать в переписке любые подробности, касавшиеся военного положения[130]. 3 февраля 1708 г. Петр дал указание: «Нарвских жителей выслать всех на Вологду софсем, также и пасторов чюхонских и амтманов и послать туда комендантом Василья Зотова… Из Дерпта алтиллерию и протчая все вывесть во Пскоф, а крепость подорвать и разорить, а жителей вместе с Нарвскими на Вологду»[131]. Официальную версию, обосновавшую решение русских властей о «депортации», привел в своем журнале барон Гизен.

«Около 1706 году проведали и престерегли, что жители, немцы и шведы нарвские и дерптские не могши позабыть (как то обыкновенно случается) обязательства с прежним своим государем или будучи подущены, подкуплены и подговорены от губернаторов Ревельского и Рижского и от иных шведов держали и имели тайную переписку с друзьями своими во оных городах в пользу Швеции, но зело опасную русским гарнизонам, и понеже многих открыли, которые в том и повинились; того ради его царское величество взяв в разсмотрение злые и печальные последовании, которые б могли от того произойти и имея тогда один Шведскую войну на руках, не разсудил за благо войска свои в опасность дать в тех местах и оставить их на нападение и похищение от неприятелей, которым жители моглиб помощи, но так он изволил определить, чтоб их в безопастве соблюсти помышляя, что неверствие или подозрение матерь есть надежности; и так повелел его величество по правилу доброго государствования и правления, чтоб оных городов жителей (которые по таким своим поступкам сами лишились той милости, которую его величество милосердо им обещать изволил) перевезли в Королевства, Казанское и Астраханское, на Вологду, Устюг, Резань и иные добрые российские города.

Для сего им и на пожитки их подводы бесденежные, свободу в вере своей, в торговле и в ремесленных их делах помянутое повеление подкрепляли и поддерживали приклады в подобных приключениях, которые подают древние и новые истории, также право собственной своей надежности и соблюдения государственная воинская рация основанная на правдивых разсудках касающихся до народов завоеванных приступом и силою или правом оружия.

Правда, что то повеление показалось жестоко тем, которые невинны были, но в подобных случаях для народной пользы и безопаства позволено наказать и невинного вместе в содружестве винного.

Римляне выбили жителей и разорили до подошвы город Карпиони за то, что несколько людей сего города изменили и выдали римский гарнизон, как о том пишет Тит Ливиус. Замалчиваем прочие сим подобные приклады, их же у Горация и иные вспоминают.

По том когда в тех границах все успокоилось, Ливония взята и не увидели никакой опасности как прежде, то его величество поволил всем тем жителям разсеянным по многим провинциям возвратиться во своясы дав им свободу домы свои, вотчины и поместья паки взять и владеть. Прежними своими правами и привилегиями токмо кроме тех, которым оные край куды переселены были, показались лучше, теплее и способны к намерениям их. Его величество оставил таковых там, где им понравилось, где они удомовились и жалованье тем, которые в службе его величества, стали давать по прежнему»[132].

Депортированные жители Дерпта с семьями (всего около 460 человек) были разделены и направлены в разные города: представители высших сословий, бургмистры, ратманы, священники и члены большой гильдии – в Вологду и Казань; члены малой гильдии – в Москву и Великий Устюг; семьи военных – в Подмосковье; небольшая часть ремесленников – в Воронеж [133]. В 1710 г. договор о капитуляции Ревеля содержал условие возвращения на родину без выкупа всех переселенцев из Нарвы и Дерпта, но в связи с разразившейся турецкой войной выполнение этого пункта затянулось[134]. Лишь в 1714 г. им было позволено вернуться, но не в разоренный Дерпт, а в Нарву, где для них был кров. В 1715 г. бюргеры стали переезжать из Нарвы в Дерпт; этот процесс продолжался еще в 1720-х гг., а в общей сложности на родину вернулись около 45 % переселенцев. Многие добровольно остались в России, т. к. обзавелись там землей, домами и доходными предприятиями; другие, наоборот, не могли уехать, т. к. не имели на это средств[135].

Таким в общих чертах был круг вопросов, которые вставали перед военными и гражданскими властями города при подготовке к обороне; с их заботами мы еще не раз столкнемся в следующих главах. А теперь посмотрим на приготовления с другой стороны – к атаке на город.

Обложение крепости

Сбор сведений

Исходя из каких соображений и в какой момент принималось решение атаковать ту или иную крепость? В истории Северной войны есть эпизоды, для которых ответы на эти вопросы известны, но есть и такие, для которых ответы не очевидны – доступных источников не хватает, и литература обходит эту тему стороной. Прояснение этих вопросов помогло бы лучше понять, как велась подготовка к осадам, но планирование боевых операций Петровского времени стоит отдельного изучения за рамками нашего исследования.

Когда бы ни было принято решение, требовалось предварительно собрать информацию о крепости, ее укреплениях, вооружении, гарнизоне и проч. Петр озаботился этим как минимум за полгода до объявления войны. В марте 1700 г. он велел отправить в Шведское королевство сержанта Преображенского полка В. Д. Корчмина в Нарву для покупки пушек и заодно для осмотра крепостей Нарва и Нотебург. Тайный характер миссии был по плечу сержанту, царь считал, что «детина кажется не глуп и секрет может снесть»; при этом царь опасался, что отправка «ученого» сержанта в крепости могла вызвать подозрения у шведского резидента Книппера[136]. Не лишним будет вспомнить происшествие в 1697 г., когда в составе Великого Посольства Петр инкогнито посетил проездом Ригу, где слишком пристально изучал укрепления города и был остановлен шведским караульным солдатом. Известно, что этот эпизод оскорбил царя и позднее был использован как один из предлогов к началу войны. Для нас в этом эпизоде важно, что в обязанности часовых входило не позволять незнакомцам осматривать укрепления даже в мирное время.

С началом войны разведывательная деятельность лишь активизировалась, и пригодились знания тех, кто бывал за границей до войны. В частности, в мае 1701 г. семеро ладожских торговых людей составили подробное описание водного пути до Ниена с описанием его укреплений и даже указанием, что земля вокруг сухая и подходящая для траншейных работ. В том же году новгородские дворяне составили «Роспись пути от Ладоги до Канцев» сухим путем, с описанием Нотебургской крепости[137]. Важным источником информации были захваченные языки. Например, захваченный 24 августа 1702 г. на р. Славянке близ Сарской мызы шведский драгун Яган Густав Вегиль был «распрашиван и пытан накрепко», в результате чего П. М. Апраксин получил и передал царю сведения, в т. ч. об укреплениях Ниена и Нотебурга[138]. Подробнее к языкам, а также «выходцам» и дезертирам мы обратимся ниже, поскольку истории этих людей заслуживают отдельного рассказа. Разведывательные рейды не всегда доставляли необходимую информацию. Так, осада Выборга осенью 1706 г. не удалась во многом потому, что войска петербургского гарнизона не собрали заблаговременно необходимых сведений о местоположении крепости; осаду пришлось снять, о чем подробно будет рассказано ниже. Шведский опыт сбора сведений об укреплениях городов, о численности и составе гарнизонов включал опросы путешественников-купцов и дезертиров, а также отправку шпионов [139]. Российская сторона применяла схожий арсенал методов и средств[140]. Судьбу одного шведского шпиона можно узнать из документа походной канцелярии А. Д. Меншикова. В январе 1704 г. крестьяне Ямбургского уезда (лишь в 1703 г. отвоеванного русскими) Савелий Михайлов и Михаил Панкратьев поймали в деревне Орловой «шпика» и доставили его властям. Генерал-майор Иван Иванович Чамберс велел при себе пытать пойманного, который признался, что его звали Сенька и он был послан нарвским комендантом по деревням для «проведывания силы конных и пехотных полков что в которой деревне стоит»[141].

Внезапное нападение

Перед тем как оказаться вовлеченным в длительную осаду с изнурительными работами и кровопролитными штурмами, нападающий мог попытать счастья и атаковать крепость неожиданно, в надежде захватить гарнизон врасплох.

Ряд советов о том, как это сделать, содержится у Курганова в главе «О нечаянном нападении на великие города». В первую очередь он подчеркивает, что внезапно можно напасть лишь на город, в котором гарнизон неисправно несет службу. Поэтому следует узнать порядок отправления караульной службы, численность гарнизона, расположение важных постов в городе, пути скрытного подхода и проч. Такие сведения можно получить, подкупив местного жителя, или отправив в город своего офицера пожить там и понаблюдать за крепостью изнутри.

Когда сведения будут собраны, выбирают неприметное место для проникновения в город. Это может быть труба сточной канавы, которой воспользовались при атаке на Кремону в 1701 г., или другое плохо охраняемое место. Попавшие таким образом внутрь солдаты и офицеры, переодетые в мужицкое, купеческое или женское платье, должны напасть на караульных у ворот, а в это время извне атаковало остальное войско. Либо же пробравшиеся отряды должны были самостоятельно захватить ключевые посты в городе, открыть ворота изнутри и впустить войско. Это были «обыкновенные и многократно употребляемые способы», помимо которых предлагалось придумывать разные другие, смотря по обстановке. При вступлении войска в город в первую очередь следовало взойти на стены, чтобы не дать гарнизону вести огонь из пушек. В городе нужно завладеть казармами и не дать гарнизону собраться вместе для организации контратаки. Если было известно место жительства командующих, туда отправлялись солдаты, чтобы взять тех в плен, – гарнизон без начальников оборонялся слабее. Также нельзя было допустить отход гарнизона в цитадель внутри города. В общем, эти рекомендации были те же, что и при штурме с лестницами[142].

В другой главе своей книги Курганов дает рекомендации «о обороне городов от незапных нападений от лестниц, скоропостижных атак и проч.». И снова автор пишет о необходимости соблюдать «все то, что предписано в воинских уставах для охранения городов, отворения и затворения ворот и проч.». Действительно, к началу XVIII в. европейское военное искусство выработало стандартный набор требований к организации караульной и гарнизонной службы. В петровском уставе этим вопросам посвящены главы 59 «О караулах, како оным ходить и сменяться…», 60 «О ревелиях (или побудках) и таптах», 62 «О силе и должности караулов как в городе так и в лагере», 63 «О караулах кавалерии…», 65 «О рундах», 66 «О патрулях и что при том чинить надлежит» [143]. Не станем воспроизводить многочисленные и подробные уставные положения, а вернемся к советам из книги Курганова.

Если город стоит на реке, то ночью выше и ниже по течению следует выставлять барки с солдатами; в мокром рву зимой – регулярно колоть лед; в дни ярмарок удвоить караулы и держать гарнизон в повышенной готовности. Для отражения «эскалады» (штурма по приставным лестницам) следовало хранить на валу «алебарды и бердыши» и другое древковое оружие для поражения и сталкивания нападающих со стены. Сбивать лезущих по лестницам рекомендовалось скатыванием бревен, бомб, гранат, а также горючих вещей (смоленых фашин, горящих бочонков и т. п.). Ночью в ров неодходимо кидать «множество шлагов для его освещения, и чтоб пушки с крепости могли производить желаемое действие над войском, находящимся во рву». Пространство перед воротами должно хорошо простреливаться, чтобы исключить возможность приставления петарды, на случай подрыва ворот – иметь запас бревен для преграждения пути внутрь города[144].

История Северной войны знает несколько примеров, когда осаждающий бросался на приступ, как только подходил к крепости. Внезапным нападением было взято наружное укрепление (кронверк) Ниеншанца. Его недостроенный вал был занят частью шведского гарнизона. Так описан этот бой в журнале Гизена: «В 24 день [апреля 1703 г. – Б. М.] не дошед до крепости за 15 верст посылал господин фельдмаршал партию с 2000 пехоты под командою полковника Нестерта и Преображенского полку капитана Глебовского плавным путем, которые против 25 дня в ночи щастливо к городу пришли и шведских драгунов 150 человек у самого рва стоящих с посту збили и к бегу принудили, из которых у градских ворот 2 человек взяли, а по том и первым валом овладели. При том щастливом действии зело смелым сердцем и мужественно на один бастион с малыми людьми из той партии жестокое нападение учиняя взошли, но, не имея никакого приуготовления к приступу, за благо разсудили отступить» [145]. В «Юрнале 1703-го года» содержится уточнение: для того чтобы с ходу ворваться в саму крепость, у нападающих не оказалось при себе «лестниц приступных и довольных воинских припасов, а паче гранат ручных и копей» [146]. Данный случай представляет удачное нападение передового отряда на внешние посты вокруг крепости, за которым последовал подход всей осадной армии; внезапный штурм главной крепости, как видно из цитат, не планировался или по крайне мере не был подготовлен.

Другое неожиданное нападение на неприятельскую крепость совершили драгуны и калмыки генерала Боура, которые в ходе рейда на Митаву в ночь с 11 на 12 июля 1705 г. смогли проникнуть в шведскую крепость и перебить ту часть гарнизона, что не успела укрыться в замке. О том, как это произошло, Б. П. Шереметев написал Петру: «Та наша партия [генерал-майор Боур с 13 драгунскими ротами и с курскими калмыками. – Б. М.] пришла к Митаве в ночь незадолго до света, и как начал быть свет, спеша драгунов, пришли к посаду, где была неприятельская рота на карауле. Розорвав рогатки, тое роту збили, и пошли тем посадом до валу земляные крепости, где шведов обреталося не безо много с 1000 человек. И пришед ко оной крепости, с превеликим боем ворвалися чрез вал в тое крепость; и на улицах, где утверждены были рогатки и поставлены пушки, и в палатах у курлянчиков заведены были салдаты (от которых стрельбою войскам нашим чинилась некоторая пакость), милостию Божиею и заступлением Пресвятыя Богородицы, а твоею, премилостивейшего государя, молитвою и счастием, тех неприятельских людей побили, которых мало что и не всех в труп положили и в реке потопили; едва и сам комендант за охранением тутошних курлянчиков, убрався в платье их бургарское (или в торговое), в замок ушол; также и в палатах затаенные у тех курлянчиков не спаслися: все удовольствованы вечным сном»[147]. В военно-походном журнале фельдмаршала упоминаются подробности скоротечного уличного боя: «И как вошли в город, и в том городе во всех улицах утверждены были рогатки и поставлены при тех рогатках солдаты с пушками; и, по жестоком огню, оных неприятелей побили же и гналися до самого замка, где и сам полковник и камендант Кноренг едва спасся защищением тутошних жителей» [148]. Шведский источник признает потери и добавляет, что нападение было совершено между тремя и четырьмя часами утра и что «полковник Кнорринг, находившийся в городе, был вынужден спастись через черный ход, после того как он храбро оборонялся через двери и окна» [149].

Впрочем, задерживаться в Митаве в тот день не входило в планы русского командования, поблизости не было всей русской армии, и формально город был занят, а замок – осажден, месяцем позднее, в августе 1705 г. Боур возвратился из рейда с трофеями и пленными, и мы позволим себе небольшое отступление, чтобы рассказать о дальнейшей судьбе тех и других. Взятые в «полон» в Митаве 78 шведских офицеров и нижних чинов вскоре были умерщвлены – в проигранном сражении при Мурмызе возникла опасность их освобождения[150]. Среди митавских трофеев – пушек, барабанов и знамен – у шведов были захвачены «2 пушки полковые трехфунтовые, при которых на станках утверждены с обе стороны по мартирцу, что картечами стреляют» [151]. По этому описанию они напоминают орудия «системы Корчмина» – полковые трехфунтовые пушки с двумя мортирками на лафете по сторонам от пушечного ствола, – которыми русская армия стала вооружаться в 1706 г. Такое сходство позволяет предположить, что митавские трофеи стали прототипом новых русских пушек.

Известен еще один пример внезапной атаки; с описанным выше нападением на Митаву его делает схожим сразу несколько моментов. Во-первых, атакующие ворвались в крепость неожиданно, во-вторых, часть защитников смогли укрыться внутри взятого города и в-третьих, нападавшие в результате отступили. Итак: март 1706 г., Великое княжество Литовское, город Несвиж. В то время как главная российская армия находилась в окружении в Гродно, царь Петр отправил в литовские города отряды казаков гетмана Мазепы для наблюдения за находившимися неподалеку шведами. Карл XII, узнав об этом, выслал в Несвиж отряд подполковника Траутфеттера силой в 450 всадников. Наиболее полно развитие событий изложено у Адлерфельда.

Отряд казаков силой около 1500 человек расположился в Несвиже, однако в расположенный там замок Радзивилов их не впустили. Траутфеттер прибыл к городу на рассвете 13 марта (шв. ст.) и приказал своим людям спешиться; сформировав три отряда, они успешно вскарабкались на стены, захватили ворота и напали на казаков с разных сторон. Казаки успели собраться на рыночной площади, забаррикадировать улицы и открыть огонь по шведам. Те, в свою очередь, за полчаса выбили казаков из баррикад, убив 300 человек во главе с их командиром и взяв четыре пушки; затем Траутфеттер послал своих кавалеристов зачистить улицы города. Однако 500 казаков укрылись в женском монастыре, а другие засели в домах вокруг площади и постоянно отстреливались оттуда, нанося потери шведам на улицах. Чтобы покончить с обстрелом из домов, Траутфеттер приказал зажечь их, при этом 600 казаков погибло в огне и немногие уцелевшие (до 180 человек) сдались в плен. С теми, кто занял оборону в монастыре, шведы ничего сделать не смогли и покинули город [152]. Дополняет картину взятия Несвижа Н. И. Костомаров: «В Несвиже поставлен был стародубский полковник с четырьмя сотнями своих полчан. Шведы напали на них сонных ночью и одну сотню истребили совершенно; погиб и стародубский полковник Миклашевский. Другая сотня, поверивши слову неприятеля, обещавшего отпустить Козаков на свободу, если они не будут защищаться, положила оружие и была объявлена военнопленною. Третья сотня заперлась в бернардинском монастыре, не поддавалась никаким убеждениям сдаться, и когда шведы, не ставши их добывать оружием, ушли, соединилась с четвертою сотней и обе пришли к гетманскому обозу»[153].

Не исключено, что шведы также рассчитывали на внезапный захват Полтавы. Судя по «Дневнику военных действий Полтавской битвы», перед началом осады Полтавской крепости шведы предприняли неожиданное нападение с целью захвата языков: «При битье тапта и отворении [так в тексте, однако по смыслу следует «затворении», т. к. тапта – сигнал отбоя] города Полтавы неприятельская партия учинила нападение на Полтавскую крепость, но внезапно напала на пикет войск Царского Величества, которой учрежден был пред посадом и стоял в рогатках. И по учинении всем караулом по неприятеле залпа, убито 8 человек, после чего неприятель пошел на убег; в числе оных 8 человек подняты, двое еще живые, которые в допросе сказали, что посланы для взятья языков, чтоб известиться, сколько в оной крепости войск Царского Величества находится, а король их намерен оную крепость атаковать и для атаки будет вскоре сам король» [154]. А на следующий день, подойдя всем войском на рассвете, шведы предприняли штурм с ходу, в надежде на быстрый захват незначительных полтавских укреплений: «На самом разсвете приступило к Полтавской крепости неприятельское войско, из которого 1500 человек в тот же час пошли на штурм, но по многом сопротивлении отбиты при валах крепости, сочтено неприятельских тел 22, да тяжко пораненных взято в плен 9 человек, которые допросами показали, что они надеялись оную крепость взять, потому что оная без обороны и валы во многих местах низки» [155]. Как отмечалось в обзоре источников, Дневник следует читать с осторожностью – достаточно указать на то, что описанные выше две первые атаки на крепость датируются им 2–3 апреля, в то время как сведения о начале осады в других русских источниках датируются первыми числами мая. О первых днях осады Полтавы шведами сообщал Меншиков Петру из лагеря на Ворскле 5 мая 1709 г.: «Неприятель тому пятый день пришел к Полтаве, облокировал город и шанцы повел, а вчерашняго дня получили мы от коменданта Келина письмо, что шанцы под самый ров приведены, и бомбандирует, но не гораздо жестоко: в сутки бомб по пяти бросает, а оной комендант при помощи божией добрый отпор чинит»[156]. 8 мая в следующем письме Меншиков доносил: «По полученным ведомостям от Полтавы, что неприятель оную крепость уже несколько раз жестоким приступом атаковал и хотя с великим уроном отбит и чрез вылазки многих людей потерял, однакоже до сего времени помянутой город в крепкой блокаде держится…» [157]. Возможно, таким образом, что при некорректной датировке и малодостоверных количественных данных Дневник все же описывает реально происходившие события.

Стычки вокруг крепости

Если захватить крепость сразу оказывалось невозможно, то начиналось ее планомерное обложение («инвестирование»). Осаждающий последовательно занимал позиции, выбивая дозоры осажденных из лежащих вокруг города укреплений, садов и селений. Его задача заключалась в том, чтобы запереть неприятеля в крепости и не позволить ему пользоваться внешними ресурсами.

Как упоминалось выше, при обложении Ниена 25 апреля 1703 г. высадившиеся на судах ночью 2000 солдат гвардейских полков захватили кронверк – наружное укрепление крепости. Этот вал был начат шведами за год до того и не был закончен в полной мере, также гарнизон крепости был слишком слаб для одновременной обороны и крепости и наружного вала. В результате занятие кронверка позволило русским начать осадные работы практически вплотную к крепости и не заниматься ведением апрошей издалека; сам вал служил защитой для осаждавших от огня из крепости (при этом им приходилось тесниться непосредственно около вала, поскольку окрестная болотистая местность не позволяла разбить обширный лагерь)[158].

Многочисленные стычки вокруг Нарвы происходили между русскими и шведами с самого начала осады 1704 г. В Поденной записке рассказывается об участии самого царя в одном из таких боев: «Мая в 27-й день, изволил великий государь ходить с четырмя с драгунскими полками за реку Нарову, под самый город Нарву, где взяли писаря да с 20-ть человек рядовых солдат и иных чинов людей, вышедших из гварнизона нарвенского, да скота и лошадей отогнано не малое число; и подъезжали тогда к городу к самому рву, и толь зело близко, что возможно было из ручного ружья биться. И хотя непрестанная из города из пушек и из мелкого ружья стрельба была, однако ж никого из наших не убили, токмо одного драгуна ранили; да из выборной Новгородских дворян роты дворянин Караулов, который было гораздо за неприятелем загнался и притом убита под ним лошадь, но он, однако ж, за неприятелем с обнаженным палашем гнался, и притом убит из фузеи до смерти»[159]. На следующий день (29 мая по шведскому стилю) отряд русской конницы напал на шведских кавалеристов в садах и преследовал их до самого крытого пути, где попал под крепостной огонь и был вынужден отступить, оставив, по шведским сведениям, нескольких лошадей и офицера, который был взят в плен; «своих убитых они увезли с собой, по их обычаю», – добавляет интересную подробность шведская реляция[160]. Несколькими днями позже шведский конный отряд конвоировал пленных из Нарвы в Ивангород, был атакован русскими драгунами и после нескольких обоюдных атак шведы вынуждены были отступить, «обратя лицо и пистолеты в сторону неприятеля»[161]. Русские делали неоднократные попытки под огнем крепостной артиллерии отбить пасущийся вокруг города скот и лошадей.

При обложении Штетина в 1713 г. русским неоднократно приходилось оспаривать позиции, занимаемые шведами вне крепости; нередко при этом осажденные оставляли свои посты без боя. В июле 1713 г. от русских войск был командирован полковник Сонцов с 1000 человек для нападения на «францужский швецкий полк», однако неприятель боя не принял и отступил в крепость; русские же заняли позицию у деревни недалеко от города «в шанцах старых пруских и гоноверских» (очевидно, укреплениях либо траншеях, сохранившихся с предыдущей осады города)[162]. Когда под Штетином началась формальная атака крепости, осаждающим русским войскам пришлось брать штурмом внешнее укрепление Стерншанц, которое мешало ведению траншей. Так, Меншиков докладывал об этом царю в письме от 7 сентября 1713 г.: «А на прошлой неделе начались у нас апроши последующим образом. Понеже за благо разсудил я наперед отакировать Штерншанец, который таков нам был вредителей, что никоторым образом, не получа оного, опрошев вести было невозможно. И во 2 день с вечера командированы были от нас люди к начатию опрош, ис которых от определенного к прикрытию маеора Матюшкина командрован особливо подполковник Орлов с 400 человек салдат и подполковник Борзой с 400 драгун с таким указом – кой час смеркнетца, чтоб того часу Орлов одною шпагою оной шанец штюрмовал, а Борзому б, заехав между Штерншанцом и городом, бегучаго из шанца или идучаго к шанцу на сикурс неприятеля, отакировать шпагою ж. И в 9-м часу пополудни, с помощию божиею, сите так щастливо учинилось, что, ни единого заряду из ружья не употребив, оной шанец шпагою взяли… Кой час оной шанец взят, того часу опроши начались и по се время продолжаютца»[163].

История Ростовского полка содержит дополнительные подробности той атаки. Для отвлечения внимания войска дивизии Репнина должны были совершить «фальшивую алярму», открыв из шанцев ружейный огонь; а вести апроши было поручено бригадиру Дупрею с рабочей командой. Когда в 9-м часу вечера Репнин дал залпы по городу, штурмовой отряд двинулся к Стерншанцу и быстро овладел укреплением, захватив в нем 4 орудия и 57 пленных; атака была столь стремительной, что защитники не успели зажечь четыре мины, заложенные под шанцем. Осажденные из крепости зажгли находившиеся между крепостью и шанцем дома и в течение всей ночи вели артиллерийскую и ружейную пальбу[164].

Немногим позднее шведы оставили лежащее в полумиле от Штеттина укрепленное местечко Дам, и 6 сентября оно было занято русским отрядом в 200 пеших драгун подполковника Ярцова и 100 пехотинцев капитана Толста; причем «того места бурмистры» приняли русского командира «приятно» и вручили ему «городовые ключи». Но уже 9 сентября осажденные сделали сильную вылазку с целью отбить Дам: «Пред самым утром под помощию бывшего тогда зело превеликого тумана, в самую дамскую крепость незапно вшел бродом малою речкою (которая течет сквозь крепость), пробравшись при мелнице, и вступя в крепость в начале на наш пикет в 70 человеках стоящий напал. И егда услышали нашу стрельбу то тотчас из дворов и с караулов собравшись, с неприятелем в жестокий бой вступили, и по жестоком бою из города от неприятеля выбиты»; подполковник Ярцов оставил Дам, потеряв убитыми 42 и пленными 54 человека[165]. Едва не погиб в том бою царский адъютант Никита Петрович Вильбуа, который лежал больной на квартире; при нападении он получил «тяжкие и многие раны», сутки пролежал в воде, затем «перебрел болото» и добрался до своих[166]. Чтобы отбить Дам, 11 сентября Меншиков назначил отряд полковника Степана Вельяминова «и с ним, полковником, командировано от всех полков штап, обер и унтер-афицеров и рядовых – 601 человек, в том числе от дивизии генерала и ковалера князя Репнина гранодеров – 100, мушкетеров – 50 человек, которым велено иметь при себе: гранодерам – по 4 граната, мушкетерам – по 30 патронов. Да сверх того, к оному ж местечку Дам послан был на судах водою лейб-гвардии Семеновского полку капитан-порутчик Девесилов со 132 человек»; приближение этого грозного отряда, так подробно описанного в «Ведении о действах войск российских…», заставило шведов снова покинуть местечко: «И вышеозначенный полковник Вельяминов в помянутом местечке неприятельских людей не застал, понеже до ево приходу выступили, и в то местечко он с помянутыми командированными вступил и был даже до самой сдачи Штеттина»[167].

Материальное обеспечение осады

Осадные и оборонительные работы требовали большого количества строительных инструментов и расходных материалов. «Многое число припасов никогда не вредит, а недостаток всегда», – писал Вобан и приводил «исчисление» всего необходимого для одного месяца работ в одной начатой траншее. Туда входили сотни тысяч фунтов пороха, десятки тысяч ядер разных калибров, десятки мортир, пушек ломовых (крупного калибра) и поменьше, десятки тысяч бомб и гранат, фитиль, свинец, фузейные кремни, песочные мешки, подмостки под артиллерийские орудия, запасные лафеты, козлы и домкраты, телеги и доски, тележки и короба (носилки), десятки тысяч разных землекопных, кузнечных и плотницких инструментов [168]. У русских все это называлось «окопные и подкопные припасы» [169].

Для строительства осадных укреплений, помимо грунта, использовались такие элементы, как фашины, туры, мешки и рогатки. Поскольку это были неотъемлемые атрибуты любой осады, стоит уточнить, как они выглядели и для чего применялись.

Фашины — связки веток или вязанки хвороста разной длины в зависимости от предназначения. Для возведения шанцев или заполнения рвов фашины делали длиной 4 фута, толщиной 2–3 фута и перевязывали у концов и посередине лозой. При таких габаритах фашину легко мог переносить один человек. Для более монументальных работ вязали длинные фашины-сосисоны. Чтобы противник не мог сжечь фашины, их рекомендовалось заполнять землей (очевидно, пересыпать землей пространство между ветками). Для поджигания неприятельских работ делали короткие связки в полтора фута длиной и пропитывали их дегтем[170]. «Фашины же должны хорошо зделаны быть; большие и малые ветья надобно мешать пучками ровно, и вместе сплетать, а для прибивания их [к земле], колышки делать в 3 фута длиною, а в 5 или 6 дюймов окружностию в середине» [171].

Герар, Николя (Guerard, Nicolas) (1648–1719). Кавалерия на заготовке фашин.

Франция, 1695 Paris – Musee de I’Armee, RMN

Одна из серии гравюр Герара на военные сюжеты «L’art militaire ou Les Exercices de Mars, livre a dessiner». На ней изображены войска, заготавливающие в лесу фашины и туры. Вырубка близлежащих лесов и кустарников для нужд армии была непременным атрибутом любой осады.

Туры — большие плетеные цилиндрические корзины без дна, их ставили на позицию и заполняли землей. Крупные туры 5–6 футов высотой и около 4 футов в диаметре служили укрытием от неприятельского огня на батареях, где между ними устанавливались пушки[172]. Для оперативного возведения парапета в траншее или сапе применяли более компактные туры: «С начала осады надобно туры в запас иметь, и смотреть, чтоб оные из мягкого хвороста и хорошо зделаны были, также бы все равны из 8, 9 и до 10 обвостренных колышков состояли, а всякой бы колышек округлостию в 4 или в 5 дюймов был. Они должны как в верху так и внизу хворостинками от фашин крепко переплетены быть, которых концы около туров после очищаются. Сии туры делаются высотою 2½ фута, и диаметр равен высоте, чтоб их легче ворочать можно было… При том надобно примечать, что изготовление фашин и кольев, так же как и дело линий, служба государева [т. е. является простым исполнением воинских обязанностей. – Б. М.], а за каждой тур платится обыкновенно по 5 копеек, для их тяжелого дела, к которому труда и искусства довольно требуется» [173]. Это считалось более квалифицированным трудом, нежели изготовление фашин; вязание одного тура занимало до трех часов работы не менее двух человек. Платили ли за эту работу в русском войске, мы пока не знаем.

Мешки с землей — использовались для быстрого сооружения или восстановления сбитого парапета. Их делали такого размера, чтобы в них помещалось около одного кубического фута земли – сколько мог унести один человек. Поскольку мешки можно было приносить издалека, они были особенно полезны в работах на каменистом грунте; при необходимости сооружения из мешков можно было быстро разобрать [174].

Мешки с шерстью — видимо, использовались в тех же целях, что и мешки с землей. Ласковский считает, что шерстяные мешки «были в употреблении только между немецкими инженерами; во Франции и Голландии мы не находим их ни в учебниках, ни в описании осад того времени» [175]. Немецкий военный лексикон не объясняет, в чем была выгода от таких мешков, но утверждает, что они могли быть очень полезны наряду с фашинами и турами и имели размеры 3–5 футов в длину и 1–2 фута в ширину[176]. Судя по упоминаниям в источниках, шерстяные мешки считались достаточно легкой и надежной защитой от пуль, поэтому заготавливались в больших количествах русскими войсками. Для них закупалась шерсть овечья или более дешевая коровья: «Авечья шерсть ценою против коровьей в десетеро больше, а в мешках действие с коровьею равно имеят, того для вели посылать туда коровью шерсть, а не авечью», – писал Петр Т. Н.Стрешневу[177].

Рогатки — шести– или четырехгранные брусья, пронизанные со всех сторон заостренными кольями. Предназначались для заграждения пути, быстро собирались и разбирались, легко переносились в собранном состоянии. В поле рогатками огораживались от кавалерии, в укреплениях ими перекрывали дороги и въезды, а также ставили на валы в качестве дополнительной преграды нападающим. В 1704 г. для полков под Нарвой должны были быть изготовлены и присланы брусья длиной 3 аршина 10 вершков (2,5 м) с 20 копьями, с помощью железных крюков на концах брусья смыкались, образуя протяженное заграждение[178]. В ходе осады, однако, войска занимались самостоятельным изготовлением рогаток по предоставленному образцу[179].

Подготовка осадных операций русской армии, в частности, состав и количество припасов, отложилась в целом ряде источников разных лет. Генерал инженер Л. Н. Алларт по поручению Петра в октябре 1700 г. составил опись материалов и инструментов, необходимых для осады Нарвы[180]. 400 шерстяных мешков такой величины, чтоб солдат мог нести спереди и прикрываться от неприятельских выстрелов из крепости. 100 тысяч малых земляных мешков. 200 больших шерстяных мешков, чтобы катить перед собою; в случае недостатка земли ими можно прикрываться на контрэскарпе и во рву. Ласковский считает, что подробности, в которые входит Алларт, описывая назначение мешков, означали, что они в то время не были у нас в употреблении. 30 000 фашин 6 и 7 футов длины. 4000 деревянных колотушек, вероятно, для прибивания фашин. 20 000 сосисонов от 16 до 18 футов длиною, в 12 или 15 местах связанных. 600 больших туров для образования прикрытий в редутах и батареях. Ласковский полагает, что эти туры были 7 футов высоты и фута 3 в поперечнике. 400 тележек или ящиков для переноски земли Алларт считал необходимыми по причине каменистого грунта земли, где приходилось производить более обширные работы из приносных материалов. 400 рогаток для постановки их перед апрошами; эти рогатки назначались преимущественно для охранения рабочих от вылазок; по окончании же работы и занятии траншей войсками, они снимались. Рогатки употреблялись также для усиления редутов, составлявших опорные пункты подступов. Также Алларту требовались 8000 лопат с железными наконечниками, 8000 кирок, 8000 мотыг, 400 железных ломов, 400 штурмовых лестниц с колесами и надлежащее количество батарейных досок, настилочных брусьев, гвоздей и т. п.

Заготовка, среди прочего, 50 мешков больших (4 сажени длиною и 7 английских футов в диаметре) для набивки шерстью, а также тысячи мешков, «чтоб одному человеку возможно несть и, на коленях стоя, закрыватца свободно» отражена в докладе Я. В. Брюса царю в декабре 1701 г.[181] Во время второй осады Нарвы фельдмаршал Огильви жаловался А. Д. Меншикову, что просил 4000 шерстяных мешков, «но нашел при артиллерии только 300»[182]. (Эти мешки за день до штурма принесли в апроши вместе с лестницами, фашинами и другими припасами, необходимыми «для генерального приступу»[183].) О заготовке шерстяных мешков (по-видимому, в рамках подготовки к будущему походу на Выборг или на Ригу) Петр отдавал поручения Т. Н. Стрешневу 29 декабря 1708 г.: «Поставить в Санкт-Петербурх: тысяча мешков холщевых с шерстью величиною, как человека, на коленях стоящего закрыть (в вышину и ширину) может»; в том же письме указывается заготовить 150 ООО «кулков лычных обыкновенных; шесть тысячь лопаток железных; две тысячи кирок и матык» [184]. Исходя из их немалого количества, можно предположить, что эти кульки из лыка заменяли обыкновенные мешки для песка.

В архиве Приказа Артиллерии сохранилась роспись припасов, взятых в поход под Нарву в 1704 г. Этот документ позволяет дополнить картину того, что в огромных количествах свозилось под стены осаждаемой крепости. Помимо собственно артиллерийских орудий, боеприпасов и принадлежностей, в осадный лагерь доставили необходимые для армии инструменты (буравы, долота, иглы, кирки и мотыги, ломы, лопатки и заступы, молотки, ножницы, пилы, тесла, терпуги, топоры, точила) и материалы (войлоки, веревки, гвозди, деготь, доски, железо, жир, канаты, клей, толченый кирпич, кожи, нитки, овчины, пенька и пакля, рогожи, смола, свечи, холст и шерстяное полотно)[185].

Самым распространенным строительным материалом были фашины, армия заготавливала их в округе непосредственно перед началом или уже в ходе осады. «За три или за четыре дни до начатия траншей около того времени, когда войско изготовится с своим лагерем и фуражем запасется, приказывается каждому батальону и эскадрону по нескольку фашин и кольев изготовить, а именно: всякой батальон должен от 2 до 3000, а всякой эскадрон от 1200 до 1500 зделать… Всякой корпус собирает по некоторому числу таких фашин перед своим лагерем и оные подле своих часовых хранит в особливых магазейнах»[186].

Для добычи такого количества хвороста был необходим обширный и легкодоступный лес или кустарник. Например, когда русская армия подошла под Нотебург, были сделаны особые распоряжения к заготовке леса и к охранению близлежащих лесов от вырубки неприятелем (лес был также необходим, чтобы за ним совершать перемещения скрытно от неприятеля)[187]. До нас дошли приказы, из которых видно, сколько фашин и туров приходилось заготавливать войскам во время осад. Для атаки Митавского замка 16 августа 1705 г. каждому батальону Преображенского полка было велено сделать по 200 туров и по 600 фашин [188]. Шереметев в донесении царю от 6 ноября 1709 г. из-под Риги упоминает, что войска «фашины два дня готовили» [189]. Когда в марте 1713 г. было принято решение осадить Тенинген союзной русско-датско-саксонской армией, было приказано «приготовить в самой скорости 60 000 фашин в Швабстацком лесу на реке Трене длиною 12 футов, шириною в диаметре 1 фут и каждой фашине по три кола длиною от семи до шести фут. Чекмарей от четырехсот до шестисот и тысячю туров длиною по три фута и два фута в диаметре толщины» [190], причем половину этих припасов должны были заготовить русские полки. Под Штеттином 25 августа 1713 г. войскам было «велено изготовить к апрошам 300 000 фашин и 30 000 туров» [191].

Доставка заготовленных припасов возлагалась на кавалерию. Например, при осаде Дерпта в 1704 г. драгуны Б. П. Шереметева занимались тем, что «возили в шанцы на батареи лесные припасы» [192] При возможности для подвоза припасов использовали водные коммуникации. Подошедшая к Ниеншанцу армия привозила все необходимое водным путем: «…наши войска пушки, и мортиры и иные воинские приготовления непрестанно из судов, в которых оные из Шлисельбурка препровожены, на берег реки Невы выгружали и к скорому их употреблению на батареи, дабы оные поставлены были, попечение имели; также и туры, и мешки шерстяные и иные потребности, довольство в своих руках имеющее, непрестанно из судов выгружали ж и приготовление чинили, ожидая устроения в шанцах батарей и кеселей, которые зачаты строить сего числа [26 апреля 1703 г. – Б. М.] в ночи»[193].

Согласно приказу, отданному под Нарвой 11 июля 1704 г., каждый день рано утром после пробития зори солдаты от каждого полка должны были приносить заготовленные ими туры и фашины и складывать на берегу в одном месте, откуда их грузили на лодки и везли к тому месту, где велись работы [194]. Очевидно, заготовка материалов велась ниже крепости по течению и ближе к устью р. Наровы; оттуда их доставляли наверх либо на левый берег для ведения апрошей либо на правый берег для строительства батарей.

Хворост для фашин русские солдаты рубили преимущественно топорами. Фашинные ножи как специфический инженерный инструмент в русских описях встречаются редко. В марте 1707 г. Петр распорядился изготовить и раздать в пехотные полки штыки («багинеты») с ножевидными лезвиями; предполагалось, что «вместо топора мочно ими рубить на фашины лесу» [195].

Инструменты для земляных работ имелись в полках, а недостающие и дополнительные выдавались артиллерийским ведомством. Так, в 1705 г. перед осадой Митавского замка в августе 1705 г. по приказу царя из артиллерии было выслано 3000 лопат и 500 кирок с мотыгами [196]. Из письма Я. В. Брюса в Приказ артиллерии от 1 июля 1706 г. мы узнаем, что делавшиеся на тот момент для армии кирки и мотыги часто ломались, т. к. деревянные рукоятки были тонкими и не оковывались по концам железом. В связи с этим Брюс распорядился изготавливать лопаты, кирки и мотыги по шведскому образцу, видимо, более надежному[197].

Согласно Табели 1712 года, в каждом пехотном полку следовало иметь 200 топоров, 80 железных лопаток с кожаными нагалищами (чехлами), «дабы возможно было по случаю солдатам нести на себе»; 80 кирок и мотыг. У драгун на тысячу строевых чинов приходилось 800 топоров, 100 железных лопаток и 100 кирок[198]. Штатное количество шанцевого инструмента в полках в начальный период войны мы не знаем. Зато знаем, что в 1709 г. на каждый пехотный полк полагалось по 200 лопаток и 100 кирок; 23 мая 1709 г. было составлено «Ведение» о том, сколько кирок и лопат было выдано в полки дивизий Меншикова, Репнина и Алларта, сколько имелось фактически и сколько не хватало[199]. Из 2500 лопаток в этих трех дивизиях налицо осталось лишь 1273, из 1250 кирок – 660; в артиллерии хранилось еще 3099 лопат и 1755 кирок [200].

Как любое военное имущество, шанцевый инструмент терялся, ломался и приходил в негодность. В период, когда вся армия активно возводила инженерные сооружения в окрестностях Полтавы, исправность и наличие инструмента становились особой заботой командиров. Свидетельством тому служит серия приказов по Лейб-гвардии Семеновскому полку за июнь 1709 г. 11 июня: «Подать ведомость: лопатки железные все-ль целы и нет-ли ломаных? Сделать на роту по двадцати лопаток деревянных, как-бы можно с собою возить»[201]. 14 июня: «Кирки и железные лопатки присадить на черенья и деревянные раздать по рукам» [202]. 25 июня: «К походу быть в готовности; взять с собою хлеба на сутки, да на каждого человека по фашине; кирки и лопаты взять все с собою-ж» [203]. По окончании военных действий с полным разгромом противника в июле было написано «Известие», сколько в ротах Семеновского полка осталось «добрых и худых» инструментов: «Итого… кос 24, ломаных 18, кирок 7, потеряно 15, лопаток 61, потеряно 53, топоры налицо 221, потеряно 92, переломано 100 топоров» [204].

Еще одним расходным материалом был фитиль, который применялся гренадерами и артиллеристами. Этот пропитанный специальным составом шнур держали на постах тлеющим для поддержания постоянной боевой готовности. Какова была «фитильная издержка», мы узнаем у Сен-Реми: «Всякая сажень по 5-ти футов длиною, которая может гореть 12 часов», то есть в час чуть более 10 сантиметров [205]. По подсчетам Монтекукколи, в час уходило в два раза больше, 9 дюймов[206]. Во время сидения в Гродненском лагере в 1706 г. русские артиллеристы постоянно ожидали нападения шведов и извели большое количество фитиля: «Еще имеем нужду в фитиле, дабы оного изготовить 300 или 400 пуд. Понеже по неприятельском приходе принуждены были оной денно и ночьно жечь, от чего гораздо ево много изошло»[207]. О большом расходе фитиля в траншеях под Полтавой упоминает в своем дневнике шведский фенрик Роберт Петре, которому король Карл лично приказал потушить фитиль ради экономии[208].

Израсходованные в ходе осады боеприпасы должны были пополняться из главного артиллерийского парка, как о том писал Б. П. Шереметев Я. В. Брюсу под Полтавой 18 июня 1709 г.: «Господам генералам предложено, дабы они от полков, которые у кого в дивизии обретаются, вместо выпаленных патронов с пули в опрошах и фитиль и иные к тому военные припасы требовали из артиллерии и того ради прислали б ведомости за своими руками. И когда оные господа генералы такие росписи пришлют, извольте приказать из артиллерии отпускать» [209].

Все эти приготовления к осаде требовали значительного напряжения человеческих сил, решения сложных логистических проблем и, конечно же, значительных финансовых затрат. Огромное количество материалов, сил и средств стягивалось под атакованную крепость в осадный лагерь.

Осадный лагерь и его защита

Коль скоро мы много цитируем документы эпохи с их непростой речью, стоит остановиться на нескольких знакомых нам терминах, значение которых за последние три века изменилось. Осада в петровских документах часто называлась «белаге[а]р»[210], от немецкого belagerung. А лагерь в современном понимании этого слова, т. е. расположение войск в поле с палатками, назывался русским словом «обоз». Заодно отметим, что выражение «бивак» (впрочем, в петровском лексиконе нам не встретившееся) в европейской военной терминологии обозначало расположение войска на ночь вне города и без палаток в полной боевой готовности[211]. В этой главе речь пойдет об «обозе».

Расположившись под стенами крепости, осаждающая армия подвергалась опасности с двух сторон: из крепости делал вылазки гарнизон, а извне попытаться снять осаду могла неприятельская полевая армия (т. н. «сикурс»). Защитой от вылазок служила контрвалационная линия – непрерывные валы, обращенные к осажденной крепости. Чтобы обезопасить осаждающие войска от неприятеля вне крепости, можно было огородиться сплошной циркумвалационной линией. Строительство линий считалось на рубеже XVII и XVIII вв. общеупотребительной практикой, однако у этих укреплений были свои недостатки, из-за которых от возведения циркум– и контрвалационных линий отказались уже в годы Северной войны. К недостаткам мы обратимся ниже, когда будем рассматривать случаи попыток снятия осады сикурсами извне, а пока попробуем представить, как выглядел осадный лагерь, обнесенный укрепленными линиями.

По Боргсдорфу, «циркумвалацион или обводная черта» строилась спиной к крепости и лицом в поле, как минимум в тысяче прутов от крепости; в этой линии ставили большую часть конницы всей осадной армии – чтобы иметь возможность атаковать неприятеля в поле и пехотой в промежутках между конницей[212]. На двести или триста прутов ближе к крепости строили другую линию – лицом к крепости – контрвалацион, которую занимали по большей части пехотой[213]. (Рейландская рута или «прут» – мера длины, использовавшаяся голландскими инженерами и равная 12 футам, т. е. ок. 3,7 м[214].). Циркумвалационную линию следовало укреплять бастионами и равелинами; последние располагались перед куртинами и прикрывали разрыв в валу, необходимый для вывода войск в поле из-за укреплений. Контрвалационную линию укрепляли четырехугольными редутами, обращенными углом в поле[215].

Судя по иконографическим источникам, осадные линии (или, по словам Алларта, «окоп, дабы армия между рвами стояла» [216]) русских войск вокруг Нарвы осенью 1700 года были построены в соответствии с рекомендациями Боргсдорфа – с редутами, бастионами и равелинами. Впрочем, несмотря на это, Карл XII успешно атаковал и прорвал циркумвалационную линию русских под Нарвой 19 ноября 1700 г.

Неизв. автор. Профили земляных укреплений. Нач. XVIII в.

Отдел рукописей БАН

Боргсдорф также перечисляет, что, в терминологии конца XVII в., должно располагаться между циркумвалационом и контрвалационом: «Полевой воевода с главным становищем; место чужеземским послам и господам; становище большого снаряду; торжище и славные ряды и лавки, где товары всякие продают; запасы; извозничество; место мясникам и харчевникам; меньшое генеральское урядство с комисари-адством; становище инженеров и подкопщиков; ратные запасы порох и ядра и фетили и всякие огнестрелные припасы»[217].

Осадный корпус вставал на позиции на длительное время, поэтому войска могли обустраивать свои жилища с возможной основательностью, особенно в холодное время года. Под Нарвой в сентябре – ноябре 1700 г. лагерь состоял из палаток, шатров и бараков (очевидно, землянок, хижин и шалашей) [218]. А генералы «в деревеном домике под землею в окопе обретались» [219]. Летом 1704 г. русские стояли под Нарвой палаточным лагерем (например, изображая паническое отступление перед «мнимым сикурсом», они снимали свои палатки на виду у осажденных). В тех местах, где войска стояли в низинах и болотинах, предписывалось вырывать дренажные канавы и делать гати. Для связи между берегами Наровы были наведены наплавные мосты, и солдат привлекали для строительства спусков: 24 июля от 30 батальонов на работы было наряжено 600 солдат с офицерами, их разделили на две равные партии и отправили к мостам выше и ниже крепости; каждый солдат должен был принести с собой одну фашину, а указания давал генерал-инженер Ламбер де Герен [220].

Циркумвалационная линия вокруг Нарвы в 1704 г. была обозначена лишь рогатками. В журнале Гизена записано: «Июля 3 дня по указу великого государя все пехотные полки, стоящие в обозе, собрався в строй перешли с того места ближе к крепости Нарве и стали подле новоучиненной линии от той крепости с версту обозом же, оградясь с поля токмо одними рогатками; також и фельдмаршал фон Огильвий и прочие генералы на другой день тудаж в обоз переехали» [221]. Рогатками же были обнесены осадные лагеря под Дерптом[222].

Контрвалационная линия была возведена в 1703 г. при осаде Ниеншанца[223] и в 1706 г. под Выборгом[224]. При обложении Штеттина в 1713 г. русским неоднократно приходилось отражать вылазки осажденного, что, вероятно, побудило их к сооружению контрвалационной линии, состоявшей из ряда редутов, соединенных ходами сообщения [225]. Вместо непрерывных линий для прикрытия осадного лагеря могли строить отдельные редуты.

Впрочем, Вобан считал, что укрепленые линии были плохой защитой для осаждающей армии, поскольку представляли собой чересчур протяженную позицию, для обороны которой требовалось слишком много войск: «Армиею, состоящею в 10 000 человек, крепость циркумвалационною линеею хорошо окружить весьма трудно» [226]. Неприятель гарантированно прорвет такую линию: «Отсего лехко заключить можно, что линея такой величины, армиею состоящею из 10 до 12 000 человек весьма слабо окружена будет; ежели она при том еще атаку крепости и все прочие службы, без которых при осадах пробыть невозможно, отправлять должна и сие ясно доказывает, что такая армия, ежели придет сикурс к крепости и атаковать станет линею циркумвалации, удержать ево не возможет» [227].

Другим способом обезопасить осаду от угрозы извне для осаждающих была т. н. обсервационная армия, которая должна маневрировать в районе осады и не подпускать к городу полевую армию неприятеля: «… всего лутше… когда две армии иметь можно, из которых бы одна к действительной осаде, а другая для осторожности употреблена быть могла» [228].

Самый известный случай, когда шведский сикурс пришел на помощь своей осажденной русскими крепости, это, конечно же, Нарвское сражение 1700 г. При последующих осадах к шведским крепостям (и то не всегда) подходили гораздо более скромные сикурсы. На берег реки Невы напротив осажденного Шереметевым Нотебурга 2 октября 1702 г. пришли «неприятельские люди с пушками многое число, конницею и пехотою»[229]; русский главнокомандующий отправил отряд из солдат разных полков, который разбил неприятельский сикурс и, взяв трофеи, возвратился на свой берег Невы в осадный лагерь. Тем не менее шведский сикурс из 50 гренадеров смог добраться до крепости на лодках[230].

В конце мая 1703 г. русские взяли Ямы и вот-вот должна была пасть другая крепость шведов – Копорье. Пришедший в Ямбург «мужик» сообщил командиру нового русского гарнизона Николаю фон Вердену: «В низу де Наровы реки ко взморью неприятелей три полка конных и пехота перебирается, а куда пойдет: к Ямам ли или к Копорью на сикурс»; тот же источник поведал, как осажденная крепость пушками подавала сигналы о помощи: «а в Копорье по утру и в вечеру дают свой обыкновенный лозонг» [231].

В русской армии при осадах редко выделяли крупные обсервационные силы, однако нам известно, какие меры предпринимались для блокирования крепости на дальних подступах. Так, под Нарвой в 1704 г. в устье р. Наровы была установлена батарея, не допустившая к берегу шведские корабли с подкреплением для крепости, несколько драгунских полков были разосланы по всем дорогам вокруг города, чтобы перекрыть все подходы к нему [232], а также была построена укрепленная линия при Вайваре, пресекшая всякое сообщение с крепостью морем и сухим путем с запада [233]. Под Выборгом в 1710 г. принимались энергичные меры по предупреждению любого сикурса – Ф. М. Апраксин с высшими офицерами осадной армии осматривал все возможные пути подхода противника и изучал позиции, на которых можно его задержать [234]. Против шведского флота у входа в Выборгский залив на берегах Тронгзундского пролива были построены редуты, против сухопутных сил противника по дорогам были разосланы кавалерийские разъезды [235].

Формальная атака

Открытие траншей

Время приближаться к крепости «формальной атакой» наступало после того, как был готов осадный лагерь. Для выбора направления атаки командующему, его высшим офицерам и инженерам было необходимо внимательно и как можно ближе осмотреть крепость. Осажденный, в свою очередь, стремился этому помешать; для этого Вобан рекомендовал высылать из крепости отряды навстречу разведывательным партиям неприятеля, атаковать их и, постепенно отступая, приманивать под выстрелы крепостных пушек. Рекогносцировка была также хорошим шансом «обезглавить» осадную армию. Вобан писал, что поскольку вражеские генералы при рекогносцировке крепости обычно отъезжают от своего конвоя и осматривают местность и укрепления лишь с небольшим числом сопровождающих, то по этим небольшим группам всадников и следует вести прицельный огонь, «понеже они главнейшие, и побитие оных больше пользы принести может, нежели великое число других незнатных людей»[236].

Разведку «откуды способнее весть апроши» под Дерптом проводили инженер армии Шереметева и преображенский капитан Глебовский, в охранение им была дана рота драгун[237]. А вот генерал-майору Ягану Гинтеру во время позиционных действий против шведов в районе Полтавы пришлось проводить рекогносцировку в более сложных условиях. Он был отправлен самим царем «осматривать ситуацию» и, переодевшись в казацкое платье, в сопровождении 20 человек выполнил задание, пробираясь через цепь неприятельских постов и рискуя попасть в плен («в которое бы время легко мог пойман быти и воздаяния от короля швецкого веревку получити тотчас») [238].

Противодействовать разведке осаждающего можно было разными способами, описанными, в частности, Кургановым в главе «О защищении крепости вообще». На ночь за пределы крепости следовало выслать солдат с заряженными ружьями, которые лежали бы группами по шесть человек на расстоянии 20–30 шагов вокруг возможных пунктов неприятельской атаки. По условному сигналу цепь окружала разведчиков осаждающего или, как минимум, не позволяла им подойти слишком близко. Предугадать направление атаки можно было по местоположению магазина, «ибо известно, что неприятель ставит оный поблизости атак, кои намерен производить»; таким образом, было полезно следить, куда осаждающий свозит припасы. С помощью еще одной уловки теоретически можно было дезориентировать противника и привести его в зону эффективного артиллерийского огня. Когда неприятель обступит город и начнет закладывать траншеи, тогда из крепости надо стрелять из малых пушек либо из больших пушек слабыми зарядами. Осаждающий, наблюдая недолеты и надеясь, что там нет иных пушек, расположился бы лагерем ближе к крепости, и вот тогда можно открывать огонь из всех крепостных орудий («учинить в него жесточайшую пальбу, и принудить его отступить с утратою войска и времени»[239]).

К началу осадных работ было необходимо подготовить запас материалов и инструментов, выбрать позиции для сбора войск, складирования боеприпасов, обслуживания раненых и т. п. При каждой атаке в конце траншеи и на скрытом от наблюдателей из крепости месте делается малый артиллерийский магазин. В нем складывается достаточное количество пороха, ядер, гранат, фитиля, фузейных кремней, фашинных ножей, топоров, блендунгов, мантелетов «и разных всяких инструментов и прочаго, на нечаенные случаи, дабы не всегда ежели что понадобится из главного магазейна приносить». Рядом следовало устроить госпиталь, т. е. место для лекаря, священника, и несколько палаток с набитыми соломой мешками, тюфяками и медикаментами для первой перевязки ран. Помимо того, позади каждого батальона надлежит быть безотлучно священнику, полковому лекарю и ротным фелыперам [240].

К копанию траншей необходимо было назначить нужное количество людей; а для защиты работ определялся т. н. траншейный караул – войска, готовые отразить вылазку из крепости и спасти работников. И, конечно же, инженеры выбирали подходящее место для атаки, определяли расстояние до крепостных валов и рассчитывали скорость приближения к ним.

Риго, Жак (Rigaud, Jacques) (1681–1754). Открытие траншей. Франция, 1732. Anne S. К. Brown Military Collection

Серия Ж. Риго из шести гравюр показывает последовательные этапы формальной осады города на примере Барселоны. На этой изображен момент начала траншейных работ – слева кавалеристы подвозят и сбрасывают фашины, дальше их относят идущие вереницей пехотинцы с инструментами. Работники с кирками и лопатами работают недавно и еще не достаточно углубились в грунт. По сторонам от траншеи видны «коробки» пехотного прикрытия – траншейный караул. На переднем плане вывозят солдат, раненных при открытии траншей.

По Вобану, готовность к открытию траншей определялась тем, что «мужики», т. е. рабочие, собраны, линии построены на две трети или три четверти, перед лагерем приготовлено довольное число фашин, время готовности артиллерии поставить пушки на батареи составляет три-четыре дня, крепость тщательно осмотрена, и намечены места направления атак. Тогда можно выбрать удобное место для открытия траншей и обозначить его значками[241].

Самой важной задачей Вобан считал определить расстояние от начатых траншей до крытого пути крепости. Благодаря этой информации осаждающие всегда могли знать, далеко ли они находятся от укреплений, определять, в каком месте закладывать параллели, и предполагать, на сколько дней работы остается [242].

За один или два дня до открытия траншей командующий распределял пехотные и кавалерийские караулы таким образом, чтобы каждый человек был свободен от караулов пять-шесть дней. Кавалерия назначалась к переноске фашин, определялось количество работников и караульных на дневные и ночные смены.

Затем генерал-директор вместе со своими инженерами назначал место открытия траншей, и под их руководством солдаты или копатели отмечали это место веревками и колышками. Чтобы расставленные знаки не были испорчены проходящими мимо и чтобы сохранить место в тайне, там выставляли небольшие караулы.

В назначенный день войска траншейного караула собирались во втором или третьем часу пополудни, строились и проводили молебен. Затем генерал мог, при желании, лично осмотреть солдат, приказав им промаршировать мимо себя по одному. В сумерки солдаты траншейного караула выступали на свои посты, взяв с собой личное оружие и по одной фашине. Назначенные к рытью работники находились поблизости с фашинами, кольями, лопатами и кирками. Шанцевого инструмента, оставленного в траншее первыми двумя сменами копателей, должно было хватить и на последующие смены. Кавалерийские части караула выставлялись по обеим сторонам атаки либо с одной стороны.

Открытие траншей следовало производить «весьма тихо, без барабанного боя и без музыки»: впереди шли подразделения гренадеров, потом следовали батальоны пехоты и за ними работники. Последние разделялись на отряды по 50 человек с капитаном, поручиком и двумя сержантами. Колонна «по 4 или по 5 человек рядом» выдвигалась к месту начала работ, где ее встречал дежурный инженер-бригадир. Гренадер он располагал впереди, а батальоны – по обоим флангам от траншеи.

Пехоте по возможности следовало встать позади каких-нибудь элементов рельефа, скрывающих ее от крепости. Если укрыться было не за чем, то батальоны становились на указанное место, где солдаты, «свои фашины положа, должны в ружье тихо стоять и всегда в готовности быть».

Пехота, таким образом, выстраивалась и закрывала собой работников от взглядов или выстрелов из крепости. Теперь начиналась непосредственная процедура открытия траншей, в описании Вобана похожая на ритуал. Командующий данной атакой дежурный бригадир лично протягивал первую веревку вдоль линии будущей траншеи и укладывал по ней первую фашину. Затем он приказывал подходить работникам, держащим каждый фашину под левой мышкой, и по одному выкладывать свои фашины вдоль веревки. Людям при этом приказывали молча ложиться у своих фашин и не начинать работу, пока не будет велено. Дальше натягивал веревки и следил за выкладкой фашин старший инженер, а бригадир наблюдал за разметкой траншеи[243].

Если Вобан больше касался вопросов подготовки к открытию траншей, то у Бланда мы находим подробнейшее описание и практические советы по организации и ведению работ непосредственными исполнителями. Когда рабочие были построены в сборном месте, им раздавали инструменты – кирки и лопаты, при этом руководствуясь характером почвы; если она была тверда и камениста, то выдавали больше кирок, а если грунт мягкий и сыпучий, то больше лопат. Офицерам следовало заранее – во избежание задержек и беспорядка при начале операции – распределять шанцевый инструмент таким образом, чтобы как только один рабочий разрыхлит почву киркой, другой мог бы тут же отбросить ее лопатой. Помимо инструментов, у каждого рабочего были фашина и кол [244].

Когда партии прикрытия были расставлены, инженеры размечали линию апрошей, а чтобы разметку было лучше видно в темноте, на земле выкладывали веревки (жгуты) из сена. Затем инженеры возвращались на сборное место и говорили майору дежурной бригады, сколько нужно отрядить людей с инструментами и сколько без инструментов, для переноски фашин. Потом инженеры вели людей к своим участкам и, дойдя до места, офицеры выстраивали работников за линией, лицом к ней, на расстоянии три фута друг от друга.

Построенные таким образом люди выкладывали вдоль жгутов из сена свои фашины и прикалывали их кольями к земле. Затем люди с кирками начинали копать ямы в четырех футах позади фашин и по мере того, как земля разрыхлялась, другие рабочие откидывали ее на фашины; как только ямы углублялись на один или полтора фута, люди с кирками вставали на дно своих ям и рыли землю в промежутках между ямами до тех пор, пока все ямы не соединялись в единую траншею или ров, параллельный линии фашин; землю выбрасывали из траншеи на фашины и таким образом получался парапет или бруствер между людьми и городом.

Поскольку до того момента, как траншея достигнет достаточной глубины, люди оставались открытыми неприятельскому огню, офицерам следовало смотреть, чтобы работы велись с возможной тишиной и с максимальной поспешностью. Когда траншея достаточно углубится, можно было позволить людям работать менее напряженно, однако не позволяя им бездельничать, что как правило случалось, когда люди попадали в укрытие. Поэтому офицеры должны были постоянно ходить по своему участку и наблюдать за работниками. Доставка фашин в траншею осуществлялась специально отряженными для этого людьми, и их начальники следили, чтобы работы в траншеях не прекращались из-за нехватки материалов.

Как только первый ряд фашин был покрыт землей, поверх него клали и прибивали кольями второй ряд; а когда и он закрывался землей, на него клали третий и так дальше, перемежая фашины и землю, пока парапет не достигал уровня груди от основания. Этой высоты было достаточно для прикрытия людей от огня, ее можно было достичь сравнительно быстро, если не было недостатка в фашинах и грунт не был слишком твердым.

Фашины не только позволяли ускорить работу, но и не давали земле осыпаться на довольно крутом склоне стенки траншеи.

От вершины парапета в сторону города земля полого спускалась, образуя гласис, чтобы у неприятеля, если он решит атаковать траншеи, не было возможности укрыться за парапетом как за бруствером.

Банкетом называлось пространство шириной не менее трех футов на уровне земли, оставленное между возведенным парапетом и углублением траншеи. Этот уступ служил сиденьем для солдат караула, а часовые стояли на нем и смотрели через парапет на город.

Траншее не следовало быть глубже трех футов, а по возможности и менее того, если материалов хватало для сооружения достаточно высокого парапета, не слишком углубляясь при этом в грунт. По наблюдениям Бланда, глубокая траншея часто оказывалась чрезвычайно грязной. Ширина траншеи, как минимум четыре фута, должна была позволить разойтись двум людям.

С наступлением дня офицеры уводили рабочих из траншей обратно в лагерь и рапортовали о количестве убитых и раненых за ночь. После того как рабочие покинули траншею, ее занимали батальоны прикрытия[245].

Надо отметить, что рекомендации Вобана и Бланда, преимущественно относились к военным действиям в «низких землях», где мягкая почва позволяла рыть траншеи и насыпать бруствер из вырытой земли. В нескольких известных нам случаях (Нарва, Копорье, Выборг) русская армия столкнулась с тем, что «вгрызаться» в каменистый грунт было практически невозможно, и бруствер строили из туров; в этом случае работы напоминали описанное ниже ведение сапы. Петровские реляции, как правило, не содержат настолько мелких подробностей о земляных работах, но в них все равно можно найти сведения об этапе открытия траншей. Несмотря на то, что две первые крепости – Мариенбург и Нотебург – располагались на островах и вести траншеи к самым стенам было невозможно, осаждающим все равно было необходимо обезопасить свои позиции на берегу (озера в первом случае и реки во втором). Поскольку берега простреливались крепостной артиллерией, работу на них стоило начинать в темноте.

Из военно-походного журнала Шереметева мы не поймем, были ли открыты траншеи ночью (по науке) или днем (сразу после прихода войска, по тексту). Зато по этому документу видно, что каждая атака называлась по именам офицеров, командовавших полками на данном участке (атаку повели с трех сторон). «И генерал-фельтмаршал с ратными людьми к Мариенбурху пришол в 14-м числе августа, в полдни, и ополчился обозом по воинскому обычаю, пехотные полки около города на 3 брегады: 1-ая брегада, господин Фон-Вердин, при нем господине фельтмаршале, с другую сторону города господин Англер с брегадою, с третьею сторону господин Балк. И того же дня предложил оным брегадирам идти к тому городу опрошами к озеру, которое около того города обошло; а с города на все стороны на наши полки была жестокая пушечная стрелба непрестанно, и наши брегадиры пришли опрошами к самому озеру и учинили батареи»[246]

Под Нотебургом для открытия траншей в 12 часов ночи были посланы 400 преображенцев, которые «безо всякой утраты [т. е. без жертв. – Б. М.] шанцы начали и пост или место заняли» [247]. Однако, вероятно, работы на берегу не остались незамеченными в крепости, поскольку с разведкой появились два шведских судна. Работа продолжалась, и до рассвета шанцы были заняты еще двумя батальонами гвардии, а еще позднее подошло все войско и встало лагерем. Несколькими днями позже в 8 часов вечера 300 солдат во главе с царем похожим образом заняли остров перед крепостью и окопались на нем.

Под Ниеншанцем же траншейные работы не только не были отделены от крепости водой, как в предыдущие осады, но и начинать их пришлось довольно близко к противнику (вспомним, русским удалось захватить кронверк, и вести траншеи стали уже от него). В этой акции был со своими людьми капитан Семеновского полка князь Б. И. Куракин, который оставил нам редкие личные впечатления участника: «И первые шанцы под тот город был я послан заводить от Семеновского полка, и в том случае видел некоторой великой случай и страшливой; как заводили шанцы, стрельба была великая и многих побивали, инженера того, которой с нами был послан для той работы, перед светом убили»[248].

Крепость Копорье представляла (и представляет по сей день) «замок укрепленный по старине зело толстыми стенами и широким рвом»[249]. Она стоит посреди глубокого оврага практически на острове, поэтому открытие траншей было примерно таким же, как при Мариенбурге и Нотебурге. О начале осадных работ под этой крепостью повествует тот же военно-походный журнал Шереметева: «Господин генерал-фельтмаршал и кавалер пришол к Капорью майя в 23-м числе, и чрез языков получил известие, что в том городе обретается гварнизону камендант Опалев, а с ним баталион солдат. А как увидал он, камендант, к тому городу приход его, генерала-фельтмаршала и кавалера, с ратными людьми, учинил из города пушечную многую стрелбу; того ради господин генерал-фельтмаршал приказал ратным людем ополчиться и, для защищения от той стрелбы, поставить туры. И того же числа к тому городу, с помощию Вышняго, пошли опрошами…» [250].

Под Нарвой апроши начали вести в ночь на 16 июня 1704 г. С какой дистанции начались работы, не уточняется, но известно, что по результатам первой ночи до рва крепости оставалось 300 сажен (ок. 600 м). «И в ту ночь из города на те наши зачатые апроши стрельба была непрестанная из пушек, також и бомб бросали многое число; и побито тогда наших солдат 6 человек» [251].

Шведы под Полтавой, судя по сочинению Крекшина, открыли траншейные работы ночью, на следующий день после прихода к городу, и тут же столкнулись с активной обороной гарнизона: «По полудня несколько полков неприятельского войска пришли к Полтавской крепости и атаковав оную в ночи начали делать шанцы. На оных из Полтавской крепости выслана вылазка в 700 человек солдат, в том числе одна рота гренадер, которые с неприятелем более часу в жестоком огне были, но когда неприятелю следовал сикурс, то из крепости выступила вторая партия в 700 человек в подкрепление первой. И збив неприятеля побрали их инструменты, до 100 челов. убили, да в плен взяли 6-ть человек, от войск Царского Величества убито 32 чел. и ранено 27»[252]. И если подробности о числе отрядов и количестве жертв могут быть творческим вымыслом, то сам факт «осложнений» при открытии шведами траншей не подлежит сомнению.

С шведской стороны об этих событиях написал генерал-квартирмейстер Карла XII Аксель Гилленкрок (Юлленкрук, Gyllenkrok). И хотя его записки были созданы позднее во многом с целью оправдаться за неудачи, они красноречиво рассказывают о том, какие трудности возникали перед руководящим осадой инженером, перед траншейным караулом и перед работающими в траншеях людьми. Позволим себе пространную цитату.

«30-го Апреля отправился я с инженерными офицерами к Полтаве, где нашел Короля с Далевым полком. Его Величество приказал мне в тот же вечер открыть траншеи. Я попросил позволения изследовать местность около пригорода с инженерными офицерами, чтобы в темноте они не заблудились. Король отвечал: «Нет надобности в подробном изследовании места. Где бы ни начали, все равно». Я стал умолять Его Величество взять терпение на эту ночь, а в следующую начать работы. Сначала Король не соглашался, но, по убедительной просьбе моей и Зигрота, изъявил наконец согласие. Я тотчас же поехал со всеми инженерными офицерами осматривать Полтаву. Попавшийся на дороге фельдмаршал попросил меня показать ему укрепления Полтавы. Я повел фельдмаршала на небольшое возвышение, откуда он мог обозреть крепость. После внимательнаго обозрения он сказал: «Укрепления плохи, и я уверяю вас, что, по первому выстрелу Короля, они сдадутся». Я отвечал: «Укрепления не важны; но гарнизон состоит из 4,000 человек русской пехоты, кроме Казаков». Затем Фельдмаршал уехал, а я продолжал рекогносцировку с офицерами. Найденный мною под городом лесок в 200 шагов длины, поросший кустарником, назначил я для работы, потому что почва земли была хорошая, не каменистая, не покрытая травою, как в тех местах, где домы предместья были выжжены. В тот же день я показал это место Королю, и он одобрил мой выбор.

1-го Мая 1709 года я приказал открыть траншеи, разставив часовых едва в двадцати шагах от края рва. Причиною, почему неприятель не мог слышать нашего приближения, был русский обычай, вследствие котораго, при наступлении темноты, все караулы вокруг валов безпрестанно окликают друг друга; например: «Добрый хлеб и доброе пиво!» Во время этого крика Король сам побежал через поле и довольно громко позвал своего генерал-адъютанта. Я просил Короля говорить потише, чтобы не встревожить неприятеля, ибо тогда он начнет стрелять и помешает рабочим окопаться. Лишь только я сказал это Королю, как неприятели смолкли, перестали окликать друг друга и зажгли вокруг всего вала огни. В то же время они начали бросать на поле светящаяся ядра. Попуганные люди все прибежали ко мне в лесок, где я находился, потому что я приказал инженерным офицерам, которые вели апроши, и тем, которые были при рабочих, искать себя возле леса, если надобно будет об чем спросить, или что нибудь донести. После такой тревоги, неприятель начал неумолкно стрелять с вала, от чего все Запорожцы, долженствовавшие работать, разбежались. Я заметил Королю, какую сумятицу столь ничтожное происшествие может наделать между народом, подобным Запорожцам, которые ничего в таких делах не смыслят; но Его Величество возразил: «Это не беда; мы скоро их воротим». Король приказал своему генерал-адъютанту собрать Запорожцев, а я приказал, впредь до повеления, прикрывавшим их командам прилечь на поле. Через час неприятели стали стрелять реже, заметив, что наши не двигаются вперед.

Во время тревоги у траншеев полковник Апельгрен был, со многими другими офицерами, за ужином у фельдмаршала, который разсказывал, что Король сейчас приказал открыть траншеи под Полтавою и что, по первому выстрелу Его Величества, город немедленно сдастся. Пока фельдмаршал это говорил, неприятельские выстрелы не умолкали. Тогда фельдмаршал сказал гостям: «Неужели Русские до такой степени безразсудны и станут защищаться?»

По возвращении Запорожцев я подвинул служивших им прикрытием солдат на прежнее место и объявил повеление Короля, что они не должны удаляться отсюда, хотя бы неприятель постоянно бросал светящияся ядра; что, напротив, они обязаны крепко держаться на своих местах до разсвета, а потом, в порядке и тишине, отойти к траншеям. Таким образом проработали над апрошами всю ночь. Однакож до разсвета не могли окончить всех трех паралелей и их комуникационных линий, особенно ближайшей ко рву, которая имела еще не больше сорока шагов в длину. Комуникация от этой паралели к другим не могла быть окончена, потому что шла зигзагом. И так надлежало и днем работать над нею сапами, и по этой причине нельзя было занять оной. Но две другия паралели были заняты войсками и исправляемы днем»[253].

Другой участник событий, шведский офицер Роберт Петре, в своем дневнике сообщает дополнительные подробности. «В ночь с 1 на 2 мая мы были потревожены противником, который стрелял ядрами из пушек, бросал зажженные связки хвороста, пропитанные смолой… Все вокруг было освещено и хорошо видно». Панику среди рабочих в траншее смогло вызвать даже то, что офицер с передового поста отправился в тыл в поисках начальника; им показалось, что прапорщик отступает, и они сами побежали [254].

Траншейный караул

Непосредственно рядом с местом открытия траншей (по сторонам или в тылу) Боргсдорф советовал возводить «схожие места… в которых караулы разставливают, которые как работные люди, так и самые проводные шанцы покрыти и обороняти могут. Дабы на те от неприятелей нечаемого нападения, ни проводным шанцам разорение учинено не было» [255]. По мере продвижения апрошей вперед к крепости необходимо было возводить новые «схожие места», а старые в тылу оставались не занятыми караулом, но они годились «к стоянию харчевников, и лекарей ради того, дабы немощные болные и раненые скорое отдышище какое вскоре имели»[256].

Вобан сформулировал следующие рекомендации: «Что до места касается, где караулу, которой в траншеях стоять имеет, собиратся надлежит, то оной збирается для того что много места занимает, всегда на пушечной выстрел от крепости. Тут же собираются и караулы, состоящие из кавалерии, и становятся по правую или левую сторону атак, где они сколько можно от неприятельских пушек закрыты быть должны… Разопределяются караулы в траншеи таким образом: караулу, состоящему из инфантерии, надобно по крайне мере равну быть трем четвертям гарнизона в крепости, а караулу из кавалерии одною третью больше кавалерии атакованного места»[257].

Наиболее подробные инструкции о действиях траншейного караула мы снова находим у Хамфри Бланда. Вскоре после заката батальоны, отряженные в прикрытие, выстраиваются перед лагерем и оттуда выступают на место, где предполагается рытье траншей, либо неподалеку от этого места. Командующий прикрытием выбирает подходящее место, исходя из планов главного инженера по расположению будущих траншей и выбранному направлению атаки. Солдаты в прикрытии должны лежать на земле с оружием в руках, если только местность не позволяет им укрыться от неприятельского огня за возвышениями, развалинами, стеной или изгородью; все должны соблюдать тишину, чтобы противник не обнаружил работ, а от партии прикрытия высылаются дозоры, чтобы сообщать о вылазках неприятеля[258].

Батальоны прикрытия располагаются на местности между рабочими и крепостью лишь в момент открытия траншей; затем прикрытие всегда располагается в траншее. Тем не менее для поддержки рабочих могут выделяться отряды под командой лейтенантов и капитанов, они ставятся во главе траншеи, чтобы быть в готовности отразить вылазку из города, задержать нападающих и прикрыть отступление рабочих до подхода батальонов прикрытия.

Когда случается вылазка с целью выбить рабочих, командующие рабочими офицеры должны приложить все усилия к тому, чтобы рабочие не разбежались, а отступили в порядке в соседнюю траншею либо на безопасное расстояние и затем вернулись и закончили начатую работу[259].

Прикрытие траншей – круглосуточное дежурство, но время смены не определено, смена может происходить утром, но может и вечером [260].

Полки, находящиеся в траншеях, посылают на сборное место своих сержантов, чтобы те сопроводили идущие на смену части на их посты; траншеи бывают так продолжительны и запутанны, что без провожатых бывает сложно найти дорогу, особенно когда апроши подходят близко к гласису [261].

Как только старое прикрытие ушло, солдаты новой смены садятся на банкет с оружием между ног и не покидают своих постов без разрешения офицеров. Они также не должны засыпать, поскольку всегда должны быть в готовности отразить любые попытки неприятеля помешать работам. По первомуже шуму или сообщению о вылазке солдаты поднимаются на ноги и если часовые, стоящие на банкете, подтверждают сообщение, батальон выстраивается в траншее вдоль дальней стенки и ожидает приказаний от командующего генерала[262].

Бланд советовал производить смену частей в траншеях без барабанного боя и с наименьшим шумом, чтобы не выдать себя. При этом он сообщал о существовавшей практике, по которой полки заступали в траншеи под развернутыми знаменами, а заняв позицию, водружали знамена на парапет. Однако к концу недавней Войны за испанское наследство от этой церемонии отказались, а знамена стали оставлять в лагере. По опыту, знамена не только показывали неприятелю местоположение полка, но и вводили артиллеристов крепости в искушение наводить на них пушки, что приводило к значительным потерям, особенно среди часовых, расставленных на банкете[263]. Интересно отметить, что исследователь осадных ритуалов Дж. Райт называл выставление знамен на бруствер признаком открытия траншей и готовности первой параллели. При осаде Турина в 1706 г. французы выставили знамена лишь на третий день после открытия траншей, что осажденные расценили как попытку таким образом сократить формальную продолжительность осады. Обычай заступать в открытые траншеи со знаменами сохранился даже до войны за независимость США [264]. Соблюдалась ли эта традиция в русских войсках, не известно – упоминания о подобных случаях нам не известны.

Во время первой осады Нарвы генерал Алларт представил царю росписи необходимого для ведения осады; в том числе требовались войска для траншейных караулов: «На главную атаку ежедневно 2000 человек для караулов, под начальством генерал-майора, 2-х полковников и соответственного числа обер– и унтер-офицеров; в числе их 200 человек должны быть гренадерами. 1000 человек рабочих, под начальством полковника и соответственного числа обер– и унтер-офицеров. На фальшивую или вспомогательную атаку: 1000 человек для содержания караулов, под главным начальством полковника. 500 человек для производства работ. 1000 человек кавалерии для резерва, на случай вылазок из крепости. Необходимо также иметь траншей-майора (Major de Place), который бы ежедневно распределял посты и рабочих по нумерам и названиям траншейных линий, сообразно их распространению и увеличению» [265].

Согласно Вобану, караулы в траншеях следовало сменять так, чтобы каждый человек был свободен от караула пять-шесть дней [266]. В реляциях мы находим эпизодические упоминания о том, как были организованы дежурства в траншеях русской армии. Под Нарвой перемена караулов происходила вечером, и в это время в апрошах выстрелом из фузеи был убит преображенский подполковник Дмитрий Карпов[267]. Это сообщение согласуется с приказом от 11 июля 1704 г.; по нему караулы в лагере осаждающей армии под Нарвой должны были переменяться в 12 часов, а траншейные караулы – в 6-м часу пополудни [268]. Под Штетином в августе 1713 г. «понеделно имели дежюр в шанцах господа генерал-маеоры Лесий и Штаф, и с ними по 2100 и по 2500 человек. И была от неприятеля в день и в ночь непрестанно пушечная и из мелкова ружья стрельба»[269]. Под Дерптом «в те опроши ходили полковники с баталионы для караулу, переменяясь по суточно» [270]. Показательно письмо Шереметева к царю о том, как он планировал распределить свою пехоту для осады Дерпта: люди будут частью в шанцах, частью в обозе и частью – у судов в устье реки; также они будут поделены надвое для двух атак – из-за реки и с сухого пути [271].

В траншейный караул наряжались люди от каждого батальона, как и на работы. Так, приказом 20 июля 1704 г. в траншейный караул под Нарвой назначалось по 47 солдат от каждого батальона, что для 36 батальонов составляло вместе с офицерами около 1700 ч. 22 июля в караул послано по 50 солдат от 30 батальонов. Часто в приказах о караулах вообще не упоминается; очевидно, тогда действовала формулировка как, например, 7 августа: «На караул в опроши посылать обычайно» [272].

Боевые эпизоды с участием траншейных караулов часто встречаются в источниках. Например, 20 июня 1704 г. солдаты Преображенского полка заняли новые построенные апроши под Нарвой и «осмотрели за теми апроши, подшед садами ближе к городу против наугольного большого городового болверка к реке сажень на сто до рва тоя крепости, ровик небольшой, (подобной шанцам), в котором был шведский отводной караул. И отобрався из наших солдат несколько человек охотников, учинили на тот их шведский караул нападение от полудни, где 6 человек неприятелей до смерти убили, а прочих прогнали в город. И потом в тот ровик засели наши солдаты, поставя туры и прочее учиняя учреждение к безопасности своей, яко в совершенных апрошах, откуду возможно было до крайнего городового болверка достать из фузей в цель»[273].

О захвате отдельных позиций под стенами осажденной крепости нам рассказывают «сказки» офицеров, выполнявших подобные задания. Так, Иван Никифорович Найдинский записал в 1720 г., как, будучи поручиком гренадерского полка, «в 710 году был при атаке и при взятии Кекзгольма, и посылай я был от господина генерала лейтенанта Брюса особливой командой под стену для взятия швецкой батареи, и взял я языков, а батарею выжег» [274]. Бой за капонир, внешнее укрепление Выборга, продемонстрировал, насколько переменчиво военное счастье. Тит Тихонович Дуганов, в 1720 г. – капитан Второго гренадерского полка, а в 1710 г. – подпоручик, сказал: «Под Выборхом посылай был в шанцы много раз, а из шанец командрован был в гранодеры от господина генерала Боргольца штурмовать Капинер [капонир. – Б. М.] и взял Капинер, и из Капинеру взял в полон капитана, капрала и другие его команды побиты; а из Выборха в то время вышел на вылазку неприятель для выручки и с ним неприятелем была баталия во всю ночь, и в то число ранен и взят был в полон и был у неприятеля в полону до взятия города Выборха» [275]. Та же участь постигла прапорщика Феофила Титова и каптенармуса Степана Колесникова: «Как были при Выборге и брали Копанер, взят я был в полон и при взятии Выборха из полону освободился по прежнему» [276]. Об участии в бое за капонир под Выборгом вспоминал и другой участник – сержант гренадерского полка Антон Ярославцев, который «был при атаке города на многих вылазках и особливо командрован был для взятия капора» [277]; и капитан-поручик Андрей Монастырев, который «под Выборхом на многих потребах был, как шведы выходили из города в копанер» [278].

Пребывание в траншеях требовало от осаждающих постоянной готовности к вылазкам противника. Неосмотрительность в несении службы могла дорого обойтись, о чем свидетельствует эпизод из осады Митавского замка в августе 1705 г. В письме Меншикову Петр описал лично им виденный эпизод, в котором «наши немного оплошали» (под «нашими» в данном случае имелись в виду не вообще русские, а конкретно преображенцы). После благополучного занятия гласиса, в полдень все, кроме часовых, заснули, расположившись в новой траншее. Шведский гарнизон, заметив это, предпринял вылазку – при поддержке огня крепостной артиллерии одна часть зашла во фланг, а другая с гренадерами атаковала в лоб и таким образом выбили русских из их апрошей. Несмотря на сильный огонь и атаку с двух направлений, солдаты не бежали, но медленно отступали со стрельбой. Шведы залегли за валом русского ложемента, одни стреляли по отходящим, другие (как и положено вылазке) разрывали вал, т. е. уничтожали осадные сооружения. Осаждающие были отбиты до самого моста в тылу, и потеря позиции казалась очевидной («и уже мы сего посту отчаяли»), но в это время подоспела подмога. Сначала одна рота, а потом две другие, под командой «господина Баса»[279] мужественно бросились на неприятеля со шпагами и выбили его, невзирая на продолжавшийся огонь из крепости и то, что шведы укрывались за русским ложементом, как за бруствером. Позиция была возвращена и удержана, но этот эпизод дорого обошелся осаждающим. Согласно письму Петра, в результате шведской вылазки погибли один офицер и несколько десятков рядовых, ранены 13 офицеров, около полутора сотен рядовых[280]. В качестве причин, приведших к серьезным потерям в этом бою, можно назвать не только оплошность спящих на посту солдат, но и то, что атакованный шведами ложемент на гласисе был первой и единственной траншеей русских, с тыла он не имел апрошей и других траншей, способных оказать поддержку (Петр написал, что была сделана лишь треть траншеи из тыла, от моста, к посту), чем с успехом и воспользовалась вылазка [281].

Внезапные нападения осажденных на траншеи далеко не всегда приносили плоды. Например, во второй нарвской осаде Адлерфельдом описана атака шведов на партию русских солдат, вышедших из своих траншей к роднику под ивангородскими стенами. Шведы стремительно атаковали, но смогли окружить лишь одного русского, который «бросился на землю и предпочел умереть, но не сдаться»; при этом огонь, открытый русскими из близлежащих траншей за 30 шагов, шведам никакого урона не нанес [282].

Хотя ружейный огонь часто был малоэффективен, стрельба оставалась самым распространенным способом ведения боя в траншеях. Под Нарвой 1704 г. 7 июля (шв. ст.) в 2 часа поутру на ивангородской стороне сделалась тревога, когда несколько шведских солдат, посланных на разведку, столкнулись с партией русских и обменялись выстрелами[283]. 12 июля в главной атаке на левом берегу осаждавший быстро приближался подступами к Королевскому равелину и бастиону Виктория. С обеих сторон с 12 часов ночи до 6 утра производилась сильная и беспрерывная ружейная стрельба [284]. В траншеи, по-видимому, могли завозить и более тяжелое вооружение. В журнале барона Гизена описан случай, как шведы решили отобрать занятый русскими шанец и подвели по реке шкуту с пушками. Однако осаждающие обстреляли корабль из своих полковых пушек, завезенных в траншеи для отбития вылазок, и залпами из мушкетов [285].

Апроши, сапы и параллели

И пока одни солдаты с оружием в руках сидели в траншеях в ожидании вылазки неприятеля, другие кирками и лопатами строили подступы все ближе и ближе к крепостным валам. Траншеи, ведущие к крепости, назывались апрошами – от французского «approche», приближаться. В русских документах относительно строительства апрошей можно встретить выражение «вести шанцы», но в зависимости от контекста шанцами также называли полевые укрепления, батареи и любые земляные работы.

Апроши, как правило, велись с нескольких сторон – в соответствии с планами командующего по захвату тех или иных крепостных укреплений; каждая траншея, направленная на определенный участок крепости, называлась «атакой». В реляциях об осадах крепостей мы встречаем упоминания об «атаке» какого-либо генерала – т. е. на каждую атаку назначался отряд войск с генералом во главе. Под Мариенбургом с трех сторон приступали бригады фон Вердена, Англера и Балка, под Дерптом наиболее активные действия велись бригадой полковника Н. Балка и его апроши назывались «Балковы шанцы»; под Выборгом с двух сторон велись атаки генерал-майоров Берхгольца и Брюса.

У Боргсдорфа мы находим описание четырех типов апрошей, два из которых – «змиевые проводные шанцы» [286] и «поперечные проводные шанцы» (они же траверзные апроши) [287] не использовались в петровских осадах, насколько мы можем судить по известным нам схемам осад. Два другие – «долгие проводные шанцы» (они же «линии проводные»)[288]и «переходные проводные шанцы» (они же «турапроши»)[289], напротив, хорошо читаются на гравюрах эпохи. Последний тип – зигзагообразные турапроши – стал наиболее распространенным, его можно увидеть на всех вобановских планах осад.

Апроши закладывались таким образом, чтобы каждое «колено» зигзагообразной линии не могло быть анфилировано, т. е. не могло простреливаться из крепости продольными выстрелами. Инженерам рекомендовалось размечать линию апрошей кольями, на которых в дневное время в качестве ориентира крепили пучок соломы, а ночью – тлеющий фитиль[290].

Порядок ведения работ был таким же, как и при открытии траншей: вдоль намеченной линии выкладывали фашины и за них в сторону крепости отбрасывали выкопанную землю. Пользуясь темнотой, в апрошах работали стоя во весь рост, «до самого света». С рассветом ночная смена копателей уходила, и дневные работники приходили на их место – но не для того, чтобы вести траншею дальше (при свете дня это было слишком опасно), а для того, чтобы углубить и «отделать» начатый ночью участок траншеи до положенной глубины и ширины: «Днем приводится всегда начатая ночью работа в совершенство, а ночью все далее ведено быть имеет» [291]. Боргсдорф также рекомендовал для начала делать траншею до половины в глубину и в высоту, однако стремиться построить за одну ночь как можно более длинный шанец, который можно будет углублять в последующие ночи [292]. Очевидно, этим рекомендациям следовали в ходе русских осад; известно, что уже в первую осаду Нарвы одновременно с продвижением вперед апроши «углубляли, тако же и бруствер повышали» [293]. Если при открытии траншей осажадющие старались сохранить в тайне место начала работ, то в последующие дни смены рабочих заступали в шанцы «с музыкою и барабанным боем» [294]

Чем ближе к крепостным стенам, тем более опасными становились работы и все большие предосторожности применялись, чтобы работающие люди по возможности меньше были открыты огню обороняющихся. «Когда огонь от крепости будет опаснее, то надобно сапою итти»[295], – писал Вобан. Под сапой понималась траншея, которая рылась в непосредственной близости к крепости, на гласисе, и поэтому велась таким образом, чтобы во время работы люди постоянно оставались под прикрытием. Это делало сапные работы более медленными, чем обычное рытье траншей, но, с другой стороны, позволяло вести их круглосуточно. Организация работ по ведению сапы подробно описана у Вобана в главе 16 «О саппе».

Передний копатель подготавливал место и ставил первый тур, поправляя его руками, вилами или крюком; туры ставили заостренными колышками кверху, чтоб положенные на них фашины крепче держались. Потом, стоя за туром нагнувшись, копатель насыпал в него землю, периодически постукивая лопатой, чтобы земля лучше оседала. После наполнения первого тура рядом по намеченной линии сапы ставился и заполнялся второй тур, затем третий – все это сапер выполнял нагнувшись и прячась за турами. Во время этой работы уязвимым местом оставался промежуток между турами, и туда ставили один на другой три-четыре песочных мешка, второй сапер их поправлял, а третий и четвертый их подавали. После того как 20–30 туров были полностью установлены и наполнены землей, мешки от задних туров переносили вперед – таким образом, ста мешков было достаточно для ведения сапы в течение всей осады. Вырывая необходимую для заполнения туров землю, саперы тем самым выкапывали траншею позади линии туров. Порядок землекопных работ в сапе по Вобану был следующим: первый копатель копал на полтора фута в ширину и в глубину, оставляя 6 дюймов отступа от туров. Второй рыл на 6 дюймов глубже и шире первого, то есть доводил углубление до 2 футов в ширину и в глубину. Третий углублял и расширял еще на 6 дюймов, а четвертый – до 3 футов (90 см) в глубину. Ширина траншеи получалась 3 фута сверху и 2½ на дне, стенки образовывали скаты, чтобы земля не осыпалась.

За этими копателями стояли еще четверо – они подкатывали передним туры и подавали фашины. Фашины укладывались на туры так, что две лежали на срезе тура и надевались на его колья, а третья фашина ложилась сверху. Потом фашины также засыпали землей.

Вырытой на три фута в ширину и в глубину земли было достаточно для наполнения туров и насыпания крутости бруствера с внешней стороны сапы. «Сию защиту ничем больше как токмо пушечным ядром пробить можно».

После часа или двух работы первые четыре копателя уставали, и на их место заступали следующие четыре человека, которые отрабатывали то же время и сменялись очередной сменой. Работу распределяли поровну, чтобы «как страх, так и работу равно разделить» – первый копатель после своей смены работал последним в команде из четырех человек, и таким образом каждый отрабатывал свое время впереди, установив одинаковое с другими количество туров[296].

Описанный выше способ ведения подступов назывался «летучей сапой» – потому что бруствер из туров выстраивался сравнительно быстро. Когда огонь был направлен с двух сторон, строили «двойную летучую сапу», огороженную турами с обеих сторон. Когда же работы на поверхности становились совершенно невозможны из-за огня из крепости с боков и сверху (как правило, это происходило в непосредственной близости от крытого пути или во рву), саперы шли «тихой сапой» (или «блиндой»), где поверх двух рядов туров выкладывался «потолок» из фашин, таким образом образуя крытый тоннель: «Когда с саппами, столь блиско к неприятелю приходим, что бросанием из руки друг друга доставать можем, то надобно саппы сверху деревом и землею покрыть, чтоб салдаты от каменей, и ручных гранат, и пороховых мешков обижены не были»[297]. Работающий впереди сапер прикрывался «мантелетом» – массивным деревянным щитом на колесах либо большим туром, заполненным фашинами, который он катил перед собой и под защитой которого он выставлял туры на бруствер.

Помимо инструкций по ведению работ, Вобан оставил небезынтересные советы по «управлению персоналом». В первую очередь, по его мнению, за каждый туаз (фр. единица измерения длины, ок. 190 см) вырытой сапы работники должны были получать фиксированую плату; она позволяла находить достаточное число добровольцев на эту опасную работу. К вопросу о материальном вознаграждении за выполнение рискованных заданий мы подробнее обратимся в главе, посвященной штурмам; пока можно сказать, что о выплатах за ведение земляных работ в армии Петра сведений обнаружить не удалось.

В труде знаменитого инженера отражено еще одно проявление «человеческого фактора»: «…напоследок надобно накрепко смотреть Офицерам, чтоб копатели на переди сапы пьяны не напивались, и после, незнаючи что им делать, как скотина сами на смерть итти будут, чего для им не допущать и непозволять вина не смешеннаго гораздо с водою при себе иметь»[298]. Очевидно, Вобан сталкивался с этим явлением неоднократно в своей практике; но о подобных случаях в русских войсках нам также ничего не известно.

Неизв. художник. Сапа.

Muller J. The Attac and Defence of Fortified Places. London, 1757.

Неоднократно тиражировавшаяся в XVIII в. гравюра из книги Вобана показывает ведение сапы (вид сверху, с тыла, с фронта и в поперечном сечении), распределение обязанностей саперов, применяемые инструменты и материалы. «Первый копатель роет как в ширину так и в глубину 1½ фута, и оставляет закраину от туров на 6 дюймов, и внутрь от закраины делает маленький скат. Второй роет 6 дюймов глубже и шире первого, то есть 2 фута в ширину и в глубину. Третий еще 6 дюймов глубже и шире второго, то есть 2½ фута в ширину и в глубину. Четвертый еще 6 дюймов глубже и шире роет, и так глубиною, и в верху шириною 3 фута, а на дне будет она 2 фута с половиною шириною, а полфута кладутся на широту обеих идущих в нее скатов, чтоб земля в нее не осыпалась… Когда первые четыре копатели час или два часа от всей силы работав устали, то другая четыре на место их вступят, и по туда работают пока устанут, тогда переменят их другие».

Другим видом траншей в осадном искусстве были параллели, применение которых внедрил Вобан — по его утверждению, впервые – при осаде Маастрихта в 1673 г. [299] Впрочем, есть обоснованное мнение, что их «позаимствовали» у турок, когда те осаждали Кандию в 1667–1669 гг.[300]«Параллельные ходы» османы применяли и при осаде Вены в 1683 г.; их как особенность турецких траншей описывает также имперский генералиссимус третьей четверти XVII в. Монтекукколи. Этот автор отмечал и другие отличительные черты турецких траншей по сравнению с европейскими – у османов они были глубже, шире, надежнее и комфортнее (вплоть до вырытых боковых ниш для защиты от дождя) [301]. Так или иначе, для европейских военных целесообразность и эффективность параллелей Вобан обосновал в главе «О линеях параллельных называемых пласдарм».

Параллелями назывались траншеи, вырытые не в направлении к крепости, как апроши, а вдоль ее укреплений; в отличие от контрвалационной линии, параллели не окружали крепость по всему периметру, но охватывали лишь атакуемый участок. По мере продвижения к крепости Вобан советовал строить три параллели: первая в 300 туазах, вторая – в 160 и третья – в 15 туазах (около 600, 320 и 30 м соответственно) от рва [302]. Главное назначение параллельной линии заключалось в том, чтобы оборонять занятую территорию от вылазок и с флангов поддерживать работников в апрошах. Траншейный караул мог удобно расположиться в параллели и вести огонь широким фронтом, а не тесниться в узких апрошах. Именно поэтому параллель иначе называли плацдармом, т. е. местом концентрации войск для обороны или для броска вперед. К тому же параллель была удобной коммуникационной линией между апрошами двух соседних атак. Более того, параллель заменяла собой контрвалационную линию, но была эффективнее как средство обороны от вылазок и значительно короче, следовательно, экономила силы и время на ее строительство. Для траншейного караула Вобан рекомендовал делать банкет и водружать на бруствер плацдарма фашины, приподнятые на двух колышках. Зазор под фашиной позволял вести огонь из мушкета, а фашина закрывала голову стрелков[303]. Третья параллель закладывалась на расстоянии броска ручной гранаты от крытого пути; она была наиболее уязвима для вылазок и поэтому укреплялась особенно тщательно. Поскольку это был плацдарм для дальнейшего нападения на крытый путь, параллель делалась более широкой, чтобы в ней могли разместиться штурмовые отряды и чтобы вдоль нее можно было складировать инструменты и материалы, необходимые для строительства ложементов при штурме [304].

Следует упомянуть и архаичные методы ведения земляных осадных работ, которые можно было встретить в петровских войсках. Казаки, по примеру турок, вели подступы, состоявшие из череды выкопанных ям[305]. Другим осадным приемом, по всей видимости, унаследованным со времен Античности, был подвижной вал – насыпь, которую вели к крепости, чтобы засыпать ров, обеспечить путь для идущих на штурм и построить возвышенную позицию для батарей. Такой земляной вал «валили» под Азовом [306]. И в первую нарвскую осаду мы встречаем аналогичную работу – инженер Алларт записал, что «на фальшивой атаке великая взведена гора, о которой намерение имеется оную всегда ближе прибавлять; даже до рва» [307].

Ведение траншейных работ

Как и в траншейный караул, на работы в шанцы люди отряжались по очереди, согласно некой утвержденной последовательности. Такой порядок, по-видимому, был привычным для европейских военных, но турки в траншеях не сменяли ни солдат, ни рабочих, которые оставались на своем участке до конца осады [308]. О сменном характере работ в русском войске говорят некоторые документы, в частности – автобиографические «сказки». Драгунского полка Родиона Боура подпрапорщик А. Чекин записал, что «…в 704-м году… как штурмовали Дербт, ходил с своею братею в опроши и всякие городовые приступные вещи, туры и фашады и землю во многие числа, как и протчая моя братя, по очереди отправлял» [309]. Драгунского полка князя Богдана Гагарина прапорщик Ф.А. Буковский там же под Дерптом «по очереди в шанцах и на выласках, во многих партиях и потребах был»[310]. О том, как часто сменялись рабочие в апрошах под Дерптом, можно судить по военно-походному журналу Шереметева: в течение суток одновременно работали два полка, которые заступали на смену один раз в трое суток [311].

Солдаты, отработавшие ночью свою смену в траншеях, освобождались от других заданий; так, под Полтавой Петр велел генералу А. И. Репнину отрядить для нападения на шведские шанцы шесть или семь сотен гренадеров и солдат своей бригады, но только не тех, кто работал перед этим ночью [312].

Под Нарвой в 1704 г. ежедневно на работы в апроши направлялось определенное количество солдат от каждого батальона осадной армии: 9 июля по 20 солдат с капралом от батальона, с ними всеми был капитан, майор и полковник, которые поступали в распоряжение генерала, находившегося в апрошах. 21 июля на работы наряжено 320 ч., по 10 от батальона с майором и 6 офицерами, а 22 июля на работу никого не послали. Всем работникам приказывалось быть в апрошах с оружием, и по завершении работы встать в резерв и ожидать смены. В апрошах для работников всегда были приготовлены инструменты – по тысяче лопат и кирок. 30 июля на ночные работы нарядили по 20 ч. с батальона (всего 600 ч.) с 2 майорами, 4 капитанами и 4 поручиками; каждый солдат должен был прийти с фашиной; помимо этой разнарядки к майору отправлено еще по одному солдату без оружия. 3 августа – по 33 ч. (всего 990 ч.) с подполковником, двумя майорами, десятью капитанами и поручиками; сбор для людей с оружием и фашинами был назначен на 4 часа после полудня перед фронтом Преображенского полка, по окончании работ утром покидать траншеи разрешалось только по приказу фельдмаршала или генерала Репнина. 7 августа – по 31 ч. (992 ч.) тем же составом офицеров [313].

Генерал посылался в траншеи, чтобы отвечать за выполнение задач («чтоб государево дело было исполнено и в опрошах во всяких делах чинить за что отповедь мочно давать») и находился там до тех пор, пока не прибудет другой ему на смену и не примет дела. Так же и майор при работниках не должен был уходить, не сдав пост следующему майору. В частности, 11 июля «все дело в апрошах управлять» было велено майору Преображенского полка фон Кирхену. 10 июля фельдмаршал Огильви отправил в траншеи к генерал-лейтенанту Шонбеку письмо, в котором, очевидно, описывался порядок смены генералов в апрошах. Генерал-инженер указывал работникам, что именно делать; он мог попросить работников «в прибавок», и тогда солдаты шли в апроши с оружием, во время работы клали его рядом с собой, а по выполнении задания уходили на свои прежние места[314].

Работы велись военнослужащими и иногда гражданскими; например под Нарвой 11 октября (н. ст.) 1700 г. к осадным работам приступили «с 2000 солдатами и с 500 мужиками»[315]. О других случаях участия гражданского населения в осадных работах сведений практически нет. Известно, что в июле – августе 1704 г. из Пскова к Нарве и Дерпту отправлял работных людей К. А. Нарышкин[316], однако они потребовались для укрепления и восстановления уже взятого Дерпта и возведения укрепленной линии на дальних подступах к Нарве, а не для работы в шанцах.

Вобан писал, что если следовать его рекомендациям по организации работ в сапах (мотивировать работников деньгами и своевременно снабжать их достаточным количеством материалов и инструментов), то «можно надеяться, что они 80 тойзов в сутки зделают» [317]. В реальности, скорость строительства шанцев зависела от целого ряда факторов. В 1700 г. на дальних подступах к Нарве за одну ночь траншея «подавалась» вперед на 110, 120, 200, 70, 100, 120, 100, 150, 60, 36, 40, 70, 80 шагов, а уже под самыми палисадами и во рву скорость работ заметно падала (4, 5, 20 шагов) и потери увеличивались [318]. Под Дерптом с 10 по 15 июня солдаты шести полковников (т. е. полков) сделали 251 сажень «линей»: «К городу начали идти опрошами от обозу господина генерал – фельтмаршала и кавалера июня против 10-го числа, снизу реки Омовжи, Вилим фон Швейдин, Иван фон Делдин с полками и зделали линеи 44 сажени; в 11-м числе Савва Айгустов, Николай Геренок – 48 сажен; в 12-м числе Иван Мевс, Петр Гасениюс – 47, в 13-м – 40, в 14-м – 41, в 15-м – 31, и того 112 сажен зделали вышепомянутые полковники, переменяясь посуточно» [319].

Характер почвы заметно влиял на скорость работ. Боргсдорф писал, что простая земля позволяет с наименьшими трудозатратами строить траншеи достаточно глубокие и с достаточно крепким бруствером; каменистая, песчаная или болотистая почва требует возведения высокого бруствера из приносной земли – а это делает работы более продолжительными и уязвимыми для вылазок и пушек неприятеля[320].

Во время второй нарвской осады шведы из крепости видели, как русские строят траншеи из большого количества туров[321]. Объяснение тому можно найти в подписи к плану осады из Книги Марсовой, где показаны «апроши или шанцы, которые ради каменистой земли все насыпаными турами взведены суть» [322]. Еще в первую осаду Алларт отмечал, что почва вокруг Нарвы слишком камениста и неудобна для земляных работ[323].

В марте 1710 г. под Выборгом начатые осадные работы осложнялись замерзшей и каменистой почвой, поэтому бруствер траншей, по недостатку земли, составлялся из мешков, наполненных шерстью: «К оной крепости приближались апрошами, которые с великим трудом приводили, ибо в то время еще там были великие морозы, к тому ж и ситуация кругом той крепости камениста, от чего немалое было помешание; однако ж, хотя и с трудом, апроши привели к морскому проливу, который под самым городом в расстояние мушкетной стрельбы (в чем много помогли мешки с шерстью, где голые каменья были)» [324]. Каменистая почва заставила отказаться от обычных траншей и вести подступы, «которые были расположены на поверхности земли, прикрыты турами больших размеров, наполненными приносною землею и земляными мешками» [325]. Твердость грунта настолько осложняла работы, что подступы велись не там, где того требовала целесообразность, а там, где были участки мягкой почвы, – этим объяснялось и неправильное расположение апрошей и отказ от строительства запланированной параллели [326] В ту осаду из-за местного ландшафта пришлось столкнуться с многочисленными трудностями и понести некоторые потери. Адмирал Апраксин жаловался царю 29 мая: «В работе великий труд: пришли великие болота и каменья и неприятели зело людей тратят»[327].

Случалось, что осаждающие производили лишние и ненужные работы. Шереметев из-под Дерпта сообщал Меншикову, что построенные с начала осады батареи оказались бесполезными – на выбранном участке брешь было не пробить, т. к. стена в этом месте была укреплена земляной насыпью (об этом сообщил перебежчик лейтенант Розелиус). 21 июня 1704 г. фельдмаршал со своими подчиненными старшими офицерами и инженерами устроил совет о выборе другого места для бреши, но сомневался, что лучшее место найдется. Единственный альтернативный вариант – штурм через реку – представлялся командующему трудным[328]. Тем не менее этот второй путь и был выбран царем. Приехав в осадный лагерь под Дерптом и осмотрев вырытые траншеи, Петр писал Меншикову: «Двои апроши с батареями принужден бросить, за их неудобством, третью переделать и, просто сказать, кроме заречной батареи и Балковых шанец, которые недавно перед приездом нашим начаты, все негодно и в туне людей мучили» [329]. Болотистая почва вокруг города затрудняла строительство траншей. Царь увидел, что старые апроши велись там, где почва более сухая, а не там, где выгоднее атаковать крепость («не в том месте, где фортеция слабее, но где всех мест крепчае, ведены были только для того, что сухое место»[330]). Исправляя положение, Петр перенес работы и сообщал своим соратникам, что Дерпт «великим болотом окружен, где наши солдаты принуждены как в апрошах, так и при сем случае [при штурме. – Б. М.] по пояс и выше в воде брести» [331]. Под Нарвой в 1704 г. осаждавший произвел много работ, без которых, по мнению Ласковского, можно было обойтись: «К чему например, такое распространение фальшивой атаки и соединение ее с главною ходами сообщения? Производство таких огромных работ, при неблагоприятном грунте и в близком расстоянии от крепостных фронтов, конечно не обошлось без значительных потерь» [332].

Постепенно противники в траншеях приближались друг к другу настолько близко, «что можно друг ко другу бросать камнями», как сообщал Я. В. Брюс П. С. Салтыкову из-под Полтавы 18 июня 1709 г. [333]. И камнями действительно бросались: «В мою траншею, кроме того, были запущены три гранаты, а также камни и поленья. Находясь вблизи от неприятеля, я швырял камни в них, они в меня», – записал о полтавской осаде швед Роберт Петре[334]. Тот же мемуарист записал, как однажды Карл XII посещал траншеи, и осажденные попали в него дохлой кошкой. С одной стороны, это было малоприятное и обидное оскорбление, но осажденные таким образом решали и утилитарную задачу – избавить запертую крепость от потенциального источника заразы.

Несмотря на напряженную обстановку в траншеях, противники на близко расположенных друг от друга постах могли обмениваться репликами; о таком случае упоминает «Обстоятельная реляция о взятии града Выборха»: «Неприятельские часовые караульные спрашивали у наших часовых, которые стояли в ближних шанцах, чтобы сказали про тот флот, что их ли шведской или российской на что наши часовые ответствовали им, что наши, а не их (и оттого неприятели пришли в канфузию)»[335].

Близость апрошей позволяла дезертирам проще уходить на сторону противника. «Выходцы» из осажденных шведских крепостей часто перебегали в русские апроши. Однако в 1700 г. в Нарву к шведам дезертировал офицер из русского осадного лагеря: «Ноября в 10 день капитан от его царского величества гвардии, и первой бомбардирской роты именем Яган Гумерт, которой у его царского величества зело в близости был, безвестно пропал: о котором чаяли, что либо утонул, либо в полон взят. Но он воровски к неприятелю ушел, и им о всем состоянии войска нашего и о намерениях его царского величества объявил» [336].

В траншеях под огнем

Защитникам крепости имело смысл активно обстреливать осаждающих артиллерией, пока те не соорудили свои батареи и пока работники копали траншеи открыто, т. е. при самом начале траншей. Для освещения целей ночью из крепости стреляли «светлыми ядрами» – осветительными снарядами. «И как он [осаждающий. – Б. М.] не может иметь батареи прежде двух недель после открытия траншеи, то в сие время можно производить с крепости сильную пальбу, бросать бомбы, гранаты, и камни на работников и всячески пользоваться своею артиллериею, прежде нежели неприятель заложа свои батареи то учинить может» [337], – написано в учебнике Курганова. Когда же осаждающий устанавливал свои пушки, шансов у крепостной артиллерии оставалось немного, поскольку было известно, что осадные батареи «легко преодолеют крепостные батареи и могут сбить их пушки». Поэтому большие пушки на стенах замолкали, а «вредить его траншеи и батареи» рекомендовалось малыми пушками, и «весьма часто перетаскивать их с одного места на другое, дабы привесть тем неприятеля в большое безпокойство»[338].

Вобан советовал следить за интенсивностью огня осажденных по ночам, обычно через два-три часа пальбы огонь стихал, и в это время стоило ввести в траншеи дополнительных рабочих; равным образом, при сильном огне число работников – убавить, «чтоб никогда своих людей без важной причины в такую опасность недопускать»[339].

О том, насколько опасно было находиться в траншеях, Вобан писал в главе «О королях и принцах»; в ней он доказывал, как опасно высшим лицам государства появляться в осадных траншеях, но для нас интересно описание обстоятельств, одинаково фатальных и для принцев и для простых солдат.

«Однакож со всем тем надобно признаться, что ни одного безопасного места во всех траншеях нет, как бы те траншеи хорошо и крепко ни укреплены были: ни для того что от бомб и камней бросаемых из крепости нигде укрыться не можно. Нет такого траншейного бруствера, которой бы пушечным ядром не пробило, ежели оно придет в тот бруствер, щитая от верху на три фута; к томуж и несчетное число мушкетных пуль, из которых иныя идут по самому верху бруствера, другия, когда ударяясь в камень или в какую другую крепкую материю, отскакивают и идут скочьками, однако еще иногда такую в себе силу имеют, что ранят и убивают, в ково попадут. Также множество пушечных ядер, которыя идут вкось по траншее, иныя захватывают ту траншею вскользь, а другия и в самую ее нечаянно опускаються, и великий вред чинят, от которых не всегда укрыться можно. Особливо тогда, когда будет траншея на гранатный бросок от покрытого пути, понеже тогда все выстрелы из крепости итти будут цельнее и язвительнее. Сверх сего гранаты, камни и бомбы тогда летать будут везде и опускаться иногда на такия места, где не надеешся»[340].

Боргсдорф также подчеркивал, что для обитателей траншеи опасны не только выстрелы, но и осколки, поднимаемые ядрами и пулями при ударе о бруствер траншеи, поэтому покрытая землей поверхность более безопасна по сравнению с каменным или деревянным покрытием [341].

С поражающими свойствами камней связан любопытный прием, описанный де Виллем в «Комендантском зерцале». Он рекомендовал гарнизону складывать присыпанные землей кучи камней у дорог и других мест возможного передвижения осаждающих в пределах огня крепостных пушек; пристреляв к ним орудия, оставалось ждать, когда противник окажется рядом, – тогда ударом ядра куча разбивалась и камни разлетались, поражая всех вокруг[342].

Ружейный огонь с крепостных стен был также опасен для осаждающих. Рассуждения о характеристиках стрелкового оружя встречаются у Вобана: «Мушкет стреляет на 120 тоизов [т. е. ок. 240 м. – Б. М.], и ежели он винтованой, то на 150, и может человека на 300 шагов убить. Ежели близко из нее выстрелят, то пройдет пуля сквозь двух досок, которые каждая 2 дюймов толщиною, ежелиже из нее стреляют на 50 шагов, то ядро на сквозь прошибет, то во что оно попадет» [343]. Боргсдорф также подтверждает, что гладкоствольные «мушкеты с закатными своими пулками не столь далеко доносят, как из винтовалных пищалей шомполом забитые пули» [344]. Тот же автор пишет о «валовых мушкетах» – крепостных ружьях крупного калибра (в России они назывались «затинными пищалями»). По сравнению с полевыми мушкетами они стреляют более цельно, но «увечат салдат при непрестанной стрельбе отдаванием своим, так что потом более служить не могут» [345].

Боргсдорф писал о необходимости выставлять на бруствер крепостных стен мешки с песком и туры с землей, чтобы из-за них солдаты могли безопасно вести огонь по неприятелю в поле или во рву. Однако необходимо было следить за тем, чтобы солдаты целились во врага, а не просто стреляли в его сторону: «Держат правда в осадах за доволно, егда салдат толко выстрелит, и не спрашивают того, на воздух ли, или по неприятелю тот выстрел пошел, но сожаленью достойно есть такое небрежение, от которого неприятель без страху прибыток себе получати может» [346]. Это мнение созвучно с записками Морица Саксонского, который наблюдал, как солдаты просто клали мушкет между брусьями палисада и стреляли наугад [347].

Апроши под Ниеншанцем были открыты и велись крайне близко от стен крепости, и по ним осажденный вел сильную пушечную и ружейную стрельбу. 27 апреля 1703 г. русские устанавливали на батарею несколько мортир, осажденные, заметив это, открыли огонь, из апрешей им ответили из мушкетов, и под жаркую перестрелку работы на батареях продолжились, причем «из города по наших из мортир бомбы и каменья непрестанно бросали». 29 апреля царь вернулся под Ниеншанц из поездки на взморье и стал свидетелем другого огневого боя. «В шанцах наши под командою майора Кирхена будучие увидя огнь в городе, по приказу залп дали, а понеже при том пушки на батареи с великим шумом влечены были, и от того неприятель устрашился, чая на себя приступу, для того учинили с города из пушек и из мелкого ружья превеликую стрельбу, и непрестанно в ров свой кругом города гранаты, люсткугели [осветительные снаряды. – Б. М.] и бомбы бросали; однакож тем наших не вредило; для того что в апрошах сидели, продолжая их далее; той же ночи 19 пушек, да 13 мортир на батареи поставлено»[348].

Из лагеря под Дерптом Шереметев доносил царю о действии артиллерии осажденных, которые бросали из города бомбы не жалея, по обеим атакам залпами из семи мортир, и хотя бомбы попадали в шанцы, урон был мал [349]. В другом письме Шереметев писал: «А из города с пушек и с мартиров непрестанная стрелба, бомбы сажают в шанцы ис трех и из двух мартиров вдруг; а бомбы по черепию [т. е. по черепкам, осколкам. – Б. М.], кажетца, дву пудовые» [350].

Попавшая в траншею бомба могла нанести большой вред – можно представить, насколько опасен взрыв среди скопления людей, находящихся в замкнутом пространстве. Осколки бомб калечили людей и ломали оружие; так, под Дерптом в полку Юрия Шкота было «от бомб в шанцах… переломано: 14 фузей, 3 багинета» [351]. Документы многих полков в разных осадах, должно быть, содержали похожие записи: «В опрошах при Штетине розбито фузеи 8. Да роздуло фузеи 3», – значилось в документах Бутырского полка[352].

Ведение апрошей под самыми стенами Нарвы и связанные с этим потери от огня с близкого расстояния отражены в журнале Гизена. Вечером 10 июля 1704 г. осаждающие заняли новые апроши поблизости от реки Наровы у бастиона Виктория, позиция эта была настолько близкой ко рву, что позволяла вести прицельный огонь из стрелкового оружия по бастиону. Шведы всю ночь палили из пушек и мушкетов, желая выбить русских из новых апрошей; от этого огня погибли трое солдат и Гордон, адъютант генерал-поручика Шонбека. Несмотря ни на что, в ту ночь работы в апрошах продолжали и к утру «защиту земляную при турах, как надлежит, сочинили»[353]. Также вечером, 23 июля во время перемены караулов в передовой траншее у реки фузейным выстрелом с того же бастиона Виктория был убит Преображенского полка полковник Дмитрий Кузьмич Карпов. Он отличился в 1702 г. при штурме Нотебурга, где был ранен, и теперь о нем «во всей армии зело сожалели, для его изрядных качеств, и погребли его со всякою достойною честию»[354]. Надо сказать, русские стрелки в траншеях также вели меткий огонь по стенам – самому коменданту Горну, распоряжавшемуся на валах Нарвы, 11 июля мушкетной пулей оторвало палец на руке [355], а 7 августа на бастионе Гонор погиб артиллерийский подполковник Киннерт – он командовал стрельбой осветительными ядрами по русским траншеям, и стоило ему для лучшего обзора встать на лафет, как он немедленно был сражен пулей [356]. Мушкетной пулей из русских траншей был ранен в ногу комендант Кексгольма полковник Штерншанц, когда он обходил валы своей крепости [357].

Апроши вели под покровом ночи, чтобы затруднить прицельную стрельбу из крепости; но когда ночь, как под Нарвой осенью 1700 г., оказывалась светлой (лунной), то «едва можно было работать» [358]. Через четыре года, по наблюдениям нарвского гарнизона, иногда русские работали лишь ночью, но если огонь из крепости был слаб, то работы могли вестись и ночью и днем [359] Чем ближе к контрэскарпу, тем упорнее становилась работа. Во время второй нарвской осады 2 июля русские повели шанцы по гласису ко рву бастиона Глория. Отряд шведской пехоты из 80 человек под командованием капитана Фролиха был отправлен Горном на крытый путь, чтобы досаждать им выстрелами. Однако русские обращали мало внимания на огонь Фролиха и казались настроенными продолжать работы вне зависимости от того, насколько большие потери они могли понести в этом случае [360]. Защитники также отметили, что 14 июля работы велись интенсивно под обстрелом нарвских пушек; русские продолжали свою линию и укрепляли ее турами, и «ни жестокий огонь пушек со стен ни ружейный огонь с контрэскарпа не мог помешать им соорудить ложемент на контрэскарпе»[361]. Ласковский считал, что быстрому продвижению осадных работ способствовала недостаточно активная артиллерийская оборона Нарвы[362].

На начальном этапе осады Выборга в 1710 г. преимущество в артиллерийской мощи было на стороне осажденных шведов. Ф. М. Апраксин сообщал Петру об эффективности огня их пушек и мортир: «Неприятели, государь, противо нас сделали три батареи и стреляют по нашим батареям зело жестоко и цельно; одну пушку у нас разбили так, что стрелять не можно, а другая раздулась от многой стрельбы… Также начали летать в наши шанцы бомбы, однако-ж действуют зело плохо и шкоды великой до ныне не чинят» [363]. Позднее парк осадной артиллерии русских пополнился, но они столкнулись с новой проблемой – белыми ночами. 2 июня Ф. М. Апраксин писал царю: «Великая, государь, нам чинилась мешкота от провозу пушечного и мортирного: от Беликова каменья невозможно тихо провесть, к тому ж ночи светлы, как день; когда повезут, то неприятели, усмотри, жестоко стреляют ис пушак и тратят людей» [364]. Этих «потраченных» под Выборгом людей адмирала Апраксина наблюдал датский посланник Юст Юль, который записал под 22 мая: «Я посетил лазаретный барак, где видел много жертв войны; иные из этих несчастных лишились рук, иные ног, а иные получили другого рода страшные раны. Русские офицеры рассказывали мне, что в ночь накануне залпом картечью из шестерых городских орудий за один раз убито и ранено 30 русских рабочих» [365]. Земляные работы грозили травмами и вне неприятельских выстрелов: «Господина подполковника князя Долгорукова постиг несчастливый случай: ехал с генералом-лейтенантом Голицыным в наши шанцы и упала под ним лошадь, и расшиб ногу гораздо больно. Благодарим бога, что не переломил [366]», – писал из-под Выборга адмирал Апраксин 29 мая 1710 г.

Стрельба по осаждающим тщательно фиксировалась рижанином Гельмсом в его дневнике. Мы не знаем, откуда невоенный житель Риги брал настолько подробные сведения о действиях шведского гарнизона; возможно, он получал сведения от офицеров, или в дни осады весь город жил новостями о событиях на крепостных стенах – сколько выстрелов было произведено по осаждающим, сколько было убито и проч. В первый день появления русских с Коброншанца было сделано шесть выстрелов и убит один солдат осаждавших; с Масельского бастиона сделали два выстрела через реку, не поразив никого. Через два дня из города производились «многократные выстрелы», но об их результативности рижане ничего не узнали, т. к. «была очень туманная погода»[367]. 8 ноября 1709 г. (даты в журнале Гельмса не совпадают с датами в русских источниках) рижанам стало известно (очевидно, от шпионов), что русский генералитет соберется в недавно захваченном Кобершанце на военный совет для осмотра рижских укреплений: «Когда утром в 9 часов русские генералы собрались, то нашим дали знак, по которому тотчас же со всех городских бастионов открыли пальбу в Коброншанец. Мало было успеха, однако, из такой пальбы, потому что ядра падали большею частью в воду, так как шанец лежал очень низко. Только некоторые навесные выстрелы заставили собрание разойтись» [368]. Следующей ночью в ярком лунном свете было видно, как к осаждающему корпусу прибыли суда с провиантом и артиллерией, однако огонь не смог помешать им пристать к берегу.

Любопытный эпизод относительно осады Риги описан в журнале Гизена; из него видно, как осаждающие воспользовались временным прекращением огня для продвижения своих работ и, видимо, таким образом нарушили негласное соглашение о прекращении траншейных работ на время затишья: «В 24 день июня перестати соизволили со обоих сторон в 6 часу по утру до другова дня 9 часу перед обедом. А понеже между тем учинилось, что осаждатели ночию в апрошах переменилися и фашины принесли, осажденные увидя сие, всю ночь с великих пушек гораздо стреляли на осаждателей» [369].

«Дневник военный действий Полтавской битвы» описывает, с какими трудностями действительно столкнулись (или могли столкнуться по версии автора Дневника) шведы в осадных траншеях. В частности, упоминается применение русскими при обороне Полтавы некой «машины с крюком» для доставания неприятельских работников из траншей: «Проходящих сапами земляной вал сделанной машиною с крюком вынуто из сапов 11 человек без потеряния от войска Царского Величества ни одного человека, да в сапах вала найдено тем же инструментом побитых до 24-х, а протчие убежали»[370]. Надо сказать, что примеры использования подобного приспособления при обороне крепостей известны. Так, С. А. Иванюк выявил применение схожего «очепа» для обороны в XVI в. (осада Пскова Стефаном Баторием 1581–1582 гг.) и в XVII в. («Азовское сидение» 1641 г.) [371]. При осаде турками Вены в 1683 г., когда осаждающий подошел под самый палисад, имперцы тоже применяли «машину» с крюком. Голову турка захватывали длинным крюком, притягивали между брусьями палисада и там отрубали косой на древке; иногда удавалось захватить три или четыре головы [372]. Любопытно, что и при обороне Севастополя в 1854–1855 гг. защитники захватывали в траншеях противника людей с помощью веревок и шестов с крюком [373]. Некая машина из «древних времен» под названием «волк» упоминается в трактате «Комендантское зерцало» де Билля – с ее помощью защитники могли захватывать приставляемые к стенам лестницы атакующих; комментатор Вердмюллер также призывал использовать опыт древних («Я чаю, чтоб было от древних людей нам чего научиться, может, так же доброго или еще и лутчаго (хотя мы и думаем что мы их умнее)») и считал, что с помощью волка можно затаскивать в город лезущих на приступ; примечательно, что на русский язык эти рассуждения были переведены как раз около 1709 г. [374]. Тем не менее более достоверные свидетельства о применении «крюков» в Северной войне нам не встретились.

Впрочем, если неизвестную «машину» можно отнести к неподтвержденным эпизодам, то описанные Дневником стрельба ночью при специально выкинутых огнях и катание с валов бомб вполне вписываются в характерные для эпохи оборонительные меры. Их Крекшин мог знать, например, из военных трактатов или описаний других осад. Так им описано ведение шведами апрошей у Мазуровского вала 29 мая: «Хотя с валу Полтавской крепости из ружья и метанием гранат от работы неприятеля отбивали, и потерял он 13 челов. редовых, однако оную работу старался окончить и в ночи паки трудился; во время ночи выкинуты были огни, и чрез всю ночь метали гранаты, и оная линия до городового валу не допущена». Следующей ночью снова «всеми силами трудился неприятель провесть линию к Мазуровскому валу из шанец»; осажденные, защищая крепость, палили из ружей и метали гранаты, чтобы не дать довести апроши до вала, а потом и бомбы, зажигая, с вала спускали. «Таким образом по спущении девяти бомб неприятель почувствовал немалый упадок в войске, оную работу оставил»[375].

Из шведских источников мы узнаем об эффективности стрелкового огня защитников Полтавы. Например, на посту оставившего свои дневники фенрика Роберта Петре от огня «снайперов» в траншеях регулярно гибли люди: 11 мая были убиты два шведа и три запорожца, 13 мая – пять шведов и девять запорожцев, а 22 мая – пять шведов и семь запорожцев. Сам Карл развлекался, выставляя под огонь полтавских стрелков одетую в шляпу и мундир куклу, при этом голова манекена получила множество пулевых попаданий [376]. Вообще, Карл XII часто находился под огнем, пренебрегая советами Вобана и опасениями своих подданных. Под Торном в 1703 г. он неоднократно выезжал на рекогносцировку под стены, оставаясь невредимым, когда ядра убивали его спутников. Выстрелы регулярно достигали даже палаток его ставки. Ежедневно король приезжал на коне в траншеи, чем навлекал туда рой пуль и ядер; сам он неизменно оставался спокоен, но остальным свидетелям таких визитов было не по себе [377]. Все эти случаи убеждали Карла в силе провидения, которое хранило его вплоть до 1718 г., когда он был убит пулей в голову в траншеях под осажденной норвежской крепостью.

Блокада и отказ от постепенной атаки

Земляные работы измождали солдат осаждающей армии. Наиболее серьезные лишения пришлось вытерпеть русским поздней осенью в нарвском походе 1700 г. До нас дошли уникальные личные впечатления рядовых участников осады, их окопные письма. Корреспонденция русских солдат к родственникам домой была написана в начале октября, но до адресатов не дошла, т. к. оказалась захвачена шведами. Чрезвычайно любопытные образчики частной семейной переписки простых русских людей того времени интересны уже сами по себе – с их многочисленными «челобитьями и поклонами», перечислением родни и распоряжениями по хозяйству. Относительно же осадного быта солдат Ларка писал отцу во Псков: «А стаим мы под Ругодивом четвертую неделю и помираем холодною и голодною смертию: хлебы стали дорогие, копеяшной хлеб покупаем по два алтына. И ты пожалуй, батюшко Степан Прокофьевич, будет тебе возможно самому побывать, и ты привези мне шубу какую-нибуть, да рубашку с портками, да упоки хорошие или черевики, вскоре, не мешкав». Аввакум Белкин сообщал отцу Лариону Григорьевичу: «А хотяшь у нас всем в полку скудно, толко я, многогрешной, не тужу о своем домашнем житии»; при этом просил прислать ему сапоги, рубаху, портки, шубу и харчей – снетков, толокна и сухарей[378].

Анонимный летописец, по всей видимости, служивший в коннице боярина Б. П. Шереметева, сообщает о плохой погоде в дни, предшествовашие нарвскому сражению («во все те дни днем и нощию дожжи неперстанные») и о тяготах полевой жизни в таких условиях. «В обозе же велми труд ратные люди от грязи приимаше, как идти человеку, везде по колено и по конное чрево, понеже место глина и от великих дождей наводнилось и великое лихо человечеком явилось» [379].

Необходимые усилия по ведению земляных работ, неизбежные при этом потери, материальные затраты и физическое истощение личного состава заставляли осаждающего задуматься – а действительно ли необходимо атаковать город или можно ограничиться блокадой? Чаще всего крепости старались взять как можно скорее с помощью регулярной осады и штурма. Но в случаях, когда осажденная крепость, какой бы сильной она ни была, не могла рассчитывать на помощь извне в долгосрочной перспективе, или если ведение формальной атаки грозило большими потерями, осаждающий мог позволить себе не вести апрошей и принуждать гарнизон к сдаче бомбардировками и голодом.

Похоже, такую стратегию избрал Петр для осад, планировавшихся на 1710 г., что нашло отражение в указах военачальникам в конце 1709 г. Ревель следовало просто блокировать «и ничего возить в город не допускать», как говорилось в указе нарвскому коменданту В. Н. Зотову[380].

Эльбинг также было приказано блокировать, а в связи с осенне-зимним временем «смотреть, чтоб людей в сие жестокое время не изнудить»; артиллерии в отряде Ф.-Г. Ностица не было, но в случае получения таковой от союзников-пруссаков, город следовало принудить к сдаче бомбардированием[381].

Так случилось и под Ригой в 1709–1710 гг.: «Его царское величество не разсудил за благо армию свою в опасность дать для действительного осажения Риги во время так безпокойное, то есть при окончании года, и повелел сей город держать в тесной блокаде до наступающей весны»[382]. Петр предписывал Шереметеву, руководившему осадой Риги: «…опрошами к крепости не приближайтеся (но точию бомбордированием утесняйте), дабы людей не потратить, но все свое смотрение имейте на отбитие сикурса водою и сухим путем, понеже все в том состоит» [383]. Позднее, весной 1710 г., когда в осаждающем войске началось моровое поветрие, вести активную атаку стало еще более проблематично и блокада продолжалась.

Когда осадный корпус Апраксина подошел под Выборг в марте 1710 г., у него было недостаточно артиллерии для атаки, промерзшая и каменистая почва не позволяла рыть траншеи, а лед на проливе, отделявшем крепость от осаждавших, с одной стороны, позволял при желании вести штурм прямо через пролив, но с другой стороны, позволял осаждающим беспрепятственно совершать вылазки тем же путем. Поэтому адмирал Апраксин стоял перед выбором, какую стратегию осады избрать в таких непростых условиях. Длительная осада в холодное межсезонье грозила обернуться большим количеством раненых и больных, поэтому вариант скорого штурма по льду казался меньшим злом. 4 апреля Петр отправил Апраксину инструкцию, из которой видно, что сбережение солдат являлось для него главным критерием: «Что же изволите писать для людей, что ежели не штурмовать, то много раненых будет, и в том определите так: ежели за вышереченными невозможностями шторм оставите, то более апрошев не делайте; а когда лед похудеет, тогда гораздо менше людей держите во оных, ибо неприятелю чрез воду перейтить будет невозможно, а тем временем люди отдохнут. Також и амуниции артилериской тратить не надобно, пока вся артиллерия будет» [384]. Но на предложение временно не делать апрошей Апраксин отвечал, что строительство батарей и апрошей, хоть оно и обходится большими усилиями («хотя и не бес труда»), прекратить невозможно – чтобы не поднимать моральный дух осажденных видом остановленных осадных работ[385].

При осаде Кексгольма аналогичный указ («дабы оную крепость утеснять только бомбардированием, а не формально атаковать, дабы людей даром не утратить») был обоснован тем, что «сикурсу от шведов тогда опасаться было нечего»[386]. Несмотря на то, что к Кексгольму апрошами не приближались, полностью от активных действий не отказались: в ходе блокады русскими был захвачен отдельно стоящий на берегу Вуоксы редут и занят пост на каменном острове недалеко от крепости [387].

Вылазки

Затруднять продвижение осадных работ можно было артиллерийской и ружейной стрельбой, но гораздо более эффективным средством были вылазки, т. е. нападения частей гарнизона на работников в траншеях. Боргсдорф писал, что если апроши ведутся неприятелем достаточно прилежно, то разрушить их артиллерией практически невозможно. Поэтому «невозможно неприятелские шанцы и прикрытие ничем иным разорить, кроме того что вооруженною рукою учиня на оное незапное нападение с великою жестокостию, и скоростию, и неприятелей в них побив, покрытие их сломать, и тамо обретающияся в запасе шанцовальные вещи, пушки, и воинские припасы пожечь. И по исполнении того дела паки в крепость уйти, и тем образом возможно неприятелским шанцам проводным в два часа болши повреждения учинить, нежели всем иным супротивлением в осмь дней»[388].

Курганов задачи гарнизона, решаемые с помощью вылазок, сформулировал так: «Не должно допускать себя запирать и быть принужденному сдаться без сопротивления. Надобно неприятеля безпрестанно безпокоить, держать его в отдаленной [отдалении. – Б. М.] от города сколько можно далее и всячески стараться не допускать его приближаться к гласису и овладеть прикрытою дорогою» [389].

Боргсдорф советовал делать вылазки «вдруг в сумерки до свету, или в полдни, либо после непогожей и мокрой ночи», когда «салдаты обыкновенно отдыхают, и томны, и оплошны» [390]. То есть осажденному стоило использовать любой момент, когда внимание караула притуплено и можно в полной мере реализовать фактор внезапности. Вобан добавлял, что высылать вылазки надо и в плохую погоду, когда траншейный караул «огнестрельного своего ружья против выласки употреблять не может»[391]. Маршал подчеркивал, что задача губернатора крепости состояла не в том, чтобы совершить одну успешную вылазку, а в том, чтобы повторять вылазки при каждом удобном случае и беспокоить осаждающего постоянно[392].

Численность шедшего на вылазку отряда зависела от того, насколько силен был траншейшый караул и, в первую очередь, от того, какими силами обладал гарнизон. Вобан советовал губернатору действовать в зависимости от обстоятельств «иногда малыми фальшивыми, а иногда и большими действительными выласками» [393]; по численности Вобан различал вылазки «генеральные» и «партикулярные» [394], а по месту атаки – внешние (за пределы рва) и внутренние (на ложементы осаждающего во рву).

Слабый гарнизон слишком рисковал, если делал вылазки крупными силами, – ведь при неудаче численность защитников могла уменьшиться критическим образом. Но большой гарнизон был «должен сколько можно неприятеля утруждать весьма частыми выласками», особенно если запасы провианта в крепости были невелики или укрепления города были худы.

«При всех осадах примечено, – пишет Вобан, – что как бы нимала была выласка на лежащую блиско к крепости неприятельскую работу, то всегда неприятелей к побегу принуждает, которые с великим страхом назад бежа, и тех салдат, которые им помогать должны, сомнут, и таким образом часто случается, что и их с собою бежать принудят, а особливо ночью, для того что темнота умножает вид вещей, и кажется тому, которой бежит, небольшое число людей, великим множеством бегущего за ним народа» [395]. Британец X. Бланд описал наиболее эффективный способ совершения малых вылазок, по опыту Войны за испанское наследство.

«Несмотря на то, что старый обычай больших вылазок для срытия работ и заклепывания пушек так или иначе оставлен, французские губернаторы прибегали к другому методу задерживать работы без большой опасности для гарнизона; они устраивали в течение ночи частые вылазки офицера с 20 солдатами или сержанта с 12, которые подходили к работающим в траншеях, кричали громким голосом «Убью, Убью!» (Тий, Тий), стреляли и мгновенно убегали обратно в крытый путь. Поскольку их посылали лишь для того, чтобы помешать ведению работ, они выполняли свою задачу, так как из-за этих вылазок офицеры не могли заставить рабочих выполнять свои обязанности и те разбегались, побросав инструменты»[396].

Упомянутые французские коменданты, таким образом, следовали правилам, изложенным Вобаном: «Осажденному губернатору надобно часто ночью в разные часы 15 до 20 рейтаров высылать не для сражения с войском неприятельским, но только для прогнания работников из траншей; ибо такое малое число кавалерии болыпаго действия учинить не в состоянии; а между тем оных довольно для разгнания из траншеи неприятельских 6 до 700 работников»[397]. Действия малыми вылазками описаны и у Курганова: «Надобно чинить малые выласки партиею от десяти до двадцати отборных удальцов, коим приказать без всякого шуму ползком подойти к голове траншеи, и взбежав скоро на верх вскричать бей, руби, коли, и бросив несколько гранад сделав сполох, а после убежать скоро в крепость; чрез то подадут причину работающим в траншеи по их желанию разбежаться так, что не могут их удержать, ниже собрать во всю ту ночь, коя у них и пройдет праздно» [398].

Вобан объясняет, почему успех достигался такими малыми силами. Эти причины, как и во многих других описаниях Вобана, дают нам дополнительные сведения о «человеческом факторе» – о моральной устойчивости работников и о контроле над ними со стороны офицеров. Работники в траншеях «никого ружья при себе кроме кольев и лопат не имеют, и сами охотно случая ждут к ретираде или лучше сказать к побегу. Когда те работники выласкою разогнаны будут, тогда как бы генерал ни старался их к работе опять собрать, однако ни половины в ту ночь не соберет; чрез что в той работе немалая остановка произойдет» [399]. Если же осаждающий привыкнет и перестанет прекращать работы из-за таких малых нападений, «тогда осажденные пошлют за тою партиею вслед большую выласку, сия будучи неожидаемая опрокинет без труда всех работников, и тех кои их защищают» [400].

На вылазке осажденные могли срыть участок траншеи, сломать или захватить неприятельский шанцевый инструмент, если не хватало времени разрушить траншейные укрепления, можно было зажечь составляющие их туры и фашины. Если вылазка была настолько удачной, что достигала осадных батарей, можно было заклепать пушки и мортиры, для чего рекомендовалось брать с собой на вылазку «большие стальные гвозди разной величины, для заклепывания пушек, а лучше бы забивать в пушки ядра больших калибров»[401]. Артиллеристы, впрочем, изобрели способ извлекать гвоздь из запала и даже способ, позволяющий стрелять из заклепанной пушки! Для этого пороховой заряд запирался деревянным пыжом с желобком, по которому проходил поджигавшийся в дульной части ствола запальный шнур [402].

Задача вылазки заключалась в том, чтобы «только делать сполох, опровергать все что ни попадет, и после искусно отступать» и не вступать в затяжной бой с караулом [403]. При отступлении обратно в крытый путь нужно было следить за тем, чтобы вылазку не перехватили, т. е. не окружили и не отрезали от крепости; чем дальше от крепости, тем больше был риск такого исхода.

Вопрос о распознавании своих и чужих, по-видимому, остро вставал в темноте и неразберихе ночного боя. Поэтому в учебнике Курганова мы находим такую рекомендацию: «В выласках, и во всех ночных сражениях надобно солдатам на свои шляпы накладывать белую бумагу или тряпку, чтоб в темноте могли себя разпознавать» [404].

Вылазки советовали поддерживать артиллерией: бросать в сторону траншей осветительные снаряды и бить по освещенным участкам из орудий, чтобы увеличить смятение среди работников и караула и чтобы помешать исправлять разрушенные во время вылазки шанцы [405].

Как обычно, труд Вобана содержит рекомендации не только по организации вылазок, но и по их отбитию. Для того чтобы отразить вылазку, нужно, во-первых: «Постам приказать накрепко, и часто подтверждать, чтоб остерегались от нечаянного неприятельского нападения» [406]. (Для этого ночью на нейтральную полосу между крепостью и апрошами могли высылать дозоры. Признаком готовящейся вылазки были рогатки на бруствере крытого пути – некоторые их звенья отодвигали в тех местах, где солдаты выходили на гласис [407].) Во-вторых, не было необходимости любой ценой оборонять недостроенные укрепления; напротив, и работникам и караулу нужно было отступить из передней части апрошей и очистить пространство для огня траншейного караула. В-третьих, контратаковать вылазку внезапно, подпустив ее к траншее на 15 шагов. И, конечно же, вести «наижесточайший» огонь все то время, которое неприятель движется из крепости к траншеям[408]. Вобан подчеркивал, что не стоит спешить идти навстречу вылазке; гораздо выгоднее отступать и подставлять вылазку под огонь из траншей и параллелей, и лишь потом, когда вылазка под огнем придет в беспорядок, контратаковать ее гренадерами[409]. Осаждающий мог позволить осажденному испортить или сжечь несколько дюжин туров в недостроенной траншее, зато все это время расстреливать вылазку из плацдармов. В результате для осажденного испорченные туры окажутся слишком дорогими, а осаждающий сможет их восстановить в течение часа, – писал Вобан[410]. Таковы были советы теоретиков и практиков XVII–XVIII вв. по организации вылазок и по их отражению. Насколько этим советам следовали в осадах Северной войны, можно узнать из русских и шведских источников.

На протяжении всей войны русская армия в подавляющем числе случаев была стороной осаждающей, поэтому ей как правило приходилось не ходить на вылазки, но отражать их. Уже в первую осаду Нарвы стало очевидно, что вылазки шведов могут нанести ощутимый ущерб осадным работам. Так, 21 ноября 1700 г. (н. ст.) при очередной вылазке шведский отряд из 150 человек выгнал осаждающих из апрошей, «разорил» траншеи на участке протяженностью 120 шагов, убил 41, ранил 64 человека, взял в плен двух старших офицеров, понеся при этом незначительные потери и возвратившись в Ивангородскую крепость. На следующую ночь стрельцам удалось восстановить траншею лишь на 50 шагов [411]. Осажденные могли выходить из крепости не только с целью атаковать осаждающих, но и по хозяйственным надобностям. Например, там же, под Нарвой, шведы «из города выходили и в город дрова таскали» и тогда из апрошей была выслана партия из 50 человек с капитаном, чтобы помешать им и затруднить снабжение города необходимыми запасами [412].

Шведский гарнизон Дерпта был достаточно сильным для того, чтобы делать крупные вылазки. 27 июня «в 7-м часу дня» войска Шереметева отбили вылазку конницы и пехоты из города, причем в плен были взяты 3 офицера и 12 солдат[413]. От захваченных участников вылазки стало известно, что «выходило их на выласку пехоты 500 да конницы 120, да для выручки стояло на раскате пехоты 500»[414]. Шведы планировали пехотой ворваться в траншеи в двух местах, а кавалерией отрезать траншейным караулам путь к отступлению. Однако пехота полковника Юргена Иогана Бранда смогла войти в траншеи лишь в одном месте, там увязла в кровавой схватке и, потеряв командира, отступила. Кавалерия майора Магнуса фон Бремсена ввязалась в бой с русской кавалерией в поле и никак не помогла в атаке траншей[415].

Вылазка шведской кавалерии из Нарвы и последовавший бой с русскими драгунами описан в журнале барона Гизена под 3 июля 1704 г. «Тогож дня [3 июля 1704 г. – Б. М.] от полудни вышло из Нарвы несколько конницы, хотя видеть, как становится пехота наша обозом. Что видя наши драгунские круг того города расставленные караулы учали нарочно все назад отступать, дабы их шведов от города далее отманить; и когда они шведы наближались к нашим драгунам, которые повседневно стояли близ города в лесу тайно, для нужных случаев и опасения караулов, (переменяясь человек по 500) то они тотчас на них шведов ударили, которые ни мало не постояв принуждены были коль скоро возможно бежать к городу, за которыми наши драгуны в погоню до самого города и контр-ескарпа гнались, и шведы бежа от страху зело резво, многие мимо ворот в ров и с лошадьми попадали. И по том наших пушечною стрельбою от города отбили, при котором случае их шведов 2 человека до смерти убито и несколько ранено: а из наших ни одного человека не повредили; только одну лошадь под драгуном нашим из пушки ранили. В тож время наши те драгуны будучи под городом отогнали у них шведов лошадей и скота довольное число, которой было они выпустили из города для корму при обороне помянутой своей конницы» [416].

8 июня 1704 г., в день, когда под стенами Нарвы был разыгран маскарадный бой (подробно о нем в главе о сикурсе), шведский лейтенант Вильбрант с 40 солдатами предпринял вылазку с целью разрушить постройки вне крепости. Однако шведы слишком удалились от крепости и были окружены, большинство солдат были перебиты, а лейтенант с трудом спасся [417].

Расположение крепости на берегу реки позволяло разнообразить способы и направления вылазок. «Тогож дня [30 июня 1704 г. – Б. М.] над вечер выезжало из Нарвы рекою Наровою в лодках несколько человек неприятелей к последнему нашему будучему при Нарвенской крепости (в самой близости в ровике и в погребах на берегу) караулу, где было Преображенского полку солдат не большое число, а именно: человек 40; и приближась они неприятели к тому нашему караулу на лодках остановились и учали по наших на берег стрелять из ружья, что видя наши солдаты стали им чрез стрельбу из ручного ружья сопротивления чинить, и некоторых до смерти побили. От чего принуждены они шведы на лодках по малу уступать только не скоро, хотя и урон меж собой видели. А меж тем вышед из города Нарвы их же неприятелей человек с полтораста, и подкрався рвом, також и из за труб при городе будучих тайно тем нашим солдатам во время бою путь переняли, и обняв кругом ударили на них внезапну; и по многой меж собою стрельбе погнали было они тех наших солдатов преодолев (понеже из шведов было пред нашими зело много число), к городу, что видя из наших апрош будучих от того места в полуверсте или и больше, тотчас несколько человек на выручку оным прибежали, и догнали шведов с теми нашими отлученными солдаты уже у самого города, и ударяя на них, тех наших солдат отбили, и шведов многих ранили и до смерти побили. Но понеже они шведы ни мало не постояв против наших все ушли в город: того ради наши принуждены были от города от непрестанной пушечной стрельбы и дробью идти паки в шанцы, при котором внезапно нещастливом случае из наших солдат убито 2 человека, и ранено 18 человек, и пропало безвестно 14 человек»[418].

Этот эпизод 30 июня отразился и в шведском журнале обороны Нарвы. Интересно, что после «костюмированной» баталии русских с мнимым сикурсом, нарвский гарнизон применил схожую хитрость с переодеванием, хотя и в более скромных масштабах. «Капитан Хохмут предложил приманить русских ближе к бастиону Виктория с помощью нескольких драгун, которые под видом рыбаков должны были изображать ловлю рыбы на трех лодках. Не успел он отплыть немного по реке, как они [русские. – Б. М.] послали тридцать человек с фузеями, чтобы помешать рыбакам; увидев это, губернатор послал лейтенанта Эшенера с пятьюдесятью солдатами, чтобы отрезать им путь к отступлению. Эта уловка удалась, и русские подошли к воде. Восьмерых из них взял в плен капитан Хохмут, немедленно приставший к берегу, а остальные утонули» [419].

К переоблачению прибегли и в гарнизоне Дерпта, когда потребовалось провести рекогносцировку русских позиций, а сил и решимости на вылазку с разведкой боем уже не хватало. 4 июля 1704 г. лейтенант комендантского полка Отто Рейнгольд Стенбах оделся крестьянином и вышел из города; ему удалось увидеть отдыхающих в траншеях русских солдат, которые не обратили внимания на простолюдина[420].

Вылазки нарвского гарнизона становились все более рискованными по мере того, как русские вплотную приближались к крепости. Так, 5 августа отряд лейтенанта Бломана едва не был отрезан русскими на контрэскарпе и счастливо спасся в Королевском равелине; после этого случая комендант Горн решил больше не подвергать риску людей и отныне отправлял только небольшие вылазки для разрушения неприятельских осадных работ[421].

О шведской вылазке из Выборга 12 апреля 1710 г. не известны ни численность отряда ни характер боя. В «Книге Марсовой» лишь говорится, что шведы «авантажу не получили, но токмо сами с потерянием нескольких своих людей в город едва ушли»[422]. Такая формулировка, впрочем, применима к любым вылазкам.

Вылазки из Риги совершались как крупными, так и малыми силами. Например, Гельме сообщает, что 3 декабря на вылазку были отправлены 18 человек, которые дошли до русских траншей, но не смогли проникнуть в них, убили одного и захватили в плен 3 солдат осаждающего[423]. 12 декабря были отправлены 1000 человек, но их командование не решилось нападать на русских, которые были видны около Ивановских ворот в больших силах[424]. В ночь на 21 января состоялась вылазка, на которой были убиты 5 русских и один был захвачен в плен; примечательно, что отряд состоял преимущественно из гражданских лиц: 24 купеческих приказчика с предводителем майором Боком и один поручик с 4 рядовыми[425].

Поскольку осажденная Рига была отделена от некоторых русских шанцев рекой Двиной, осажденные совершали вылазки по воде; две из них были предприняты в апреле – начале мая 1710 г. Навстречу первой вылазке русские выплыли на своих судах и принудили ее отступить; однако при этом одна лодка села на мель и была захвачена шведами, убиты два и пленены пять человек. В другой раз шведы высадились на русском берегу и атаковали один редут, но под артиллерийским огнем были вынуждены отступить, причем были расстреляны два их судна[426].

При Тенингене в 1713 г. с 24 по 27 апреля русские войска вели апроши к крепости, в ответ на это шведы выпустили более 1000 пушечных выстрелов и сделали вылазку силой в 200 пехотинцев, четыре эскадрона и три орудия. «И из оных пушек, хотя жестоко по нашим шанцам стрелял, но, за помощию Божиею, никакой вреды нам не учинил, кроме того, что во всю тое работу 5 человек рядовых с нашей стороны ранено»[427], – сообщал Меншиков царю 30 апреля.

Обороняя Штеттин в том же 1713 г., шведы неоднократно нападали на русские траншеи. Ночью 26 июля атаку предприняли 100 человек из гарнизона, и после их отбития через полчаса на тот же участок была сделана вылазка уже 250 человек. 26 августа сильная вылазка была предпринята в середине дня, и по ее отражении пленные сказали, что в вылазке участвовал весь гарнизон, а в городе в это время все посты охранялись лишь вооруженными мещанами [428].

Комендант Висмара в декабре 1711 г. предпринял сильную вылазку на блокировавшие город датские войска. Расчет на внезапное нападение не оправдался, и войска гарнизона в боях вне крепости понесли тяжелейшие потери; в тот раз город спасло лишь то, что у осаждающих не было осадной артиллерии [429].

В ходе обороны Полтавы русские совершали дерзкие вылазки, и знаем мы о них в основном лишь из «Дневника военных действий». Не забывая о том, что Дневник не является достоверным источником, приведем из него описания вылазок русского гарнизона Полтавы и попробуем соотнести их с данными из других источников.

Итак, по версии Крекшина, шведы открыли траншейные работы под Полтавой ночью 4 апреля (на самом деле траншеи были открыты почти месяцем позже; здесь и далее даты из Дневника приводятся для ссылки на текст документа и не претендуют на указание фактической даты описываемых событий), на следующий день после прихода к городу, и тут же столкнулись с активной обороной гарнизона: «На оных из Полтавской крепости выслана вылазка в 700 человек солдат, в том числе одна рота гренадер, которые с неприятелем более часу в жестоком огне были, но когда неприятелю следовал сикурс, то из крепости выступила вторая партия в 700 человек в подкрепление первой. И збив неприятеля побрали их инструменты, до 100 челов. убили, да в плен взяли 6-ть человек, от войск Царского Величества убито 32 чел. и ранено 27»[430]. Через два дня, 6 апреля, из крепости апроши атаковало «1500 человек, в том числе 300 гренадер с пристойным числом штаб и обер офицеров»; они отбили неприятеля от работ, но затем шведы вернулись и поправляли разрушенное [431]. На следующий день в неприятельские апроши было брошено до 30 бомб и высланы 1500 мушкетеров, которые разрыли окопы, выбили из них работников, в «прежестоком» бою положили до 200 неприятельских тел и потеряли 82 убитыми и 150 ранеными [432]. 9 апреля «легкие войска» (вероятно, казаки) въехали прямо в неприятельский лагерь, порубили 10 человек и одного взяли в плен [433]. 10 апреля состоялась вылазка силой в 1200 человек, бой длился несколько часов; с шведской стороны потеряно 300, с русской убиты и ранены – 170 человек. По возвращении вылазки в крепость, неприятель возобновил работы и приблизился к палисадам [434]. 13 апреля 400 мушкетеров Полтавского гарнизона в течение ночи не позволяли вести апроши и потеряли при этом 23 убитыми и 38 ранеными [435]. 16 апреля, когда шведы преодолевали (жгли и рубили) палисад, на них напал отряд из 600 мушкетеров; они перекололи до 50 человек в траншеях, и остальные отступили в апроши подальше от крепости [436]. 21 числа вылазкой шведы сбиты со свеженачатых шанцев со стороны Ворсклы [437]. Ночью 22 апреля 300 мушкетеров и 200 гренадеров атаковали неприятеля, идущего сапой через крепостной вал, «побили» 38 и взяли в плен 22 человека, потеряв двух убитыми и девять ранеными; после отхода русских осаждающий вернулся к работе [438]. 17 мая вылазку совершили 1500 мушкетеров, которые за полчаса прогнали осаждающих из траншей до самого берега Ворсклы, убили до 200 человек и вернулись в крепость [439]. 2 июня в ответ на предложение шведского фельдмаршала Реншильда сдать крепость «не умедлив ни часу» была выслана вылазка в 1000 человек, которые напали на траншеи у реки, выгнали траншейный караул в топкое болото, где перебили 200 из 700 его солдат; четыре медные пушки из шанцев были захвачены, а две железные – заклепаны[440].

3 июня шведы выслали 1000 человек для возобновления ранее разоренных траншей, в ответ на это из крепости вышли 1500 защитников крепости – они спешно ворвались в траншеи, разрыли их до основания и к рассвету вернулись в Полтаву с двумя захваченными чугунными пушками. В тот же день гарнизон начал возводить редут между крепостью и рекой, шведы атаковали эту работу, и тогда из крепости сделали вылазку двумя ротами гренадер и таким же количеством мушкетер. Неприятеля прогнали, при этом у русских был ранен один капитан, 19 рядовых и убиты шесть человек [441].

Эта последняя вылазка описана не только в Дневнике, она подтверждается письмом коменданта Полтавской крепости А.С. Келина Меншикову от 4 июня 1709 г. о том, как он вынужден был послать на вылазку 4 роты пехоты для защиты строительства нового оборонительного сооружения. В письме указывается тот же состав вылазки и те же потери; также Келин пишет о том, что от места, где произошло столкновение, русские преследовали шведов и «кололи штыками сажен с пятнадцать», после чего отступили [442]. По-видимому, об этой же вылазке глазами шведов пишет Адлерфельд: «4-го [июня, шв. ст. – Б. М.] большой отряд осажденного вышел на фуражировку со стороны реки, и его величество приказал выступить караулу, который потеснил их назад; но осажденные скоро вернулись с подкреплением и с вообразимой яростью атаковали наш караул, который так же оборонялся и не уступал ни шагу земли; огонь, длившийся достаточно долго, был прекращен неприятелем, который забил отбой, когда увидел приближающийся шведский сикурс: осажденные вернулись в город с потерей нескольких сотен людей убитыми и ранеными» [443]. Как видно, описания одного и того же боя с разных сторон мало совпадают – и это, на наш взгляд, типичная ситуация. Вылазка, сколь бы удачной она ни была, рано или поздно всегда отступит назад в крепость; и это даст осаждающему законный повод утверждать, что вылазка отбита. Обе стороны, таким образом, могут заявлять о своей удаче и, описывая бой, акцентировать повествование на разных эпизодах одного события. Обратимся теперь к шведским источникам о русских вылазках под Полтавой, чтобы по возможности проверить данные отечественных источников и узнать дополнительные подробности.

О вылазке, окончившейся неудачно для ее командира, мы узнаем из письма от 20 мая 1709 г. А. Д. Меншикова, который, очевидно, опираясь на донесение коменданта А. С. Келина, сообщал: «Учинилась вылазка из города под командою господина бригадира Головина в 400 командированных, которые хотя в начале счастливо неприятельских две роты снесли и шанец их весь вырубили, однако помянутый бригадир, поступив не в меру горячо, напал на другую партию, где лошадь под ним убита и в полон взят, а другие командированные наши с небольшим уроном ретрет свой паки в город взяли. При той потребе гораздо много людей неприятельских взяли, ибо пушки и бомбы наши, которые мало не весь день употребляли, неприятелю гораздо ущерб чинили»[444]. Под 17 мая (шв. ст.) у Адлерфельда записано: «Неприятель сделал вылазку с 800 солдатами под командованием бригадира Головина; но они так мужественно были встречены генерал-майором Роосом и принцем Вюртембергским, что половина из них была убита или ранена; бригадир был взят в плен, а остатки с трудом спаслись в городе» [445].

В другом эпизоде у Адлерфельда описан результат, которого и добивались осажденные своими частыми вылазками, – деморализация работников в траншеях: «Двадцать седьмого [мая, шв. ст. – Б. М.] комендант Полтавы сделал вылазку на работников в наших траншеях и прогнал их назад к позиициям Далекарлийского полка, где были убиты лейтенант этого полка, несколько солдат и запорожцев; но как только полк выступил на помощь работникам, неприятель спешно ретировался с некоторой потерей убитыми и ранеными. Запорожцы, которые до сих пор исправно служили в траншеях, вернулись обратно, но были отныне подавлены» [446]. Месяцем позже, за несколько дней до генерального сражения генерал-квартирмейстер Гилленкрок продолжал вести атаку на город и с трудом заставлял запорожцев работать; они неохотно шли в траншеи, жаловались, что на работы всегда отправляют их, а не шведов, и говорили, что они не рабы шведам [447].

Размеры русских вылазок из Полтавы, упоминаемые в Дневнике, говорят о том, что комендант Келин не применял проповедовавшуюся Вобаном и другими авторами практику малых вылазок. Большую численность выходящих из крепости отрядов отмечали и шведы: «Около полудня [16 июня, шв. ст. – Б. М.] неприятель сделал вылазку с 12 сотнями человек или около того, и яростно атаковал нас в наших апрошах; однако полк, который тогда располагался в траншеях, скоро заставил их отступить».[448] Приведенная выше численность в 1200 солдат вполне согласуется с неоднократными упоминаниями в Дневнике вылазок по 1000 и 1500 человек. Впрочем, в случае с вылазкой бригадира Головина шведы преувеличили ее численность ровно вдвое.

О характере боя во время вылазок говорят лишь отрывочные упоминания. Об огневом бое можно получить представление из короткого описания у Адлерфельда: «Эти войска [два батальона русских, которые вышли на вылазку для атаки шведского редута. – Б. М.] дали залп из мушкетов по шведскому караулу в редуте, а караул ответил огнем таким же образом и принудил их вернуться к своим окопам» [449]. Вполне вероятно, что при длительной перестрелке в траншеях велся беспорядочный огонь, но судя по вышеприведенному отрывку, обе стороны стреляли залпами. Холодное оружие – штыки и шпаги – также активно применялись в вылазках, по крайней мере заколотые в траншеях неприятельские солдаты упоминаются нередко. Так, шведский очевидец наблюдал перебитое в траншее прикрытие под командой сержанта: «Этот сержант защищался до последнего, пока не был проколот русским штыком. Он все же уцепился за мушкет, выдернул его у русского, но тут же и умер, удерживая обеими руками ружье с воткнутым в него штыком» [450]. Крман упоминает, что во время вылазки 15 июля (н. ст.) полтавские защитники подожгли шведские позиции с помощью сосудов со смолой [451].

При обороне Кексгольма в 1710 г. шведский комендант Штерншанц прибегал к частым вылазкам небольшими силами. При этом он инструктировал командированных на вылазку, чтобы они стремительно атаковали русских в апрошах с обнаженными шпагами; однако солдаты вступали с осаждающими в перестрелку и эффект внезапности терялся – такая ситуация повторялась в боях 14 и 19 июля (шв. ст.). Причем во второй раз сам комендант следил за вылазкой пятнадцати человек со стены и, разозлившись на открывших стрельбу солдат, под огнем русских выбежал из крепости и пробовал увлечь людей в решительную атаку. 10 августа в бою за передовой пост Штерншанц лично с мушкетом в руках подавал пример подчиненным. В ходе вылазок 11–14 августа солдаты кексгольмского гарнизона группами по 3 человека поджигали русские апроши с помощью пехкранцев – просмоленных венков. Так, 11 августа сгорело 20 «рут» (74 м) траншеи, а поскольку она была составлена из туров, осаждающие сами убрали несколько туров из линии траншеи и огонь дальше не пошел. 13 августа с равелина на русскую траншею скатили зажженную бочку со смолой, что помешало ночным работам осаждающих. Горючие предметы использовались и как средство осветить осадные работы: 17 августа лодку, нагруженную зажженными просмоленными дровами, спустили на якоре вниз по реке, чтобы в темноте лучше разглядеть происходящее у осаждающих.[452]

Артиллерия задачи артиллерии осаждающего

Артиллерия осаждающего в ходе осады решала три основные задачи: подавить защитников на стенах, сделать проход (брешь) в стене, нанести потери живой силе и разрушения постройкам за стенами. Последнюю задачу решали бомбардированием – обстрелом города бомбами навесным огнем из мортир: «тем сбивает неприятель домы в городе долой, пожигает воинския и к живности потребныя припасы, розбивает людей, так что ни работати, ни битися не возмогут»[453] этому этапу осады ниже мы посвятим особый раздел.

Когда осаждающий занимал выгодные позиции для осадных батарей, то участь защитников была предрешена: «Собьет он пушками своими осадных людей, пушки с валов их в несколко дней долой сломает, також и грудную их оборону с валов в ров, и згонит осажденных пехоту из тоя долой» – так Боргсдорф живописал последствия артобстрела для обороняющихся на стенах[454]. Все эти разрушения производились ядрами (монолитными чугунными шарами), и их действие зависело от того, под каким углом и с какой силой они были выпущены из пушек. Снаряд, выпущенный полным пороховым зарядом, имел высокую скорость, поэтому часто, поразив одну цель, он пролетал дальше или, попав в вал, глубоко зарывался и оставался в его толще. Осаждающему же было выгодно, чтобы одно ядро поразило как можно больше целей, поэтому Вобан предложил применять т. н. рикошетный огонь, описанный в главе «О делании батарей». Во-первых, этот огонь направлялся не перпендикулярно к линии крепостных валов, а по касательной. При таком анфиладном (т. е. продольном) выстреле ядро, пролетая над валом, могло попасть в нескольких человек, стоящих рядом. Во-вторых, выстрел с небольшим и не сильно прибитым пороховым зарядом посылал ядро с небольшой скоростью, и оно не вгрызалось в первую попавшуюся поверхность, но отскакивало и рикошетом могло поразить последовательно не одну цель. Сбивать пушки с валов Вобан рекомендовал полными зарядами, но дальше было необходимо очистить валы от стрелков навесными выстрелами, следя за тем, чтобы ядра «збивали корзины или земляные мешки с бруствера долой, которыми стоящие салдаты на валу во время своей пальбы закрываются»[455]. Сбив прикрытие стрелков, ядро летело дальше над валом, неоднократно отскакивая от стен и земли. Выстреленное неполным зарядом, ядро имело сравнительно малую скорость, но этой скорости, помноженной на массу тяжелого чугунного шара, вполне хватало, чтобы калечить людей и корежить их оружие. Такие выстрелы почти не имели отдачи, поэтому единожды пристрелянное орудие могло долго вести огонь в одну и ту же точку. Тем же образом можно было очищать от солдат осажденного ров, крытый путь, куртины и фланки бастионов [456].

Рикошетные выстрелы были одним из существенных нововведений Вобана в искусстве осады, великий французский инженер писал, что они «вновь учреждены, и о их свойствах по ныне недовольно известно было»[457]. Мы не обнаружили указаний на то, что рикошетный огонь применялся артиллеристами Петра. Даже в Западной Европе при жизни Вобана этот способ так и не получил широкого признания и распространения. Американский исследователь осад Войны за испанское наследство 1702–1712 гг. Дж. Оствальд, изучив тысячи документов, обнаружил лишь единичные упоминания рикошетного огня; у союзников он встречается совсем редко, у французов чуть чаще, но в целом можно заключить, что в начале XVIII века этот прием еще не стал обязательным элементом осадной тактики[458]. Также отмечено, что «искуссный» подход Вобана был ориентирован на решение задач ограниченными, в т. ч. артиллерийскими ресурсами; но к 1700 г. осаждающие предпочитали стягивать под крепость огромный (по меркам первой половины XVIII века) осадный парк, и с его помощью быстро и без особых изысков проламывать любые оборонительные сооружения – такой подход ассоциировался с именем Кегорна[459].

Помимо пушек, для «очищения» валов от защитников использовались мортиры разных размеров. На рубеже веков для обстрела укреплений с близкого расстояния стали популярны малые мортиры, переносимые всего двумя бомбардирами (т. н. Кегорновы мортиры). Вобан признавал, что из таких мортир можно «великое множество гранат бросать», однако считал, что эффект от этих орудий невелик, а их обслуживание требует слишком много людей и материалов. Вместо малых мортир своего голландского соперника инженера Кегорна, Вобан отдавал предпочтение большим мортирам, стрелявшим бомбами и камнями[460]. Камнемет (pierriere, фр.) представлял собой мортиру большого калибра, которая выстреливала корзину с камнями; они разлетались и градом сыпались на позиции защитников.

Про делание бреши осаждающим Боргсдорф писал: «Он собьет стены, башни и валы, и сочинит тако безопасно приступление свое к крепости, и в пред уготовит себе путь к скорому взятью» [461]. Батареи для делания брешей в крепостных стенах Вобан советовал устанавливать на гласисе, вблизи от крытого пути; если сначала было необходимо разбить внешнее укрепление (полумесяц), то потом, чтобы делать брешь в фасах атакуемого бастиона, батареи следовало немного переносить вправо или влево; даже после пробития бреши пушки следовало оставить на позиции для очищения готовой бреши, т. е. чтобы не дать осажденным исправить разрушения [462]. Сен-Реми писал, что для одной бреши нужно построить три батареи: «Для учинения пролома делают три батареи в разных местах, которые имеют за цель один фас верка с тою разностию, что одна из них бьет по тому фасу прямою линеею, а две другие батареи бьют в кось с двух сторон того фасу; от чего чинится сие, что всякой такой выстрел разрушает и валит вскоре стену того верка» [463]. Подробное описание эффективного способа сделать брешь мы находим у британского автора середины XVIII в. Дж. Мюллера.

«Манера делания бреши состоит в том, чтобы сначала стрелять как можно ниже и направлять орудия, чтобы они попадали по горизонтальной линии рядом друг с другом; если стрелять одновременно, а не по очереди, это будет иметь больший эффект. Причина для стрельбы по низу заключается в том, что если стену подрезать снизу горизонтальной линией, верхняя часть стены обвалится вся и сразу; если же сначала сбивать стену в верхней ее части, то обломки завалят нижнюю часть и не позволят ее пробить, без чего брешь будет бесполезна. Когда стена сбита, будет полезно бросать в землю [крепостная стена представляет собой земляной вал с каменными одеждами. – Б. М.] бомбы, поскольку они производят такое же действие, как небольшие мины, а ядра всего лишь делают дыры своего размера и без особого эффекта».[464]

Хотя цитируемый труд Мюллера появился позднее описываемого нами периода, логичность и оправданность такого способа была известна (должна была быть известна) и артиллеристам Петровского времени. Схожие рекомендации можно найти у артиллериста-современника Петровской эпохи Э. Брауна [465]; Вобан тоже писал, что целиться нужно ниже и тогда стена обвалится скорее [466]. Однако судя по всему, русские артиллеристы не следовали этим правилам в ходе осады Нотебурга. Бреши там были пробиты слишком высоко от основания стен и оказались бесполезны для штурма – лестницы не доставали до нижнего края пролома на полторы сажени, и солдаты никак не могли взойти на стены [467].

Помимо пушек и мортир, обстреливать бреши можно было также гаубицами, которые позволяли вести огонь бомбами и зажигательными снарядами (как мортиры), но пологой траекторией (как пушки). Рассуждая о преимуществах гаубиц, Сен-Реми писал, что граната, выпущенная из гаубицы, войдет в земляную толщу стены и там взорвется, чем разрушит укрепление быстрее и эффективнее, нежели пушечные ядра. Также, пристреляв гаубицу к пролому днем, ночью из нее можно стрелять осветительными снарядами («каркасами»), чтобы освещать цель для пушек: «Сим способом помешают неприятелям проломы свои починивать, что они свободно делают, когда их ночью не безпокоят, и не видят» [468]. Вобан, впрочем, вместо голландских гаубиц («обусов») предпочитал использовать большие пушки и мортиры [469].

Позиции артиллерии

Место расположения осадных батарей и оборудование позиции под них были критически важны для успешной осады. Вобан писал, что, по мнению большинства артиллерийских офицеров его времени, батареи следовало закладывать одновременно с открытием траншей. Однако сам Вобан считал это бессмысленным, т. к. траншеи открывались слишком далеко от крепостных стен, и орудие, установленное на рубеже 500–600 туазов, «брустверу никакого вреда учинить не может, да и редко попадает, разве ненарочно»[470]. Поэтому батареи он рекомендовал закладывать на первой или второй параллелях, и располагать их таким образом, чтобы не менять позицию в продолжение всей осады [471].

В своих «Поверенных правилах» Боргсдорф прямо указывал, что первые пушечные батареи – для подавления артиллерии осажденных – надо закладывать на расстоянии 120 прутов [472] (рейландская рута или «прут» составляет 12 футов и равна 3,766 м); а мортирные кетели – на расстоянии 200 прутов (для стрельбы бомбами), 100 (для стрельбы зажигательными снарядами) от крепости, а также на гласисе (для стрельбы гранатами и камнями) [473].

Критерием мастерства инженера в осадном искусстве было его умение организовать осаду так, чтобы принудить крепость к сдаче с как можно меньшим переносом батарей с места на место – несмотря на наличие внешних укреплений, которые надо было преодолевать одно за другим. Русской армией осады часто проводились по простейшему сценарию, который Ласковский описал так: «Русские, в продолжение всей Северной войны, постоянно держались своего способа атаки, а именно: по достижении места расположения батарей они тотчас строили пушечные и мортирные батареи, и первыми разрушали, сколько могли, крепостные стены, а вторыми – обращали внутренность крепости в одну общую развалину; если же при этом осажденный не соглашался на сдачу, то, с помощью лестниц, делали приступ» [474]. К бомбардированию мы обратимся ниже, а здесь стоит отметить, что пушечные и мортирные батареи, как правило, устанавливались единожды и редко переносились (как, например, под Дерптом). По возможности, их сооружали на противоположном берегу водной преграды (как это было под Мариенбургом, Нотебургом, Ниеншанцем, Нарвой в 1704 г., Выборгом в 1710 г., Ригой и Кексгольмом).

Орудия было необходимо обезопасить от огня осажденных и от их вылазок. Поэтому бруствер осадной батареи должен был выдерживать попадание ядер, а сама батарея должна была представлять собой полевое укрепление, недоступное для штурма. В первую очередь батареи охранялись пехотным прикрытием; Боргсдорф советовал ставить к батареям «сторожи» по 50 человек или больше, которые защитили бы пушки и пушкарей, в случае если «осадные люди восхотели пушки загвоздить, колеса разсечь, станки и запас воинский зжечь»[475].

Фюссли, Йоханн Мелхиор (Fiissli, Johann Melchior) (1677–1736).

Мортирная батарея и бомбы. Цюрих, 1719.

Zentralbibliothek Zbrich

Кетель имеет ров и бруствер без амбразур, с тыла находятся пороховой магазин и место для снаряжения («начинения») бомб. Две мортиры стоят на помостах, а перед ними на бруствере видны вешки для наведения на цель. Из правого орудия стреляют «двумя огнями», т. е. одним пальником поджигают трубку бомбы, другим – запал мортиры. В миниатюрах по краям показаны бомба – пустая в разрезе и начиненная с фитилем, запальная трубка и зажигательный снаряд «каркас», который тоже бросали из мортир.

Чтобы надежно защищаться от неприятельской пехоты, батарея должна была иметь не только бруствер, но и ров перед ним. Работы следовало организовать так, чтобы земля, вырытая на месте рва, стала материалом для насыпания бруствера. Такой подход означал, что рабочие работали во рву без прикрытия от огня из крепости: «Ведаю я, что салдатам, заботно и трудно, когда они работают без закрытия; но батарея, которую делают таким манером, гораздо твердее есть, и теряют в ней в последовании осады меньше людей, нежели в той батарее, где бросают землю перед себя»[476], – отмечал Сен-Реми.

Подробности возведения батарей описаны Вобаном в главе «О делании батарей». В первую очередь, платформы под пушки следовало сооружать на уровне земли либо несколькими футами выше, но никогда – ниже горизонта. Бруствер должен был быть толщиной три туаза и высотой как минимум один туаз. Его насыпали из земли, которую утрамбовывали и укрепляли несколькими рядами фашин, связанных между собой и прибитых к грунту кольями. На одну пушку отводили 18–20 футов по фронту.

В бруствере для орудий прорезались амбразуры (бойницы); они расширялись к верху и к наружной стороне батареи, а их стенки также укреплялись фашинами – чтобы земля не осыпалась от выстрелов. Когда пушка не стреляла, амбразуру закрывали от неприятеля толстыми фашинами или специальными деревянными дверцами (портьерами). Для того чтобы защитить артиллериста при наводке орудия, на ствол надевалась деревянная накладка (фрондемир) достаточной толщины, чтобы выдержать ружейную пулю [477]. При возведении земляных валов учитывали, что удар пушечного ядра могли остановить 12 футов, а мушкетную пулю – один фут хорошо утрамбованной земли [478].

Размер батареи и число амбразур зависели от поставленных задач и количества наличных орудий. К примеру, из военно-походного журнала Б. П. Шереметева мы знаем, что одна из построенных под Дерптом батарей была 40 саженей в длину, ее бруствер возвышался на 1 сажень, имел толщину 1½ сажени, и в нем было «прочищено» 13 бойниц [479]. Постройку батарей осажденные наблюдали из крепости и стремились разглядеть их силу. Так, судя по шведскому журналу обороны Нарвы 1704 г., гарнизону «видно было, как осаждавший составлял свои батареи из больших туров и в продолжение ночи сильно работал; можно было насчитать в одной батарее 13, а в другой 7 прикрытых отверстий».

Поскольку осады велись долго и пушкам предстояло подолгу стоять на одном месте, батареи должны были выдерживать непогоду и вес орудий, ведь дожди размягчали землю, а тяжелые лафеты и колеса превращали ее в вязкую грязь. Под каждое орудие сооружался помост («мост», «мостки», «платформа»), чтобы от отдачи и накатывания оно не зарывалось в грунт. Помимо этого, стоящую на ровной поверхности пушку легче наводить. Платформа должна была выдерживать вес орудия; для этого за бруствером выкладывались и крепились к земле колышками 5–6 толстых деревянных брусьев, пространство между ними заполнялось плотно прибитой землей, а поперек брусьев клали настил из досок в два с половиной дюйма толщиной. Платформа имела вид трапеции, сужающейся от тыла к фронту, и была длиной до 20 футов, шириной тыльной части 13½ и передней – 7½ футов. Чтобы пушка сама накатывалась к амбразуре после заряжания, платформу делали с уклоном к передней части. Постройка батареи требовала работы в течение двух дней и одной ночи, и только когда все было готово, на нее ставили пушки[480]. Сильно укрепленные позиции артиллерии осаждающих были необходимы для защиты от ядер и бомб из крепости. Сен-Реми предостерегал осаждающих от стремления возвести батареи и открыть огонь как можно скорее – в таких случаях брустверы оказывались слишком слабыми: «Множество худых батарей, которые сделаны были при некоторых осаженных городах, от коль пушечные ядра проходили сквозь эполемент оных батарей, погубили много людей, и случилось сие несчастие только от недовольного времени, которое на батарейную работу дают» [481].

Мортирные батареи в петровских документах чаще всего называются «кетелями» и «кесселями». В «Поверенных правилах» Боргсдорфа употребляется слово «котел» – именно так переводится немецкое Kessel. Оборудованная позиция для мортир действительно напоминала котел – углубление в земле. Если о количестве пушек на батарее можно было узнать по числу амбразур, то мортиры таким образом подсчитать было невозможно, т. к. кетели амбразур не имели (мортиры вели навесной огонь). И снова все нюансы строительства кетелей мы узнаем от Вобана, из главы 20 «О мортирных батареях к бросанию бомб». Расстояние между мортирами на батарее предписывалось в 15–16 футов. Платформу под мортиры следовало углублять в землю на два или три фута; в отличие от пушечной, она представляла собой квадрат стороной 10–12 футов. Строили мортирные помосты так же – из толстых деревянных брусьев, досок и утрамбованной земли. По периметру лежащего на платформе лафета приколачивался брус, который не давал мортире отскакивать при отдаче. Поодаль от батареи Вобан советовал делать ямы для хранения пороха и снаряженных бомб [482]. Поскольку у мортирных батарей не было амбразур и бомбардиры не имели прямого вида на цель, за пределы батареи направлялся наблюдатель, а на гребне бруствера устанавливали ряд колышков, по которым мортиры наводили[483].

Устройство батарей было важным этапом в ходе осады, поэтому журналы тщательно фиксируют, в какой день было начато или закончено строительство и сколько орудий установлено. В европейской военной традиции, по крайней мере во Франции, за установку орудий на батареи командующий артиллерией, а также непосредственно обслуживающие пушки офицеры и артиллеристы получали премиальные деньги[484]. Однако о таком обычае в русской армии нам упоминаний не встретилось. Из приказов по армии во время второй нарвской осады видно, что солдаты от каждого батальона наряжались регулярно не только на рытье апрошей и в траншейный караул, но и для возведения батарей, строительства платформ и пороховых погребов [485].

Действия артиллерии осаждающего

Итак, осадные батареи построены, орудия установлены и бомбардировка началась; заглянем на эти батареи и посмотрим на работу артиллеристов. Действия артиллерийского расчета в подробностях описаны у Сен-Реми. К каждой пушке он предписывал ставить двух канониров (профессиональных артиллеристов) и шесть прикомандированных солдат, «которые б в пушечном услужении обучены были» [486]. Канонир с правой стороны пушки с натруской и двумя затравниками сыпал порох в затравочное отверстие, а также вкладывал в ствол пороховой заряд (в картузе, а если порох насыпной, то шуфлой). Второй канонир, с левой стороны пушки, с кожаной сумой «каптенармусом» ходил в магазин за порохом и насыпал его в шуфлу первого канонира; затем отставлял каптенармус в безопасное место от огня, и с пальником был готов «к запалению пушки». Артиллерийская принадлежность – набойник и банник ставились слева, а шуфла – справа. Для охлаждения ствола банник полагалось смачивать водой после каждых десяти-двенадцати выстрелов. Солдаты были расставлены по трое с каждой стороны орудия. Два солдата у дула, каждый со своей стороны, чистили ствол банником («банили») и прибивали заряд и снаряд набойником; это была, очевидно, тяжелая работа, и солдаты действовали «в четыре руки».

Мейер, Йоханнес (Meyer, Johannes) (1655–1712).

Ночная бомбардировка. Цюрих, 1690 Zentralbibliothek Zürich

Всполохи выстрелов со снопами искр, далекое зарево пожара в крепости, огненные дуги от полета бомб, озаряемые вспышками лица бомбардиров – все это в ночной темноте создавало по-своему живописное зрелище и было сродни популярным в те времена фейерверкам.

Пыж поверх пороха прибивали восемью-десятью ударами набойника, пыж поверх ядра – четырьмя ударами. После прибивания эти солдаты поворачивали орудие рычагами спереди за колеса. Второй солдат с правой стороны подавал пыжи к набиванию на порох и на ядро, а его товарищ с левой стороны брал из сложенной рядом кучи в 50 ядер одно ядро и вкатывал его в ствол сразу после забитого порохового пыжа. Эти солдаты после заряжания также брались за рычаги и за колеса сзади накатывали орудие вперед. Два солдата у задней части пушки («хобота») рычагами поворачивали лафет влево или вправо по указаниям наводящего и накатывали пушку к амбразуре. Если левый канонир шел в магазин за порохом с шуфлой, ему помогал левый задний солдат; этот же солдат затыкал пальцем затравочное отверстие, когда прибивали пороховой заряд. После выстрела орудие отдачей откатывалось от амбразуры и правый канонир подкладывал спереди под колеса рычаг, чтобы пушка не накатывалась, пока ее заряжают (вспомним, что платформа делалась с уклоном вперед). После того как орудие заряжено, его нужно было навести на цель. Наводкой пушки у Сен-Реми занимались «комиссары», которых полагалось двое на батарею из шести орудий. Касаясь рукой одного или другого бока лафета, наводящий давал знак солдатам у хобота поворачивать орудие вправо или влево. Он же давал сигналы солдатам у середины орудия поднимать или опускать ствол, подкладывая рычаги под казенную часть[487].

Хотя в книге саксонского артиллериста И. 3. Бухнера нет указаний, какой пушкарь какую операцию выполняет, в ней мы находим несколько ключевых «правил техники безопасности» при обслуживании пушек. В первую очередь необходимо было следить за тем, чтобы при заряжании порох не просыпался из шуфлы на землю (рассыпанный на земле вокруг пушки порох мог воспламениться от выстрела и грозил взрывом порохового магазина). При забивании заряда стоять следовало сбоку от дула, но не прямо перед ним (на случай непроизвольного выстрела). Банить следовало тщательно, вычищая из ствола остатки пороха или картуза, которые могли оставаться и тлеть в стволе после выстрела; для большей уверенности запал при пробанивании затыкался пальцем, чтобы перекрыть доступ воздуха в ствол и дать потухнуть тлеющим частицам, – таким образом исключалась вероятность самопроизвольного возгорания пороха при заряжании после выстрела. Поднятое с земли ядро следовало начисто вытереть, прибивали порох и ядро пыжами из сена или соломы. Чтобы выстрел гарантированно произошел, запальное отверстие протыкалось затравником (металлической иглой) до самого порохового заряда в стволе и заполнялось мелким порохом[488]. Сен-Реми, «опасался злоключений, которые могут от того статься», тоже советовал следить, чтобы канониры и солдаты не просыпали порох из шуфел по дороге от магазина до орудия, и для большей безопасности предлагал носить из магазина кожаные каптенармусы на 50 фунтов пороха[489]. Труд Э. Брауна работу расчетов по заряжанию не описывает вообще, но дает частные рекомендации. Например, Браун пишет, что наводчик орудия не должен сам запаливать (т. е. стрелять), поскольку его дело – смотреть, куда полетело ядро «для исправления последующих стрельб»[490].

Чтобы зажечь что-нибудь в осажденном городе, его обстреливали из пушек раскаленными («калеными») ядрами. Для этого на флангах батареи в земле делались печи, «в которых печах ставят решотки, на которые кладут ядра… которые ядра греют, и носят их в лошках, или клещами к пушечному дулу. Когда ядра красны, тогда офицеры понемногу пушки велят заряжать, ибо зело они разгораются жаром калионых ядер, и стреляют токмо для того, чтоб ядра попадши на кровли, тамо оставались не проходя сквозь, и чтоб вскоре зажигали». Опасность заключалась в том, что раскаленное ядро могло прожечь пыж и воспламенить пороховой заряд, поэтому в качестве пыжа лучше было использовать дерн[491].

Оставив пушкарей, посмотрим на действия бомбардиров в кетелях; для этого изучим описанный у Сен-Реми «манер, как учреждать салдат для поспешного управления мортирою на батарее». Как мы знаем, мортирные батареи отличались от пушечных; значительно отличались и конструкции этих типов орудий. Ствол мортиры имел короткую и сравнительно узкую пороховую камору и короткий же, но очень широкий канал ствола. Лафет («станок») мортир не имел колес и клался прямо на платформу. Отличались и инструменты: вместо банника использовалась железная «скоблица» с выгнутой лапкой для вычищения ствола и каморы, вместо прибойника – деревянная колотушка, другие предметы тоже были обусловлены специфическим процессом заряжания мортиры. Обслуживать одну мортиру должны были пять человек – офицер и бомбардиры. Первый бомбардир стоял с левой стороны; он вкладывал затравник в запальное отверстие, приносил из магазина порох и всыпал его в камору, справляясь о размере порохового заряда у офицера. Солдат с правой стороны подавал пыж из пеньки, и первый плотно прибивал его тремя ударами набойника; затем подавался кусок дерна, который также забивался в камору поверх пороха и пыжа девятью ударами. Затем солдат справа клал в мортиру две лопаты земли, а первый плотно прибивал ее. После того первый бомбардир клал набойник справа от лафета и вынимал из запала свой затравник. В это время другие бомбардиры по обе стороны брали носилки, которые лежали справа от станка, и на этих носилках подносили заряженную бомбу к стволу. Первый солдат с левой стороны принимал бомбу и вкладывал ее в мортиру трубкой кверху.

Первый солдат с правой стороны насыпал лопатой землю в ствол поверх бомбы; первый слева прибивал землю набойником, а в зазоре между снарядом и стенками ствола «утыкивал» специальным деревянным ножом, который подавал второй слева солдат. Тем временем второй солдат справа ставил на место носилки, а затем все четыре бомбардира брались за ломы и ставили мортиру на свое место, где офицер начинал наводить орудие. По его сигналам солдаты ворочали станок рычагами вправо-влево и вверх-вниз; для фиксации угла возвышения под станок подкладывали деревянные клинья. Заряженной и наведенной мортире первый бомбардир насыпал порох в запальное отверстие. К этому моменту бомба в стволе была закрыта землей, из которой торчала лишь запальная трубка (деревянная трубка формы усеченного конуса, заполненная медленногорящим составом). Торец трубки с горючим составом нужно было поскоблить концом затравника и присыпать пороховой мякотью – чтобы состав «скорее запалился». Последний солдат с правой стороны пальником поджигал запал бомбы, а первый после этого подносил свой пальник к затравке мортиры. После выстрела последний слева бомбардир вычищал ствол и камору скоблицей[492].

Снаряжать боеприпасы полагалось прямо на месте расположения батарей. У каждой батареи был свой пороховой магазин, где хранился порох и где начинялись бомбы: «Чтож касается до заряжания бомб, то надобно в них сыпать порох воронкою; а потом трубку в нее вложить, которую надлежит вколачивать в запал деревянною колотушкою, а железною никогда [чтобы не высечь искру металлом. – Б. М.]»[493]. В частности, Сен-Реми советовал запастись для мортирных батарей запальными трубками для бомб, по числу на треть больше, чем количество бомб, на случай, если трубки будут теряться или портиться от дождя; «оные трубки заряжают на том месте, где стрелять будут, для того, чтоб доброе действо чинили» [494]. Перед началом бомбардирования Нарвы в 1700 г. бомбардирская рота Преображенского полка занималась подготовкой бомб: «В 15 д. [октября. – Б. М.] зачали работать на острову около бомбов и нарядили 110 бомбов»; после чего 18 октября «для пробы бросили в город 4 бомбы» [495].

Фюссли, Йоханн Мелхиор (Fiissli, Johann Melchior) (1677–1736). Осадная батарея. Цюрих, 1728 Zentralbibliothek Zürich

Сен-Реми напоминает, насколько тяжело было управляться с бомбами больших калибров: «По толщине и тягости их зело их трудно ворочать, и надобны к ним козлы, чтоб ими можно было в мортиры их положить»[496]. Поэтому такие бомбы изготавливались с «ушами» возле запального отверстия, чтобы за них цеплять крюки и, подвешивая снаряд на козлах или рычагах, опускать его в ствол [497]; малые бомбы производились без ушей, и тогда приходилось употреблять «веревочную сетку, на которую бомбу кладут и носят два человека» [498]. О необходимости приделывать к снарядам уши напоминал в Приказ артиллерии Я. В. Брюс: «К бомбам гаубичным… приделывать по два уха к бомбе, понеже присланные сюда в поход бомбы без ушей и в гаубицы подымать и класть их трудно» [499].

Отметим некоторые аспекты артиллерийского дела, которые характеризуют уровень развития техники той эпохи. Пушки наводились примитивными по современным меркам средствами, например вертикальная наводка орудия осуществлялась деревянным клином, который подбивали вперед-назад и таким образом поднимали или опускали казенную часть ствола. Мортиры тоже наводили клиньями, но часто устанавливали на неизменном возвышении, а дальность полета регулировали размером порохового заряда: «Спрашиваться офицера, управляющего мортирою, сколько ему пороху надобно на заряд, для того что, смотря по расстоянию отколь стреляют, надобно пороху на заряд иногда больше, а иногда и меньше» [500]. Размером заряда также регулировалась сила пушечных выстрелов; специальными мерками (металлическими стаканами заданного объема) порох насыпался в шуфлу. Однако одинаковый размер порохового заряда не гарантировал одинаковой силы выстрелов. Дело в том, что качество пороха могло розниться от партии к партии, поэтому при пристрелке орудий приходилось делать поправку на то, что порох в разных бочках мог иметь неодинаковую силу. В связи с этим Вобан рекомендовал записывать, какое количество пороха из каждой вновь открытой бочки необходимо для верного выстрела: «Примечать ядра, куда они летят, а как увидишь, что в то место верно попадают, куда бить намерен, то надобно заметить на клину, которым пушки подклиниваются, или на задней подушке лафета, на которой клин лежит, и заряжать тою же мерою и тем же порохом. А как весь тот порох изойдет, то надобно снова первый выстрел, который бы в то же место попал, сыскать: ибо разность пороха немалую разность в выстрелах производит, и так когда найдешь первый выстрел и одною мерою и одним порохом заряжать станешь, то конечно выстрелы будут попадать несравненно лутче»[501]. Вместе с этим порох старались принимать по определенным стандартам качества: «У подрядчиков в приеме пороха смотреть накрепко, чтоб оный порох в приемных во всех бочках сходен был с первым опытом, который есть в Приказе артиллерии»[502], – приказывал своим подчиненным Я. В. Брюс в 1707 г..

Было бы неверным полагать, что в начале XVIII в. было известно только раздельное заряжание. Применялись «бумажные заряды» и «клееные картузы» с заранее отмеренным зарядом пороха [503]; в России они назывались «скорострельные мешки» и шились из полотна [504]. Однако по всей видимости картузы были актуальны в первую очередь для полевой артиллерии, тогда как при осадах часто приходилось менять размер заряда и поэтому пользовались насыпным порохом.

Пламя и искры от выстрелов в сочетании с большими объемами находящегося на батарее пороха (часто насыпного) создавали чрезвычайно взрывоопасную обстановку, в прямом смысле этого слова. Поэтому обслуживание орудий требовало соблюдения мер предосторожности. Сен-Реми например требовал, чтобы на батарее сначала палила пушка, находящаяся ниже по ветру; часто случалось по глупости канониров, что искры от выстрелившей пушки летели по ветру к другим пушкам. «Это может причинить много нестроения: ибо случается так, что ближняя пушка, не будучи еще в бойнице своей, ниже со всем заряжена, а верхняя пушка запалит ея, то она отрывает у канониров руки, бойницу разпирает, и может побить людей в шанцах, которые перед нею»[505]. Настойчивость, с которой и Сен-Реми и Бухнер пишут о недопустимости просыпания пороха на землю из шуфлы, заставляет думать, что на практике земля и платформы на батареях со временем действительно покрывались дорожками рассыпанного пороха, и не трудно догадаться, какими последствиями это было чревато. О несчастном случае на батарее, когда во время осады Дерпта «на роскате взорвало порох», сохранилось упоминание в военно-походном журнале Б. П. Шереметева [506]. Крайне важно было, чтобы используемые при работе с порохом инструменты не давали искры, поэтому из металлов предпочтение отдавалось меди; в частности, желоб шуфлы делался из меди и крепился на шесте медными же гвоздями[507].

Из труда Сен-Реми мы узнаем еще о некоторых нюансах поведения солдат на батареях: «Надлежит запрещать сколько возможно, чтоб салдаты, или иные, не чинили себе проходу сквозь батарею, для того что сие мешает тем, которые пушками управляют; да к томуж неприятель на то место чаще стреляет, и случается от таковых проходов несчастие салдацкою глупостию, когда который идучи мимо пушек станет табак курить»[508].

Особенно рискованной была стрельба из мортир, поскольку требовалось почти одновременно зажечь и запальную трубку бомбы и затравку мортиры. Если мортира выстрелит, а бомба не разорвется – она просто не причинит ожидаемого ущерба крепости; если же затравка мортиры не сработает, бомба взорвется прямо на батарее. Опасность такого исхода живо изобразил Сен-Реми: «Может так случиться, что бомбовую трубку запалят, и мортирная затрава запалена ж будет, не учиняя никакова действа, за тем, что запал худо прочищен, или худо затравлен, или для того, что затравку дождем обмочило; что возможет причинить много смятения в батарее, и в шанцах от бомбовых черепьев, которые после повсюду розлетятся»[509]. Британский профессор фортификации и артиллерии середины XVIII века Джон Мюллер описал два подхода к зажиганию бомб. Французы при стрельбе из мортир прибивали порох пыжом, бомбу клали в ствол мортиры трубкой кверху, а пространство вокруг бомбы заполняли и утрамбовывали землей; один артиллерист должен был поджечь трубку бомбы, после чего другой запаливал затравочный порох мортиры. Описание этого способа и его недостатков у Сен-Реми приведены выше. Британские же артиллеристы, по Мюллеру, клали бомбу поверх пороха так, чтобы трубка зажигалась сама от возгорания пороха в каморе мортирного ствола [510]. Мюллер, впрочем, не говорит, когда этот способ стал фактически применяться; в связи с этим встает вопрос, был ли этот способ известен европейским и русским бомбардирам конца XVII – начала XVIII в.?

В книге Эрнеста Брауна, изданной впервые в Гданьске в 1682 г., подробно описываются способы заряжания мортир «двумя зажиганиями», когда между каморой и бомбой укладываются пыж, деревянные поддоны, дерн и песок, а сама бомба кладется трубкой кверху и зажигается отдельно. Там же описана стрельба из мортиры «духом или одним огнем», когда, как и у Мюллера, запал должен запалиться от выстрела. Для этого снаряженную порохом и трубкой бомбу снаружи обрабатывали смолой, обматывали тканью и посыпали тертым порохом, а к трубке привязывали фитиль; все это должно было загореться при выстреле и сообщить пламя бомбовой трубке. Пороховой заряд в каморе закрывали одним пыжом («казенным зерцалом или втулкой» с пятью отверстиями), сверху посыпали тертым порохом и накрывали вторым пыжом («подъемным зерцалом» с большим количеством отверстий). Через сделанные в обоих «зерцалах» «дыры и лощины» при выстреле огонь от каморы доходил до бомбы. Бомбу клали на второй пыж трубкой вверх и фиксировали в канале ствола четырьмя клиньями. При этом Браун предостерегал: если нижняя стенка бомбы окажется тоньше, чем верхняя, то ее может расколоть при выстреле: «Легко от удару разбиваются и розрываются перед мортиром, так что от того запаляющий в смертном страху пребывает»[511].

Другой автор-артиллерист конца XVII в., саксонской поручик Поган Зигмунд Бухнер, признавал, что «предки наши двумя зажиганиями стреляние за безопасное почитали», но считал, что связанные с этим способом опасности вынуждают отказаться от него. Описывая риски, он упоминает интересующие нас реалии работы на батарее: спешка, ошибки и случайности сопровождали артиллеристов всегда. «Каждый огнестрелятель, також и последний пушкарь со мною признает, что почасту и самому лутчему мастеру прилучитца при многом и скором бросании погрешение в затравливании в запалных дыр, а хотя и того не будет, то почасту бывает, что запалные трубки засорятся и при затравливании порохом и вовсе заткнутся, от чего порох токмо с полки сорвет, а сквозь не прогорит. И аще тако бомбу на переди зажжет, а запал по достоинству не затравит, и от того могут при том стоящие люди в смертный страх прийтить, или хотя люди куцы и уйдут, то однако и весь мортир розорвет, и тем тому государю великий убыток, а иногда в нужное время когда иного вскоре взять негде и великий вред учинится, и тех причин ради изобретено есть духовое бросание». Альтернативой Бухнер называл способ, при котором бомбу клали очком вниз, проложив между порохом и снарядом пыж – «войлочный шпигель или круг с зажигательным составом» [512].

Таким образом, можно сделать вывод, что стрельба «одним огнем» хотя не была в чести во Франции, была тем не менее известна в Европе уже в конце XVII в. Исходя из того, что работы Брауна и Бухнера были известны, как минимум, по опубликованным в 1710–1711 гг. переводам на русский язык, можно предположить, что русские артиллеристы владели этим способом стрельбы бомбами (или по крайней мере знали о нем).

В любом случае стрельба из мортир была сопряжена с риском; в 1711 г. бригадир Балк доносил Я. В. Брюсу о производстве опытной стрельбы из мортир и о случившемся при этом «несчастии»[513].

Поломка орудий

Ядра и бомбы из крепости, как мы видели, могли выводить из строя осадную артиллерию, но брустверы батарей все-таки защищали от выстрелов. Однако нередко случалось, что орудия приходили в негодность сами – без помощи неприятельских снарядов. В реляциях встречаются упоминания о «разгоревшихся» запалах артиллерийских стволов – от многократных выстрелов запальное отверстие увеличивалось в диаметре до такой степени, что это выводило орудие из строя. Под Нотебургом в 1702 г. в результате длительной стрельбы запальные отверстия орудий «разгорелись» настолько, что ломовые пушки стали непригодными для ведения огня; это произошло раньше, чем было закончено пробитие брешей, и войскам пришлось штурмовать непреодолимые стены. При снятии осады в 1706 г. из-под Выборга пришлось вывозить мортиры, которые разгорелись[514], а при второй осаде того же города в 1710 г. одна пушка «раздулась от многой стрельбы» [515].

Все эти орудия было необходимо починить, например «разгоревшиеся» под Нотебургом пушки было необходимо готовить к кампании следующего 1703 года, и в письме от 19 марта 1703 г. Петр сетовал, что специальный мастер, заделывающий запалы, до сих пор не был прислан и это ставило под угрозу срыва планы по взятию крепостей в 1703 г.: «Прошлоготские пушки ни одна в паход не годна будет, от чево нам здесь великая останофка делу нашему будет, без чего и починать нельзя» [516]. В 1704 г. пушкарь Афиногенов посылался в Ладогу «для завинчивания у раздутых пушек запалов» [517]. Очевидно для этого применялся специальный шуруп, «которым надлежит разстрелянные запалы завинчивать», он упоминается в 1710 г. [518].

Иногда пушки было проще перелить, чем починить. В 1704 г. царь принял решение испорченные от стрельбы во время осад Дерпта и Нарвы пушки переливать на месте – для этого строили кирпичные печи [519]

Мортира с бомбой. Нач. XVIII в.

Отдел рукописей БАН

В 1715 и 1716 гг. «негодные разстрелянные орудия» тоже не ремонтировали, а просто переливали[520]. Датчанин Юст Юль видел собранный русскими около Нарвы в сентябре 1709 года парк осадных орудий и записал: «Из числа этих орудий двадцати штукам с прогоревшею от долгой пальбы затравкой и потому негодным к употреблению залили дно на толщину ядра металлом и затем впереди этого залитого слоя просверлили новую затравку. Русские артиллерийские офицеры уверяли меня, что такому быстрому прогоранию затравок подвержена большая часть их орудий, и это потому, что вылиты они из металла, обыкновенно употребляемого для колоколов и заключающего в себе слишком много олова; ибо в настоящую войну духовенство было вынуждено предоставить правительству из церквей во всех царских владениях известное количество колоколов для переливки оных в пушки»[521].

Подверженность пушек разгоранию старались проверять на производстве до отправки орудий в войска, в 1705 г. Я. В. Брюс велел дьяку Приказа артиллерии «опытать» вылитую мастером Михелом Арнольтом 12-фунтовую пушку: «От скольких выстрелов той пушки запал повредится. И ты тое пушку прикажи вывесть на поле и стрелять из нее выстрелов по 50»[522]. Результаты этого «производственного эксперимента» (хотя и проведенного не по инструкции) интересны для нас, так как демонстрируют предельные нагрузки для осадных пушек: «И опытывано в дву числех по 50 выстрелов, а в дву числех по сту выстрелов. И оттого у той пушки запал повредился. А наперед сего к тебе писал, чтоб из тоей пушки стрелять по 50 выстрелов, а не по 100. И я дивуюсь о том, что от вашей стрельбы пушка устояла»[523], – пенял Брюс своему подчиненному Н. И. Павлову. Возможно, в Приказе артиллерии из подопытной пушки выстрелили даже не 300, а 600 раз. В итоге Брюс распорядился распилить оружие на две половины вдоль, «дабы возможно было видеть как внутри выгорело», и представить чертеж государю [524]. В документах Я. В. Брюса мы также находим подтверждение описанному выше у Ю. Юля способу починки: «Досмотря, у которых запалы гораздо разгорелись, вели налить меди в пушку столько, сколь дуло широко. А запал прикажи вновь провертеть перед заливкою» [525].

Разгоревшееся орудие было хоть и неприятным, но обыденным явлением для европейских артиллеристов той эпохи, во всяком случае, Сен-Реми пишет о ситуации, когда пушка «разгорится от многой стрельбы», как о неизбежности [526]; он также писал о перегреве пушек от длительной пальбы, когда в раскаленную пушку полагалось класть меньший пороховой заряд [527]. Мюллер же определенно пишет, что затравочные отверстия ломовых пушек в ходе осады обычно разгораются, делают орудия непригодными для дальнейшей стрельбы и их приходится переливать; сберегать затравки от прогорания Мюллер рекомендовал, используя скорострельные трубки [528]. Браун также писал об «изгоревшемся запале» у пушек как об обычном деле и предлагал в качестве временной меры заливать отверстие оловом и просверливать его заново [529].

Несмотря на то, что прочность стволов проверялась при приемке усиленным пороховым зарядом, бывало, что некачественные стволы взрывались при стрельбе. Так, например, произошло в июне 1705 г. в Санкт-Петербурге, когда при отражении нападения шведского генерала Мейделя «олонецкого литья две пушки разорвало и пушкаря убило»[530].

Помимо стволов, в негодность приходили и лафеты. Поломка лафетов должна была предусматриваться осаждающими заранее: «Для всех батарейных пушек имеют переменные станки; а на меньшой конец по два для пяти пушек, для того, чтоб батарейные пушки не лежали на земле, когда станки их разобьют, или разломают неприятельскими ядрами… Имеют по 5, и по 6 переменных станков для мортир», – писал Сен-Реми[531]. Пушечные «станки» должны были делаться из прочного дерева; в 1702 г. их делали из сосны[532], но предпочтительнее был дуб; причем, чтобы дерево лучше сохранялось, его рекомендовалось рубить зимой, а детали из дерева, срубленного летом, «не могли одного дня в походе употребиться» [533].

Перед походом на Нарву в июле 1700 г. боярин и воевода Великого Новгорода И.Ю. Трубецкой отчитался, что «под ломовые пушки, под которыми станки и колеса были ветхи, вновь зделаны и железом окованы» [534]. Тем не менее в ходе осады при установке на батареи у ломовых пушек ломались колеса и лафеты (очевидно, из-за низкого качества или ветхости) [535]. В письме Петру из осадного лагеря под Выборгом 8 апреля 1710 г. Апраксин писал о низком качестве лафетов и просил проконтролировать вновь отправляемые орудия: «Который мортиры с нами также и пушечные лафеты в оковках, железо зело плохо и непрестанно ломается; изволишь Ваше Величество, который мортиры и пушки готовятся к выходу от Петербурга приказать осмотреть и учинить пробу; а здесь если станут портиться, чинить будет не без труда» [536] Впрочем, деревянные лафеты, даже обитые качественным железом, неизбежно изнашивались от высоких нагрузкок при длительной стрельбе, и об этом из-под осажденной Риги Б. П. Шереметев писал Я. В. Брюсу: «Понеже… объявлено, что мортирные лафеты от метания бомб повреждены, того ради изволите приказать послать из артиллерийских офицеров для осмотрения с потребными к тому людьми, и те лафеты починить, чтоб оные паки к метанию бомб были надежны» [537]. Интересные сведения о том, как орудийные лафеты чинили в походных условиях, нашлись в документах Бутырского полка. Там при осаде Штетина в 1713 г. на оковку пушечных станков, колес и патронных ящиков и на лошадиные подковы «употребили» негодное оружие («фузеи 51, штыков 11, шпаг 23») и наконечники копий (288 рогаточных и 74 пикинерских пик)[538].

Артиллерия осажденного

Огонь осажденных делал все осадные работы опасными и значительно замедлял их, поэтому рассматривался Вобаном как эффективное средство обороны крепостей. Если в полевых сражениях считалось, что выигрывает тот, кто откроет огонь вторым, то в осадах было выгодно первому открывать огонь – таким образом задерживались работы и откладывалось начало стрельбы со стороны противника. Когда коменданту крепости становилось понятно, откуда осаждающий начнет атаку, его задачей было сконцентрировать на этом месте как можно более плотный артиллерийский огонь: «Надлежит ему приказать со всех сторон по нем стрелять; амбразуры как внутри так и с наружи крепости прорезать во всех местах, где запотребно рассудится, для того чтоб поставить как можно гораздо больше артилерии против неприятельских батарей». Однако Вобан напоминал, что осажденному крайне важно экономить порох, поэтому огонь крепостных батарей следовало направлять на осадные батареи меньшего размера и только на те траншеи и ложементы, которые представляли наибольшую угрозу для крепости; по возможности рекомендовалось разрушать неприятельские ложементы подкопами, т. к. на них тратилось гораздо меньше пороха[539]. Де Билль в «Комендантском зерцале» также советовал открывать огонь из крепости как можно раньше, особенно по скоплениям людей и большим шатрам – в надежде убить кого-нибудь из командиров осаждающих. Однако его комментатор Вердмюллер за свою карьеру видал много стрельбы из крепостей, но мало убитых генералов, поэтому считал подобные советы де Билля «преждевременным богатырством» и лучшим способом поскорее истратить запас пороха и выкинуть белый флаг [540].

Боргсдорф подчеркивал преимущество, которое имела крепостная артиллерия над осажденными благодаря более высокой позиции: «Содержат осадные люди пушками своими началство над неприятелем в поле, егда их вал выше взведен, нежели неприятель роскаты свои в поле учинить возможет. И того ради сыскивают они неприятелей за их покрытием, и мешают людем и ружью их должность свою исполнять, и могут неприятелское нападение тем долго протяжно сочините»[541].

Пушки на стенах крепости стреляли либо через амбразуры, либо «анбарбет», то есть поверх бруствера. При этом для укрытия на бруствер выставлялись туры и один из них вынимался лишь на время выстрела. Так, подойдя под Дерпт, подчиненные Шереметева стали считать видимое количество орудий на крепостных стенах; на одном бастионе насчитали 24, на втором – 12 пушек, а на бруствер третьего и четвертого бастионов шведы успели выставить туры и скрыли таким образом свои пушки от неприятельских наблюдателей[542].

Пушки на валах было можно сбить, а солдаты не могли укрыться за бруствером от сыплющихся сверху бомб: «Осадные люди от неприятелского метания бомбов, ручных гранат, зажигателных ядер и каменья из мортиров зело скоро умаляются»[543], – писал Боргсдорф и ратовал за активное применение казематов, то есть скрытых в толще стены орудийных позиций с амбразурами. В своей «Побеждающей крепости» он рассуждает о преимуществах казематов и заодно рассказывает о связанных с ними проблемах. Если ствол орудия не выходил из амбразуры, то его выстрелы оглушали людей, отражаясь в сводах, стены постепенно разрушались, а помещение заволакивал пороховой дым. Если же благодаря конструкции лафета и конфигурации амбразуры дуло выставить за пределы каземата, то «весь треск и пороховой дым вне казематты выходит, и по тому от того у крепости ничего поврежденно не будет». При таком выстреле в помещении оставался лишь дым от вспышки на пушечном запале, который легко улетучивался в вентиляционные и световые отдушины. Казематированные батареи и стрелковые галереи до сих пор сохранились в Нарвской крепости. Боргсдорф признавал один недостаток каменных казематов: при попадании в бойницу или в стену рядом неприятельское ядро отбивало от облицовки осколки, которые разлетались и ранили артиллеристов внутри каземата. Впрочем, автор призывал артиллеристов терпеть этот страх и удовлетворяться тем, что они закрыты сверху от неприятельских бомб[544]. Логично предположить, что то же свойство каменных покрытий наблюдалось в любых укреплениях: при попадании в них ядра или пули каменные обломки многократно увеличивали поражающий эффект.

Примеры активной артиллерийской обороны со стороны «осадных людей» встречаются в истории Северной войны. В военно-походном журнале Шереметева отражено действие крепостной артиллерии Дерпта, из-за которой осаждающие неоднократно «от стрелбы из города починивали на батареи бойницы» [545]. Комендант этой крепости, видя, что солдаты русских заготавливают хворост для починки своих батарей, приказал ударить по ним из пушек и мортир; эффект был невелик, но одна бомба убила сразу трех русских солдат, тащивших фашину[546]. В письме к Меншикову из-под Дерпта Шереметев описывал ход возведения батарей и жестокий обстрел, которому подвергались осаждающие из крепости. Не исключено, что Борису Петровичу действительно до того не приходилось сталкиваться с таким сильным огнем защитников, – Мариенбург, Нотебург, Ниеншанц и Копорье были гораздо более слабыми крепостями, чем Дерпт.

«…на пушки и на мартиры батареи зделали и, з Божиею помощию и за предстателством Пресвятыя Его Богоматере, начали стрелять с пушок по бойницам их и по болваркам и бомбы бросаем, и не можем по се число пушечной и мартирной их стрелбы отбить, зело нам докучают, залбом стреляют на все наши шанцы пушок из восми и из двенадцати, бомб по десяти сажают; не можем бойниц и на батареях мостов наготовить, а самые батареи бомбы сажают и две пушки медные двенадцати фунтовые ранили, одна к стрелбе не годитца и из шанец вывезена; я как и взрос такой пушечной стрельбы неслыхал; и от часу у них пушечной стрелбы приубавляетца, и работают непрестанно; в одну ночь посадили в мои шанцы сто пятнадцат, а за реку восем десят бомб, пуще всех ис пушок и из мартиров стреляют на обоз и на шанцы Николая Балка; и пушки их болши наших. А десницею Божиею и молитвами Пресвятыя Борогодицы и счастием Премилостивейшего нашего Государя в людях упатку великово нет» [547]. Однако постепенно осаждающие в этой артиллерийской борьбе брали верх, и Шереметев сообщал своему корреспонденту, что «стрельба у них слава богу усмиряется, бомбы во все наши трои шанцы мечут только не так, как сперва, с двух болварков, да с одной башни бои сбили», ведь «до сего числа выбросили мы бомб 1860, из пушек ядр выстрелено 2050»[548].

Сильное противодействие артиллерии осажденных пришлось выдержать русским войскам в марте – апреле 1710 г., когда Выборгскую крепость сначала обложил лишь небольшой корпус Ф. М. Апраксина, а большая часть осадной артиллерии еще не была доставлена. Апраксин доносил Петру 2 апреля 1710 г.: «Неприятели, государь, противо нас сделали три батареи и стреляют по нашим батареям зело жестоко и цельно; одну пушку у нас разбили так, что стрелять не можно…»[549]. Особенно «стрельбою докучали» пушки на высокой башне Выборгского замка – Длинном Германе, и осаждающий пытался подавить их бомбардировкой: «Сей ночи… в замке был великий пожар и Ланг Герман выгорел и кровля обгорела, только из пушек с него еще стреляют знатно, на нем есть крепкие своды» [550]. Позднее Апраксин так описывал сильную артиллерийскую оборону Выборга по результатам осмотра с близкого расстояния: «гораздо многопушечно и людем нашим будет не безубыточно; по передней куртине, кроме фланков и фасов и нижних боев и копунеров пушечных, три боя [т. е. три яруса бойниц. – Б. М.]» [551]. Адмирал подчеркивал, насколько ему не хватало осадной артиллерии на ближних подступах к крепости: «Шанцами к неприятельским крепостям приближились ближе фузейной стрельбы и трудим бомбами сколько можем, а пушки наши нам мало помогают, понеже зело мало и легки; когда начнем стрелять, то неприятель противу одной из десяти стреляет»[552]. Красноречива статистика, которую вели в русском лагере: за период с 21 марта по 10 мая в Выборг был сделан 1531 выстрел из пушек и 2975 из мортир; а из крепости по русским – 7464 (!) из пушек и 394 из мортир [553].

Тем не менее со временем осаждающий сосредотачивал всю мощь своей артиллерии на крепостных стенах, и у осажденных оставалось все меньше возможностей отвечать на выстрелы. К примеру, такие потери крепостной артиллерии Дерпта отразились в шведских источниках: огнем осаждающих были разбиты деревянные платформы, на которых устанавливались пушки, разрушены батареи на двух бастионах, одно орудие разнесло на куски прямым попаданием; несколько раз взрывались пушки, убивая и калеча артиллеристов[554]. Об участи нарвской артиллерии, подвергшейся мощному и эффективному обстрелу, свидетельствует запись в Походном журнале 1704 года за 6 августа. «Между тем же стрельба по бастиону Виктории непрестанно продолжена и уже немалой брешь учинен, и для удобнейшего разорения фланок, на мотиры сделаны новые кетели у контрошкарпа, с которых бомбы метаны непрестанно на неприятельские фланки (с которых могли очищать стрельбою брешь) и тем великий вред пушкам их приключило, так что многие станки в верх взметывало и до основания фланки разорили»[555]. Огонь осаждающего в какой-то момент стал настолько сильным, что нарвский комендант Горн отдал приказ по гарнизону, чтобы никто не показывался на стенах[556].

Командир нарвского гарнизона, при всей своей личной храбрости и решительности, по-видимому слишком буквально воспринимал совет Вобана беречь порох. Так, из соображений экономии боеприпасов, Горн наложил штраф на офицера, производившего стрельбу (видимо, бесполезную, по мнению Горна) по русским позициям [557], затем под страхом наказания запретил действовать из орудий, благодаря чему русские могли продолжать свои работы по строительству батарей безостановочно [558]. Такому положению вещей воспротивились даже горожане: «Четыре капитана из граждан подали бургомистру Диттеру письменное прошение, для представления коменданту, о дозволении усилить действие крепостной артиллерии против неприятельских батарей» [559]. В начале августа 1704 г. капитан Шперрейтер из гарнизона Нарвы предложил коменданту Горну соорудить в крепости контрбатареи, чтобы действовать против мощных русских батарей; однако за такое предложение Горн посадил капитана под арест. К вечеру того же дня он изменил свое мнение, выпустил Шперрейтера и приказал ему начать устройство контрбатареи. Но огонь осаждающих был настолько интенсивным, что из сооружения контрбатареи ничего не вышло. От огня русских загорелась и вскоре была потушена башня «Длинный Герман» [560] Этим именем нарвский донжон называется по сей день, но так же в русских документах называлась башни выборгского замка (ныне – Св. Олафа) и Дерпта (не сохранилась).

Бомбардирование

Бомбардированием назывался обстрел крепостных укреплений и города из мортир бомбами и зажигательными снарядами. Навесная траектория позволяла разрушать скрытые стеной от глаз осаждающего цели: внутренности бастионов, артиллерийские позиции, склады, а также все обывательские постройки в городе; наносились потери военным и гражданским обитателям города. «Мортиры зело полезны: понеже достают оне бомбами своими во все городовые места, куда не возможно пушку навесть… Эти бомбы падением своим разрушают, и обрушивают домы, и сильнейшие редуты, и зажигают оные»[561]. Бомбардировка велась до тех пор, пока люди «ни работати, ни битися не возмогут», по выражению Боргсдорфа[562].

Приступать к бомбардированию имело смысл после того, как построены и вооружены все батареи. Пока же осадные батареи не были готовы, приходилось «утеснять» осажденного другими доступными средствами. Так, до открытия огня с батарей под Нарвой в 1704 г. осаждающие вели по крепости интенсивный огонь из стрелкового оружия и ручными гранатами. Под Выборгом Ф. М. Апраксин просил разрешения царя начать бомбардирование, не дожидаясь завершения всех батарей, поскольку артиллерия осажденного была сильна и за время молчания осадных батарей могла нанести чувствительные потери: «Ежели нам ждать последних батарей от Беркгольца, то в две недели дождатца не чаем; и затем, конечно, может статца, что неприятель зделает какую обиду» [563].

Когда же все было готово, начало обстрела отмечалось каким-либо сигналом или церемониалом. Военно-походный журнал Шереметева говорит, что перед началом бомбардировки Нотебурга неприятелю был дан «знак барабанным боем и через гобой» [564]. Под Нарвой в 1704 г. «лозунк» (сигнал) был дан залпом из трех пушек [565]. Эффектно была начата бомбардировка Штеттина ранним утром 17 сентября 1713 года. Книга Марсова повествует, что сначала «во всех апрошах били зорю с полковою музыкою, куда и трубачи и литаврщики были употреблены» [566]; затем, судя по «Ведению о действах войск росиских в Померании при Штетине…» «поутру, по молебном пении начали бомбардировать» [567] Судя по русским источникам, бомбардирование Риги начал лично Петр Великий – 14 ноября в пятом часу утра он произвел первые выстрелы из трех мортир, причем одна бомба попала в кирху[568]. Дневник Гельмса рассказывает, что за день до того по городу было выпущено несколько, очевидно, пристрелочных, бомб, которые не долетели[569]. Но на следующий день «неприятель с пяти часов утра начал угрожать городу бомбардированием, которое навело великий ужас в городе и причинило в разных местах болыпия повреждения домам и людям. Наши должны были допустить это: они хотя и отстреливались изредка, но без успеха, так как наши ядра не долетали. Неприятель между тем продолжал бомбардирование целый день: в соборную церковь ударило две, в церковь Св. Петра одна бомба, а именно в 8 часов, когда прихожане были еще в церкви, что причинило такой страх, что многие от страха умерли. Один добрый друг уверял меня, что с утра до 12 часов ночи было брошено около 150 бомб. Он сам с 5 часов вечера до 12 часов насчитал 49; после 12 часов неприятель прекратил пальбу до 7 часов утра» [570].

Обстрел Нарвы в 1700 г. начался днем 31 октября (н. ст.), когда пять пушечных и три мортирные батареи начали стрелять «вдруг», однако уже 3 ноября бомбардировка была приостановлена, «понеже оскудение в полковых пушках и бомбах случилося»[571]. В дальнейшем массированную бомбардировку отложили из-за нехватки снарядов и пороха – в осадном парке оказалось собрано большое количество совершенно разных систем, снабжение каждой из которых боеприпасами нужного калибра оказалось неразрешимой проблемой [572]. Проблема неподходящих боеприпасов вставала перед русскими артиллеристами и позднее; в июле 1705 года из Полоцка Я. В. Брюс сообщал, что в армию было поставлено 600 двухпудовых бомб, из которых годных (соответствовавших заявленному калибру) выбрали лишь 40. Остальные бомбы оказались больше диаметром, «и того ради принужден был мортиры рассверливать, от чего немалый труд был» [573].

В дальнейшем эту проблему учли и старались заранее заготавливать необходимое количество боеприпасов, чтобы можно было вести продолжительный и непрерывный обстрел. Но это не означало, что осаждающий подходил под крепость сразу со всей артиллерией и мгновенно начинал бомбардировку, – осады в любом случае начинались раньше, чем к крепости успевали подвезти всю осадную артиллерию. Осада требовала концентрации значительных сил и средств, а это занимало какое-то время; однако после 1700 г. почти не было случаев, чтобы начатая бомбардировка прекращалась из-за сбоев в снабжении боеприпасами. В 1713 г. под Штеттином порох закончился после одних суток интенсивного бомбардирования, но, к счастью осаждающих, шведский губернатор уже запросил перемирия[574].

Бомбардировка некоторых городов по сравнению с другими была недолгой. По Ниену было сделано 10 залпов из 19 пушек, а 14 мортир вели обстрел в течение 10 часов[575]. Этого оказалось достаточно, чтобы шведский комендант вступил в переговоры. Митаву бомбардировали 5 мортир в течение 10 часов, после чего замок сдался[576].

К Нотебургу приступили 26 сентября 1702 г., бомбардировка крепости началась сравнительно быстро – после отказа коменданта сдать крепость – 1 октября и длилась почти две недели до самого штурма 13 октября [577]. По сообщению Шлиппенбаха, 34 русские пушки ежечасно делали три залпа, а 10 мортир стреляли день и ночь, бросая в крепость до 30 бомб в час [578].

По Дерпту, который обступили 9 июня 1704 г., «июня с 19-го числа июля по 4 число били по башням, и по раскатам и бойницам, чтоб отбить стрелбу неприятелскую», при этом «из… пушек, и гаубиц, из мартиров по вся дни, а из мартиров и ночью, была стрелба непрестанно» [579].

В осажденном городе вели счет упавшим бомбам; в журнале дерптского коменданта полковника Карла Густава Ските записано, что в период с 11 июня до 13 июля (шв. ст.) на город падало в день по 34, 27, 18, 200, 382, 167, 84, 240, 107, 130, 84; были дни, когда бомб бросали немного либо не бросали вовсе [580]. В журнале обороны Нарвы отмечено, что с 31 июля по 9 августа в крепость бросали по 903, 568, 558, 331, 256,180, 237, 496 и под конец 1027 бомб за один день [581].

Под Нарву в 1704 г. русские войска подступили в конце мая, но осадную артиллерию доставили лишь в июле, на заключительном этапе осады; «сначала учинена… стрелба залфами, и потом непрестанно продолжена» с 30 июля до 9 августа, при этом пушки стреляли «от утра даже до вечера каждого дни, а из мортиров и ночми не преставая»[582]. Некоторые подробности о том, в каком порядке велся огонь, содержатся в журнале барона Гизена: «В начале по данному лозунгу в обозе нашем, из трех пушек выстрелили с помянутых батарей, також и из пушек порядочная стрельба была, хотя не залпом, но единая за другою в общей заряд продолжать учреждено было как надлежит»[583].

В случае длительной осады бомбардировка не могла быть непрерывной и постоянно интенсивной – у осаждающего не хватило бы на нее ресурсов. Например, Ригу осаждали с ноября 1709 года до июля 1710 года, но до 14 июля бомбардирование чередовалось с периодами бездействия [584]. Но после того как были доставлены все осадные орудия и боеприпасы – а также после отказа коменданта сдать крепость – по Риге за 10 дней было выпущено 3389 бомб (630 9-пудовых и 2759 5-пудовых), что и привело к сдаче [585].

Выборг в 1710 г. начали бомбардировать 30 марта – из тех немногих мортир, что были на тот момент в осадном корпусе, и Апраксин доносил: «В первый день посадили в город и в замок 130 бомб, в другой день – девяносто, а в прочие дни приказал метать на день по 65 бомб» [586]. На завершающем этапе осады город бомбардировали всей мощью осадного парка непрерывно с 1 по 6 июня [587]. Точное число выстрелов из пушек и мортир, сделанных из Выборга (12851 и 502) и по Выборгу (6740 и 4119) записал майор Степан Васильевич Козодавлев – очевидно это входило в его обязанности апрош-майора во время осады [588]

Подошедшие к Кексгольму 8 июля 1710 года русские войска начали обстреливать крепость 15 июля, но бомбардировали только из малых полковых мортирок, т. к. тяжелую артиллерию еще долго подвозили – она пришла водным путем из Шлиссельбурга лишь 3 августа 1710 года [589].

Штеттин начали бомбардировать 17 сентября 1713 года: «В 11 часу пред полуднем, начали со всех батарей из пушек стрелять и бомбы бросать, и по четырехкратных выстрелах от бомб наших учинились в городе во многих местах пожары, и умножилось превеликое пламя» [590].

Пушечная стрельба продолжалась в тот день до вечера, а мортирная до полуночи; наконец по недостатку в снарядах бомбардирование было прекращено. Однако на следующий день комендант приступил к переговорам.

А вот под Тенингеном сооружение мортирных батарей само по себе стало поводом к переговорам о сдаче крепости, и бомбардирование так и не было начато. Меншиков докладывал царю 30 апреля 1713 года: «И когда опроши окончились и редуты и кесели зделаны, тогда соглашенось, чтоб самому Штейнбоку с нами здесь видетца, ради совершенного решения, что дале чинить, – бомбордированье ли начинать, или негоцыацыю с ним, Штейнбоком, совершать?… после чего с нашей стороны работа, а с неприятелской – стрелба престала»[591].

В большинстве случаев бомбардирование было лишь одним из способов «добывания» крепости – наряду с формальной атакой и пробитием брешей в стенах. Но в некоторых случаях брать крепость штурмом не планировалось, поэтому проломов в стенах не делали и ограничивались бомбардировкой.

Из переписки Б. П. Шереметева с царем по поводу осады Копорья в мае 1703 г. видно, что генерал-фельдмаршал рассматривал бомбардирование как единственный способ принудить крепость к сдаче. Обложив крепость, Шереметев не мог с ней ничего сделать, т. к. у него не было тяжелых пушек, способных пробить стены. Поэтому фельдмаршал просил прислать «мортиров несколко, чтобы ево [неприятеля. – Б. М.] бомбами выбить» [592]. Из Ямбурга под Копорье пришло подкрепление – три солдатских полка, три мортиры и к ним 110 трехпудовых бомб, но Шереметев просил прислать еще бомб [593]. В следующем письме фельдмаршал подробнее описывал свои затруднения: «Стою я у Копорья, и сего 26 дня майя будем бомбы бросать; а бомб у меня малое число, и естьли от бомб не здадутся, приступать никоими мерами нельзя, кругом ров самородный, и все плита, не таков как про нево сказывали, сам изволишь увидеть. Естьли бы было из чево брешь сделать, тоб свободно было взять, а без брешу не мог я сыскать способу как его взять, и не мал город, чуть что не с Шлюсенбург [Орешек. – Б. М.] в длину, только уже; стены плохи, да нечем разбить» [594]. После победы Шереметев снова подчеркивал значение бомбардирования как основного средства взятия крепости: «Слава Богу!

Музыка твоя, государь, мортиры бомбами хорошо играют, уже шведы горазды танцовать и фортеции свои отдавать; а естьли бы не бомбы, бог знает, чтобы делать, сам изволишь увидеть»[595].

В случае блокирования крепости, бомбардировка также была основным способом склонить гарнизон к сдаче. Так было при блокаде Риги: «точию бомбордированием утесняйте» [596], – писал Петр Шереметеву. Аналогичным образом осаждали Кексгольм, который Р. В. Брюсу предписывалось «утеснять только бомбардированием, а не формально атаковать, дабы людей даром не тратить» [597].

Если взятие осажденной крепости представлялось маловероятным, бомбами старались нанести городу максимально возможный ущерб перед тем, как снять осаду. Таким был настрой Б. П. Шереметева под Мариенбургом в августе 1702 г.: «Хотя Бог недопустит взять, и я разорю и выжгу, сколко послужат бомбы» [598]. Но если в тот раз город все же был взят, то четырьмя годами позже, осенью 1706 г., осаду Выборга пришлось снять, и бомбардирование оказалось единственным средством «насолить» неприступному городу.

В редких случаях крепости брали без применения артиллерии вообще, как случилось при штурме русскими войсками Эльбинга в 1710 г. и при внезапном нападении на крепость Митаву в 1705 г.

Французский маршал Бель-Иль так описывал действие бомб на укрепления: «Эти бомбы производят такое разорение, что укрепления становятся практически непригодными для обороны. Они разбивают палисады, тамбуры и редуты в исходящих плацдармах и производят в целом большие разрушения, нежели обычные пушечные выстрелы, – они не только больше и тяжелее ядер, но после того как они отскочат несколько раз, они останавливаются и разрываются» [599]. О том, какой эффект производило бомбардирование на внутренности крепости и насколько опасной была жизнь в осажденном городе, мы можем получить представление из целого ряда русских и шведских документов.

Русские наблюдали, как от брошенных ими в Нотебург каркасов (зажигательных снарядов) в крепости сделался «великий пожар» [600], и шведы записали, что к ним был брошен огненный шар, от которого загорелось несколько сломанных домов и притом так сильно, что едва могли потушить пожар, грозивший опасностью пороховой башне[601]. Недаром жены офицеров нотебургского гарнизона просили у командующего осадным корпусом Б. П. Шереметева разрешения покинуть осажденный город «ради великого беспокойства от огня и дыму и бедственного состояния, в котором они обретаются»[602].

Комендант Дерпта описывал состояние вверенного ему города под обстрелом: «К 28-му [июня, шв. ст. – Б. М.] у нас было убито восемьдесят солдат и около сотни бюргеров и крестьян, и мы были почти погребены под развалинами домов; это представляло ужасающее зрелище и было особенно плачевно, поскольку у меня не было другого укрытия даже для несчастных раненых… 29-го мы погребали погибших с обеих сторон; однако они бросали бомбы всю ночь. 30-го они выпустили сто семь бомб; но в оставшуюся часть дня большой стрельбы не было. 1-го июля они бросили сто тридцать бомб. 2-го они бросили восемьдесят бомб. 3-го они бросили множество раскаленных ядер, отчего сгорело несколько домов. 4-го, 5-го и 6-го было спокойно» [603]. В последующие дни с 6 по 12 июля, судя по документам Дерптского городского архива, было выпущено 2310 бомб, а по стенам – 9450 пушечных выстрелов; в 73 здания попали бомбы, причинив им значительный ущерб; при этом жертвы среди мирного населения были сравнительно небольшими – 15 убитыми и 17 ранеными [604].

В Нарве, как могли видеть и слышать осаждающие, от бомбардировки «учинились в городе немалые пожары, меж которыми взорвалась [артиллерийская. – Б. М.] лаборатория неприятелская с превеликим огнем и треском от бомб и гранат в ней лежащих» [605]. «Тогож дня [30 июля] от бомб в Нарве великий пожар учинился, и горело не малое время; також и людей многих взбросало в верх, и прочее смущение от оных в нем чинилось, как то видно из апрош наших» [606], – добавляет Гизен в своем журнале. Адлерфельд упоминает о том, как одна бомба попала в ящик с 600 гранатами [607] Другие шведские документы рисуют наглядную картину того, что происходило в городе: за два дня до штурма, 7 августа, в Нарву было брошено 496 бомб, одна из которых взорвала склад ручных гранат на бастионе Глория, причем погибли два капрала; другая бомба убила сразу 15 солдат; еще несколько солдат были убиты бомбой ближе к вечеру; в следующие сутки, 8 августа, в город попало еще 1027 бомб[608].

О начале бомбардировки Выборга Апраксин докладывал Петру 2 апреля 1710 г.: «В городе от бомб наших, сказывают выходцы, домы многие разорены и убрались жить в погребы, а солдаты непрестанно для опасения живут на валу»[609]. В другой ведомости, полученной от адмирала, говорилось о том, как гражданское население Выборга из-за страшных бомбардировок было готово покинуть город. Не выдерживали и солдаты – например 14 мая один из них дезертировал со своего поста, после того как его товарищей по караулу раздавило бомбой[610].

«Оную неприятельскую крепость Выборх начали жестоко бомбардировать и из пушек стрелять; и сперва, когда изо всех пушек и мартиров залпом выпалили, тогда не только что солдатам, которые в городе по караулам были, но и торговым людям, которые с женами и детьми в погребах сидели, великий навело страх и многие домы испортило (которые после сами сказывали, что лучше бы им, оставя все свое имение, из города выти, нежели такой великий страх терпеть, что они и хотели было учинить, однакож комендант их от того удержал)» [611].

О том, как выглядел Выборг после сдачи, рассказывает датчанин Юль: «Я обошел город и осмотрел его. Разорение, которому он подвергся от пожаров, ядер и бомб, не поддается описанию, большая часть его домов разрушена до основания; прочие же так повреждены, что стали почти необитаемы. При капитуляции в выборгском гарнизоне насчитывалось 1800 здоровых и приблизительно 400 больных и раненых людей» [612]. Рукописный журнал осады Выборга содержит запись о том, что «во всей крепости не было ни на едину сажень целого места, гдеб была равность и невзоравно ямами от бомб; многие улицы завалены были от развалившегося здания и проходу не было» [613].

Когда в Рижскую крепость впервые за время осады стали падать огненные ядра (нем. Feuer-Kugeln), от которых загорелись многие места в городе, пожары были быстро потушены; но затем «как только неприятель пускал огненное ядро, то вслед за ним тотчас же летела бомба; этим он хотел пугать тушивших огонь, происходивший от огненных ядер»[614].

Наиболее распространенными для бомбардирования города были снаряды разрывного действия – бомбы, а также зажигательного – каркасы и каленые ядра, но встречались и более экзотичные предметы. Так, по Кексгольму стреляли в том числе камнями, а однажды бросили несколько «деревянных бомб, наполненных 6-фн гранатами, которые разрывались в воздухе»[615]. Подобными сложносочиненными снарядами изобилуют артиллерийске трактаты XVI–XVIII веков, однако о их фактическом применении в осадах Северной войны сведений мало. Журнал обороны Кексгольма содержит и такую интересную деталь: командант Штерншанц платил своим солдатам за принесенные ими неразорвавшиеся русские бомбы 4 эре, за каркасы – 2 эре и за гранаты – по 1 эре. Одна из бомб попала в пороховой погреб в цитадели – т. е. в сохранившейся до наших дней средневековой крепости Корела – и на воздух взлетели две тонны пороха и множество хранившихся там снарядов [616].

Тяжелейшие потери осажденным мог доставить не только огонь осаждающих, но и чрезвычайные происшествия. 19 декабря 1709 г. «в осажденном городе Риге случился страшный случай: пороховое хранилище в бастионе крепостной учиненное, в котором 800 бочек пороху спрятано с лазаретом 1200 больных солдатов силою пороху в воздух летало; в той же беде множество бомбардиров и пушкарей купно с 600 солдатов пропало» [617]. Английский офицер на царской службе так описал это происшествие (правда, относя его к 22 января 1710 г.): «Лаборатория, где инженеры готовили фейерверки и наполняли бомбы, случайно загорелась, и, когда огонь добрался до одного из снарядов, тот взорвался, и в одно мгновенье весь дом с прилегающим к нему магазином взлетел на воздух с таким взрывом, который потряс весь город и даже сотряс землю в русском лагере. Там было 800 бочек в магазине, не считая пороха в лаборатории и наполненных бомб; ужас города был неописуем, ни один дом не уцелел и все место выглядело как город в развалинах; в казармах гарнизона рядом с тем местом было потеряно 600 человек, включая охрану бастиона; сам бастион был полностью разрушен, а большой госпиталь, в котором было 1200 больных или раненых солдат, не считая ухаживающих за ними лекарей, был взорван и ни один из них не остался в живых. Так, в общей сложности около 2000 человек было уничтожено, помимо раненных в других частях города»[618]. Книга Марсова также сообщает, что «взорвало лабораторию с пороховою казной», но причины взрыва не уточняются, а происшествие датируется 12 декабря [619]. Дополнить сюжет об этом взрыве можно выдержкой из письма некоего А. Малля князю Б. И. Куракину от 21 декабря 1709 г.: «Чтобы удовлетворить хотя сколько-нибудь вашему желанию иметь известия из Риги и из этих мест, я имею честь сообщить вам, что, слава Богу, наши дела идут пока очень хорошо: мы потеряли всего 6 человек за все время блокады нашей этого города. К тому же 14-го числа этого месяца произошло в Риге довольно большое несчастие вследствие взрыва башни, которая не только убила около 1000 человек, но еще несколько сотен и ранила. Наверно еще не известно, кто был причиной взрыва, и произошло ли это вследствие их собственной небрежности, или же взрыв произведен одним из наших пленных. Башня эта находится напротив Коброншанца, возле ворот, называемых Шальтор; взрывом оторван и большой кусок стены» [620]. В дневнике жителя Риги Гельмса содержится ряд впечатляющих подробностей этого происшествия: во-первых, причину так и не установили, как огонь попал в пороховую башню цитадели, было «известно только одному всеведущему Богу»; от взрыва лаборатории «по всему городу летали бомбы, гранаты и ядра, будто их сеяли или шел дождь; прекрасная цитадель была вся разрушена, кроме 2 домов, а также обвалился вал с Двинской стороны, так что через него можно было проехать рядом трем телегам; город был также сильно обезображен, так как в многие дома попало по пяти штук. Самое печальное то, что погибло ужасным образом множество людей; сколько именно, еще неизвестно, но число уже доходит до 1000, и все еще откапывают новых. Одним словом, сегодняшнее несчастие так велико, что если бы неприятель бомбардировал нас целый год, он не мог бы причинить большего вреда. О Господи! Неисповедимы судьбы твои!» [621].

Немного отвлекаясь от темы, заметим, что эти зловещие описания катастрофы позволяют нам оценить опасность, которой было чревато неправильное хранение порохового запаса в крепости. Из переписки Петра Великого с Меншиковым мы знаем, что подобная опасность грозила новопостроенной Санкт-Петербургской крепости в сентябре 1706 года: «Казармы от половины Микиты Моисеевича [Зотова] болварка едва не до самова Гаврилы Ивановича [Головкина] выгорели, но паки все зделано. Правда, что явною милостию Божиею и заступлением патрона своего сей город спасся, ибо под обеими фасами Гаврила Ивановича более 200 бочек пороху в казармах было, и ежели бы добралось, то чаю, что б едва не вся крепость взлетела; и для чего держали столко лишнева пороху, не знаю, и ныне велел развезть, который за погребами остался»[622]. О специфике хранения больших запасов пороха Я. В. Брюс сообщал в инструкции дьяку Приказа артиллерии Д. Е. Екимову в 1704 г.: «Пересмотри порох и всякую бочку перевороти, которые дно и не в низу, то повороти в верх. Потому что тот порох от долгова лежания без переворачивания портится… И чтоб у такового дела были все в лаптях»[623]. Последняя мера, по всей видимости, объясняется тем, что металлические подковы сапог или башмаков могли высечь искру, а это было смертельно опасно на пороховом складе.

Возвращаясь к теме разрушений от бомбардировки, упомянем ряд мер, которые могли предприниматься осажденными для минимизации ущерба. Боргсдорф писал, что поражать людей на улицах обстреливаемого города могут не только ядра и бомбы, но и обломки строений, которые эти снаряды сбивают и обрушивают на улицы: «Кюди от деревянных и каменных от домов отбиванных частей, болши сокрушены бывают, нежели от самых неприятелских пушечных ядер» [624]. В этом отношении логичными выглядят действия рижского коменданта, который 5 января 1710 года велел «все кровли отломать… ибо от спадающих черепиц многих людей побито» [625]. Во избежание пожаров, Монтекукколи рекомендовал снять с домов кровли и покрыть крыши песком, землей или навозом [626]. Дерптский магистрат приказал жителям накрыть крыши сырыми воловьими шкурами, снять легковоспламеняющуюся дранку, а торфяные крыши постоянно поливать водой [627]. Схожие противопожарные меры принял комендант Кексгольма – в городе было приказано разобрать деревянные строения и разметать соломенные крыши [628]. Дерптский магистрат также решил убрать с мощеных улиц булыжники и брусчатку, чтобы ядра и бомбы не отскакивали рикошетом от камня и не причиняли лишнего вреда; однако комендант посоветовал не спешить с такой радикальной мерой, как разрушение крыш и мостовых[629].

Участники Северной войны не оставили записей о том, какое впечатление производил на них обстрел бомбами. Столетием позже, когда русские войска Александра I снова воевали в Финляндии, а системы вооружения принципиально не изменились со времен Петра I, участник русско-шведской войны 1808–1809 гг. Евгений Петрович Назимов наблюдал, как в ходе осады шведского Свеаборга обе стороны обстреливали друг друга: «как только ночь настанет… бомбы, как ихние, так и наши, безпрестанно прогуливаются по воздуху, с предлинными огненными хвостами, что простым глазом ясно было видно, равно как и чугунные шары, расходившиеся одни с другими, что, наконец, соделалось для нас забавою»[630].

Как мы видели, бомбардировка города причиняла значительный материальный ущерб горожанам; поэтому в некоторых случаях осаждающий мог рассчитывать на сделку с осажденным – молчание мортир в обмен на контрибуцию. Существовал специальный термин: «Brand-Schatzung» (нем.), «огненный налог», которым обозначали выплаты, налагаемые на неприятельский город или местность за обещание не сжигать их строения и имущество[631]. Упоминания о такой практике во время Северной войны немногочисленны. Одно из них обнаружил в рукописном «Журнале походов Петра I» Н. Р. Славнитский. Поскольку от бомбардировки жителям Нарвы в 1700 г. «учинилась великая теснота и неудобное пребывание», капитан бомбардирской роты Преображенского полка Гумерт отправил им тайное письмо, требуя 20 000 ефимков, «ежели обещают дать, то он метание бомб… и разрушение града удержит» [632]. Горожане согласились, Гумерт отговорил Петра от бомбардировки, а вскоре перебежал к шведам в крепость. Все эти события, кроме дезертирства Гумерта, не подтверждаются другими источниками, но дают некоторое представление о возможных взаимоотношениях осажденных и осаждающих. Схожий эпизод мы находим в дневнике рижанина Гельмса под 16 ноября 1709 г.: «В половине 9-го неприятель потребовал через барабанщика 20,000 рейхсталеров контрибуции: если наши дадут деньги, то неприятель не будет больше удручать город огнеными бомбами, но будет их пускать пустыми. На что решился наш господин генерал-губернатор – неизвестно, и не было о том объявлено жителям, но, однакоже, знают, что деньги не были выданы. Между тем неприятель на целый день приостановил бомбардирование и усердно работал на своих батареях, так что мы опасались, что скоро начнется более сильное бомбардирование»[633]. В русских источниках сведения о такой попытке сделки русского командования с рижским комендантом отсутствуют. В начале войны известен случай вымогательства саксонцами «огненного налога» с селян в окрестностях Дерпта весной 1700 г.; для коменданта крепости это было признаком, что враг скоро уйдет [634]. Тогда же король Август «показал милость» и, поддавшись уговорам голландских и английских купцов и французского посла, не стал бомбардировать Ригу, а только взял с города «знатную сумму денег» [635]. Горожане Эльбинга, опасаясь бомбардировки и штурма со стороны русских войск, в 1710 г. призывали прусского короля вмешаться и не дать русским разорять город, а также отправляли своих депутатов к командующему русским отрядом генералу Ностицу (рассматривался, но был отвергнут, вариант заплатить ему несколько тысяч талеров, чтобы он не причинял городу ущерба) [636].

Маршал Вобан призывал бросать бомбы только на укрепления города: «На обороны и батареи крепости и в середины бастионов и полумесяцов, то есть в те места где неприятель себе ретранжемент зделать может, а на дворы не бросать: ибо сии будут напрасные выстрелы и ничего ко взятью крепости не способствуют, но токмо как та крепость взята будет, то сами атакующие себе чрез то убыток зделают. Чего ради надобно бомбардирам накрепко приказать, куда им бомбы бросать, а на домы весьма запретить, чтоб ни одной бомбы не бросали» [637]. Боргсдорф также указывал, что чрезмерное разрушение города бомбами нанесет вред интересам новых хозяев крепости, – сохраненное имущество и жизни могли бы достаться победителю, а от значительной смертности в городе вырастал риск эпидемий, опасных и для осаждающего. Впрочем, он признавал бомбардирование легитимным методом утеснения крепости в случае ее отчаянной обороны: «Но аще осадные люди неприятеля летом и зимою, жестоковыйную оборону чинят, тогда город бомбами утеснять подобает, и ничего не жалети, по тому, да бы взятие сумнително, и многоценно небыло»[638]. Заметим, что и Вобан, и Боргсдорф советовали ограничивать бомбардирование исходя из материальной выгоды осаждающих, а не из доводов морально-этического характера.

О чрезмерном применении бомбардировок городов русскими войсками пишет и историк инженерного искусства Ф. Ф. Ласковский: «Принимая в соображение цель, с какою производились эти осады, в продолжение Северной войны, нельзя не сознаться, что русским следовало бы, кажется, поболее щадить жителей с их жилищами и не распространять опустошения в покоряемой стране. Очевидно, что к таким жестоким мерам вынуждал русских недостаток других средств, не менее существенных и непосредственно проистекающих из знания инженерного дела»[639]. Под целью русских осад Северной войны Ласковский имел в виду присоединение городов к Российскому государству, однако это не всегда было так – по первоначальным договорам часть осажденных крепостей (например, Дерпт и Нарва) после окончания войны должна была перейти союзникам Петра, и поэтому Петр не обязательно был заинтересован во взятии городов с наименьшими разрушениями. Там, где города следовало жалеть, на чашу весов ложились другие соображения, например желательность скорейшего завершения осады.

При том, что авторитетные военные авторы, как мы видели выше, выступали за ограниченное применение бомбардировок, нельзя сказать, что такая точка зрения была общепризнанной. Некоторым образом наоборот – мнение Вобана как раз было реакцией на жестокие бомбардировки городов войсками Людовика XIV в последней четверти XVII века [640]. Бомбардировки были скорее способом выбить из городов контрибуции или подорвать их экономику, нежели эффективным способом решения военных задач (так, сожжение Брюсселя в 1695 г. никак не помогло Людовику снять осаду союзников с Намюра); в Войну за испанское наследство бомбардировки как самостоятельный путь принудить крепость к сдаче применялись союзниками и французами шесть раз, но ни разу не приводили к желаемому результату [641].

Участники и свидетели осад

Войска, инженеры, командующие

Главными действующими лицами любой осады были рядовые воины, офицеры и генералы. Это были не абстрактные «русские» и «шведы», одинаковые всюду и всегда. Да, видимо, существовали и существуют характерные национальные черты, но мы не возьмемся рассуждать о них. С другой стороны, в каждый отдельно взятый момент и в каждом регионе это были конкретные люди с конкретным набором качеств. Когда мы рассматриваем вооруженные силы участников на всех театрах и на протяжении всех двадцати лет войны, национальный состав и способ комплектования можно принять за неизменные величины, в то время как боевые, моральные характеристики и опыт войск были величинами переменными. Некоторые из этих тем подробно освещены в специальных работах, и потому нет смысла подробно пересказывать их; другие же исследованы мало, и мы можем лишь обозначить проблематику.

Костяк петровской армии к началу войны составляли «новоприборные полки», созданные в 1699–1700 гг. Солдаты в них набирались из «даточных» (помещичьих и монастырских дворовых слуг, но не пашенных крестьян) и из «всяких вольных людей» (вербованных добровольцев, «гулящих», чаще всего из беглых крепостных)[642]. Вольницу продолжали набирать и позднее, в 1701–1702 гг., и т. о. в первые годы войны больше половины личного состава приходилось на наемных добровольцев. С 1702–1703 гг. начали принудительный набор «посадских», бедного городского населения (наименее качественного контингента); в 1703 г. вернулись к набору даточных дворовых; в 1704 г. в армию забрали едва не половину ямщиков. Именно к этим категориям относились солдаты – участники кампаний 1700–1704 гг. Если до 1704 г. правительство оберегало от военной службы крестьянство как основу экономики, то со временем потребности войны вынудили обратиться к этому наиболее многочисленному слою общества, иные источники были исчерпаны. С 1705 г. стали проводиться регулярные рекрутские наборы, отныне затрагивавшие, помимо прежних категорий даточных, все пашенное крестьянство (за исключением женатых). Именно массовые наборы крестьян отличают петровскую практику от остальных, сложившихся в московском войске еще в XVII в., методов комплектования.

Возрастные ограничения для новобранцев устанавливались для каждого набора заново и часто вообще не соблюдались, в среднем границы колебались между 15 и 30 годами. Солдатами становились «бессрочно», т. е. срок службы не был ограничен и люди до конца жизни находились в солдатском сословии (например, таким же пожизненным был статус стрельцов и дворян). При этом пожизненной не была строевая служба – солдаты выходили в отставку по старости и болезням. Регулярные пехота и кавалерия комплектовались в центральных областях (Москве, Смоленске, Пскове, Новгороде, Костроме, Белгороде) и в Поволжье («в низовых городах») и были практически однородны по национальному и конфессиональному составу; представителей поволжских народов в солдаты не брали[643].

Несмотря на то, что Петр предпочел создавать новые полки «с нуля», накануне войны государство обладало значительными вооруженными силами. Эти войска «старых служб», таких как стрельцы, городовые казаки, жилые и выборные солдаты в пехоте, рейтары, копейщики и гусары в кавалерии, долго сосуществовали с новыми петровскими полками[644]. Именно эти войска имели к 1700 г. некоторый боевой опыт после турецкой войны; новоприбранные же, как солдаты, так и офицеры, никаким опытом не обладали.

Статистика по офицерскому корпусу нам известна на конец войны благодаря составленным тогда во всех полках «сказкам». Согласно этим данным, офицерами преимущественно (на 62 %) были русские дворяне, для которых служба была обязательной. Выслужившиеся выходцы из низших сословий составляли 14 %, еще 10 % – служилые люди допетровских войск. Иноземцы составляли 13 %, причем большая их часть приходилась на старший офицерский состав от майора и выше. Однако не все иностранцы были для войск чужаками – до 40 % из них относились к «старым выездам», их предки или они сами осели в России ранее в течение XVII в. К этой категории относилось большинство полковников солдатских полков в начале войны, включая будущего коменданта Полтавы А. С. Келина. Они были натурализованы, хорошо знакомы со страной и людьми (а также, как и русские, они не имели современного опыта европейских войн). С этой точки зрения наиболее квалифицированными были иноземцы «новых выездов», которые нанимались незадолго до и уже во время войны; на начальном этапе их жалованье было вдвое выше, чем у русских и старых иностранных офицеров. В целом правительство на протяжении войны сталкивалось с серьезным дефицитом командных кадров, а иностранные наблюдатели, положительно отзываясь о нижних чинах, отмечали низкий качественный уровень русских офицеров[645].

Драгунские полки выделялись тем, что в них дворяне составляли большинство не только офицеров, но и нижних чинов (конница в Московском государстве издавна считалась дворянским войском, и даже к концу Северной войны многие дворяне продолжали служить рядовыми драгунами наравне с рекрутами из крестьян)[646].

Артиллерия была самым интеллектуальным родом войск, и здесь доля иностранных специалистов была особенно высока. Например, при взятии Нарвы в 1704 г. артиллерийскими офицерами от полковника до прапорщика были 27 иностранцев и всего 2 русских (оба поручики). Иноземцы преобладали также среди штык-юнкеров и сержантов; конечно же, рядовые бомбардиры, пушкари, гандлангеры и фузилеры были русскими [647].

Значительные силы выставляли нерегулярные войска, из которых самым многочисленным было украинское казачество. Оно состояло из частей, различающихся как по способам комплектования, так и по административно-территориальному подчинению. В составе Московского государства эта территория называлась Войско Запорожское или Гетманщина. Гетману подчинялись «найманцы» или «охотницкие» наемные полки; они были пешими («сердюки») и конными («компанейцы») и не были привязаны к какой-либо местности. Основную массу украинского казачества составляли городовые (реестровые) гетманские полки, выставлявшие конных и пеших казаков от сотенных (напр., Веприк) и полковых (напр., Полтава) городов. Схожую территориальную структуру имели пять слободских полков (напр., Харьковский), но они издавна подчинялись не гетману, а московской администрации. Запорожское низовое казачество (Запорожская Сечь) фактически выступало независимой силой, хотя формально признавало над собой власть гетмана и царя[648].

Донские казаки по численности уступали украинским, но активно участвовали в войне вплоть до ее окончания и считались, по-видимому, наиболее надежными[649]. Ограниченными силами привлекались яицкие (уральские) и терские казаки, а из национальных формирований в составе российской армии надо назвать калмыков, башкир, татар и волохов (молдаван) [650].

Подготовка и обеспечение осадных операций не обходились без участия гражданских лиц. В материалах переписи 1710 г. в собранных переписчиками «сказках» из Водской и Обонежской пятин Новгородского уезда нашлись десятки дворов, хозяева которых «в 700-м году будучи под Нарвою в подводах умре» [651]. Крестьяне, привлеченные со своими телегами и лошадьми для перевозки войск и припасов, разделили с царскими солдатами и дворянами тяжесть разгрома, а часть из них, как видно, погибла в том походе.

Особое место среди действующих лиц в любой осаде занимали инженеры – именно эти специалисты в обеих армиях отвечали за техническую сторону ведения осады: разметку траншей, руководство работами по строительству батарей, шанцев и ложементов. Надо признать, мы знаем об этих людях крайне мало. Применительно к нарвской осаде 1704 г. известно, что при русской армии находились инженеры француз Жозеф Гаспар Ламбер де Герен, саксонец Вильгельм Адам Кирштенштейн, итальянец Андре де Брильи, мекленбуржец Марк Гейнсон[652]; артиллерийский офицер Яган Гошка также исполнял обязанности инженера. Но описания их службы и оценки их вклада практически отсутствуют.

Вайгель, Кристоф (Weigel, Christoff) (1654–1725)

Инженер размечает линию окопа.

Регенсбург, 1698

Sachsische Landesbibliothek – Staats– und Universitatsbibliothek

Книга «Abbildung Der Gemein-Nutzlichen Haupt-Stande Von denen Regenten Und ihren So in Friedens– als Kriegs-Zeiten» содержит описания и изображения множества профессий и ремесел. Данная гравюра показывает основные инструменты инженера – чертеж и футляр от него, угломер, компас, циркуль, мерную сажень, а также колышки, бечеву и колотушку.

Мы знаем, что при открытии траншей под Ниеншанцем инженер погиб, и что Бриль с Гейнсоном шли на приступ Нарвы вместе со штурмовыми колоннами, чтобы построить на бреши ложемент. Про инженера, состоявшего при Шереметеве под Дерптом, отзывался сам царь: «Инженер человек добрый, но зело смирный; того для здесь ему мало места»[653]. Эта ремарка означает, что эффективность ведения осады во многом зависела не от опыта и знаний инженера, а от суждений командующего. Поэтому надо знать, каким был боевой и жизненный путь генералов.

Боярин Борис Петрович Шереметев имел опыт командования осадой (вместе с Мазепой) турецкой крепости Казикермен в 1695 г. В 1702 г. он руководил (во втором случае формально) взятием Мариенбурга и Нотебурга, оба раза была применена тактика бомбардирования и штурма; в 1703 г. Ниеншанц и Копорье были добыты бомбардированием. Первая серьезная формальная атака большой крепости Дерпта уже вызвала затруднения и потребовала вмешательства царя. После Дерпта Борис Петрович брал Астрахань и Ригу.

Александр Данилович Меншиков и Аникита Иванович Репнин участвовали во взятии Нотебурга, Ниеншанца, Нарвы и Риги, но опыта самостоятельного руководства осадами практически не имели. Репнин остался старшим на несколько дней под Нарвой. Меншиков брал Батурин и Штеттин. Выборг в 1710 г. стал для Федора Матвеевича Апраксина первым опытом командования осадой. С каким осадным опытом прибыл с имперской на русскую службу Георг Бенедикт Огильви, мы, к сожалению, не знаем; очевидно лишь, что он был наиболее квалифицированным из петровских генералов на момент второй нарвской осады.

Эпизоды со взятием небольших крепостей связаны с именами целого ряда частных начальников, т. е. командиров невысокого ранга, которым были поручены операции на периферии. К ним можно отнести полковника Петра Ивановича Яковлева, штурмовавшего Переволочну и Сечь, полковника Ивана Максимовича Шувалова, бравшего Нейшлот, генерал-майоров Николая Григорьевича фон Вердена (Ямы), Ивана Ивановича Чамберса (Бауск), Фридриха-Гартвига Ностица (Эльбинг), Романа Вилимовича Брюса (Кексгольм), Федора Владимировича Шидловского (Новосергиевская крепость), генерал-поручиков Карла-Эвальда Магнусовича Ренне (Браилов) и Родиона Христиановича Боура (Быхов, Пернов).

Глядя на массив использованных в настоящей работе источников, нельзя не обратить внимания на то, что значительная их часть состоит из приказов, «пунктов» и инструкций, составленных лично царем Петром. Корреспонденция монарха с подчиненными генералами наглядно демонстрирует не только его стиль управления, но и его широкий кругозор и глубокие специальные знания по военным дисциплинам (его боевой опыт не был и не мог быть большим). В какой-то мере можно судить и о невысоком уровне самостоятельности и экспертизы петровских военачальников. При этом вряд ли стоит впадать в крайность вслед за датским посланником, который был настолько невысокого мнения о способностях русских военных, насколько высокого мнения он был об уме Петра Великого:

«Лицам, заведующим осадою, успех этот достался легко, так как перед своим отъездом из-под Выборга царь, осмотрев в два приема во время приостановок военных действий все в траншеях, каждого научил, как ему взяться за дело – генерал-адмирала, инженеров и артиллерийских офицеров, ибо он весьма прозорлив, отлично все знает и имеет верный взгляд на все. Нет сомнения, что без его указаний все было бы сделано навыворот. Вообще всякая мера, военная или гражданская, должна быть обсуждена царем. Он и сам это видит и прекрасно сознает»[654].

Среди европейских армий, которые пополнялись вербовкой рекрутов, т. е. наемных и часто иностранных добровольцев, шведская армия выделялась своим способом комплектования. Система индельты – возложенная на крестьян повинность выставлять от общины солдат – обеспечивала королевство национальными частями из шведских и финских земель. Впрочем, значительной частью были вербованные, т. е. наемные полки – преимущественно из немцев и жителей прибалтийских провинций[655]. Между офицерами также было много иностранных наемников и тех, кто ранее служил другим государям. Случалось, что бывшие сослуживцы по войнам в Западной Европе оказывались по разные стороны фронта в русско-шведском конфликте. Например, шведский майор Лейон, участник обороны Нотебурга, а потом – десанта на Котлин в 1704 г., встретил в бою под Орешком саксонца полковника Кенигсека; они были знакомы по службе во Франции, а теперь соксонец был в русской армии в качестве посланника польского короля.

По своим боевым и моральным качествам армия Карла представляла собой выдающийся феномен. Речь идет именно об армии, во главе которой стоял король, а не о всех вооруженных силах Швеции. Полки под непосредственным началом Карла в 1700 г. выбили из войны Данию, стремительным броском разгромили русских под Нарвой, дерзкой переправой разбили саксонцев под Ригой в 1701 г., неоднократно били союзников в Польше в 1702–1706 гг., заставляли Петра небезосновательно опасаться открытого столкновения с ними и так дошли до Полтавы. Эти полки вместе со своими командирами накопили большой боевой опыт (девять победоносных лет!), а главное – высочайший дух, веру в счастливую звезду своего короля и готовность атаковать любого противника, каким бы ни было соотношение сил. Впрочем, такая блестящая репутация была заработана по большей части в полевых сражениях. Осадами Карл занимался не часто (Динамюнде в 1701 г., Торн в 1703 г., Львов в 1704 г.), они не вписывались в его манеру ведения войны и на них у него не хватало ресурсов. Но к 1709 г. такая однобокость дала о себе знать – эффективность шведской военной машины против русских регулярных гарнизонов на Украине (Веприк, Полтава) дала очевидный сбой. Популярное в отечественной литературе утверждение, что шведская армия была лучшей в Европе того времени, представляется недоказуемым. Подвигами молодого короля и его полков действительно восторгались во многих странах, но континент тогда был погружен в свою борьбу, за Испанское наследство. Из европейских регулярных армий шведская действительно била датскую и саксонскую; но в «первой лиге» были не они, а имперские, французские, английские и голландские войска. Все же, несомненно, в Северной Европе равных шведам на полях сражений не было и для петровских полков они были грозным противником.

Иную картину представляли шведские гарнизоны и армии в Прибалтике и Финляндии. Их полки не имели опыта до войны, а с ее началом они участвовали в осторожных и в итоге малоуспешных действиях. Они часто пополнялись недавно набранными крестьянами, с соответствующим уровнем подготовки и мотивации; поэтому нередки были случаи, когда после сдачи крепости солдаты предпочитали «остаться в крестьянстве по-прежнему», а не продолжать службу. Во многие гарнизоны солдаты попадали из сдавшихся ранее крепостей, причем Петр целенаправленно рассылал свидетелей поражения по разным городам; возможно, таким образом он добивался распространения у воинов противника представления о неизбежности сдачи крепости. Совокупный опыт шведских гарнизонов в этом регионе можно было бы назвать чередой поражений, но это было бы упрощением – ведь такие крупные крепости, как Рига, Нарва и Выборг, по одному разу смогли избавиться от осады. Для Нарвы такой первый положительный опыт в итоге привел к упорству коменданта в уже безнадежной ситуации во время второй осады. Другой обороной Выборга руководил Стернстролле, который пережил осаду Нарвы и смог добиться сдачи на аккорд Ивангорода, хотя и находился в безвыходном положении. То есть были у королевских войск в этих регионах свои военные удачи и заслуженные успехи и были свои командиры, распоряжавшиеся более или менее эффективно в рамках заданных обстоятельств и ресурсов.

Подробное исследование изменявшегося за годы войны боевого опыта и других характеристик обеих армий достойно отдельного исследования на архивном материале, а мы обратимся к другим материям – с чем и с кем приходилось сталкиваться военным во время осад, до них и после них.

Моральное состояние, пропаганда, зрелища

Полевые сражения эпохи, как правило, длились один день, и противники редко оставались в соприкосновении в течение нескольких дней; осады же длились неделями и месяцами, и все это время солдаты так или иначе ежедневно подвергались опасности, наблюдали ранения и гибель товарищей. В этом отношении осадную войну XVIII в. по психологической напряженности для участников можно условно сравнить с позиционными боями XX в.

Однако отнюдь не военные составляли большинство людей, вовлеченных в конфликт. Таковыми оказывались «обыватели» – жители сельской местности и городов, за которые сражались солдаты царя и короля. Опыт гражданского населения, часто трагичный, нельзя обойти стороной, когда мы рассказываем о характерных явлениях и «человеческом измерении» осадных операций Северной войны.

Вобан описывал все последовательные этапы взятия крепостей, однако утверждал, что нет такой крепости, которая бы выдержала их все, и где оборона велась бы до последней крайности. Формальная осада с грамотно ведущимися траншеями изнуряла осажденного множеством необходимых оборонительных работ, а правильно расположенные батареи наносили ему большие потери. Третья часть солдат каждый день заступала в караулы, и на ночь караулы еще усиливались, многие другие солдаты отсылались на починку разрушенных укреплений и к батареям. Оборона многочисленных и обширных внешних укреплений бастионных крепостей дробила силы гарнизона. Поэтому две трети осажденного гарнизона «терпят великое беспокойство и труд» через день. Все это, заключал Вобан, «в такое бессилие приводит гарнизон, что ретко, да я могу сказать, что и ни одной так отважной крепости нет, которая бы последней крайности себя хотела подвергнуть»[656]. Осаждающие, наоборот, имели возможность отводить свои части на отдых на большее время и не так подвергали своих солдат риску, как осажденные.

Утомление мнимыми и реальными тревогами в полной мере ощутили на себе защитники Риги в ходе осады 1709–1710 гг., о чем сохранились свидетельства Гельмса: «6 ноября. В прошлую ночь неприятель показал вид, что хочет напасть на форштат и ворваться в него с луговой стороны, вследствие чего произошла сильная тревога как между гарнизоном на форштате, так и в самом городе. В два часа ночи из Песочных ворот выступило наших несколько тысяч человек, чтобы помочь форштатским, а также чтобы окружить неприятеля, но когда они вышли, не оказалось никакого неприятеля: это была только пустая тревога, которая часто производилась с неприятельской стороны, чтобы утомить наших постоянным бодрствованием» [657].

Гражданское население, как правило, составляло большинство обитателей осажденной крепости, поэтому настроения обывателей приходилось учитывать как властям городов, так и осаждающим. Можно было и повлиять на эти настроения, как то пыталось сделать в первую нарвскую осаду русское командование. «Его Царскому Величеству весьма удивительно было… каким образом, как мещане, так и дворянство и крестьянство вместе на вал и караулы ходят»; чтобы уговорить их не участвовать в обороне крепости, т. к. это «дело токмо одних военных касается», русские вывешивали плакаты – 60 плакатов на немецком и 20 плакатов на эстляндском и лифляндском языках [658]. В 1704 г. в тот день, когда обрушился фас бастиона Гонор и коменданту Нарвы направлено письмо с предложением сдаться, осаждающие бросили в города девять стрел с прикрепленными к ним посланиями, но комендант Горн приказал их собрать и запретил читать под страхом смерти [659]. Это были обещания «пристойных кондиций» гарнизону и мещанам в случае сдачи [660]. Расчет был на то, что военные и жители принудят своего коменданта сдать крепость.

В ходе той же осады на осажденных в Нарве оказывали давление зрелищами, подчеркивавшими успехи русского оружия. 18 июля шведы наблюдали, как при троекратных выстрелах 103 орудий разных размеров, сопровождавшихся ружейными залпами, русские водрузили над своими осадными траншеями 14 знамен, взятых в Дерпте[661]. В журнале Гизена сообщается, что 23 неприятельских знамени были привезены из Дерпта и «нарочно для объявления неприятелю разставлены были»[662]. Далее Гизен красочно рассказывает о подробностях этой «пропагандистской акции». «Июля 18 дня было благодарение всемогущему богу с молебным пением, за вышепомянутое взятие города Дерпта, с восклицанием песни: Тебе бога хвалим. И по молебном пении стреляли изо всего пушечного снаряду, також и во всех полках по лине пехота из мелкого ружья залпом трижды, и в тож время знамена шведские, взятые в Дерпте, паки поставлены были при крепости Нарве в последних шанцах наших, которые от рва той крепости только в саженях 30 были для оказания неприятелям, что Дерпт взят» [663].

Пример демонстрации захваченных знамен осажденному гарнизону можно найти в истории недавней для того времени войны между империей Габсбургов и Оттоманской Портой. В 1686 г. имперцы осаждали город Буду и выставили напоказ взятые у разбитого турецкого сикурса трофеи [664].

В осажденную Ригу информацию с демотивирующими новостями и с дезинформацией забрасывали в пустых бомбах. 27 февраля (шв. ст.) 1710 г. в город были брошены 4 бомбы, и поскольку они не разорвались, к ним подошли: снаряды оказались без фитилей и пороха, но заполнены опилками и содержали вложенные записки с последними известиями о взятии крепости Эльбинг и о выдаче турецким султаном шведского короля русским. Послание достигло своей цели, оно привело осажденных в «глубокое раздумье» [665]. Впрочем, в рижском гарнизоне также вели «информационную войну». Гизен сообщает, что «шведы не стыдилися безумно в свет писать, будто бы город от осады освободился и во всем приписан есть, и что русские принуждены были назад итти» [666]. В самом осажденном городе 12 марта солдатам были зачитаны новости от сената из Стокгольма; в них сообщалось, будто Карл XII заключил с султаном союз и уже выступил с 100 000 христианскими невольниками на помощь Риге [667]

Особенно важным фактором становились настроения горожан, когда их количество превышало размер гарнизона. Весной 1700 г. шведы в Риге опасались саксонской бомбардировки, от которой рижские мещане могли забунтовать и сдать город[668]. Рассуждая о выгодах будущей осады Штеттина, Петр, в частности, отмечал, что «есть некоторое известие из города, что бургары не хотят боронитца, когда их будут доставать, чтоб не дать им своих домов в разоренье, понеже они сильнее, нежели гварнизон, которого больше 3000 не обретается»[669]. Надо сказать, расчет на горожан не был безосновательным. В августе 1712 г. жители города Штадена принудили к сдаче коменданта шведского гарнизона Стакель-берга, т. к. не хотели разорения своего города бомбардировками датчан и саксонцев[670].

Под воздействием ли пропаганды осажденных или, вероятнее всего, просто поддаваясь чувству самосохранения, население Нарвы все менее активно участвовало в оборонительных работах. Когда обрушился фас бастиона Гонор, комендант Горн приказал всем находившимся в городе крестьянам, слугам и женщинам отправиться восстанавливать обрушенную стену, однако лишь немногие повиновались этому приказу [671].

Воспоминания о пережитой горожанами Полтавы осаде, о верности и предательстве сохранялись в анекдотах, ходивших и полвека спустя. Вот какой рассказ об обстоятельствах Полтавской баталии и осады слышал в 1765 г. археограф М. М. Щербатов от фельдмаршала П. С. Салтыкова. «Петр I, подошед к Полтаве, кидал в пушке бомбы со увещевательными письмами к гражданам, утверждая их в верности, из которых одна бомба с письмами упала на мосту, была поднята и чтена в ратуше, что по их «полковой дом» назывался. Тут граждане, рассуди, что не могут ничего от швецкого короля надеяться, а хотя б и могли надеяться, полутче было защищатись и умереть за их законнаго государя, чего ради и определили идти вторично в верности и в твердом защищении присягу учинить в соборную церковь пред чудотворным образом Пресветлой Богородицы, а естли кто спротивен будет, того убить до смерти, что и учинили с одним писарем, а некто другой хотящей сопротивляться сей резолюции, спасен бегством выкинувшись в окошко» [672].

Вместе с тем население города не упускало возможности поживиться на поле боя; например в 1683 г. многие венские жители обогатились в захваченном турецком лагере. Шведская листовка о Нарвском сражении 1700 г. сообщала, что после разгрома русской армии «почти нет человека в Нарве, который не получил бы добычи»[673]. Поэтому неудивительно, что в день «маскарадного боя» под Нарвой 8 июня 1704 г. большая толпа горожан, крестьян и женщин вышла из города вслед за вылазкой гарнизона в надежде на поживу; однако на этот раз добычи им не досталось и многие погибли [674].

Горожане могли развлекать себя зрелищами и глазеть на происходящие вблизи события; городские и крепостные постройки представляли для этого прекрасные зрительские места. В тот же день 8 июня в Нарве по поводу подхода мнимого сикурса «была… такая радость и веселие, что во все колокола звонили и разставливали по улицам столы с яствою и питием, и всяк для смотрения бежал на городскую стену»[675]. Бюргеры Дерпта во время осады разглядывали окрестности с башни городской ратуши и записывали увиденное; например в один из вечеров в сумерках перед крепостной стеной былы замечены русские, которые выносили с поля своих убитых и раненых [676].

«Хроника белорусского города Могилева» рассказывает о любителях поглазеть на войну. На поле под Буйничами перед Могилевом 30 ноября 1701 г. состоялось сражение между сапежинцами и польскими хоругвями. «В этой битве не мало погибло шляхты с обеих сторон, но победу одержали Компутовы над Сапежинцами… Во время этого сражения некоторые из мещан возле Быховской брамы, взойдя на полевой вал, присматривались к ходу баталии и когда любопытных собралась значительная куча, то Сапежинцы, с правой стороны наведя пушку, заряженную ядром с цепью, сделали выстрел, но, к счастию, снаряд попал в вал на пол-локтя ниже стоявших на валу зрителей, а в случае удара в наведенную цель много перебил бы народа» [677].

Языки, выходцы и дезертиры

Когда крепость оказывалась в осаде, одной из забот коменданта было, чтобы никто из служащих гарнизона не был захвачен осаждающими. Вобан считал, что любой взятый язык независимо от чина мог сообщить неприятелю важные сведения о крепости и о гарнизоне, «понеже ни одного такого глупаго салдата не сыщешь, чрез котораго бы неприятель ничего важнаго выведать не мог»[678]. Сохранилось достаточно много т. н. «распросных речей», которые позволяют увидеть события глазами непосредственных участников и являются для нас ценным источником информации, несмотря на специфику жанра – возможное выпытывание сведений, желание угодить победителям или искажения при переводе и записи.

В 1704 г. первыми к Нарве пошли войска П. М. Апраксина, и его драгунские разъезды активно рассылались по окрестностям города для взятия языков. 11 апреля драгуны Апраксина напали на строения под самыми стенами Ивангорода и «ругодевских караульщиков – одного человека рейтара, трех человек драгунов да крестьян многих людей – покололи и из ружья побили до смерти, для того что живьем взять не дались»; в русский обоз все же привели трех языков: «один ругодевский салдат, другой ругодевский посадцкий человек, третий ямбургского уезда работный человек»[679]. А 22 мая П. М. Апраксин сообщал Петру о том, что его драгуны взяли 21 языка, в том числе одного рейтара, 13 солдат и одного пушкаря, а также угнали от крепости стадо лошадей и скота. Однако самым важным достижением был захват «доброго и на все известного [т. е. много знающего. – Б. М.] языка капитана знатного Георгия Шталь фон Голштен полку графа Делагардии». Этот 19-летний капитан был послан из Ревеля в Нарву с письмами от ревельского губернатора к коменданту Горну. Зашифрованные письма (писанные «цифирью») были переправлены царю, а знатный пленник («доброй фамилии» и приближенный к королю) был допрошен и сообщил русским много полезной информации – «о всех… свейских войсках, сколко с Шлипембахом ныне и в ыных местех, и где король их ныне, и о кораблях» [680].

До нас дошли «допросные речи» трех шведских корнетов: Гульда, Дункера и Пипенстока, взятых в плен в бою под стенами Нарвы 8 июня [681]. Судя по содержанию ответов, языкам задавали одни и те же вопросы: сколько в Нарвской крепости бастионов, есть ли подкопы, сколько пушек и боеприпасов, каково количество и состав гарнизона, каковы запасы провианта и сколько его выдают солдатам и офицерам, каковы укрепления Ивангорода, что известно о короле, сколько войск в Колывани и что известно о сикурсе от Шлиппенбаха.

Абрам Гульд сообщил в том числе, что по королевскому указу выручать осажденную Нарву должны были рейтары из Риги, гренадеры из Стокгольма, пехота из Юрьева, Пернова и Колывани[682]. Андреас Пипенсток рассказал любопытные подробности о гарнизоне и населении крепости. Так, в гарнизоне Ивангорода было 400 человек, которые прежде были в гарнизонах Ниеншанца, Нотебурга и Ямы (и были выпущены по договору после падения этих крепостей). В Ивангороде была большая смертность («люди зело много мрут»), и каждый день по мосту из Нарвы несколько сотен солдат ходили на подкрепление в Ивангород. Провианта в городе, по мнению корнета, основанном на слышанных им разговорах, должно было хватить максимум на 4 месяца, но достоверными данными о запасах хлеба в городских магазинах он не обладал. Весь провиант, принадлежавший горожанам, был описан и запрещен к продаже; во многих посадских семьях собственных запасов провианта не было вообще. Общая численность населения города составляла более 4000 «душ всяких людей». О Шлиппенбахе в крепости было известно, что он имел письменный королевский указ идти на помощь Нарве в случае осады и «выручить, хотя б в том все свое войско потерял»[683].

Рейтар Иоганн Ларусс с товарищами выехал из Ивангорода кормить лошадей 19 июня; их атаковали русские всадники, разбили и взяли Иоганна в плен. На допросе рейтар Ларусс рассказал, что в городе «от прихода московских войск страх имеют великий» в первую очередь из-за малых запасов хлеба; также в Нарве и Ивангороде с большим количеством деревянных построек боялись русских бомб. Штурма, напротив, не опасались, т. к. «городовые стены укреплены, и пушек много, и поделаны круг города земляные валы и рвы глубокие и против городовых ворот ровелины и поставлены пушки». Сбежавшиеся из окрестных деревень в город крестьяне умирали от голода, т. к. своего хлеба у них не было и купить его они не могли. Хлеб у купцов хранился в палатах под кровлями, но был «отписан на короля», казенный же хлеб был сложен в четвероугольную большую башню (видимо, башню Длинный Герман в замке). В городе рассчитывали на поставку хлеба морем, но русские не пропустили корабли в реку Нарову. Осложнило горожанам жизнь и то, что пасущиеся вне крепости стада скота неоднократно угонялись русскими [684].

Полезную информацию могли доставить не только военные гарнизона, но и попавшиеся в руки осаждающих гражданские лица. Например, служитель лекаря Лаврентий Ингриков 27 июня вышел за пределы нарвской крепости накосить травы и был захвачен в плен. Его расспросные речи, записанные русским писарем, многое поведали осаждающим о моральном и физическом состоянии гарнизона и населения Нарвы. Вторя показаниям рейтара Ларусса, Лаврентий сообщил, что комендант, военные и купеческие люди «от приходу московских войск страх имеют великий и непрестанно тужат и плачют», поскольку в городе мало хлеба; от бомб жители прятались в погребах. Другое действие нарвских властей, поведанное Ингриковым, по-видимому, было связано с неким обычаем осажденных городов: «колокола от кирок сняли и зарыли в землю, оставили малые, и те обшили и незвонят для печали». Боевой дух шведского гарнизона в осаде был нетверд: рейтары, драгуны и солдаты между собой говорили, что не будут долго сидеть в осаде из-за голода, в результате чего командование не отпускало их за пределы крепости (опасаясь, по всей видимости, дезертирства)[685].

Ночью 2 августа русские солдаты, находившиеся в апрошах под Ивангородом, во рву за палисадом захватили «2 человек драгунов и капрала, которые тоя ночи осматривали свои в контр-ескарпе будучие караулы» [686].

Как видно из приведенных выше примеров, языков неоднократно брали непосредственно под стенами осажденной крепости. Журнал Гизена описывает, как такой захват был подготовлен и реализован 10 июля 1704 г. Утром Новгородской выборной коннице и драгунам, которые обеспечивали блокаду крепости, было приказано отправить охотников (т. е. добровольцев), чтобы они «потщились добыть неприятельского языка»; в то время нарвские стада скота паслись во рву крепости под охраной кавалерии. Около полудня несколько охотников новгородской конницы атаковали и, несмотря на численное превосходство шведов, отбили трех лошадей, некоторое количество скота и одного простого мужика «неслуживого чину». Предприятие во рву было рискованным еще и потому, что происходило под самыми выстрелами крепостной артиллерии, однако новгородцы потерь не понесли, если не считать раненную в ногу из пушки лошадь. Журнал сообщает одну интересную подробность – охотникам было обещано вознаграждение: «кто щастием своим языка возмет и приведет, тому дано будет 30 золотых червонных»[687]. Это, кстати, редкий известный нам случай, когда за выполнение опасного задания добровольцам в русском войске заранее объявлялось денежное вознаграждение. Этот (или аналогичный) случай подтверждается «сказками» участников из войск П. М. Апраксина. Ю. С. Арбузов, драгун полка полковника Андрея Ивановича Мореля-де-Карьера: «В 704-м году был в партии с порутчиком князь Василем Кропоткиным при Нарве и за взятие в той партии в полон неприятельских людей дано мне царского величества жалования десять рублев»[688]. Григорий Алютин: «стояли в шанцах под Иванем, и посылай был под Ивань ради взятья языков, и достали шведов 2 человек, которые ходили рундом, за оных получил Царского Величества не в зачет по 2 ру[бли] по 16 а[лтын] по 2 де[ньги]»[689]. Драгун Петр Косецкий от Меншикова получил за взятие языка под Нарвой 5 червонцев [690].

Во время блокады Риги русские войска тщательно следили за всеми обитателями города, отлучавшимися от города: 20 декабря были пойманы и убиты казаками мясники, вышедшие из города за скотом, а 23 декабря были захвачены бюргерские слуги, отправленные с охраной за дровами. Гельме сообщает, что стычки между казаками и отправлявшимися за дровами рижанами происходили неоднократно [691].

Когда русская полевая армия обложила шведскую армию вокруг Полтавы, ей также требовалась информация, и мы знаем, что для поимки языков в лесу под Новыми Сенжарами в засаде лежали двести донских казаков, как о том докладывал полковник Григорий Рожнов генералу Ягану Крестьяновичу 1 июня 1709 года [692]. Осажденная Полтава также собирала сведения о неприятеле через языков и перебежчиков. 6 июня полковник Рожнов сообщал, что казачий сотник Старых Сенжар Фома Маркович, находившийся в шведском войске, захотел перейти обратно к русскому войску и с этой новостью отправил к полтавскому полковнику своего казака Тимофея Непорядина [693]. А 8 июня полтавские казаки совершили вылазку за р. Ворсклу и захватили в плен «швецкова хлопца да двух запорожских казаков», которые сообщили ценную информацию о состоянии осаждающей шведской армии.

«1709 году июня в 8 день плотавского полку казаки Родивон Григорьев с товарищи взяли за рекою Ворсклою швецкова хлопца да двух запорожских казаков, и распрашиван. В расспросе сказал швецкой хлопец, зовут де ево Адамом, а служил де он в швецком войске при полковнике пехотном Индрике Станфлике; полки де их стоят под Полтавою и король швецкой стоит в войски, а ведут подкоп в одном месте с горы и перешли вал, до другова вала дошли; а шведов около Плотавы много побито; а копают де подкоп запорожцы, а много-ль де запорожцов сказать не знает, потомучто розделены по шведам, а у полковника ево в полку солдат двести пятдесят человек; бывало сначатку 8 рот, а в каждой роте было по сту по пятдесят человек и в других полках по малу ж людей; и в каждой день в шанцах побивают человек по двенатцати и по десяти, а и всего де войска швецкого коннова и пешева тысяч с двенатцать; а взяли де ево близ Плотавы и ездили оне за травою; а порода де он хлопец прусак. А казаки запорожцы сказали те же речи» [694].

Коротко, но живо описаны обстоятельства захвата в плен капитана «Саулаского полку» выборгского гарнизона Франца Фарноля: он с пикетом стоял неподалеку от внешних укреплений Выборга, и когда русские атаковали, он со своими людьми пошел на выручку защитникам капонира. Однако, рассказал на допросе капитан Фарноль, «как сошлись с нашими людми, прапорщик, который с ним был, и салдаты ево куманды ево покинули и сами ушли назад. И тут ево взяли»[695]. Плененный капитан на допросе поведал о состоянии гарнизона; так, в его собственной роте от начала осады насчитывалось 27 раненых, 23 убитых, 30 больных и только 31 человек, «которые служить могут» [696].

Утечка информации происходила не только от захваченных языков, но и от дезертиров, самовольно переходивших к противнику. До нас дошло много подобных эпизодов, и каждый по-своему характеризует поведение людей и мотивы их поступков в ту эпоху. В самом начале осады Нарвы в сентябре 1700 г. к войску Петра из крепости вышли русские ивангородцы, которые рассказали, что их привлекают к обороне укрепленных участков стены Нового города, тогда как к «неотделанным» участкам ставят «ругодевцев мастеровых людей» [697]. (Вероятно, это свидетельствовало о недоверии шведской администрации к русским горожанам.)

Необычный перебежчик вышел 30 сентября 1700 года из Нарвы навстречу бомбардирам Преображенского полка, когда они подходили к укреплениям Нарвы для осмотра мест под батареи и кетели. Ротмистр Бауер на допросе, произведенном лично царем, сообщил, что он голштинец и на самом деле состоял на службе в саксонском драгунском полку у польского короля Августа II и что он был послан последним в Нарву в качестве шпиона. Петр подарил ротмистру сто червонных и отправил к Августу; а в 1701 г. Бауер вернулся в Россию в чине майора, был принят на русскую службу полковником в драгунский полк и впоследствии стал одним из лучших кавалерийских командиров петровской армии, известным нам как Родион Христофорович Боур[698]. Участвовавший в осаде в качестве полковника царской армии Александр Гордон записал, что во время вылазки шведов Боур выехал из крепости, пустил лошадь в галоп и подавал русским знак, размахивая платком; к перебежчику отнеслись с подозрением, пока через три дня не прибыл саксонский генерал Алларт, удостоверивший личность ротмистра[699]. Генерал-лейтенант действительно «освидетельствовал» находившегося «под сумнением» Боура [700]. И в своем описании первой нарвской осады Алларт уточняет, какие именно сведения принес шпион из осажденной крепости: «Пришел Ротмистр Бауер из Нарвы в наш лагерь, чрез котораго много получено известия о состоянии того города и что подлинно в крепости не более 900 человек солдат пехотных находится Горнова полку, да 400 мужиков, которые тем солдатам даны на помощь, и 150 унтер-ротмистров; да 400 человек мещан; провианту и дров число довольное, токмо у них людей мало, и для того они и контр-эскарпов своих не хоронят» [701].

Драгун Юрий Никитин, служивший в шведском гарнизоне Нарвы в полку полковника Мурата, 7 декабря 1703 г. «утопил королевскую лошадь, на которой служил, на водопое, и, убоясь того, ушел к Ямбурху» [702]. Вокруг лошадей как ценного имущества разворачивалась не одна история перехода к противнику. 26 июня 1704 г. в русские апроши перебежал из того же гарнизона капрал Андрис Фалк – его командир, прапорщик, отнял и «замучал до смерти» его лошадь, а в ответ на требование возместить стоимость для покупки новой пригрозил подчиненному шпицрутенами. Опасаясь незаслуженного наказания, капрал ушел к русским[703]. Схож был мотив у шведского драгуна Ягана Ружа, крестьянского сына из Рижского уезда, взятого «неволею» в драгунский полк Шлиппенбаха. Стоя на карауле в кабаке недалеко от Риги, Яган просмотрел, как украли лошадь его капитана. Капитан грозился: «я де тебя повешу», и драгун, «убоясь», дезертировал и явился к русским в Дерпт 7 июля 1708 г. [704].

Служебные неурядицы и проступки были, видимо, распространенной причиной дезертирства (или по крайней мере были распространенным объяснением надопросе). Например, корнет шведского рейтарского полка голштинец Яган Фридрих Егорфелт в июне 1705 г. на поединке в корчме заколол унтер-офицера, после чего покинул часть и вдвоем со слугой поехал «к Нарве на государево имя в службу» [705]. А в сентябре 1704 г. в Санкт-Петербург (очевидно, из Выборга) пришел рейтарский капрал, который «урядника порубил шпагой»; вместе с ним пришел некий капитанский слуга, решивший покинуть шведскую сторону, т. к. имел «сродников в Ингерманландской земле» [706].

Офицеры, по-видимому, дезертировали не часто. В июне 1704 года из осажденного Дерпта ушел лейтенант шведского флота Андерс Розелиус. В начале мая он чудом уцелел при разгроме шведской речной флотилии (опоздав к отправлению ее в свой последний поход). Опасался ли он обвинений по делу о гибели эскадры? Так или иначе, Розелиус воспользовался тем, что городские ворота открыли на время, пока солдаты скашивали росшую неподалеку от города рожь, и при свете дня отправился в русский лагерь. Он сообщил осаждающим о сильных и слабых местах в обороне, и после его бегства усилился огонь по Русским воротам (которые позднее и атаковали). По словам коменданта Скитте, при вступлении русских войск в Дерпт изменник следовал вместе с победителями, не поднимая глаз от стыда[707].

Во время позиционного противостояния под Полтавой в июне 1709 года возрос поток «выходцев» из шведской армии. И если о некоторых мы знаем лишь имена и происхождение, то о других – и причины, по которым они покинули королевское войско. 16 июня к русским выехал некто Демко Лесков «родиною с Волыну из местечка Ковля», который служил возницей при шведском капитане Реткине [708]. В ночь на 17 июня в царское войско приехал челядин квартирмейстера рейтарского полка Леон Ивашкеевич родом из литовского Слонима[709]. 21 июня перебежал будицкий мужик Сидор Гришенко, который вслед за своим братом собирался было принять шведскую службу, но отказался от этой идеи, поскольку «есть нечево и купить негде»[710]. 23 июня из шведского войска выехал волох Михайло Судников, который прежде служил в русской армии и был взят в плен под Стародубом[711].

О том, что ожидало таких «выходцев», можно узнать из письма Петра московскому коменданту князю М. П. Гагарину от 25 января 1709 года: «О дезертирах или выходцах прежде сего я писал, о чем и ныне подтверждаю: рядовым учини оклад по двенадцати рублев на год человеку, да сверх того давать масло, хлеб и соль; а офицерам учинить оклады против иноземцов тех, которые родились на Москве; и учини их в гварнизоне ротами особливыми, а протчих, которые не хотят служить, отпусти чрез город Архангельской или Смоленск» [712]. Впрочем, в 1712 г. отношение к перешедшим на русскую службу шведам изменилось: «У всех, которые иноземцы салдаты в службе на Москве, ружье обрать, а которые из них поданные швецкие, посадить порознь за крепким караулом»[713]. Очевидно, это было связано с раскрытыми планами их побега.

Видимо, шведских дезертиров, после того как они уходили из своих частей и не вступали на службу в другие армии, отпускали «на все четыре стороны». Чем, возможно, и пользовалось шведское командование. Из осажденного в городе Тенингене шведского войска графа Стенбока к союзникам перебегали необычно много дезертиров. Князь Б. И. Куракин сообщал Г. И. Головкину 17 февраля 1713 г.: «Многие необыкновенно переметчики есть из армии неприятельской в наши войска, между которыми несколько и офицеров явилося. О сем здесь разсуждается некоторого вымысла от Штенбока, что он для недостатка провианта нарочно дезертирами войска свои убавляет; а по свободе из наших войск, оные явятся в гварнизонах шведских в Висмаре и в других» [714]. Петр тогда же по этому поводу писал Меншикову: «Понеже уведомились мы, что дезартиры швецкие, которые отпущены от вас с пасами, многие приняли службу швецкую, а иные по дороге дуруют, того для которые еще не отпущены и которые впредь выдут, велите задерживать или дацким отдавать»[715].

Судя по дневниковым записям Гельмса, сведения об уходе дезертиров из крепости быстро распространялись по городу: в первые восемь дней осады из Риги дезертировали 40 человек, в конце ноября был задержан намеревавшийся дезертировать капитан Фогель[716]. Против роста дезертирства комендантом были объявлены следующие меры: те, которые убегут и будут пойманы, без пощады будут повешены, а офицерам было приказано доставить имена дезертиров из их подразделений, для прибития к позорному столбу[717]. Отметим, что те же меры содержались в русском воинском артикуле о дезертирах и беглецах: «Которые, стоя пред неприятелем, или в акции уйдут, и знамя свое, или штандарт, до последней капли крови оборонять не будут, оные имеют шельмованы быть, а когда поимаются убиты будут» [718].

По мере того как осада все больше осложняла жизнь людей в городе, возрастал поток тех, кто стремился покинуть крепость. Они сообщали осаждающим сведения, которые интересны для нас и сегодня, поскольку описывают моральное и физическое состояние осажденных.

«Тогож дня [4 июня 1704 года. – Б. М.] перебежал из Нарвы в обоз челядник майора Ребиндера, которой в Нарве обретался, и в роспросе сказал о войсках в Нарве будущих, против вышеписанногож взятого Нарвенского мещанина [по имени Ланг, взятого 31 мая недалеко от города. – Б. М.], что тогда в Нарве конницы было 500 человек, у которых только с 200 лошадей, и пехоты 2000 человек, а хлебных запасов в магазинах малое число, и при его бытности в Нарве дано де всем солдатам на месяц по четверти бочки овса на человека, а ржи никому уже не дают. Офицерам же никакой хлебной дачи нет, а за все дают им деньгами. Для чего многие офицеры, приходя к коменданту Горну, говорили, что если им он хлебных запасов давать не станет, то они принуждены будут уйтить из Нарвы к войскам царского величества. Такожде и солдаты многие от голоду о том же мыслили и явно меж собою говорили, что если им хлеба давать не будут, то також пойдут к войскам великого государя»[719].

7 июня в русский лагерь из Нарвы перебежали два человека, а также пришел драгун из корпуса Шлиппенбаха и сообщил, что этот шведский генерал стоит в Ракобурге (Раквере) с отрядом в 3000 человек, большая часть из которых – конные [720]. (Данные о Шлиппенбахе интересовали русское командование, поскольку только этот неприятельский корпус находился поблизости и мог деблокировать Нарву.) 26 июня в наши апроши из Нарвы перебежал капрал Андрей Фалк, «от которого уведомились о особливостях состояния того города»[721]. А 12 июля перебежал «шведский драгун пьяный, который взят и приведен в обоз»[722]. Перебежчик 17 июля – шведский рейтар – на допросе сказал, что «ушел он оттуда от голоду, потому что им уже за скудостию провианту, хлеба не дают, а выдали де на месяц солодом по четверику человеку» [723]. 3 августа в русские апроши перебежали шведский «драгун да работная баба» [724], которые сказали, что «в Нарве от бомбардирования великое разорение было, и в домах, и в погребах людям урон чинился; а найпаче от гладу, понеже уже хлеб последний роздали солдатам на одну неделю по небольшому, и больше питаясь киселем ослабели» [725]. На следующий день «из Нарвыж перебежал в апроши наши шведский гранадер, подтверждая помянутое» [726].

Тогда же, 4 августа, русский житель Нарвы рыбак Иван Петров перешел к осаждающим и сообщил, что дом коменданта до сих пор не разрушен; по его указаниям туда было пущено несколько бомб, однако они причинили лишь незначительный ущерб дому и никак не задели семью Горна; в тот же день к русским дезертировал солдат из роты капитана Фролиха [727] О настроении нарвского гарнизона говорит и такой случай: когда 3 августа капитана Фока посылали из крепости на разведку, ни один солдат не захотел с ним идти, пока полковник Лоде не пригрозил им расстрелом[728].

В ходе осады 1710 г. из выборгской крепости дезертировал солдат Карельского полка Матис Мондоле, который рассказал о существовании подкопов и о намерении коменданта в случае штурма «весь замок подорвать порохом». Тот же солдат поведал, что «у посацких торговых людей правиант обрали весь, а купить и з деньгами взять негде, а ис казны кроме салдат никому не дают, отчего посацкие и мастеровые люди многия з голоду помирают», при этом «по нынешней даче провианту еще на полгода будет» [729]. Таким образом, местное население голодало, но запасы провианта, необходимые защитникам для длительной обороны, сохранялись. Аналогично по взятии Дерпта выяснилось, что «провианту в нем сыскано зело довольно»[730].

Шведский журнал обороны Кексгольма в 1710 г. подробно фиксировал случаи дезертирства из гарнизона. Уже на второй день после прихода русских к крепости к ним бежало 5 солдат, а в последующие дни до конца осады дезертировали еще не менее 15 человек. 26 июля один солдат был схвачен при попытке к бегству и «аркебузирован», т. е. расстрелян[731].

О перебежчиках из царских гарнизонов известно немного – ведь и «сидеть в осадах» русским довелось гораздо меньше. Судя по письму британского волонтера при шведском дворе Джеффриса, из Полтавы 4 июня «дезертировал помощник главного инженера, француз, который сказал, что его хозяин тоже покинет город на следующий день, но московиты раскрыли его план и арестовали его» [732]. Швед– артиллерист, взятый в плен под Полтавой и поступивший на русскую службу, перебежал обратно к шведам в осажденный Кексгольм [733].

Дела украинские

Борьба, в которую были вовлечены петровские войска на Украине в период 1708–1711 гг., включая переломные полтавские события, составила важный пласт в опыте крепостной войны для русской армии. Подробно случаи атаки и обороны слободских, гетманских и запорожских крепостиц будут рассмотрены ниже в главе о небольших укреплениях. Но поскольку война в этом регионе отличалась особенно активным участием местного населения, перипетии взаимоотношений с украинским казачеством в связи с обороной или взятием городов, по мнению автора, заслужили отдельного рассмотрения в данной главе.

Угроза перенесения военных действий на земли Гетманщины при наступлении Карла XII в 1708 г. вызвала волнения среди городовых казацких полков. Казаки не понаслышке знали о тактике выжженной земли (см. ниже главу о разорении земель) и, предвидя необходимость укреплять свои города и предпринимать меры к спасению имущества и семей, казаки требовали временно отпустить их со службы; многие уходили самовольно. Переяславский полковник С. Томара в письме от 23 сентября 1708 г. сообщал Г. И. Головкину о том, что стародубовский полковник И. И. Скоропадский рассказывал о намерениях вторгшегося неприятеля: «Подлинно в малороссийских городах наших имеет пустошить и разоряти и что совершенно в его ж полку стародубовском много деревень волохи огнем и мечем разорили»; сам Скоропадский «со всем ему войском врученным, спешно пошол в домы свои для управления всякого в городах и дворах своих от находу и приближения неприятелского». Опасения казачества выражались в письме так: «И болим все сердечно о городах и домах своих, дабы не познали последних разореней и нищеты. Препокорственно упадая, слезно просим милости на нас, нищетных, бедных малороссийских людей и верных пресветлому монарху подданных, показать и отпустить также для управления в домы, дабы могли целость убожества нашего соблюсти и приготовитесь на непременную и далную службу монаршескую, в которой всегда готовы пребывати и умирати»[734].

В таких условиях русское командование обращало особое внимание на поддержание лояльности населения Гетманщины, особенно в тех городах, которые предстояло защищать от шведов. Когда в ожидании шведского нападения осенью 1708 г. в город Стародуб был введен гарнизон царских войск во главе с полковником-иноземцем, выяснилось, что «зело то не угодно черкасам, что иноземцу быть камендантом, об обидах каких приходят бить челом, и от него рассутку нет; а я слышал, что жалуютца черкасы, лутче они опхождения имеют с русскими», – так докладывал царю обстановку Ф. Бартенев [735]. Судя по письму Шереметева Петру от 14 октября, комендантом стародубовской крепости был назначен полковник «Фейлейгейм» [736], и царь велел фельдмаршалу: «Каменданта русского изволте определить в Стародуб ради многих причин» [737]. О настроениях местных жителей сообщал Петру 31 октября 1708 г. Я. В. Брюс, когда писал о том, как русская армия была встречена в городе Глухове: «Как гарнизон наш сюды вступил, то вся чернь зело обрадовалась. Токмо не гораздо приятен их приход был старшине здешнему, а наипаче всех здешнему сотнику, который поехал к господину фельдмаршалу Шереметеву купно с Четвертинским князем. И сказывают многие здешние жители, что он весьма Мазепиной партии, который у него всегда детей крещивал»[738].

События в Батурине, где царским войскам пришлось брать штурмом гетманскую столицу, стали для Петра предостережением, что для надежности в украинские города необходимо было вводить русские полки; а казакам Батурин ставился в пример того, что ожидает перебежчиков. В письме от 9 ноября 1708 г. к казакам и старшине Прилуцкого полка царь подчеркивал требование беспрепятственно впускать царские войска в крепость: «Буде же кто дерзает сему нашему, великого государя, указу учинитися ослушен и ево, генерала нашего маеора, впустить с войском во оной не похощет, и с теми також учинено будет, как и с седящими в Батурине, которые, ослушался нашего, великого государя, указу, войск наших не впустили и взяты от наших войск приступом, а которые противились, те побиты, а заводчики из них кажнены»[739]. Аналогичное требование в тот же день было отправлено коменданту Белоцерковского замка[740]; а князю М. М. Голицыну Петр писал: «Буде ж казаки добровольно впустить наших людей не похотят, то потрудись, чтоб оный город силою взять, и тогда и над оными, как с изменниками, поступить, и город и замок тогда вовсе разорить»[741]. Позднее, 28 ноября 1708 г., когда сложилась угроза захвата Полтавы шведами или перехода полтавского гарнизона на сторону Мазепы, Петр отправил указ князю А. Г. Волконскому, где значилось: «Ехать к Полтаве с Ынгермонланским полком и… тшитца всякими мерами добротою весть людей наших в город… Буде же (от чего Боже сохрани) запрутца и конечно боронитца захотят жестоко, тогда… штормовать оной город (буде в нем знатного числа шведов прежде его не прислано) с помощиею Божиею и завотчикоф взять. В протчем все, что непритяелю к убытку, а нам к ползе, – чинить с помощию Божиею, как доброму и чесному человеку надлежит, потом ответ дать»[742]. В декабре 1708 г. Полтава была всего лишь одним из многих городов, куда входили русские гарнизоны, и никто не мог предполагать, какие испытания были уготованы горожанам и гарнизону. Бригадир Волконский докладывал Меншикову: «По указу его царского величества и по приказу вашему с полком Ингерманласким в Плотаву пошел декабря дня 3-го. Из того города жители, наказной полковник, и старшина, и казаки и мещане приняли ласково стречею за городом» [743].

Однако эксцессы случались и несмотря на явную заинтересованность русского командования в том, чтобы не отталкивать украинское население недружественными действиями. В эпоху, когда профессиональные военные практически не делили мирное население на «свое» и «чужое», офицеры, солдаты и казаки могли рассматривать в качестве военной добычи даже города своего государства. Местечко Ромны было занято шведами с 18 ноября по 18 декабря 1708 г., а на следующий день туда вошли русские войска. О произошедшем царю сперва сообщил адъютант А. Ушаков 19 декабря: «И пришли со оными [бригадиром Фасманом и полковником Витераннером (Ветеранием). – Б. М.] в Ромен декабря 12 (19?) дня в ночи, и оные командиры не поставили караулов, как пришли в местечко. Которые тутошние народы обрадовались приходу нашему, и радость их превратилась в печаль: домы их пришли в разорение, якобы по повелению вышних командиров. При них командированные драгуны храмы отбивали и домы их грабили, а на них смотря и казаки и иные тожь чинили. И потом оные командиры приказали то местечко и слободы жечь. И я в том им воспрещал; истинно чаял я, что по указу вашего величества, и как после пришел господин генерал Аларт, и в том имел великое сумнение, что разорили без повеления»[744]. Сам генерал Алларт в тот же день отправил письмо с подробностями.

«Вашему царскому величеству доношу всеподданнейше, что я к вечеру вчера со всею кавалериею сюда [в Ромны. – Б. М.] пришел, також и генерал-лейтенант Гейнски з двумя баталионы пехоты, которая на сани посажена. И как я сюда пришел, и хотя партия под командою полковника Ветерания без потеряния и одного человека сюда счастливо в Ромну на разсвете вошли, и никого здесь не застали, кроме 1 шведского капитана, 1 порутчика и 1 прапорщика и сих в росписи объявленных особ. Офицеры пришли сами к полковнику Ветеранию и добровольно отдались, и желают у вашего величества службу получить, ибо они из войска левенгауптова, и как их полки в ыные розделены, и того ради они по се число волантерами были. И также ожидаю указу, что изволите о сих полонянниках и о волентерах чинить. А как я з генералом Гейнскином сюда пришел, то все здесь застал в наивящей конфузии: все домы во всем городе разграблены, и ни ворот ни одних не осажено [т. е. к городским воротам не были приставлены караулы. – Б. М.], ни главного караулу не поставлено, и ни малого порядку для унятия грабежу не учинено, и все салдаты пьяны, и ежели б 300 или 400 человек от неприятеля пришло, то б мочно их лехко без труда паки вон выбить. И я, то увидя, все труды приложил з генералом-лейтенантом Гейнскином, дабы все зло отвратить: и осадил все пятеры ворота здешние, и поставил главной караул, но добытчики [т. е. мародеры. – Б. М.] потом стами из города вон пошли. И тако сие отчасти поусмирено. Також они сей город в 4-х или 5-ти местах зажгли, которое утушено, кроме шпиталу, который згорел. И по сим непорядкам может ваше величество разсудить, каково честному генералу то досадно такие конфузии видеть. Того ради не мог оставить для исполнения справедливости и ради моей чести, а особливо к содержанию вашего величества службы, ради неискуства, сих командантов бригадира Фастмана и полковника Ветерания за арест взять, отчасти понеже они вашего величества интерес мало во осмотрении имели и грабежу не запретили и никого за арест взять не велели, и потом, чаю, что иногда они сами в том участие имеют, которое впредь по розыску явится, и не могут они никогда доказать, чтоб они какой указ от меня и от генерала Гейнскина имели, чтоб повелено было им в городе грабить. Я велю еще более тех офицеров за арест взять, которые сами грабили»[745].

По этому эпизоду, нашедшему отражение в украинской летописи («пред рождеством христовым донци и великоросияне напавши на Ромен, зграбовали»[746]), было назначено расследование и обещано суровое наказание. Г. И. Головкин приказывал майору Бартеневу: «Офицеров в Ромнах (по розыску) казнить смертию на страх другим, а рядовых, буде меньше 10 человек, то казнить третьего, буде же больше 10 человек, то седьмого или 9-го. Также накрепко розыскать о главных офицерах, не было ль от них позволения на тот грабеж. И потом с оными полковниками, и аудитором и розыском приезжай сюды, не мешкав по учиненной казни над вышереченными; казаков – [каждого. – Б. М.] двадцатого» [747] Бартенев получил также царский указ: «Которые афицеры и рядовые приличатца в ромейской рухледи, и тех послать в Ромну и там повесить» [748]. Подробностями о результатах следствия мы не располагаем; мы знаем лишь, что Ветераний в 1710 г. был переведен полковником в Пермский драгунский полк, в октябре 1711 года, занимал бригадирскую должность, командуя тремя драгунскими полками, расквартированными после Прутской кампании в Рославле[749], а в 1720 г. был пожалован в бригадиры. Этот офицер, кстати, до русской армии успел послужить в шведской и в польской [750].

Во избежание подобных инцидентов, еще в октябре 1708 года при перенесении боевых действий на территорию Гетманщины, Б. П. Шереметевым был опубликован царский указ «всем малоросийского народу жителям, дабы из городов, сел и деревень, на которые пойдет войско его царского величества, никто не выбегал, понеже жителям никаких обид и разорений и грабителств и протчаго своеволия чинено не будет, и заказано о том в войске под смертною казнию. Чего ради малоросийского народу жителям хлеб и скот и живность и иной всякий харч привозить на продажу в войско его царского величества безо всякого опасения, что у них покупано будет поволною настоящею ценою. А естли кто дерзнет оным какую обиду и разорение учинить, и те безо всякие пощады восприимут по суду наказание. И кому какая из жителей малоросийских обида приключитца, тому о том объявлять нам самому»[751]. 20 декабря вышел очередной указ на ту же тему: «Повелеваем мы, великий государь, всем вышеимянованным как войск наших великоросийских, обретающихся в Глухове и в Глуховском уезде, офицерам и рядовым, так и прочим всяких чинов людям, которым чрез те места ехать случитца, дабы в том городе Глухове и в уезде Глуховском жителям никаких обид и разорений отнюдь не чинили и провианту и фуражу, кроме определенного, без указу, також и подвод без подорожных самоволно не брали под опасением за своеволство офицеры – воинского суда, а рядовые – наказания» [752].

Впрочем, как только возникала опасность занятия города неприятелем, гарнизон должен был уничтожить все, что могло послужить к снабжению вражеской армии; такой приказ Петр дал генералу Алларту 19 декабря 1708 г. относительно гарнизона Ромен: «Ежели неприятель придет силной, то б субстанцию, то есть правиянт и фураж, сожгли (а строенья отнюдь не палили)» [753]. Не исключено, что превратное толкование аналогичного приказа и стало причиной описанного выше ромейского разорения.

В условиях, когда со шведским вторжением малороссийское казачество (и в первую очередь гетманская старшина) раскололось на сторонников Мазепы и на верных русскому царю, правительство принимало разнообразные меры к сохранению лояльности. Надежной гарантией становились родственники; в частности в записках генералиссимуса Монтекукколи можно найти совет «держать под рукой» жен и детей ненадежных лазутчиков[754]. Казачий полковник полтавского городового полка И. П. Левенец вместе со своей старшиной «склонялся к изменнику Мазепе», об этом сообщал бригадир Ф. В. Шидловский Г. И. Головкину 25 ноября 1708 г.[755]. В январе 1709 г. Меншиков доносил царю: «Полтавской [полковник] в своей верности великие клятвы приносил и сам просил, дабы для вящего уверения жену и детей ево вывесть куды потребно будет, а о детях имянно просил, чтоб им в Харкове для учения в Славенской школе быть» [756]. О том, что Левенец имел сношения со шведами, известно из записок Гилленкрока. Расположившись в окрестностях Полтавы еще в марте, шведы вели переговоры «с казацким полковником Левеным, находившимся с русскими в Полтаве. Этот полковник хотел доставить нам случай напасть врасплох на Полтаву. Но переговоры не имели успеха. Неприятель, узнав про это, арестовал и выпроводил из города казацкаго полковника» [757]. Крекшин со ссылкой на письмо Келина сообщает, что 27 марта 1709 г. за сговор с запорожцами о переходе на шведскую сторону в полтавском полку были схвачены полковник Левенец и семь сердюков [758]. В апреле 1709 года Меншиков вытребовал его с женой и детьми в Харьков; «Левенец отдал детей своих в харьковские словесные школы и дети эти служили как бы залогом верности их родителя» [759]. Действие это, видимо, согласовывалось с мнением Петра, который о вывозе «Левенцовой жены» писал Меншикову 9 мая 1709 года [760]. Прошведская партия также рассматривала жен в качестве залога преданности мужей – Адлерфельд пишет, что казачий полковник Апостол был недоволен требованием Мазепы привезти свою жену и семью в Ромны к армии, как сделали другие «казачьи дамы» [761]

На случай, чтобы базой для мазепинцев не стала Белая Церковь, Петр велел князю М. М. Голицыну послать туда войска. Даже если казаки Белой Церкви не станут оказывать сопротивления, их предписывалось вывести из крепости, а саму крепость разоружить: «Естли впустить похотят войски наши доброволно, то пошли в ту крепость, сколко человек пристойно немедленно по своему разсмотрению; и вошедши, прикажи казаков из оного замку выслать в Киев, а оттуды под команду гетмана Скуропацкого. И потом вели вывесть оттуды пушки и аммуницию, и валы, хотя не вовсе, разорить, однакож чтоб вне обороне остались, и люди наши паки к вам возвратились»[762]. Из той же предосторожности («дабы тот проклятой вместо Батурина сей город на гнездо себе не избрал») Петр приказал Голицыну вывезти артиллерию из Гадяча [763]. В Белой Церкви в ноябре 1708 года располагался полк сердюков (наемных пеших казаков) полковника Бурляя силой в 800 человек и хранились «мазепины некоторые пожитки». Киевский воевода князь Д. М. Голицын «всякими способами старался, дабы оных к себе привлечь без оружия и успокоить, и Божиею помощию, счастьем всемилостивейшего Государя и наукою вашей светлости чрез способ добра полковника Бурля уговорил и замок Белоцерковский и пожитки Мазепины у него принял, и посажены взамок ис Киевского гварнизона 300 человек, а пожитки велел в Киев привести… А оному сердюцкому полковнику за отдачю фортеции обещано дать 100 рублев, сотникам по 40, казакам по 2 рубли» [764], – уточнял князь Д. М. Голицын в письме Меншикову от 21 ноября 1708 г., каким именно образом удалось уговорить казаков отказаться от сопротивления.

В местечке Рашевке, занятом шведами и атакованном русским отрядом генерал-майора Бема, местное население приняло активное участие в разгроме шведского гарнизона; так об этом рассказал на допросе взятый в плен шведского драгунского полка полковник Альфентель (Альбедиль): «От здешних обывателей никакой склонности не видел, понеже и во время нынешней атаки в Рашевке жители тамошние немалое число перед ним от войск их побили; и провианту ни откуда не привозят, токмо они довольствуются провиантом, где стоят» [765].

Впрочем, были случаи поддержки украинским населением и противной стороны. Малоизвестные эпизоды зимней кампании 1709 г. на Украине относятся к марту, когда запорожцы открыто примкнули к Мазепе. В местечках Царичанке и Нехвороще местные жители вместе с сечевиками выступили против царских войск. В Царичанке серьезные потери убитыми и пленными были нанесены драгунской бригаде Кампеля. В Нехвороще казаки засели и застрелили конногренадерского полковника Кропотова, который поехал их уговаривать. Подробности последовавшего штурма неизвестны; был убит еще один старший офицер, а участники событий позднее упоминали штурм Нехворощи как одну из значимых акций своей военной карьеры[766]. Селение после взятия было уничтожено, защитники и местные жители перебиты[767]. Вскоре эти события были упомянуты в универсале к запорожцам: «В Цариченке и в иных местах, где, за изменою некоторых своевольных, многие невинные погибли»[768].

О высоком моральном духе гражданского населения осажденной Полтавы существует свидетельство легендарного характера: «Это возбудило в Полтаве такую бодрость, что, по прочтении царского письма, дали в соборной церкви присягу защищаться до последней капли крови и заранее объявляли изменником всякого, кто захочет поступать противно этой присяге. Один благоразумный обыватель на сходке стал толковать, что, ввиду ослабления сил и недостатка средств для осажденных, не лучше ли будет сдать Полтаву, выговорив у неприятеля льготные условия. Полтавцы, услышавши такое слово от своего земляка, пришли в неистовство, тотчас позвали протопопа, приказали ему напутствовать оратора причащением Св. Таин, а когда дело духовное было исполнено, вывели из храма и побили камнями и дубинами»[769]. Схожую историю о пережитой горожанами Полтавы осаде, о верности и предательстве, среди прочих обстоятельств Полтавской баталии и осады, слышал в 1765 г. археограф М.М. Щербатов от фельдмаршала П.С. Салтыкова: «Петр I, подошед к Полтаве, кидал в пушке бомбы со увещевательными письмами к гражданам, утверждая их в верности, из которых одна бомба с письмами упала на мосту, была поднята и чтена в ратуше, что по их полковой дом назывался. Тут граждане рассуди, что не могут ничего от швецкого короля надеяться, а хотя б и могли надеяться, полутче было защищатись и умереть за их законнаго государя, чего ради и определили идти вторично в верности и в твердом защищении присягу учинить в соборную церковь пред чудотворным образом Пресветлой Богородицы, а естли кто спротивен будет того убить до смерти, что и учинили с одним писарем, а некто другой хотящей сопротивляться сей резолюции спасен бегством выкинувшись в окошко»[770].

Достоверность этих эпизодов проверить сложно, зато у нас есть более прозаичный документ, описывающий состояние дел в гарнизоне. 8 июня 1709 г. полтавский комендант полковник Келин получил от Меншикова повеление «ответствовать о провианте»; Келину предписывалось организовать поиск провизии, которую мещане могут прятать в ямах, и отчитаться о найденном и обо всех наличных запасах. В ответ полковник сообщал: «Впредь будущей месяц правианту не будет и на три дни; не толко солдатам, но и всем будет нужда; у мещан взять провианту нечего, что они люди не запасные, которые ныне казаки и задержаны… жане в осаде тех кормят мещане, а в ямах искать негде;… Еще доношу вашему светлейшеству, из здешних обывателей и из забежан много мрут, имеют нужду в свинцу и в ф… ядрах ручных, ежели возможно прислать и серы; салдатам нужда и в денежном жалованье»[771].

После Полтавского сражения военные действия на территории Украины прекратились, но возобновились в 1711 г., когда активизировались противники Москвы в этом регионе. В поход новой антироссийской коалиции выступили казаки гетмана Филиппа Орлика (преемника Мазепы) и поляки «киевского воеводы» Юзефа Потоцкого (сторонника прошведского польского короля Станислава Лещинского), однако основной боевой силой стали татары ногайской и буджацкой орды под руководством Мехмет-Гирея, младшего сына крымского хана Девлет-Герея II; Карл XII был идеологом союза, но выставить войска не мог [772]. На протяжении своей истории, находясь между такими центрами силы, как Россия, Польша и Крым, украинская казачья старшина традиционно склонялась то к одной, то к другой стороне в зависимости от обстановки; а в Северной войне к «постоянным» игрокам в регионе прибавилась Швеция. Петровское правительство следило за настроениями местного населения, и эти настроения вызывали тревогу даже в относительно спокойном 1710 г. Мнение части казаков наглядно выразил некий «гетманский посланный» казак в дорожном разговоре с Чигиринским сотником Невенчанным: «А у нас на Украине слышно, государь хочет украинских всех людей перевесть за Москву, а на Украине поселить русских людей». На вопрос, не собираются ли мятежные запорожцы прийти с повинной к царю, было сказано: «Разве будут дураки, что пойдут; они добрый способ делают, что орду подымают; а как орду подымут, вся Украина свободна будет, а то от москалей вся Украина пропала». На основании таких данных князь Д. М. Голицын доносил Меншикову 17 февраля 1710 г.: «Зело надобно, дабы во всех порубежных городах были полковники к нам склонны»[773]. Судя по допросным речам Чигиринского казака Корнея Сранченко, который в ноябре 1710 года захватил в плен одного запорожца, «между ими запорожцами есть противность происходит: пехота хотят принести повинную Государю, а конница не хотят»[774]. Другое донесение, отправленное А. Д. Меншикову в 1710 г., гласило: «Гетманского регименту в людях зело в службе малое старательство является и в мыслях своих стали не таковы к службе охотны, больше в Запорожье идут, а запорожцы зело суровы стали и Бог знает, что из них выростет, – скрытно чинят» [775]. В переписке с братом П. М. Апраксин так сформулировал обстановку на Украине: «Жаль, что тамошняя Украина под такие часы опустошена и черкасы, розбиранием в разные собинные интересы, озлоблены, о чем и мы не неизвестны, однакоже не оставит Бог в правости сущих» [776].

Подобные настроения скоро вылились в открытый конфликт царского гарнизона крепостицы Новосергиевской с обитавшими в ней казаками. Крепость эта была построена в 1689 г. по приказу князя В. Голицына на р. Самаре, недалеко от Новобогородицкой крепости и также предназначалась для усиления контроля над татарской границей и над Запорожьем, вызывая протест запорожцев [777]. Когда крымские татары в феврале 1711 г. подошли к Новосергиевскому, казаки предпочли не вступать в противостояние с ханом, а сдать город и разоружить стоявший в крепости небольшой отряд царской пехоты. О том, как это произошло, рассказал Семен Самойлов, сержант Колпакова полка [778]. Казаки собрали в замке жен, детей и пожитки и сперва собирались биться с татарами «до последней меры». Хан, потеряв несколько человек от огня из крепости, вызвал казачьего сотника Пляку на переговоры и обещал отступить от города в обмен на провиант. «А их солдат была только одна рота с капитаном с Иваном Мухановым, и то капитан и все при нем урядники и солдаты тому Пляке провианту давать не велели. И Пляка и черкасы в том их не послушали и на другой день, собрав он, Пляка, всех черкас с ружьем и косами, и, взяв их капитана и солдат, отвели к хану. И хан спрашивал их, есть-ли войска московские в Белгороде и в Плотаве, а потом говорил, чтоб они шли служить к королю шведскому, а если не пойдут, то велит он, хан, порубить их всех. И они сказали, что служить они шведу не хотят, и хан велел, обобрав у них ружье, отдать за караул… И как пришли на Орчик, и на другой день орда вся с ханом пошла к Водолаге, а их, солдат, велел хан отпустить, и велел идти им в русские городы, а в черкасские идти не велели. И шли они от того урочища, пронимаясь до Самары, лесами и, не дошед до Самары верст за 80, на лесу напали на них в полночь запорожцы и татары, и разогнали их всех врознь. И пришло с ним, сержантом, на Самару солдат сорок три человека, а капитан с достальными солдаты, где подевались или пойманы, про то не ведает»[779]. Об этом же эпизоде нашествия крымского хана Девлет Гирея поведали 8 марта 1711 г. в своих «распросных речах» взятые в плен татары, бывшие «под знаменем Темира-мурзы Мансурова»: «А шли-де они с ханом от Перекопа до Самары 23 дня и, пришед к Богородицкому, что на Самаре, хотели чинить в слободах разорение. И из того города стали по них стрелять из пушек и они-де, не приступая к тому городу, пошли к Новосергиевскому, и хан-де послал наперед от себя запорожских черкас уговаривать Новосергиевских жителей, чтоб они без бою сдались. И того-де города сотник Фляка ему, хану, отдался без бою и русских людей, солдат человек с шестьдесят или больше, отдал и тех-де русских людей, отведчи от города миль с пять, он, хан, отпустил. А от того-де Сергиевского города пришли под Водолаги и чрез договор того-же сотника Фляка водолажские жители ему, хану, сдались без бою-ж. И от Водолаг пошли под городок Мерефу и, не дошед Мерефы, близ Водолаг его, татарина, взяли с двумя татары-ж чугуевские калмыки и убили из них татар человек с шестьдесят» [780].

Возвращать крепостицу Новосергиевское под контроль правительства был отправлен генерал-майор Ф. В. Шидловский; выступая в поход он доносил Ф. М. Апраксину 6 апреля 1711 г.: «На Самар к Новосергиевскому пошел из Харькова апреля 3 числа и на речке Берестовой, близ Орели, от Новосергиевского верст за семьдесят, случась с шкардоном и с бригадиром, и с Сумским, да со мною пехоты двести человек устроено на возах, и, призвав Вышнего в помощь, пойду сам к Сергиевскому». Заодно он спрашивал инструкций – после взятия разрушить ли крепость или поставить в ней гарнизон: «Аще-ли оный городок достанем, что с ним укажет учинить, разорять-ли его или людьми осаживать, как осаживать, и провиант где брать?»[781]. 11 апреля Шидловский подошел к городку и неоднократно предлагал «изменникам…, чтоб они без кровопролития склонились» – один раз до начала штурма, но защитники в ответ сделали вылазку. После того как вылазка был отбита, последовало второе предложение сдаться, но изменники и слышать не захотели о капитуляции. Шидловскому ничего не оставалось, кроме как штурмовать крепость. В ходе штурма остатки защитников с женщинами и детьми отступили в цитадель («замок») и, получив третье предложение, наконец сдались. «И по взятию того города и остатнюю того города крепость их велел выжечь, и по части и разорить»[782]. Адмирал Апраксин, по-видимому, был недоволен разорением Новосергиевского – ведь еще недавно это был опорный пункт русской армии. И Шидловскому пришлось оправдываться и доказывать, что иного способа, кроме штурма, у него не оставалось: «Изволишь писать о сохранении Новосергиевского; и ежели бы оных изменников не было к нам таковой противности… то бы оную крепость мы не разоряли». Генерал-майор ссылался на «увещательное письмо о склонении и об отдаче города», которые он отправлял мятежникам, а также обещал предъявить «какие оные отвещательные к нам писали письма»[783]. Более того, оказалось, что в конце марта к мятежной крепости подходил верный Петру полтавский полковник со своими казаками, но был обстрелян и был вынужден отступить, т. е. у бунтовщиков был не один шанс подчиниться [784].

Обстановка в целом складывалась тревожная: Турция вступила в войну, татарские орды и запорожцы нападали на пограничные города, и, несмотря на то что гетманские полки участвовали в акциях правительственных войск, руководству приходилось опасаться за лояльность населения Гетманщины. Бригадир Федор Осипов, полковник Ахтырского слободского полка, писал князю Д. М. Голицыну 16 февраля 1711 г. о сложной обстановке, которая сложилась вокруг территории его полка: «Слух де промеж ордою и запорожцами носился, будто все казаки гетманские хану меют сдатися и идти у Москву воевати». От генерал-майора Шидловского Осипов получил сообщение, что «неприятель сильный идет со всех сторон и удержать его трудно», и совет «бы послать моего полку в прочие городы, чтоб в крепких местах в осаду садились, а мне-б при крепости быть и хранить себя и прочих украинских городов, як возможно». Бригадир сетовал, что не имеет возможности следовать со своими казаками для защиты Воронежа, «опасен будучи за малолюдством, как у меня, так и сумского полку казаков, а гадяцкого и полтавского указного числа казаков никого нет». Осипов «велел сходити с крайних полку моего городков жителям с женами и с детьми в крепкие городы в осаду». Голицына бригадир предостерегал, что татары при вторжении вели себя необычно (не как при обычном набеге): «Хоть кого с наших поймают, вольно из своих рук поганских пускают» и «никогда… их басурманская сила поважне так не ходили и нигде много не стояла»; все это говорило в пользу того, что крымчаки «своим лукавством… прельщают простолюдинов и непомысленных людей ко своему преклонению». «Особливе вашей милости доношу, что ведение людей еще не пришли шведского разорения и от страху в памяти, и теперь только держатся и возятся до крепких мест, покамест слышать и видять меня с полком не подалеце, и як мне дале куды отдалитись, то и никого в городех не останется, пойдут врознь по лесах, кто куда влучит гинути, слышачи таково сильной приход неприятельской, якоже и там коломацкие и мерловские городки все пусты, только нечто осталось в Красном Куте, да с Богодухова и старшинами в осаде. Что до уваги вашей милости падаю и прошу рачте (?) делати, яко бы лучше, чтоб сей край без надежности не бывал пуст»[785].

Из Харькова Ф. В. Шидловский писал адмиралу Ф. М. Апраксину 5 марта 1711 г.: «Особливо вашему сиятельству доношу о людях сего краю: за прельщением, а паче за страхом великим, острую измену показали, чего никогда у нас на Украине не бывало: три местечка Водолаги без бою сдались, изменивши обще с запорожцами, других доставали и один городок достали… А в приезд мой в Харьков старшина мне все сказали: аще бы хан за Харьков дале в Украину вступил, многие-б местечка изменили, за великим страхом всех их посполитство повыдовали хану, вырубить всех». В том же письме генерал-майор писал: «А на гетманцев нам надеждей держать не для чего; они тому давно рады, первые они-ж наш край будут грабить весьма»[786]. То, что начиная войну, противники Петра (в поход выступили ногайская и буджацкая татарские орды, янычары, шведы, поляки и запорожцы) собираются «прельстить» местное население мягким обхождением, подтвердилось при допросе взятого в плен под Бреславлем в феврале 1711 г. ногайского татарина, который «сказал, что им от хана и от сына его жестоко приказано, дабы черкасам разорения и грабежу не чинить и в полон их не имать, и не рубить, а брать бы только один провиант, живности и фураж, а лошадей не брать»[787]. Взятый в том же месяце в плен поляк Иван Небельский из войска союзного туркам и шведам польского «воеводы киевского» также подтвердил: «И от него, воеводы киевского, и от султана заказано казаков из польских хлопов отнюдь не рубить и в полон не брать, и не разорять, кроме провианту и фуражу; токмо татары церкви русские разоряют»[788]. Упоминание «польских холопов» объясняет необычно мягкое поведение орды: поляки продолжали претендовать на земли Правобережной Украины и рассчитывали расположить к себе местное население.

Впрочем, боевые действия скоро приняли традиционный для этого региона и привычный для участников характер. В ожидании прихода неприятеля харьковский полковник подготовил город к обороне: «В городе у нас в Харькове все исправно и расположено, кому где на стене стоять», – писал он 14 февраля 1711 г. И когда крымский хан с запорожцами подошел к Харькову, «запорожцы грабили посады и некоторые дворы выжгли, а на город стреляли и вышеписанного числа [5 марта. – Б. М.] пошли восвояси», – писал Шидловский Апраксину [789]. В письме из Харькова от 20 марта 1711 г. Шидловский сообщал Апраксину о нападении на еще одну крепость в начале марта: «Неприятель, как хан крымский, так и воры запорожцы, были под Новобогородицким и вошли было оные воры запорожцы в посад, и по меньшему городу из мелкого ружья только стреляли, а из города били на них из пушек. И оные воры, того города меньшого не достав, выжгли в посаде несколько хат и пошли прочь… О Новобогородицком вашему сиятельству доношу, что так крепость земляная и делана регулярно и войтить (?) об ней не извольте: не запорожцам такую крепость добывать; артиллерии и зелья достаток, только мало людей» [790].

Предупреждал царя о нелояльности местного населения и М. М. Голицын 22 февраля 1711 г.: «Весьма черкасы нам не безопасны по нынешнему времени, дабы неприятелю не поддались, и так ныне в Немирове и в Бреславле от них показалось, что без всякой противности оные замки воеводе Киевскому отдали, такожде и по другим деревням, которые во околичности Бреславля и Немирова, с доброжелательством неприятелям провиант дают и от них не бегут»[791]. Действительно, по сообщению языка, «как воевода киевский пришел к Немирову, и на встречу к нему из города Немировские жители вышли, войта того города с людьми, и встретили его с хлебом и в город пустили»[792]. Схожие опасения высказывал князь Г. Долгорукой Я. Брюсу 05 марта 1711 г.: «Хан крымский в нашей Украине около Полтавы и Харькова, а султан, ханский сын, и воевода киевский около Немирова обретаются. Которые, кроме провианту и фуражу, полону не берут и никакого разорения, как в наших краях в Украине, так и в здешних местах, не чинят, токмо поступают факциями; знатно, что хотят прельстить поляков и казаков к своей стороне, над которыми ген. – майор Шидловский в Украине имел пертикулярное счастье, и чаем, что оные за нынешним последним временем назад поворотятся»[793]. «Дайте нам знать, как найскорее, во многих ли местах казаки неприятелю не противились и приняли их» [794], – спрашивал Петр князя М. М. Голицына 5 апреля 1711 г.

Когда разразилась война с Турцией, остро встал вопрос об обороне приграничных крепостей – там и укрепления были недостаточно сильны и на население нельзя было положиться. Например, генерал И. Бутурлин докладывал царю 9 марта 1711 г.: «А о Чигирине, по доношению тамошнего полковника Галагана, с общего-ж совету с г-ном гетманом, предложили: велели людей оттуда выслать на сю сторону Днепра и его выжечь и разорить, как возможно, для того, что место некрепкое и сидеть в нем в приход неприятельских людей невозможно; а вышепомянутый Чигиринский полковник на тамошних людей, которые были в Чигирине, надежды не имеет» [795]. Переселение неблагонадежного населения, по-видимому, было ожидаемой мерой в подобных ситуациях. «Здешних жителей [Немирова. – Б. М.] ив домех их изволите-ль жить или за Днепр выгнать, понеже бо сей бок [берег Днепра. – Б. М.], кроме Белоцерковского полку, весь был в измене; и ежели паки учинится приход неприятельский в здешний край, чтоб к нему такие легкомысленные воры паки не пристали», – спрашивал М. М. Голицын распоряжения царя 24 апреля 1711 г. [796]. Царь предпочел указа о выселении заднепровских жителей не давать и лично оценить обстановку на месте[797]. Позднее рассматривался вариант отправки в Москву казаков Левобережья, примкнувших к Орлику; однако в ноябре того же года Петр велел Б. П. Шереметеву просто перегнать казаков на другую сторону Днепра[798].

В письме гетману Скоропадскому Г. И. Головкин 13 мая 1711 г. писал: «Водолажских жителей и других, которые в приход на Украйну хана Крымского оного встречали с хлебом и с солью, и местечка ему отдали, и отдалися ему… указал его царское величество: из тех, которые хану добровольно поддались и бились против войск Великороссийских и Малороссийских, казнить с жеребья десятого смертию, а досталных всех с женами и с детми послать к Москве для ссылки. Такожде Сергиевских жителей, которы при приходе ханском оный город отдали, и солдат его царского величества выдали, и ныне явно свое изменничество показали и билися против войск его царского величества, указал его царское величество, для постраху других, дабы таких измен чинить впредь никто не отваживался, против тогоже казнить из них тамо на Украйне десятого человека с жеребья, а досталных их всех, с женами же и с детми собрав, прислати за караулом к Москве в Приказ Малыя Росии для сылки»[799]. Петр уже спрашивал киевского губернатора Д. М. Голицына 9 марта 1711 г. об обстоятельствах сдачи Сергиевского: «Розыщи, коим образом Сергиевский татары взяли (а ты о том ничего не пишешь), а как мы слышали, что у них пороху не было. Людей, которые в нем сидели и ныне от татар свобождены, отправь к Москве; а кому город был вручен, пришли в армию в Резановым» [800].

«Его Царского Величества Войска Запорожского полковник полтавский» Иван Черняк 5 апреля 1711 г. доносил генералу Шидловскому о том, как он со своим полком, а также с «воеводой фортеции Новобогородицкой» Семеном Полиефтиевичем Шеншиным имели неудачные переговоры с мятежниками в местечке Вольном: «Спешно пришедши под Вольное, чинилем с оными вольнянами таковой разговор дни в великодную субботу, склоняючи их до першаго обращения к Его Царскому Пресветлому Величеству, упевняючи им тое, что, аще обратятся, то приимут себе прежнюю милость монаршую. Аже оные вольняне, будучи наполненными ядом бесурманским, того непослушными будучи, еще почали на войско мое, яко с гарматы, так и с дробного оружья, стреляти. А потом, видючи я свое малолюдствие, отступил от них под Богородичное» [801]. Приводить в покорность мятежные местечки правительственные войска были готовы самыми жесткими и решительными мерами; после взятия Новосергиевского Шидловский сообщал Апраксину: «А для разорения села Кочережень над р. Самарою, которое они-ж воры запорожцы во время измены волнянских жителей к себе в послушание склонили, послал я Слободских и Чугуевских командрованных калмыков и казаков 650 чел. и велел тех жителей, буде не станут биться, вывесть вон, а село выжечь, а буде учинятся противны, приказал над ними так учинить, как и над новосергиевцами»[802]. О выполнении этого поручения отчитался прапорщик Михнев: «Как они пришли к тому поселению, оные люди все вышли было за Самар и в лес, которых, обнадежа, забрав с собою, привели к нам семей с двести, а то поселение пожгли»[803].

Другую инструцию для правительственных войск мы находим в донесении генерал-майора Ешхова от 8 июля 1711 г. из местечка Жванца: «Также писал ко мне г-н полк. Болтин, что собралось воровских казаков запорожцев 200 чел. и 50 холопов, тамошних обывателей, в близости Корсуня и пристанище свое имеют в местечке Бурке, и чинят нашим людям великую шкоду, и с провиантами не пропускают. И для сего велел я командровать г-ну полк. Болтину драгун и казаков 400 чел., и велел на них ударить, где излучат в поле, чтобы таковых воров больше не собралось, и людям нашим больше шкоды не чинили. А будет на них в поле ударитьи не излучить, а будут они обретаться в местечке Бурке, и взять их в том местечке малыми людьми не можно, и велел с ними то местечко Бурки зажечь, дабы таковых воровских казаков впредь не объявилось» [804].

Очевидно, мятежные запорожцы не были готовы оборонять от царских войск каждый занимаемый ими населенный пункт, а поселяне самостоятельно не были склонны к сопротивлению. Когда в апреле 1711 г. верные гетману Скоропадскому казаки подошли к местечку Каневу, «увидев изменники запорожцы те войска, из Канева ушли, а жители того города, из города выступя, вину свою Царскому Величеству принесли, в который город вшед, наши войска оставшие от неприятеля 3 знамя взяли» [805]. Как выразился Шидловский, «полковник Переяславский Томара на той бок Днепра город Канев до первобытной к Царскому Пресветлому Величеству наклонил верности» [806]. Стоит отметить, что перед началом вторжения поляки и запорожцы представляли собой не вполне боеспособную массу; по крайней мере упоминавшийся выше пленный поляк

Иван Небельский сообщил русским, что «войска при воеводе поляков и липков 3000, и большая половина без ружья, токмо при нем 4 пушки; да при Орлике и кошевом запорожцев 4000, у которых ружья нет же, понеже, будучи в Бендере и идучи из Бендер, от голоду продавали»[807].

Запорожцы неоднократно нападали на лояльные царскому правительству украинские поселения, о чем мы узнаем из писем петровских военачальников. Шидловский сообщал Апраксину 19 апреля 1711 г., что мятежники из Новосергиевского «справили часть орды и воров запорожцев под Изюмский полк, которые… близ Изюма, переправя Донец, выбрали Протопопскую слободку дворов с сорок, одних покололи, а других в полон побрали»[808]. В мае 1711 года нападениям подверглись земли Уманского полка: «под городок Тальное приходила орда и с ними запорожцы, и 18 дня к тому городку приступали с полудни до вечера, и убыли поручика Новогородского полку Савелова, который тамо был на экзекуции провиантской, да того городка жителей 6 чел., а татар и запорожцев убито 20 чел. и взято у них знамя; одначе-ж того городка не могли они достать, но токмо, уступя за милю, городок Митурово вырубили, а достальных побрали в неволю; там же взяли двух человек драгун Новогородского полку и ныне, как в Уманском, так и в Чигиринском полках и в других местах татары обретаются, от чего ни малое препятие провиантскому сбору учинилось» [809], – доносил Петру князь М. М. Голицын 23 мая 1711 г..

В том же месяце был атакован Тор (сотенный город Изюмского полка, совр. Славянск): «Мая 27 дня рано приступали к Тору татары и изменники запорожцы, и от города вылазками отбиты; и побито их татар и запорожцев человек шестьдесят и взяли от них татарина, другого запорожца; а Вашего Величества людей убито и ранено драгун один, казак один, ранено человек пять… Взятый татарин в расспросе и с пытки сказал: был под Тором ханский сын султан Арбей с ним татар три тысячи, изменников запорожцев тысяча, а привели их татар под Тор изменник Пляка… Изменник запорожец с пытки сказал те же речи, только о людях сказал разно, татар четыре тысячи, запорожцев две» [810], – доносил царю генерал-майор И.И. Бутурлин 8 июня 1711 г. Тогда же, помимо Тора, нападению подвергся Бахмут; об этом бое (успешном для обороняющихся) мы знаем из донесения адмирала Апраксина от 28 июня 1711 г. лишь то, что «только в Бахмуте застрелен до смерти азовских полков капитан князь Вадбольский, брат родной князь Васильев, который убит при драгунех у Нарвы»[811].

Полковник Репьев, на тот момент полтавский комендант, 5 июля 1711 г. сообщал Д. М. Голицыну об очередном набеге запорожцев и татар. «Прошедшего июня 29 числа на самый праздник верховных апостол Петра и Павла богоотступное гультяйство, проклятые запорожцы конные и пешие, перевезшися многое их число от Вороновки на сю сторону Днепра против Городища вышепомянутого числа в ночи и, оставивши у судов свою заставу, одни штурмовали под Городище, где несколько человек гражданских и до смерти побито, а лучшее их конное войско, побегши в степь, загнали коней три стада, городицкое, да монастырское, да сотницкое, и скоро со всем назад за Днепр побежали, а орды с ними на нашей стороне не было. Только июня в 27 день приходила орда в четырех хоронгвах и стояли у пристани кременчугской, и много людей побрали, и пошли с тем ясырем на них по Днепру, а куда подлинно, или в неведомых местах притулились, не ведомо» [812].

Таким образом, перед нами развернулась сложная картина взаимоотношений российских военных властей с населением украинских Слобожанщины, Гетманщины и Запорожья. Настроения казаков менялись от безоговорочной лояльности московскому царю до скрытого недовольства и открытого противостояния. Причем масштабы «смуты» 1711 г. оказались едва ли не большими, чем при выступлении Мазепы в 1708–1709 гг. (Возможно, свою роль здесь сыграло вступление в «игру» традиционных региональных сил – татар и поляков, а не только пришлых шведов.) С другой стороны, не приходится говорить о консолидированной позиции всего населения. «Шатости» была больше подвержена старшина, нежели рядовые казаки; а наиболее непримиримыми противниками русской армии выступали, и то не единогласно, запорожцы, которые наравне с татарами совершали набеги на украинские города и селения. Все эти хитросплетения украинских реалий наделяли оборону крепостей в регионе своей спецификой, которая не может не быть отражена в общей истории Северной войны.

Тяготы жизни в осадах 1710 года

От выходцев и дезертиров мы уже узнали о многих бедах и трудностях, которые обрушивались на жителей осажденных городов; с ними мы столкнемся еще не раз в ходе повествования. Но взятые в 1710 г.

Рига, Ревель и Выборг были, наверное, самыми крупными городами, поэтому на их примере наиболее ярко можно представить масштабы бедствий и тяжелую во всех смыслах атмосферу в блокированном городе.

Бедствия, постигшие население осажденной Риги в 1709–1710 гг., лаконично, в дневниковом жанре, описаны свидетелем и участником событий горожанином Иоакимом Андреем Гельмсом. Так, повествуя о первых днях осады, Гельме сообщает об уничтожении жителями своих домов и садов в рижских предместьях по приказу шведского коменданта. Сами жители бежали в город: «Наши же постепенно все отступают к городу; форштатские жители ввезли сегодня много дерева; им не было позволено вынимать окон и дверей, когда они должны были все бросить (так как наша кавалерия расположилась там квартирами) и они ожидали, должны ли они будут сжечь их или предоставить неприятелю. Жалко было смотреть, как бескровные бедные форштатские жители в большой тесноте с обильными слезами и жалобами ввозили свое ничтожное имущество. Но куда денутся в городе все эти бедные люди и что повлечет за собой скопление народа, я не знаю. Если Господь продолжит мою жизнь, то мне придется записывать еще много несчастных событий»[813].

Автору дневника действительно пришлось пережить и записать многое, вплоть до того, что погода, казалось, тоже ополчилась на горожан. Едва дожди на время приостановили стрельбу осадных мортир по Риге, как стихия добавила неудобств осажденным – талый снег затопил подвалы городских домов, в которых горожане прятали от обстрелов большую часть своих лучших пожитков.

Особым признаком осажденного города были молчащие колокола. Гельме пишет: «В городе с третьего дня (как неприятель начал бомбардирование) не трогали ни колоколов, ни часов, а также не было богослужения в общественных церквах, но все было совершенно тихо». А несколькими днями позже с рижской колокольни Св. Петра были сняты «превосходные куранты» [814]. О схожей ситуации, когда с началом осады горожане сняли и зарыли колокола, говорится в расспросной речи выходца из Нарвы в июне 1704 г. [815]. По-видимому, существовала какая-то традиция, согласно которой колокольный звон в осажденном городе считался чем-то вызывающим и непозволительным. Подробнее на теме колоколов в обычаях осадной войны мы остановимся ниже в главе о добыче.

Не менее подробную картину горестной жизни осажденного шведского города рисует работа Грефенгагена, основанная на протоколах ревельского магистрата 1710 г.[816]. Задолго до фактического приближения русских к стенам Ревеля комендант и городские власти предпринимали меры по усилению крепости; и также задолго до начала осады город столкнулся с тяжелейшими проблемами. В ожидании прихода неприятеля военные власти города обложили горожан повинностями по возведению новых укреплений и по починке старых. На население также распространялась квартирная повинность, проводилось изъятие провианта. Тревожным признаком напряженной ситуации в городе стали грабежи складов и торговых лавок солдатами гарнизона. Еще одним ударом по благосостоянию горожан стало требование коменданта срыть дома под стенами. Бюргерское ополчение обязали проводить регулярные учения, содержать караулы, а в случае тревоги проводить ночь с оружием на стенах. Разорение окрестной сельской местности русскими войсками привело к тому, что город наполнился беженцами, остро встали проблемы тесноты и перенаселения; катастрофически возросло количество нищих на улицах. Еще одним бедствием стало перекрытие осаждающими водопровода, что, впрочем, не оставило город без воды, ведь в нем были колодцы. Непросто складывались отношения между разными категориями жителей Ревеля. Магистрат был недоволен тем, что комендант не информировал горожан о содержании переговоров с русскими, недовольные офицеры гарнизона вступали в переговоры с магистратом в обход коменданта. Разными были интересы и, следовательно, отношения с военными властями у сословий города – бюргеров, дворян, купеческого братства «черноголовых»…

Как ни тяжелы были условия в осажденном городе, все они оказались несущественными, когда пришла чума. Эпидемия бубонной чумы охватила Восточную Европу в первое десятилетие XVIII в. Занесенная в Польшу с Балкан, с 1708 г. она начала приобретать все возрастающие масштабы, вплоть до 1713 г. перекидываясь на Пруссию, Данию, Северную Германию, Прибалтику, Швецию, Финляндию, Украину и русский северо-запад. Зловещее «моровое поветрие», как в Средние века, уносило многие тысячи жизней, так что население крупных городов буквально вымирало[817]. Таким образом, военные действия не были причиной «черной смерти», но, несомненно, способствовали ее распространению среди больших скоплений людей, будь то запертые в городе гражданские или находящиеся в военном лагере солдаты.

«Извне нам угрожает война, а внутри голод и чума, наши люди начинают уже есть конину, а также многие другие непотребные вещи», – записал Гельме под 18 июня; а 9 июля продолжил: «Чума все еще с каждым днем увеличивается, и, к несчастию, уже люди падают на улицах. Кажется, не хватит живых, чтобы погребать умерших»[818]. Вместе с Ригой та же участь постигла не только осажденные Динамюнде, Пернов и Ревель, но и сельскую местность. Чума появилась в феллинском, дерптском и карвусском уездах; для сбережения города крестьян не впускали вовнутрь и дезинфицировали их посредством обкуривания можжевельником, однако все это не помогло. 11 августа в Ревеле произошел первый случай чумы, а 9 сентября полковник Нирот уже сообщал, что в гарнизоне ежедневно умирают 50–60 солдат [819].

Не обошел стороной мор и осаждающие русские части. Генерал А. И. Репнин, находившийся по Ригой, 27 июня по просьбе царя подробно сообщал о развитии эпидемии в его войсках. «Начавшаяся болезнь такова ж, как и прежде: помирают на день человек 10 и до 20 и болыпи, о которых я могу ведать, а помирают от лихоратки горячей и от огневой и без знаков и с знаками, а болыпи без знаков и сутки и двои и трои, а болыпи шести суток не лежат… А ныне слышим, что помянутые болезни суть и в кавалерии, которая при нас. И в Лифляндии обыватели помирают, чего ради по доношению моему посланы в Лифляндию офицер и лекарь освидетельствовать, какими болезнями умирают. И когда студено и ветер не с полудни, то тише болезнь бывает и умирают; а когда жары и ветер с полудни, то умножитца больных и мертвых» [820].

Ответ царя демонстрирует, какими виделись меры против эпидемии: «как возможно старайтесь о соблюдении людей. И розставте их реже, не токмо что полк от полку далее, но и рота от роты особливо в удобных (где есть леса и воды чистые) и от Риги не в ближних местах… Також дохторы здесь гаворили, чтоб жечь у всякой роты (не великим огнем, но больше дымом) мажевелник, а буде того нет, то навоз конской или иное что дурно ваняет, которой дым зело потребен протиф сих болезней» [821]. Помимо этого были установлены военные заставы, которые должны были пресекать всякую коммуникацию зараженных территорий с остальными областями России.

Помимо провианта для гарнизона, осажденные были вынуждены заботиться о лошадях, в частности – сохранять окружающие крепость пастбища. Взятые в плен 23 июня 1701 года в окрестностях осажденной шведской Риги поведали в том числе о том, что комендантом города «велено около Риги на лугах траву беречь, чтобы никто не травил и не косил, а для кормов рижским жителям отведено в иных местах»[822]. Еще одну особенность ландшафта вокруг осажденной крепости составляли пасущиеся стада скота, принадлежавшие горожанам. Внутри крепости выпасать домашних животных было негде, поэтому их выгоняли на луга под стенами (очевидно, подальше от атакованных фронтов). Это объясняет нередко описываемые ситуации, например в Дерпте, где осаждающий пытался отбить и угнать скот, а осажденный – защитить свои стада [823].

Когда же осажденной армии предстояло держать оборону в стесненных условиях, от лошадей приходилось избавляться. Из той же Риги во время осады 1709–1710 гг. несколько сотен кавалеристов с лошадьми были отправлены в Пернов уже на второй неделе осады. Однако они не смогли прорваться через порядки осаждающих и были принуждены с потерями отступить в крепость [824]. В первых числах января шведы сами застрелили более ста лошадей, т. к. усилился недостаток фуража. Помимо этого, многие лошади бродили по Риге и предместьям без хозяев и корма, затем падали и околевали [825].

Туши убитых при бомбардировании лошадей и коров также представляли опасность для осажденного города угрозой эпидемии. Поэтому коменданту следовало позаботиться о том, чтобы падаль оперативно закапывали, как это было в Дерпте [826].

Ситуация с избавлением гарнизона от своих лошадей повторилась в Тенингене. Соединенные войска Петра и датского короля «прижали» шведскую армию к этому городу, резиденции Голштинского князя, в феврале 1713 года. Городские власти обещали царю соблюдать нейтралитет и не впускать в город шведов, однако при наступлении союзников шведы в город все-таки вступили. Таким образом, ни осажденный, ни осаждающий не готовились к осаде Тенингена. Перед тем как запереться в Тенингене, шведы избавились от своих лошадей: «Лошадей в войске неприятельском оставлено толко 1800, а досталных перестреляли» [827]. Когда же шведский корпус вошел в крепость, оттуда были выгнаны офицерские и драгунские лошади[828]. В письме от 3 марта 1713 года Г. И. Головкин переслал гетману Скоропадскому реляцию о начале осады: «Повседневно начали из швецкого войска к нам дезертеры переходить из конницы немецкой вдруг человек по 20, по 30 и больше, которые сказывают, что неприятель, видя себя в таком от наших утеснении и имея в провианте, а наипаче в фураже скудость от конницы своей, которая при нем 8 полков, оставил токмо 2000 лошадей и с офицерскими, а прочих всех лошадей перекололи и перестреляли» [829].

Разорение земель

Беженцы стекались в города со всей округи еще до начала осады, поэтому имеет смысл выглянуть за стены города и посмотреть на ту опасность, от которой укрывались лифляндские, эстляндские, ижорские, финские и пр. селяне. Касаясь действий русских армий в Прибалтике, шведские и прибалтийские источники неизменно рисуют мрачную картину разорения, грабежа, массовых убийств и т. п. [830]. «Пока король ежедневно собирал свежие лавры в Польше, наши бедные границы в Ливонии оставались открытыми грабежам и варварству русских, которые, как только открыли себе путь взятием Нотебурга, совершали самые ужасные жестокости» [831]. Так писал Адлерфельд, и можно лишь уточнить, что набеги совершались задолго до взятия Орешка.

Совсем скоро после нарвского поражения, 5 декабря 1700 г., Петр повелел Шереметеву с «конницею новгородскою и черкаскою» «итить в даль, для лутчаго вреда неприятелю», при этом «ближних мест беречь (для последующаго времени)» [832]. Через год Шереметеву снова указано «с ратными конными и пешими людми быть в генералном походе, и итти за Свейской рубеж, розведав подлинно о неприятелских людех, для поиску и промыслу над оными непрятели и разорения жилищ их, куда воинской случай позовет» [833]. Из этих распоряжений видно, что, поскольку земля была ресурсной базой для войск, следовало наносить ущерб в глубине неприятельской территории, но сохранять в целости пограничные районы, которые могли пригодиться для обеспечения своей армии.

Нельзя не признать, что со временем армия Петра получила, несомненно, большие возможности (в первую очередь благодаря численности и составу конных частей) для ведения такого рода военных действий и достигла в нем несравнимо больших результатов, чем армия Карла. Вместе с тем и шведская сторона не была чужда тактики разорения, хотя и не слишком в ней преуспела. После нарвской конфузии, в декабре 1700 г., король приказал командующему в Ингерманландии генерал-майору Крониорту вторгнуться на русские пределы с целью взыскания контрибуций и разорения селений. С той же задачей Магнусу Стенбоку было приказано взять Гдов. Тогда же ижорские крестьяне совершали самостоятельные набеги через границу; хотя их действия не совпадали с планами Крониорта, сам король повелел разрешить им жечь, сколько они пожелают[834]. На другом направлении ливонские крестьяне в большом количестве участвовали в нападении на Печоры в феврале 1701 г. – они присоединились к шведскому военному отряду, чтобы грабить пограничную русскую территорию. Рейды шведских войск и ливонских крестьян на псковские земли продолжались всю зиму 1701 г. и позднее, ими были сожжены тысячи домов, взяты многие пленные[835].

Многочисленные свидетельства того, как ратные люди «жгли и разоряли без остатку» мызы, деревни и городки, содержатся в письмах Шереметева и его походном журнале. В качестве примера можно привести выдержку из отчета от 4 августа 1702 г., в котором фельдмаршал сообщал, что «посылал во все стороны пленить и жечь; и не осталось целова ничево, все раззорено и пожжено, и взяли твои государевы ратные люди в полон мужеска и женска полу и робят несколько тысяч, также и работных лошадей, а скота с 20 000 или больше, кроме того, что ели всеми полками, и чего не могли поднять, покололи и порубили; а я чаю, что вдвое больше будет» [836]. Петр явно одобрял образ действий Шереметева: «Борис Петрович в Лифляндах гостил изрядно доволно, и взял нарочитых 2 да малых 6 городов…; полону с 12 000 душ, кроме служивых»[837].

Официальная российская историография признавала жестокость методов ведения войны уже по результатам кампании 1701 г., но рассматривала их как неизбежность и находила им объяснение: «Правда, что то причиняло во оной земле довольно плача и жалоб; только надобно ведать, что калмыков и татар в узде держать не могли, а кроме того казалось, что правды воинские дозволяли делать всякие неприятства против неприятеля так непримирительного; а наипаче для того, что шведы в прошлые войны делали еще злее в русской земле»[838].

Сам Петр ставил средства ведения войны в зависимость от стратегических целей. Лифляндия, «порученная» Шереметеву, являлась неприятельской территорией; на начальном этапе войны Россия на нее не претендовала, следовательно, тактика разорения там была целесообразна и приветствовалась. Согласно договору, заключенному в Бирже 26 февраля 1701 г. с королем Августом, союзники вели совместную войну против Швеции с целью отторгнуть Лифляндию и Эстляндию в пользу Польши, а в пользу России – «Ижорскую и Карельскую провинции»[839]. Соответственно, в период 1701–1703 гг. (когда осуществлялись опустошительные набеги) на эти земли смотрели не только как на вражеские в настоящем, но и как на чужие в будущем. Эстонский историк М. Лайдре на примере Дерпта показывает, что отношение изменилось с 1704 г., когда Петр стал называть Дерпт и другие города российскими вотчинами и лишь номинально декларировал свое намерение отдать все свои завоевания в Лифляндии Августу (чтобы поддерживать интерес союзника к продолжению войны) [840].

Ингерманландия же была землей, непосредственно за которую велась война и которую царь хотел возвратить в состав Российского государства. Поэтому тактикой разорения, примененной П. М. Апраксиным в 1702 г. на этом направлении, Петр остался недоволен. «А что по дороге разорено и вызжено, и то не зело приятно нам, о чем словесно вам говорено и в статьях положено, чтоб не трогать, а разорять или брать лутче городы, неже деревни, которые ни малого супротивления не имеют, а только своим беспокойством»[841]. Апраксин оправдывался в том смысле, что разоренные селения были малы и немногочисленны, следовательно, бесполезны для снабжения и размещения царских войск во время будущего наступления, к тому же он не хотел оставлять у себя в тылу неуничтоженные базы для неприятельских солдат и недружественного населения («латышей») [842]. Как видно, воевода следовал определенной логике исходя из своего понимания целей и задач, а также средств и способов их достижения; искомый результат был им достигнут – за кампанию 1702 г. корпус П. М. Апраксина оттеснил от границы шведские отряды генерала Крониорта, провел разведку Ижорской земли и тем подготовил захват Нотебурга[843].

Ценой достигнутого такой тактикой результата стало враждебное отношение местного населения, как «чухон», так и русских (среди последних были те, кто остался на этой земле за годы шведского владычества, и те, кто бежал через границу из России). Такие настроения людей использовалось шведской стороной для сбора разведданных в регионе[844]. «Чухна не смирны, чинят некия пакости, и отсталых стреляют, и малолюдством проезжать трудно; и русские мужики к нам неприятны, многое число беглых из Новагорода и с Валдай и ото Пскова, и добры они к шведам нежели к нам», – писал царю Шереметев из-под Копорья 24 мая 1703 г.[845]

Стоит отметить, что подобные расхождения во мнениях царя и генералов относительно методов ведения войны проявлялись не раз. Например, Финляндию русские войска начали занимать в 1712 г.; она была нужна Петру для ослабления экономики шведского королевства и как предмет для торга в будущих мирных переговорах. Исходя из этих соображений Петр в октябре 1712 г. не велел Ф. М. Апраксину разорять страну. Однако военная кампания началась еще летом, и конница князя А. И. Волконского действовала по инструкциям Апраксина, согласно которым надлежало разорить по ходу движения все мызы в 40-верстной полосе, сжечь сено и хлеб, увести с собой молодых мужчин, женщин и скот; разорение следовало прекратить лишь за 60 верст от Выборга [846]. Таким образом, до поступления особых указаний от царя войну вели привычным образом.

Какими бы ни были стратегические соображения верховного командования и воевод на местах, поведение войск в походе определялось их пониманием своих задач и прав на войне. Уже упоминалось, что «держать в узде» калмыков и татар не представлялось возможным – они, как донские и украинские казаки, действовали исходя из своего традиционного понимания войны. Редкий источник персонального происхождения показывает восприятие войны у русских воинов тех времен. Речь идет о «Летописце 1700 года» – анонимном сочинении мемуарного характера, которое по содержанию можно приписать авторству дворянина (москвича, новгородца, смоленского шляхтича либо рейтара) из конницы Б. П. Шереметева. Его летопись не только сообщает некоторые подробности нарвской осады 1700 г., не только дает нам возможность посмотреть на события глазами рядового участника, но и позволяет увидеть мировоззрение, уровень образования, представления о благочестии, манеру речи и т. п. беззвестного служилого человека, без сомнения, принадлежавшего еще к допетровской Руси.

Автор, в частности, пишет, что с началом военных действий войскам был объявлен запрет грабить местное население; для летописца такой подход был непривычен и вызывал вопрос, чем эти странные меры могут обернуться. «А как под Ругодивом стояше, тогда же ничто от немецких домов повелено взимати от хлебных и домовых припасов ни скота, ниже какова худа и мала древа казнию запрещено и весилицами в полках устрашенно, еже ничто ратным людям взимати велий страх запрещает и смертию человеки уграшает. Ни ктоже заповедь преступает, токмо всяк ся удивляет и разум мудрых размолвляет, что же сему конец являти будет?»[847].

Образцом воинского поведения летописцу служит ветхозаветное предание о том, как «храбрые первые и святые ратоборцы Моисей и Аарон, Исус Навин», уповая на божью милость, напали на язычников, захватив их города и села, перебив и поработив население. «Прежде свыше упросиша и молитвою Бога милостива себе сотвориша, ниже заповеди его преступиша, потом же Аммалика победиша; в землю обетованную приидоша, языческий грады прияша; тамо вся языки избиша; селы и веси прияша… а которых языков не избиша, тех в работу себе взяша, дровосеки и водоносы учиниша, а не достойную честь им воздаяше, понеже божие повеление исправляше, острые мечи врагов поедаше» [848]. То есть какое-либо другое отношение к врагу считалось неприемлемым, ведь меч победителя исполнял волю Всевышнего.

Однако новая война начиналась по новым правилам: «По мызам немецким караулы стояше, сена и соломы взимати не даяше, ниже скота упряжных взяти, но в земли чуждей купити воем [воинам] велише…» [849]. Такое бездействие в отношении неприятельской земли, по мнению летописца, привело к поражению россиян под Нарвой, и лишь с началом активных боевых действий война вошла в «привычное» русло с поджогами и погромами. «Се же мы тому виновни быша, егда под Ругодивом стояще, шведов не побиваше, земля их не плениша и ниже пленников взимайте; но всегибельнаго времени ожидаше, дондеже грех ради наших, сами от шведов пленены быша и многия ругательства прияша; а еже бы землю их пленили и сердца их страшили, тогда бы и грады их страху предавали, к подданству приводили… Как же стали шведы российских вой побивати, тогда же стали и наши вой деревни их зажигати и кирки разоряти»[850].

Религиозное мировосприятие формировало устойчивый образ противника (шведов автор считал «врагами божьими, иконоборцами и прелютыми люторанцами», подробно перечисляя их «ереси»); с ним же было связано отрицательное отношение к повелению в армии не соблюдать пост. Помимо этого, летописец критически относился и к другим нововведениям, вроде отмены бердышей или введения багинетов…

Раскрытая летописцем мотивация ратных людей и их восприятие войны указывают на то, что тактика разорения была для них нормой. Без сомнения, такова была война, к которой московские люди привыкли за столетия противостояния на востоке, юге и западе. Со временем такой род действий начал устойчиво ассоциироваться с казаками, татарами и калмыками; сами петровские военачальники в переписке намекали на склонность этих воинов к грабежу и насилию в противопоставление регулярным войскам. Сложно сказать, насколько такое различие в поведении разных категорий военнослужащих имело место в первые годы войны. Современный исследователь казачества Петровских времен А. Г. Шкваров показывает, что на всем протяжении Северной войны казаки никогда не составляли заметной доли в действующих войсках русского царя, поэтому на них нельзя возложить ответственность за все дикие, по меркам современной морали, случаи; к тому же поддержание стереотипа об особой жестокости казаков в дальнейшем было выгодно военачальникам российских войск как средство устрашения[851]. Летописец 1700 года подтверждает эту гипотезу с другой стороны, демонстрируя, что мировоззрение московского дворянина и казака мало отличались, когда речь заходила о поведении на вражеской территории. Впрочем, от «социального среза» осадной войны пора возвращаться к атаке крепостей.

Атака с моря

Приморские крепости противника петровская армия атаковала, как правило, с суши, и флоту в таких операциях отводилась сугубо вспомогательная роль – доставки подкреплений или морской блокады. Зато оборонять береговые укрепления от неприятельских флотов пришлось несколько раз. Первый случай относится к обороне в 1701 г. Двинского устья, где подлинный драматизм скоротечному бою придает история о спешной и своевременной постройке морской крепости.

К началу Северной войны единственным морским портом России для торговли с Западной Европой был Архангельск. Караваны европейских купцов из разных стран и городов каждый год приходили туда за русскими товарами. Именно в Архангельск («в Город», как тогда лаконично называли его в переписке) привозили покупаемые для русской армии оружие и сукно, приборы и инструменты, предметы роскоши и книги – все то, что еще не производила отечественная промышленность в необходимом объеме или с должным качеством. С началом конфликта все товары военного назначения были объявлены шведами вне закона, и в марте 1701 г. шведский король повелел своему адмиралтейству снарядить экспедицию с целью «пресечь всякую доставку контрабандных товаров его врагам, особенно в Архангельск, а также нанести русским ушерб в упомянутой местности и гавани любым возможным способом». Так, одним ударом можно было лишить Россию поставок из-за границы.

Текст королевской инструкции дает наглядное представление о возможной участи Архангельска. Отправляемым в поход кораблям было приказано «поджечь город и русские корабли и суда, разорить, разрушить и уничтожить, захватить и забрать, по военному обычаю, все, что можно». Только имущество английских и голландских купцов (эти страны считались союзниками Карла) следовало щадить, или хотя бы извиниться за его уничтожение. Нападение предписывалось произвести неожиданно под английским и голландским флагами, а его успех гарантировался слабой защищенностью – «как говорят, в этом месте нет сколько-нибудь значительных воинских сил, а какого-то серьезного сопротивления со стороны прочего люда не приходится опасаться из-за его страха и трусости»[852].

Уязвимость Города осознавало и русское правительство. В ноябре 1700 г. туда был отправлен воевода Алексей Петрович Прозоровский с инструкциями об укреплении обороны – эти «наказные памяти» сводились к содержанию вооруженных караулов, подновлению городских укреплений и сбору ратных припасов, а также досмотрам иностранных судов стрельцами в устье Двины [853]. И уже 18 декабря было указано «у города Архангелсково, на Малой Двинке речке, построить крепость вновь, ситадель на тысячю человек, чтоб в ней с магасейными запасными дворами вышеписанному числу людей быть было удобно» [854]. Указ был получен лишь 17 января следующего 1701 г., и, несмотря на зимнее время, сразу же начались работы по заготовке стройматериалов и сбору рабочей силы. Чертеж цитадели, подготовленный инженером-иноземцем Яганом Адлером, оказался неудовлетворительным; только 14 марта для создания чертежа и руководства работами был отправлен участник Азовского похода [855] бранденбургский инженер Георг Эрнест Резе («Егор Резен»), который спроектировал квадратную в плане крепость с четырьмя бастионами по углам, фосебреей и мокрым рвом. Фактически строительство Новодвинской крепости началось лишь 2 мая; для «приему каменных и всяких припасов и над… работными людьми для досмотру» был приставлен стольник из Москвы Селивестр Петрович Иевлев; ежедневно в работах принимали участие от 500 до 1800 двинских жителей [856]. Активное содействие строительству оказывал ресурсами своей епархии архиепископ Холмогорский и Важский Афанасий.

В середине июня стали приходить сведения о шведской экспедиции в Белое море. 13 июня о ней стало известно в Москве «по подлинным из-за моря вестовым письмам», но царские письма воеводе и архиепископу с этой новостью достигли Архангельска лишь 25 и 26 июня. К счастью, Прозоровский узнал об угрозе раньше, 14 июня от купцов – в Голландии сведения о шведских кораблях стали известны через Данию еще в мае [857].

Ко времени получения этой информации крепость не могла быть готова, на какую-то высоту был поднят лишь один, ближний к фарватеру, бастион, а остальные существовали в лучшем случае в виде фундамента. Поэтому для скорейшего укрепления позиции были возведены две артиллерийские батареи из туров и редут для солдат рядом с крепостью и батарея на противоположном берегу Малой Двинки, всего 30 орудий. Другие рукава Двины было велено перекрыть затопленными барками или вбитыми сваями; были убраны навигационные знаки, готовилось также боновое заграждение (скрепленные цепями бревна) и брандеры.

15 июня шведы захватили в море ладью с рыбаками, из которых кормщика Ивана Ермолаевича Седунова («Ивана Рябова») под пытками заставили служить лоцманом для проводки кораблей через двинское устье к Архангельску. Днем 25 июня у Мудъюжского острова к отряду для досмотра подошел на лодке караул солдат с капитаном Николаем Тихоновичем Крыковым; представляясь английскими купцами, шведы приняли русских на борт, но потом обезоружили; среди плененных был переводчик Дмитрий Борисович Попов. Толмач сообщил шведам о строительстве новой крепости, что стало для них неприятным сюрпризом, однако дезинформировал противника относительно силы гарнизона и готовности укреплений. На военном совете у командора Карла Хенрика Лёве было принято решение атаковать крепость, уничтожить ее и двигаться дальше на Архангельск. Вперед был отправлен отряд из кораблей с малой осадкой – одной шнявы и двух галиотов (в русских документах они обозначены как яхта и фрегаты), общим вооружением 19 орудий и численностью команд и десантных партий более 120 человек. Под французским и английскими флагами они появились перед крепостью поздно вечером (белой ночью) того же дня, 25 июня.

В крепости за старших находились «солдатский голова», полковник Холмогорского гайдуцкого полка Григорий Никитич Животовский со стольником Иевлевым и инженером Резе. Животовский, не посоветовавшись с ними, отправился на карбасе для досмотра судов; пристав к борту, гребцы увидели спрятавшихся шведских солдат и пушки и быстро отвалили. На раскрытых «воровских» кораблях тут же подняли шведские флаги, открыли огонь и пустились в погоню за русской лодкой. В первые мгновения метким выстрелом был убит командир шведского корабля, а залпом бывших наготове шведов – шесть русских. Карбас с раненными и убитыми стал на веслах уходить от неприятельских шлюпок; в какой-то момент, чтобы укрыться от пуль, Животовский с подчиненными подняли один борт, притопив другой. Затем они по мелководью вышли на берег к крепости; шведам же достался брошенный карбас. Тем временем шнява и один галиот налетели на мель, и только третий галиот остановился неподалеку на плаву. По признанию Ивана Седунова, это он навел шведов на мель, за что был расстрелян вместе с толмачом Поповым, но был лишь ранен и смог спастись.

С поднятой тревогой началась стрельба из крепости и с батарей – ею руководили Резе и Иевлев, причем работники от первых выстрелов поддались панике и побежали, но были удержаны Иевлевым, шведские ядра до крепости долетали, но вреда не причиняли. Обездвиженные шведские корабли встали носом к крепости, т. е. не могли вести ее обстрел всеми бортовыми орудиями; в то же время они получали все больше повреждений от русских ядер, и в результате команды «пометались в боты» и ушли на оставшийся на плаву галиот. На брошенные неприятельские корабли на лодках и по отмели пришли солдаты Животовского; на галиоте при этом произошел взрыв пороха. От дальнейших попыток прорыва к Архангельску командор Лёве отказался; в течение июля он занимался разорением поморских селений и хозяйств и 16 августа вернулся на базу в Гётеборг[858].

Таким образом, хотя Новодвинская крепость на тот день еще практически не существовала (строительство завершено в 1705 г.), ее артиллерия своим огнем повредила два севших на мель неприятельских корабля, помешала им сняться, не допустила приход на помощь третьего корабля и заставила шведского флагмана отказаться от прорыва к Архангельску основными силами эскадры.

В следующем 1702 г. новому коменданту крепости полковнику Матвею Бордовику была оставлена инструкция («наказ») о приеме идущих с моря кораблей и правилах салютования. Для отражения неприятельского нападения следовало «преграды бревенчатые конаты протянутые и цепи во осторожном и крепком осмотрении иметь, ратных людей добрым строем определить, и гораздо того смотреть дабы пушкари и мушкетеры целко стреляли, и пушки выбанивали, и попечение имели о пороховых магазейнах»[859]. Нападений на Новодвинскую крепость больше не случалось, но инструкция коменданту была уточнена и повторена в 1714 г.

Следующее морское нападение шведов пришлось уже на отвоеванное побережье Балтики. Новому городу в устье Невы требовалось глубоководное место для военной и торговой гаваней, и для него был выбран остров Котлин. Но прежде обустройства непосредственно гаваней, было необходимо обеспечить их оборону от господствующего на море неприятельского флота. Уже к маю 1704 г. на отмели рядом с островом возвели деревянный двухъярусный форт Кроншлот, а на самом Котлине – три батареи и два форта. В июне шведский флот вице-адмирала Депроу подошел к новому русскому укреплению, но ничего не смог сделать из-за сильного огня с береговых батарей и с кораблей. На следующий месяц попытка повторилась; 14 июля в Систербеке (Сестрорецке) на корабли погрузили тысячу солдат генерала Майделя, которые высадились на Котлине. По Адлерфельду, шведский десант обнаружил на острове полторы тысячи русских солдат и незавершенные батареи, а также выяснил, что русские корабли ушли; шведы атаковали и опрокинули русских, предав мечу всех, кого не взяли в плен, и захватив пушки[860]. Источник не уточняет, чем закончилось это победоносное дело, зато русский журнал 1704 г. излагает иную версию событий. 50 мелких судов, отделившись от шведских кораблей, направились к острову и уже дошли до мели, где солдаты начали спрыгивать в воду. «Тогда наши солдаты с того острова, наждав их шведов к себе ближе, ударили по них из мелкого ружья залфом и убили их многое число. Что видя, шведы все незвычайно смутились и, седчи в суды, поехали паки к своему каравану». После неудавшегося десанта шведские бомбардирные корабли два дня обстреливали Кроншлот, но ни одна бомба не попала в цель, и в конце концов противник удалился[861].

Летом 1705 г. шведский флот на этот раз адмирала Анкерштерна подошел к острову с целью разгромить русский флот и уничтожить укрепления Котлина, под прикрытием которых стояли корабли и галеры. 5 июня при поддержке артиллерии своей эскадры шведы высадили десант на ботах и шлюпках. Командир котлинского гарнизона полковник Толбухин приказал своим людям лечь на землю, чтобы не нести потерь от огня. «И как блиско подошли и стали выходить на берег, и уже 128 человек гранодиров вышли на берег, а протчие за ними поспешали с рогатками, тогда наши, встав, начали по них стрелять как из мелкого ружья, так и с трех пушек дробью, отчего неприятель пришел в конфузию… А досталные з берегу побежали в той конфузии на свои суды и, будучи в такой конфузии, те свои суды опрокинули, отчего многое число их потонуло» [862].

Судя по русским официальным источникам, 14 июля попытка повторилась с тем лишь отличием, что неприятельский флот подошел с севера и с юга, и его огонь в этот раз был сильнее. С кораблей был открыт настолько мощный обстрел, что «все на том острове батареи наши разбил, которою стрелбою многие деревья с кореньем вырывало»[863]. Солдаты Толбухина снова лежали – это позволяло укрыться от огня и заодно скрывало их присутствие на острове. Шведы опять отправили на остров десант на шлюпках, у берега высадившиеся прыгали в воду, но из-за разной глубины кому-то было по колено, а иные не доставали до дна. Беспорядок в зоне высадки усилился под огнем русских пушек (судя по Гистории), а согласно Подлинному доношению, разгромили добравшихся до берега внезапно поднявшиеся по приказу с земли и открывшие огонь люди Толбухина; понеся большие потери, неприятель в беспорядке ретировался. Участник событий Иван Саввич Караулов вспоминал: «705-го году июля 24-го числа с шведского флоту чрез великую пушечную стрельбу и бомбардированье к Котлину-острову отправили неприятельские люди на ботах, на шлюпках и на лодках к нам, к Котлину-острову, и пристали к малой косе, против которой наш баталион лежал в скрыте, при котором команду имел подполковник Гамонт, и с оной потребы неприятельских людей не возвратился на корабли ни един человек, а на оной акции взято в полон 18 человек обер-офицеров»[864].

До нас дошло крайне интересное и подробное описание зимнего рейда шведского отряда под командованием Карла Армфельта на Котлин в начале 1705 г.

«Решившись взять Кроншлот и понимая все выгоды внезапных действий, Майдель в конце января послал Карла Армфельда с отрядом в 1000 чел., приказав ему идти так, чтобы не быть обнаруженным преждевременно. Арнфельд двинулся ночью, по льду, через рукав моря, отделяющий Финляндию от острова. Особенно темная ночь была причиной тому, что проводник заблудился на этой снежной равнине, и провел отряд значительно позади замка, не заметив последнего. Русские узнали о нашем плане, что дало им возможность подготовиться к обороне и направить в замок 500 человек подкрепления. Тогда же вся кавалерия и пехота, остававшаяся на острове, построилась в боевой порядок в новом городе Кронштадте, и во дворце Царя для отражения нашего штурма. Арнфельд, зашедший слишком далеко для возвращения без результатов, не смутился от плохого начала операции, и повернув к острову, атаковал врага с такою смелостью, что заставил очистить город. Неприятельская кавалерия спаслась бегством, но пехота не могла избежать поражения; бросившись к замку [Кроншлот. – Б. М.], она была настигнута на льду и изрублена в куски под самыми пушками форта. Гарнизон последнего сделал вылазку, но был встречен не хуже, и его преследовали в рукопашном бою до рогаток и проруби во льду, шириною в три тоаза, которою неприятель окружил форт. Арнфельд хорошо видел, что не может ничего сделать против замка; он вернулся в город, где сжег затертые льдом корабли, вооруженные 20–30 орудиями, и захватил множество боевых и продовольственных припасов, обратив в пепел магазины, дворец Царя, значительное количество домов, судов и других построек русских»[865].

Говоря о шведском взгляде на различные эпизоды Северной войны, мы часто цитируем Г. Адлерфельда без возможности оценить достоверность этого источника. Относительно этого сообщения о победе К. Армфельта отечественные военные историки провели критический анализ и подвергли сомнению его правдоподобность[866]. Корабли на Котлине не зимовали – их отводили под прикрытие пушек Санкт-Петербургской крепости; каких-либо многочисленных гражданских построек, не говоря о целом городе с царским дворцом, на острове в то время тоже не было. Название Кронштадт, как и сам город, появилось позднее, в 1723 г., и не могло быть известно ни Адлерфельду, ни авторам пересказанной им реляции; очевидно, эти сведения были добавлены уже издателем в 1740 г. Все это позволяет считать приведенный эпизод если не полностью вымышленным, то изрядно преувеличивающим достигнутые шведами успехи.

Впрочем, косвенным подтверждением зимнего нападения может служить петровская инструкция адмиралу К. И. Крюйсу от 18 октября 1705 г. (если предположить, что она написана на основе опыта зимы 1704–1705 гг.). В ней предписывалось с окончанием навигации пушки на острове не оставлять, а свезти все в Кроншлот, «ибо неприятелю зимою на оном острову укрепитись невозможно, токмо пушки потеряем напрасно» [867]. И наконец, о приходе шведов к Котлину «зимним путем» вспоминали участники событий [868]. Таким образом, при всей спорности деталей, мы имеем пример нападения на морские укрепления зимой по льду.

Конечно, основные усилия были направлены на поддержание обороноспособности росших укрепелений Котлина во время навигации.

В распоряжении Петра от 2 июня 1714 г. относительно приморских крепостей подчеркивалось, что, в отличие от сухопутья, на море при благоприятном ветре противник может появиться неожиданно и застать гарнизон врасплох. Поэтому на батареях следовало круглосуточно держать часть людей с офицерами, а пушки иметь заряженными (порох из них еженедельно вынимали и просушивали). Сигналом тревоги должен был служить тройной залп орудий и красный флаг на батарее; по нему все воинские люди становились с оружием на свои места, а пролив между купеческой гаванью и Кроншлотом перегораживали рогатками (бонами). На случай нападения военных кораблей пушки были заряжены ядрами, а чтобы салютовать мирным судам холостыми выстрелами, ядра обвязывали веревочками – так их можно было вынуть из ствола[869]. Еще в инструкции 1704 г. оговаривался порядок ведения пушечной стрельбы – неприятельские корабли следовало подпустить поближе и «не спешить стрелбою, но так стрелять, чтоб по выстрелянии последней [пушки. – Б. М.], первая паки была готова и чтоб ядер даром не терять»[870].

Третий пример нападения на русские приморские крепости относится к другому русскому морю – Азовскому. Обращение к этому, явно второстепенному, театру военных действий позволит нам узнать о защитниках южных рубежей петровского государства, их противниках и способах ведения войны. В 1711 г. сложилась угроза для строившихся с 1696 г. укреплений на Азовском море. В январе 1711 г. из Константинополя пришли вести о том, что турки готовились к нападению на царский флот в Азове и Таганроге: «Турки посылали шпиг к Азову и Таганрогу, проведать, как мочно осадить флот Царского Величества; который возвратился и сказывал: малолюдством взять не мочно, понеже с одной стороны великая стена, а с другой крепко караулят; доведется приступить с малолюдством татар и обойти кругом, и стрелять издалека огненными стрелами, сиречь артифициальными, и здесь [в Константинополе. – Б. М.] такие стрелы готовят»[871]. Когда к июлю турецкий флот подошел к Азову, адмирал Ф. М Апраксин распряжался подготовкой берега к обороне; в частности, из Семеновского шанца на Миусском устье вывел солдат (оборонять «такое великое и пустое место» было невозможно), и «которые были казацкие малые жилища все пожог при себе»[872], – сообщал адмирал царю 14 июля 1711 г.

Сведения об атаке и об отражении турецкого десанта вблизи укрепления Троицкого (совр. Таганрог) содержат «Вседневные записи» конторы вице-адмирала К. Крюйса.

«22-го числа [июля. – Б. М.] в воскресенье по утру, подошел весь неприятельский флот на парусах; ветр – от норд-веста с хорошею погодою; галеры в 8 верстах на якорь стали, а полугалеры больше к вестной стороне кораблей, посреди фарватера.

Того-ж утра в 7-м часу пристали их контрабаши к Павловскому мысу, а бригантины придвигались крепко и, прошед Павловское, стали от Троицкого посаду на пример с большую версту, где неприятель на берег почал выходить и учинили лагерь на горе.

Все сие неприятельское запинание, також выход на землю, и нас не оставило даром. Близ двух батальонов инфантерии под командою полуполковника Броувера, да при нем 1300 казаков, как конных, так и пеших, повелено идтить за посад и взять пост и неподалеку от неприятеля их смотреть, промеж тем большая доля бригантин носом в линии к берегу стояли и непрестанно по наших из пушек били.

Час за полдень наши охотники схватились с несколькими неприятельскими людьми и убили двух турок, да живьем взяли одного, который нам сказал, что вышли на берег, чая взять сие место. Допрося, поехал господин великий адмирал купно с несколькими охотники из города, имея при себе 4 полковых пушек, и вышепомянутою силою прямо пошел на неприятеля; и неприятель с великой конфузии чрез главу мусил с горы переваливаться и убегать в свои суды. Чаем, что оных несколько и потонуло. Промежду тем наши 4 пушки с доброю прибылью к неприятелю играли, дондеже могли достать. За час до захождения солнца неприятель со всеми от берегу отступил; а как я считал, было 170 судов, которые в остной стороне или промежду нами и их флота на якорь стали; может быть то для отдыхания, с великого труда. Зело весело смотреть такое великое число, в непорядке отступая.

Того-ж месяца 23 числа по утру главнейшие неприятельские повелители с кораблей, галер, бригантин несколько выстрелов из пушек чинили и у них флаги распущены; бригантины, кончебаши, которые вчерашнего числа к берегу пристанище чинили, все к своему главнейшему флоту под пушки приближились»[873].

В письме Крюйса царю от 23 июля 1711 г. упомянуто, что «сколь скоро неприятель стал збираться, г-н великий адмирал вообще с г-ном губернатором по валу, по бастионам и по прочим местам сами, где надлежало, везде своими персонами были до времени, дондеже неприятель отступил»[874]. Сам же адмирал Апраксин так описал бой у Троицкого шанца 22 июля и свое участие в нем: «Мы обще с г-ном виц-адмиралом, сколько возмогли, управлялись на крепости. Потом, в надеянии милосердия Божия и счастия Вашего Царского Величества, отправил я два баталиона солдат с полуполковником Брауром, да с майором Квашниным-Самариным, придав четыре полковые пушки, и при них-же донских и азовских казаков человек без мала тысячу, и за ними для лучшего осмотрения с г-ном губернатором Толстым последовал сам. 14 усмотрел, что с Божиею помощию неприятелям препятие чинить мочно, велел наступать просто, в котором наступлении мы от неприятеля трактованы пушечною стрельбою довольно, однако-ж Божиею милостью без повреждения; и как начали приближаться, турки с берегу начали уступать в суды, и как приступили на неприятельское место и начали стрелять из пушек, то все, как возможно, стали от берегу отгребать и, отгребши, стали в такой дистанции, что пушки доставать не стали; поставя фуркаты в линию, стреляли из пушек и было всего между нами действа часа два»[875].

Некоторые штрихи к описанию турецкого флота добавляют сведения, полученные от его чинов. Взятый в плен «турченин» Ахмет был «распрашиван и в застенке подымай, и сказал», что, несмотря на первоначальную установку высаживаться лишь дождавшись прибытия конницы и пехоты, командир галерного флота Мустафа-паша «велел с галиотов и с бригантинов и с канчабашей выходить на берег людям по половине; с которых выбралось на берег до половины дня с 2000 чел. без пушек… И как сберутся, пойдут землею добывать Троицкий, а достальные со флота [т. е. с моря. – Б. М.], для того, по ведомостям от взятых русских людей, что будто в Троицком пушек и людей малое число». Турок Ахмет также слышал «на бегу от своей братьи, что шведы начальные люди, которые есть в Троицком, сего числа прислали с конными казаками к некрасовцам письмо, что, если турки к Троицкому прийдут, и они де как могут будут смотреть, чтоб город отдать…» [876]. Шведы, перешедшие на русскую службу, действительно состояли в гарнизонах в значительном количестве; так, в Азове их было 118 ч., а в Троицком 368 ч.[877]. Перебежчики – кормщик грек Ян Яндафела, матрос-болгарин и новокрещеный калмык – рассказали о силе и состоянии шедшего на Азов турецкого флота, о том, что «всего-де во флоте у них людей из Царяграда послано турок, армян и жидов, и цыганов тысяч с 30, в том числе есть и греки»; о том, сколько каких кораблей во флоте, и сколько артиллерии и войск они везут (в том числе упомянутые выше лодки-кончабаши помещали 30 человек); о том, что во флоте постоянно умирают люди, и их «бросают в воду на день человек по двадцати и больше»[878].

По прискорбному стечению обстоятельств результаты более чем десяти лет строительства и успешной обороны в 1711 г. пришлось отдать по условиям Прутского договора. Этим событиям ниже посвящена глава об эвакуации крепостей.

Пример не обороны, но нападения со стороны моря в истории петровской армии мы находим в Финляндии в 1713 г., когда русский галерный флот атаковал город Гельсингфорс с его укреплениями.

10 мая к городу подошли галерные эскадры и вперед выслали корабли артиллерийской поддержки – прамы с большими пушками, которые открыли огонь по береговым батареям. Взаимная канонада продолжалась весь день, и позднее к ней подключился бомбардирский галиот – из одной своей мортиры он бросал бомбы в город всю ночь, хотя пожары в «Гельзингфорском посаде» начались уже вечером. Тогда же началась высадка полков с галер. «Между тем же временем дан указ, дабы солдатам выбираться с судов на берег, а именно авантгардии в правую сторону на остров, который лежит против самого посаду, а кор-де-баталии и ариергардии по левую сторону, что тою же ночью, против 11-го числа, и учинено. А имянно наперед вышли на берег от авантгардии баталион Преображенский да полки гарнодерский, Троицкий, Нижегороцкий, Выборхский, и вошли перед светом в посад, который уже тогда жестоко горел, ибо неприятели, как послышали, что идут наши люди, тогда сами еще зажгли и, оставя 6-ть пушек и довольное число амуницыи, також ружья и мундиру, побежали к Боргоу (которых сказывали около 2000 человек или более) в случение к своему генералу Либекеру, а мещане Гельзингфорские жители еще заранее, прежде своих салдат, все выбрались и побежали к Абову. И хотя, по овладении посаду, посылана была за неприятелем в погонь наша партия, однакож догнать их не могли, только у переправ побрали наши казаки несколько человек в полон салдат». Простояв в горящем городе с утра до трех часов пополудни, русские войска погрузились обратно на галеры и отплыли, «а оный посад в конец велели огню предать, дабы неприятелю впред никакого пристанища не было»[879]. Не исключено, что сперва город пытались потушить, но люди увлеклись грабежом пропадающего зря добра; по крайней мере Петр на следующий же день написал инструкцию, в которой пенял на поведение войск[880].

В целом морские десантно-штурмовые операции против русских укреплений можно признать неудачными, а аналогичный опыт русских войск был совсем не богат. На этом фоне надо отметить события, происходившие на датско-шведском фронте. В 1717 г. датский флот дважды атаковал шведские береговые позиции. В мае адмирал Торденшельд совершил нападение на крупный город Гётеборг, однако подход к нему был прикрыт морским фортом Ню Эльфсборг, и атака была отбита. В июле тот же датский адмирал атаковал Стрёмстад, но в результате драматичного боя с береговыми батареями в бухте атака кораблей и галер и попытка десанта были отбиты. Два года спустя датский адмирал Розенпальм смог уничтожить в бухте шведские корабли, и город сдался. Тогда же, в июле 1719 г. Торденшельд смог атакой кораблей и десантом подавить береговые батареи и принудить к сдаче крепость Марстранд [881]. А мы тем временем вернемся из морской стихии к последовательному ходу сухопутной осады.

Сикурс и избавление от осады

Циркумвалационная линия, ее оборона и атака

Крайне редко гарнизон мог снять осаду самостоятельно с помощью вылазок; не менее редки случаи, когда осаждающий уходил сам, отказавшись от своих планов; как правило, начатая осада рано или поздно завершалась взятием крепости. Поэтому наиболее эффективным способом снять осаду было приведение к крепости «сикурса» – полевого корпуса, который мог напасть на осаждающего и заставить его отступить либо провести в крепость необходимые запасы и подкрепления для продолжения обороны. Вобан перечислял четыре способа, которыми можно было провести сикурс в осажденную крепость. Первый – тайно, обманом и хитростью, провести войска через порядки осаждающих. Второй – открытой силой прорываться к крепости, завязав сражение с осаждающим в поле. Третий – заставить осаждающего отступить, осадив его крепость неподалеку. Четвертый – разбить осаждающего нападением на его линии[882].

Когда к осажденной крепости подходила помощь извне, у осаждающего было два варианта – либо ожидать неприятеля под защитой циркумвалационной линии, либо вывести большую часть армии в поле и дать сражение за пределами линий (оставив меньшую часть для продолжения осады). «Каждое из сих намерений имеет своих согласников между генералами, но в последнем, кажется, их больше»[883], – констатировал Николай Курганов. Сравним оба подхода и посмотрим на примеры их реализации в ходе Северной войны.

Циркумвалационная линия должна была представлять собой непреодолимое укрепление для неприятельской полевой армии, которая решится на прорыв к своей осажденной крепости, поэтому Вобан подробно описал возведение линий. Любая линия состояла из рва и вала (бруствера), а для усиления ее можно было «обставить» палисадом. По мнению Вобана, палисад, вкопанный непосредственно рядом с бруствером, был неэффективен, поскольку мог стать прикрытием для нападающих от огня защитников линии. Палисад, возведенный посередине рва, не останавливал неприятеля, так как ров быстро заполнялся «бросанием великаго множества фашин». Лучше всего задержит атакующих палисад, поставленный в поле на расстоянии 15–30 шагов от рва. Вобан советовал вкапывать колья в землю на глубину в 3 фута под углом в 45 градусов – такие палисадины будет сложно разрубить или вытащить из земли, и нападающий будет принужден «не малое время стоять так блиско от линеи, и терпеть в рассуждении такого небольшаго расстояния от тех линей жестокий огонь». Впрочем, описав идеальный палисад, Вобан сообщает, что «таким способом линеи укреплять весьма трудно, да почти и невозможно»: сооружение палисада вдоль всей циркумвалационной линии требует огромного количества стройматериалов и длительного времени. На практике строительство линии должно было происходить как можно быстрее, и Вобан соглашался, что достаточно «делать линеи просто без палисад, только чтоб был у них твердой бруствер с двумя банкетами»[884].

Далее великий французский инженер писал о возможности прикрывать и усиливать линии близлежащими лесами, реками, болотами, озерами, буераками и лощинами, а также строить в поле несколько прикрытий «эполеман» (они предназначались для конницы и пехоты, стоящих вне линий, и имели размеры длиной 40 туазов, толщиной в верхней части от 9 до 10 футов). Принцы Оранские Мориц и Фредерик Генрик (соответственно в конце XVI и в первой половине XVII веков) строили особенно крепкие линии, на возведение которых уходили месяцы и которые часто усиливались земляными «крепостицами» и полевыми шанцами[885].

Еще один способ удержать атакующего неприятеля на подходах к линии – зажечь в поле огромные костры («маяки») на расстоянии 40–50 шагов от рва напротив исходящих углов и напротив середины куртин. Пылающие маяки позволят вести прицельный огонь по нападающим даже в ночной темноте. «А те маяки делать надлежит из поставленных двух или трех возов сухих дров стоймя шатром, и в средину того шатра покласть мелких сухих дров и сухой соломы, оставя скважину, чтоб можно было их по данном сигнале зажечь» [886]. Первый сигнал должен был даваться, когда становилось известно направление атаки, а когда неприятель подходил на треть пушечного выстрела, два или три солдата, приставленные к маяку, должны были поджечь его и уйти в укрепление; «сии зажженные маяки, ежели еще темно, светить будут, и неприятелю сей свет опаснее дневного будет; ибо лучше и цельнее при огне нежели в день стрелять можно»[887].

Узнав о приближении сикурса, осаждающему необходимо было распределить свои полки по участкам обороны линии. Заранее готовилось «запасное войско» (резерв), готовое прийти на помощь угрожаемому участку; для этой роли особенно годились конные части, которые могли скорее приехать в нужное место и, в отсутствие пехоты, вести огонь с коня. Раздавалась амуниция, расставлялись пушки, учреждались малые магазины, ночью посылались партии, дозоры и пикеты для осведомления о неприятеле[888].

Для отражения атаки осаждающим рекомендовалось ставить вдоль бруствера пехоту в две линии, а позади них – одну или две линии кавалерии. Войска надлежало брать из отдаленных частей лагеря, которые не могут быть атакованы. «Когда есть время осаждающему таким образом в своих линеях приготовиться, то почти никогда не может статься, чтоб сикурс те линеи взять мог» [889], – резюмировал Вобан, оставляя чистоту своих теоретических выкладок на проверку прозаичным реалиями войны, когда по многочисленным объективным и субъективным причинам защитники линий не могли организовать достойного отпора.

Противоречивость рассуждений Вобана об обороне циркумвалационных линий наглядно демонстрируется в тексте его сочинения. В одном месте он приводит осаду Турина 1706 года как пример неприступности линий (сикурс Евгения Савойского не смог в лоб прорвать линию, даже несмотря на плохо построенные укрепления со слабым войском внутри и разногласиями в командовании французов) [890]. В другом месте, на примере той же осады, он показывает, что никакие предосторожности в устройстве линий не гарантировали абсолютной безопасности в случае нападения (т. к. линию удалось прорвать на слабом участке, и осада с Турина все же была снята)[891].

Последняя точка зрения, по-видимому, была более близка Вобану, поскольку к ее подробному объяснению он возвращается несколько раз. В начале своего труда Вобан рассуждает о необходимом для осады количестве войск и пишет, что «армиею, состоящею в 10 000 человек, крепость циркумвалационною линеею хорошо окружить весьма трудно»[892]. При том что помимо удержания циркумвалационной линии по всей ее протяженности осаждающей армии необходимо выделять силы для ведения осадных работ и несения всех необходимых по службе караулов шансов удержать линию против сикурса у нее не будет. В дальнейшем делается вывод о непригодности линий как эффективного средства защиты: «Ежели правду сказать, то из всех как в атаках, так и в обороне крепостей употребляемых ретраншементов хуже нет линей контрвалации. Причина тому есть сия, что окружение [в данном случае – протяженность. – Б. М.] их всегда велико бывает для того числа войска, которому оные оборонять надлежит»[893].

Французский генерал второй половины XVII века маркиз Антуан де Па Фекьер посвятил вопросу об обороне циркумвалационных линий целую главу, и, опираясь на примеры из войн своей эпохи, сделал вывод о том, что армии никогда не следует ожидать неприятеля в линиях циркумвалации, поскольку окруженная укреплениями, армия ограничена в своих движениях, тогда как противник волен выбирать место атаки по своему усмотрению, скрывая свои истинные намерения под покровом ночи и посредством ложных атак [894].

В 1700 г. под Нарвой, где русская осаждающая армия окопалась за циркумвалационной линией, была продемонстрирована как недостаточно грамотная организация обороны линии, так и неизбежный порок в обороне продолжительного фронта ограниченными силами. Командование знало о приближении сикурса шведов, но сделало явно недостаточно для его встречи; например часовые были выставлены лишь на бруствере и не было выставлено передовых постов в поле [895]. По данным исследователя А. Петрова, линия была занята войсками так, что «по всей ее длине, на валу расставлена была наблюдательная цепь, в одну шеренгу, причем люди стояли на расстоянии трех шагов друг от друга. За этою наблюдательною цепью, прикрываясь бараками, стояли развернутым строем остальные войска, не имея ни одного человека в резерве для поддержания угрожаемого пункта» [896]. А вот как описывает занятие русскими войсками боевой позиции в линии очевидец генерал Алларт: «Потом Его Светлость велел из трех больших пушек выпалить, и приказал всем Генералам идти на свои места; также везде начали бить в поход и на ретраншаменте знамена распустили, а Герцог тогда объехал всю линию даже до Наровы реки и смотрел, что ретраншанмент так велик, что хотя армия была бы до 70 000 человек, то бы его довольно было; однако же с 20 ООО было вооруженных, кроме тех, которые в апрошах сидели, и так что ретраншамента рвы в два человека вышиною поднять было можно; но токмо под оным случилося без резерву, а люди от дождевой холодной погоды и голоду весьма обезсилили»[897].

Алларт еще раз обращает внимание на причину прорыва: «Упомянутый Руский крепкий ретраншамент токмо в 2 человека установлен был, того ради весьма его было легко атаковать, и Руских совсем сбили, от чего оба крыла замешались и в великую конфузию пришли, и прогнали Руских на право и на лево с дороги» [898]. Можно двояко трактовать описание ретраншемента «в два человека»: Алларт либо имел в виду высоту укрепления со рвом и валом в два человеческих роста (и, очевидно, такая высота не считалась достаточной), либо имелось в виду, что войск хватало лишь на то, чтобы поставить их за бруствером по два человека в ряд, т. е. в двухшереножный строй, малопригодный для ведения непрерывного огня по атакующим.

Как многое в военном деле той эпохи, расположение защитников за бруствером укрепления и организацию их огня старались подчинить рациональному началу. Подробных инструкций относительно этих вопросов в петровской армии не было, но о существовавших взглядах на этот вопрос мы можем судить по сообщениям европейских офицеров. Наиболее подробно огонь из-за парапета (parapet firing, англ.) описан у британского полковника X. Бланда. Если в полевом бою одновременно вести огонь могли несколько шеренг, первая из которых становилась на колено, то при стрельбе из-за бруствера или изгороди передняя шеренга не могла палить сидя. Поэтому все три описанные Бландом способа были разработаны так, чтобы солдаты передней шеренги могли выстрелить и смениться следующей шеренгой, выходящей вперед. При первом способе, стрельбе шеренгами с разомкнутыми рядами, солдаты первой шеренги подходили к брустверу, выстреливали, поворачивались направо кругом и уходили в тыл в интервалах между рядами, где без команды перезаряжали мушкеты. Задние шеренги тем временем также приближались к брустверу, и так шеренги вели огонь, сменяя друг друга.

Неизв. автор

План города Нарвы и линий циркум– и контрвалации, возведенных войсками царя московитов.

1700

Österreichische Nationalbibliothek

Протяженные осадные линии русских: контрвалационная, обращенная к крепости и усиленная редутами; циркумвалационная, обращенная в поле и укрепленная бастионами и реданами. Две шведские колонны штурмуют эти «окопы»; концентрация атакующих войск на участках прорыва не оставила бы шансов в обороне даже опытной армии.

Итог известен: на западном участке войска в панике бежали к мосту под прикрытием гвардейцев, на восточном конница Шереметева ушла вверх по реке. Русские генералы, отрезанные со своими полками друг от друга, вступили в переговоры с неприятелем.

Если ряды были сомкнуты и проходить в интервалы между ними было невозможно, рекомендовался способ, при котором весь строй делился на плутонги, отделенные друг от друга небольшим расстоянием. Первая шеренга в плутонге выстреливала и уходила в тыл, огибая левый фланг плутонга, на ее место заступала следующая шеренга и т. д. Бланд отмечал, что огонь сомкнутого строя более эффективен, и отдавал предпочтение второму способу[899]. Третий способ назывался пальбой рядами. Батальон также разбивался на плутонги и ставился в трех шагах позади бруствера. По сигналу к началу стрельбы фланговые ряды плутонга выходили и строились в одну шеренгу перед своим плутонгом, давали залп и возвращались на свои места, чтобы перезарядить; так по очереди все ряды от крыльев к центру выходили вперед, стреляли и уходили[900]. Другой известный британский автор и участник войн начала XVIII века генерал Р. Кейн при ведении parapet firing советовал, во-первых, уклонять стволы ниже, иначе пули перелетали через головы неприятеля, и, во-вторых, как следует прибивать патроны шомполом, иначе пули выкатывались из наклоненных стволов. (Очевидно, обе ситуации нередко встречались на практике.) Кейн указывал, что по неприятелю должен вестись непрерывный огонь, весь батальон при этом находится в постоянном движении, и при должном внимании его можно сохранить в добром порядке[901]. Также Кейн выступал против пальбы шеренгами в сомкнутых рядах, поскольку уходящая за фланг передняя шеренга слишком долго перекрывала бруствер для следующей шеренги[902].

У нас нет свидетельств использования того или иного способа в русской армии в ходе Северной войны; очевидно лишь, что такой набор методов был известен в Европе. В русских документах описание огня из-за бруствера («траншейный огонь») содержится в инструкции, данной Минихом русским войскам в 1737 г. В этом документе содержатся ценные описания живого поведения солдат в бою, идущего вразрез с механистическими требованиями военной мысли эпохи барокко; в нем также можно увидеть свидетельство о применении пальбы шеренгами в русской армии ранее 1737 г.

«…траншейный огонь. Он хорош в апрошах, линиях, ретраншементах, редутах и во всяких укреплениях. До сих пор было в обыкновении, чтоб одна шеренга за другой взойдет на банкет к брустверу и выпалит. Когда первая шеренга выпалит, тогда одна половина ее поворачивает вправо, другая влево, и становятся обе позади последней шеренги. Таким же образом и вторая шеренга приступает к брустверу, и так точно и другая шеренга – таким образом огонь не перестает. Однакож опытность доказала, что такая пальба весьма опасна, никуда не годится, не дает хорошего огня, а подает, напротив того, неприятелю случай овладеть скоро укреплением, ибо: 1) огонь сей заставляет солдата беспрестанно делать направо кругом, чего должно всячески избегать в виду неприятеля, и даже во время учения не надобно, чтоб была команда направо кругом; 2) солдат знает, что выстреливши, он сходит с банкета долой и некоторое время пребывает в безопасности, и потому-то он спешит, не смотрит на неприятеля, дурно прикладывается, стреляет на воздух, куда глаза глядят; 3) при поспешном отступлении первой шеренги найдутся такие солдаты, которые, не сделав хорошо направо кругом, сталкивают собою неосторожно других с банкета и тем производят беспорядок, которым неприятель может воспользоваться.

Оттого и должно в траншейном огне, чтоб защищая какой-нибудь пост, при бруствере одна только шеренга, то есть передовая, которая состоит из лучших солдатов, чтоб она одна стреляла. Прочие шеренги заряжают, передают те ружья, которыми [она] выстрел [ила], в задние шеренги, а заряженные в первые. Таким образом, солдат первой шеренги, который всегда имеет неприятеля в глазах, хорошо в него прицелится, и ни один выстрел не пропадет у него даром. Не будет великого беспорядка, если кто-нибудь из первой шеренги будет ранен, ибо его тотчас заменят. Обер– и унтер-офицерам командовать в этом случае нечего, надобно им только смотреть на неприятеля и приказывать начинать и переставать стрелять; они сами стреляют с прочими солдатами. Еще им должно смотреть, что [6] не все, которые стоят у бруствера, стреляли вдруг, а попеременно, один за другим»[903].

Еще одно критическое наблюдение о реальном поведении солдат в бою при обороне укрепленной линии оставил Мориц Саксонский: «Мы ставим наши батальоны за парапетом в четыре шеренги, при этом стрелять может лишь первая шеренга, так как стоит на банкете; и хотя остальные шеренги могут выдвигаться вперед после того, как выстрелит передняя, их выстрелы все равно бесполезны, поскольку люди скучены и не целятся в какую-либо конкретную цель. Они непременно придут в конфузию, которой не преминет воспользоваться неприятель, дойдя до парапета, в чем они не смогут ему помешать без примкнутых штыков или пик… Ваши батальоны представляют живую беспорядочную толпу, как рой растревоженных в своем гнезде муравьев. Внимание каждого человека занято лишь стрельбой, поэтому как только неприятель доходит до парапета, они прекращают обороняться» [904]. «Я не могу припомнить ни одного случая, когда линии или ретраншементы атаковались и не были бы взяты» – такой вывод делал Мориц Саксонский[905]. Возможно, это чересчур смелое обобщение, но оно указывает на типичные проблемы, связанные с обороной укрепленных линий.

Рассуждения о циркумвалационных линиях у Курганова сначала перечисляют теоретические преимущества обороны в них, а затем описывают причины, по которым эти преимущества не реализовывались на практике. Атакующий вынужден терпеть огонь из линии сперва на подходах, затем во время заваливания рва фашинами – все это неизбежно приведет его войско в беспорядок. Если же он прорвет линию, то лишь на коротком участке, и его можно будет успешно контратаковать с флангов. Прорвавшиеся за линию укреплений будут расстроены и их будет легко атаковать пехотой и кавалерией и сбросить обратно в ров. Однако опыт показывал, «что солдат не столь храбр и не так отважен в лине как на чистом поле». Когда неприятель, чтобы избежать сильного и длительного огня защитников, бросался стремительно на штурм, защитники теряли веру в неприступность своего укрепления, а в случае прорыва в одном пункте оставляли оборону: «Неприятель входит толпою, строится, а другой [обороняющийся. – Б. М.] отступает, и когда страх разспространится по всей линеи, то всяк уклоняется, всяк бежит прочь, и часто не знают, где он ворвался» [906].

Армии, которая шла на сикурс к осажденной крепости, надлежало запастись достаточным количеством «обыкновенных потребностей» (шанцевого инструмента и артиллерии), а также «чрезвычайных потребностей» – фашин, необходимых для заполнения рва укрепленной линии. Вобан предостерегал от поспешного нападения на линию; сикурсу следовало, «помалу приближаясь», встать в одной миле, окопаться ретраншементом, внимательно изучить неприятельские позиции и готовить пути для нападения на линии (например, навести мосты через реки, если таковые имелись); необходимо было уведомить о своих действиях осажденный гарнизон и скоординировать совместные действия против осаждающего. Армия сикурса должна была «привести осаждающих в такое сомнение, чтоб они от нее со всех сторон опасались», а также всевозможными образами подавать осаждающим «способ к ревности и зависти» [907].

Когда дело доходило до атаки, то днем она производилась без каких-либо «обманов» – войска следовало построить в две линии пехоты и две-три линии кавалерии и приближаться в таком порядке к пункту атаки.

Солдаты несли фашины для заполнения рва; несколько отрядов можно было выслать вперед «для выдержания перваго огня» [908].

Нападение в ночное время «поутру пред восхождением солнца» было выгоднее, поскольку темнота позволяла скрытно подойти к месту атаки, а также запутать неприятеля несколькими ложными атаками. «Когда подлиннаго намерения неприятельского не знаешь, и будешь остерегаться равно со всех сторон» (т. е. равномерно распределишь свои войска по всей длине укрепленной линии), то такая оборона несомненно будет прорвана, считал Вобан. В том же абзаце описывается должная организация успешной атаки: отряды, идущие на штурм один за другим, обеспечивали численное превосходство над обороняющимися на заданном участке фронта. Атакующий подходил вплотную к линии, своим сильным огнем выгонял из нее защитников, а тем временем его работники разрушали бруствер для свободного входа войск внутрь[909].

Атака шведами русской линии под Нарвой 19 ноября 1700 г. наглядно подтверждает предостережения упоминавшихся выше авторов. Для иллюстрации основных моментов этого сражения мы обратимся к описанию Адлерфельда. Карл XII осмотрел русскую линию и наметил два пункта атаки, разделив свою армию на несколько колонн. В два часа пополудни двумя выстрелами был дан сигнал к атаке. Боевой крик «С Божьей помощью» пронесся над шведской армией, и полки двинулись на русские позиции. В этот момент резко ухудшилась погода – повалил густой снег с градом, сильный ветер бил русским в лицо так, что они не могли видеть атакующих, пока те не подошли к краю рва и не оказались под самыми пушками русских батарей. Атака велась настолько отважно и настолько удачно, что пехота смогла сделать проход менее, чем за четверть часа, и внутрь ретраншемента хлынула шведская кавалерия. Русские войска, оторванные друг от друга шведскими колоннами, стали искать спасения; на своем правом фланге они побежали вдоль укреплений к мосту через р. Нарову. Другая часть попыталась вырваться за пределы укреплений, но была загнана обратно драгунами и драбантами Карла XII. На левом фланге пространство между циркум– и контрвалационной линиями было застроено бараками и домиками, служившими для ночлега солдат осаждающей армии; теперь эти постройки мешали обеим армиям маневрировать, зато позволили русским закрепиться и остановить продвижение шведов. Пехота генерала А. А. Вейде забаррикадировалась между постройками, завалив проходы повозками и другим лагерным имуществом. Здесь русские оказали неожиданное для шведов ожесточенное сопротивление, и наступление победителей было прекращено. Сильная стрельба продолжалась в наступившей темноте; король Карл XII, заехав в болото, потерял шпагу и сапог, но продолжал энергично руководить своими войсками[910].

Русская официальная версия событий, «Объявление с российской стороны о баталии с шведами при Нарве» в качестве причин поражения указывает, что «окоп зело великой распространен и не довольно людьми осажен был» – что больше похоже на правду, чем вторая причина, будто самую уязвимую часть линии, защищаемую наименее боеспособными войсками (стрельцами), шведам указал перебежчик, капитан бомбардирской роты Преображенского полка Яган Гумерт[911]. Удары шведских колонн пришлись не только по стрелецким, но и по солдатским частям; а сравнение боеспособности старых и новых полков на тот момент было не в пользу последних.

Редчайшее свидетельство из рядов русской армии – «Летописец 1700 года» – позволяет взглянуть на ход сражения глазами воина конницы Шереметева. В момент нападения, говорится в источнике, многие солдаты находились на работах и в траншеях под стенами крепости; за валами линии полки стояли где в шесть шеренг, где в три, а где и в одну. Шведы же колонной («полком четвероугольным») атаковали белгородских стрельцов и обоз И. Ю. Трубецкого. При штурме шведы длинными копьями кололи стоящих на валу и завалили ров фашинами. «Тогда же тамо немцы на вал дерзновенно вскочили, понеже на одно место грудно их ополчилось, на вал взыдоша, солдат избиша и врата рогаток отвориша и конницу свою они пропустиша. Наперед идут солдаты с фузеи, потом роты с длинными копъи, а за ними конница: передние роты приступным боем стреляют, по них копья колют, конница рубит и грабит шатер государев, что в трубецком обозе»[912].

За прорывом последовало запечатленное летописцем бегство защитников. «Салдаты же наши на валу стояше, на немец глядеше, полком не сташе противо поганых врагов наших. А иные бежаше; они же по них стреляше и немилостиво, яко звери, рваша и множество человек убиваше и никто же противо их сташа – никто выручки прасные полки даша, ниже воеводы и полковые чиноначальники тогда рыцарство показаша или с выручкой прибегоша; но все сии ратоборцы и славнии оруженосцы в той жестокой и неисповедимей беде смертного страху исполнени быша, вспять бегоша, и тыл даша и ко вразем хрепты обрашся…»[913]. Ворвавшись в русский лагерь, часть шведского войска «поидоша обозом вверх» (т. е. вверх по течению Наровы), но там их продвижение было остановлено солдатами генерала Вейде, которые «с вопли и крики великими стреляхуся». Они отбили шведов, и вместе со смоленской шляхтой и московскими и новгородскими конными ротами остались в своих линиях, отгородившись от места прорыва рогатками. Была даже произведена контратака, принесшая временный успех. Суды по «сказке» майора Авраама Коррета из полка Александра Гордона, когда шведы ворвались в линию и, миновав редут контрвалационной линии, дошли до позиций полка Гордона, по приказу генерала Вейде Коррет с двадцатью солдатами пробился к редуту, повернул пушки и стал бить во фланг противнику. Это привело шведов в конфузию, и полки Вейде контратаковали и прогнали их вдоль по линии вплоть до позиций полка Девсона, т. е. до лагеря Трубецкого[914]. Впрочем, этот эпизод не оказал влияния на общий исход дела.

На другом фланге «окоянные шведы и прочие немцы» повели наступление внутри линий в направлении к мосту, по дороге был захвачен «большой раскат» со множеством пушек, пороха, ядер и бомб, государев шатер, казна и походная церковь. Здесь картина панического бегства усугубилась тем, что толпа была прижата к реке. «Солдаты все бегоша в реце утопашась и дворяне… и воеводы на конех в реку Нарову прямо бегоша и плышя. И мнози человецы истопоша в реце Наровстей, с крутых берегов спадша и тесноты ради угнеташася… От стрельбы же пищальныя в реку пули бя же, яко капли дождевыя быша. Инии же по мосту бежаху дондеже не роспустиша [т. е. пока мост не сломался. – Б. М.]». Здесь атаки шведов остановили два полка «московских солдат Преображенский и Семеновский в справу сташа и доброй бой с немцами учиниша, начата стреляти и назад их гнати…»[915]. Оба полка вместе, под управлением своих «малых начальных людей и сержантов» отразили противника и даже отбили назад большой роскат, царский шатер и казну. Что, если бы в тот момент все раздробленные полки пришли друг другу на выручку? – задается вопросом летописец, но далее описывает обстановку неопределенности, в которой оказались разорванные части армии, и повествует о дальнейших ее злоключениях. Мы же завершим рассказ о «нарвской конфузии» описанием печального пейзажа, сопутствовавшего, впрочем, любой крупной битве: «Мнози побиты бяше и трупия их во грязи лежаше, оружие их повержено быша и кровию окроплено; трупия аки снопы, несосрелы пожаты, крови источники текоша, иже во такое зло непогодное, дождевное время смешашеся земля с человеческою кровью вкупе»[916].

Обсервационная армия

Обезопаситься от полевой армии неприятеля осаждающие могли с помощью обсервационной (или, по терминологии русского переводчика Вобана Ремизова, – «стерегущей» или «оберегательной»[917]) армии, которая должна маневрировать в районе осады и не подпускать подмогу к осажденному городу, которая осаждает, окапывается линеями…; напротив того другая, которая для осторожности, ничего более не делает, как только туда и сюда ходит, примечает неприятельския движения, занимает все дороги, гдеб неприятель показаться, стать или укрепить себя мог. А иногда следует за ним, когда он отдаляется и всегда близ ево, между им и осаждающею армиею, сколько возможно держится, дабы осаждающая армия к баталии принуждена быть не могла. Но лутше всего ежели можно стоять на одном месте» [918]. Другие авторы того времени придерживались схожих взглядов либо повторяли доводы Вобана [919].

В целом можно отметить, что большинство крупных полевых сражений конца XVII – начала XVIII в. в Европе являлись частью операций по де блокаде осажденных городов, когда полевые армии осажденных выступали против обсервационных армий осаждающих. Два крупнейших сражения на русско-шведском фронте Северной войны являлись атакой сикурса на осаждающую армию. Один раз, под Нарвой в 1700 г., шведы атаковали русских в их укреплениях, в другой раз сикурс русских вынудил шведов, занятых осадой Полтавы, дать сражение в поле. В обоих случаях осаждающие были разбиты.

Если принять во внимание популярное тогда мнение о том, что осаждающую армию должна оберегать полевая обсервационная армия, не лишенной смысла кажется версия исследователя А. Петрова о том, что поспешный отъезд Петра из-под Нарвы незадолго до прихода шведов имел целью привести из Новгорода новые полки и действовать ими в тыл армии Карла, таким образом отвлекая ее от осаждающей армии герцога де Кроа[920].

Если история о выручке Полтавы из осады в 1709 г. является общеизвестной, то в ее тени остаются забытыми трагические события 1706 г. вокруг осажденного шведами гарнизона местечка Ляховичи и попыток подать блокированным казакам сикурс. Этот эпизод как раз демонстрирует успешное применение обсервационного корпуса против приближающегося сикурса. Крепость Ляховичи находилась на пути к Гродно, и в письме от 22 февраля 1706 г. Петр велел гетману Мазепе занять ее прежде шведов: «Изволь отправить своего войска пехоты нестройной сот пять или болши, придаф несколко пушек»[921]. В замке разместился гарнизон гетманских казаков под командой переяславского полковника Ивана Мировича. 5 апреля Г. И. Головкин доносил царю, что под Ляховичи пришло 5000 конных и пеших шведов, с 2 мортирами и 6 пушками[922]. По шведским данным, это был отряд полковника Крейца с 1500 драгун и рейтар, а также с валахами и поляками; отряд занял строения, вплотную примыкавшие к замку, блокировал казаков и отбивал их частые и безрезультатные вылазки, направленные на сожжение прилегающих к замку домов [923]. 22 апреля уже сообщалось, что казаки в крепости терпят нужду (едят лошадей), однако сидят в осаде «бодро» и ходят на вылазки [924]. Реляция, которую гетман Мазепа прислал Петру, рассказывала о дальнейшем развитии событий: полковник Мирович прислал казака, тайно вышедшего из крепости, который сообщил, что гарнизон больше не может держаться, провиант закончился, а кони все пали либо съедены [925].

В этих условиях Мазепа послал на подмогу Ляховичам отряд великороссийских войск думного дворянина Семена Протасьевича Неплюева и малороссийских войск миргородского полковника Данилы Апостола: «до Леховичь дойтать и бедным облежанцом Переяславского полку с пол-чаны в Лиховицкой фартецыи как-нибудь отрады и помочи в свобождении учинить» [926]. В местечке Клецке неподалеку от Ляховичей сикурс был разбит: шведский полковник Крейц, руководивший осадой, оставил под замком подполковника Траутфеттера, а сам с большей частью войск (к тому моменту к нему присоединилось еще 4000 драгун) стремительно атаковал русско-украинский отряд. Осажденные, увидев уходящих шведов Крейца, участили вылазки в надежде отбить шведов. Траутфеттер стал опасаться, что не сможет удержать блокаду, и отправил Крейцу гонца с просьбой поскорее возвращаться. Не более чем через два часа после победы под Клецком полковник снова показался у стен замка во главе лишь части своих людей. Осажденные, увидев возвращающийся отряд Крейца настолько сократившимся в размерах, были уверены, что шведы разбиты сикурсом; в Ляховичах выражали свою радость по этому поводу звуками труб и литавр[927]. Однако вскоре подошли остальные части Крейца с взятыми при Клецке трофеями, и казаки поняли, что помощи им ждать больше неоткуда. Мазепа уже ничем не мог помочь Мировичу; по выражению Головкина, гетман «в Ляховичах Переяславского полковника положил на волю Божию»[928]. Шведы же вернулись из Клецка к Ляховичам, продемонстрировали «обложенцам» захваченные знамена и пленных во главе с казачьим полковником как доказательство разгрома сикурса. «Тогда полковник Переяславский з полчанами своими, едно, сердце и надею свобождения своего стративши, другое, крайним голодом погибаючи (бо последнее число коней уже доидали, не меючи от килка недель хлеба, соли и неякого борошна) здалися 1 дня мая» [929]. Шведы не приняли сдачи на аккорд, и казаки сдались на дискрецию, т. е. в плен; из крепости вышел 1361 человек, неприятелю отдали девять пушек и девять знамен [930].

Прорыв сикурса к крепости

История спасения Карлом XII Нарвы в 1700 г. является самым известным примером того, как русским осаждающим войскам пришлось столкнуться со шведским сикурсом. Эти события, без сомнения, впечатлили современников и участников, однако они не были единственными в своем роде – известно еще несколько случаев, когда шведы подавали помощь своим осажденным крепостям.

Например, в октябре 1702 г. к блокированному Нотебургу из шведского Ниена был отправлен сикурс под командованием майор Лейона. В русских официальных источниках говорится об успешном бое против этого отряда. «Во 2 день октября о 10 часах поутру явилась неприятельская партия, в 400 человеках пехоты да в роте драгунской состоящая с четырмя полевыми пушками, на той стороне Невы-реки у пилной мелницы, недалеко от взятого шанца, у которого караул наш во 100 человеках стоял, которых неприятели жестоко напали. Которую стрел бу наши услышав, тотчас добрую партию послали, которые неприятеля ретироватца принудили (понеже тогда еще не гораздо искусны были в военном деле), и за ним следовали, которой хотя и з добрым порядком ретираду имел, однако ж 3 пушки нашим покинуть принужден, також одного капрала и 7 рядовых в полон взяли. С нашей стороны 10 человек убито и несколко ранено. С неприятелской же стороны убито 64 человека (как о том по взятье от камандира тоя партии самого уведано есть). Сею партиею с неприятелской стороны камандовал маеор Лион, с нашея ж стороны камандовал Кениксек, полковник и посланник полской (которой с вышепомянутым маеором пред тем были вместе во францужской одной службе)»[931]. О дальнейшей судьбе сикурса Гистория не сообщает, но из шведского источника известно, что через несколько дней небольшому отряду (50 гренадер) все же удалось обойти русские караулы и на лодках добраться до располагавшейся на острове крепости. Пристав к берегу, они выяснили, что ворота наглухо заделаны, и им пришлось взбираться на стены по веревкам[932].

Другой театр военных действий – польско-литовский – слабо освещен в русской историографии, поскольку Петр вел свои осады на Финском заливе. Для Карла же это направление было основным, да и сам Петр ежегодно отправлял союзникам в Речь Посполитую значительные вспомогательные силы. Так вот, в июле 1704 г. войско литовского великого гетмана Михаила-Корибута Вишневецкого пришло под Зельбург на границе Курляндии. Этот замок содержался шведским гарнизоном, литовцы осадили его и намеревались штурмовать. Но на выручку осажденным поспешил генерал-майор Левенгаупт с литовским магнатом Сапегой; узнав об угрозе сикурса, Вишневецкий снял осаду, бросил припасы (в т. ч. приготовленные штурмовые лестницы) и спешно отступил, соединившись с литовцами жмудского старосты Григория-Антона Огинского и русским корпусом генерал-майора Богдана Семеновича Корсака. Левенгаупт с Сапегой преследовали и разбили их в бою при Якобштадте (Крыжборке) [933]. В Польше в октябре того же года русско-саксонский корпус генерал-лейтенанта И. Р. Паткуля вел успешную осаду города Познань. Формальная атака сопровождалась бомбардированием, была пробита брешь и войска уже готовились к штурму, но после полученного известия о приближении шведского сикурса во главе с самим Карлом осада была поспешно снята, и Паткуль отступил[934].

На восточном театре военных действий – в Прибалтике и Карелии – у шведов не оказывалось довольного количества войск и достаточно энергичных полководцев, способных по примеру своего короля снять осаду одним мощным ударом. Тем не менее, русские осадные войска постоянно имели в виду возможность подхода помощи шведским осажденным городам.

Оборона Полтавы оставила нам примеры нескольких подходов к снятию осады полевым сикурсом; предпринимавшиеся усилия интересно рассматривать с точки зрения рекомендаций маршала Вобана. Например, он советовал не атаковать осаждающую армию поспешно, но «приближаться помалу», внимательно изучая неприятельские позиции, возводить вокруг себя ретраншемент, захватывать у неприятеля «лучшие места»[935]. И если Карл XII под Нарвой успешно пренебрег этой рекомендацией, то русское командование под Полтавой успешно же и исправно следовало ей.

Осажденная Полтава стояла на северном берегу реки Ворсклы, шведская осада велась с нескольких сторон, войска, не задействованные в осаде, были расположены по окрестным селениям (Будищи, Опошня, Новые и Старые Сенжары). Русские войска вышли к реке с противоположного берега (южного и левого), они могли наблюдать крепость и ход неприятельских осадных работ, но не могли помочь гарнизону – требовалось форсировать реку в виду всей шведской армии. Поэтому поначалу стороны ограничились перестрелкой: «Войска Царского Величества пешие и конные к Полтаве приближались и стали через реку Ворсклу; такожде и неприятель к оныя реке приближался, но за топкими болотами перейти было невозможно. По сближении обоих их войск производилась пальба из пушек, но неприятельская артиллерия веема мала была и того ради неприятель с немалым уроном едва пушки мог отвезти», – повествует Дневник о соприкосновении сторон на реке Ворскле[936] под самой Полтавой. Ничего более русский сикурс предпринять не мог: «Хотя видели Полтавскую крепость от неприятеля утесняему, токмо помощи учинять не могли, потому что берега реки Ворсклы веема топки и болотны» [937]. В письме Меншикову от 9 мая царь описывал свое видение, как помочь крепости: «Лучше притить к Полтаве и стать при городе по свой стороне реки… понеже сие место зело нужно… И сим способом неприятель достать ево не может, ибо всегда возможно в город людей прибавливать и амуниции; протчее дается на ваше доброе разсуждение»[938].

Ворскла напротив крепости разбивалась на несколько рукавов в болотистых берегах, и через эти рукава с помощью фашин русские солдаты строили мосты. На берегах Ворсклы завязался, по выражению Ласковского, «инженерный бой», в котором русские вели шанцы с целью довести свои коммуникации через реку до осажденной крепости, а шведы возводили укрепления с целью этому воспрепятствовать[939]. Меншиков занял позицию у реки прямо напротив крепости и 15 мая сумел переправить в Полтаву отряд бригадира Головина (об этой операции см. ниже). Однако для удержания места переправы в своих руках русскими не было предпринято достаточных усилий (Ласковский предположил, что возведение сильной артиллерийской батареи помешало бы шведам активно действовать на противоположном берегу), и шведы тут же построили на своем берегу редут для препятствия дальнейшей переправе русских. Для разрушения этой постройки Меншиков выслал 2 батальона, а из крепости вышел на вылазку бригадир Головин. Об этом предприятии рассказывает реляция от 17 мая.

«Сего месяца в 17 день командированы от нас несколько сот гренадеров, дабы оные на мосту, который на последней заливе реки Ворсклы, пост взяли, у которого неприятели редут зделали и пушки поставили, которое наши столь доброю бодростию учинили и тамо стоящих неприятелей атаковали, что оных по жестоком бою прогнали и к побегу принудили; но понеже ради глубоких болотов, чрез которые наши по груди итти принуждены были неприятелей гонить, ниже толь скоро окопатца мочно было, и неприятели сие усмотри паки остановились и на наших, как из мелкого ружья, так и из пушек жестоко стреляли, от чего с нашей стороны несколько человек побито и ранено. Того ради помянутые гренадеры паки назад возвращены. Междо тем же учинил наш гварнизон из города так же жестокую выласку и атаковали внизу у горы стоящих неприятелей с толикою храбростию, что они их из сделанных от них шанцов выбили и до берегу реки прогнали. Но понеже неприятель непрестанно к своим более сикурсу присылал, того ради возвратилися наши в добром порядке паки в город, и неприятель за оными не последовал. И было того огня с полчаса, в котором по учиненному из города уведомлению несколько сот шведов побито и зело много ранено. Потом стреляли из наших шанец по неприятелем из пушек картечами толь жестоко, что принуждены были оные из форпостов своих выступить, и наши потом на зло неприятелю работу свою и в день продолжали и не за много шагов от мосту новую редуту зделали, из которой уже конечно на неприятелей з добрым действием стреляют. Потом же наши во всю ночь свою работу спокойно без всякого препятия продолжали, которое еще 18-го числа, тако-ж и последующей сему ночи, чинено. Неприятели же весьма смирно стоят, и уповаем при помощи божии линию камуникации с городом Полтавою не в долгом времяни учинить»[940].

Несмотря на бравурный тон реляции, из нее следует, что двойная атака русских на шведский редут со стороны крепости и со стороны Ворсклы с целью установления связи между гарнизоном и сикурсом не принесла успеха: гренадеры вернулись на исходные позиции, а вылазка возвратилась в крепость. Более того, на вылазке бригадир Головин попал в плен (подробнее об этом эпизоде см. выше в главе о вылазках). Поэтому попытки перейти реку у самой крепости были оставлены, и русские стали строить замкнутые окопы вдоль берега выше по течению в надежде найти место для переправы подальше от крепости; шведы в свою очередь протянули по своему берегу непрерывную бастионную линию и таким образом пресекали любые попытки начать переправу. Я. В. Брюс так описывал ситуацию в письме к Т. Н. Стрешневу от 20 мая 1709 года: «…неприятельское войско у города, а мы за рекою от степи. И мы уже шанцами своими самую реку и еще три протока перешли, а осталось токмо один проток перейти, перед которым они вал сделали. И мню, что не без великого труда и урону нам будет случение со осадными в городе»[941]. Линии неприятелей располагались сравнительно недалеко друг от друга, однако они носили оборонительный характер, т. к. атаковать через реку под огнем из окопов было затруднительно: «От войска вашего величества чиним апроши для коммуникации с городом, и уже с неприятельскими апроши через речку саженях в дватцати пяти сошлись; токмо здешняя ситуация как нам так и неприятелю оборонна» [942] – писал Петру Б.П. Шереметев 29 мая.

Во время этого противостояния на берегах Ворсклы противники внимательно наблюдали за ходом работ друг у друга, рассчитывая напасть на недостроенные укрепления. Так, 15–16 июня 1709 г. Петр предписал А.И. Репнину отрядить несколько сотен солдат и гренадеров для отбития шведов от их новой работы «пока не закроютца», т. е. пока их шанец не достроен[943]. Тогда же и Б. П. Шереметеву было предписано продолжать строительство линии и напасть на ближайший шведский шанец: «Как мало потемнеет, 50 гранодир и 100 мушкетеров отреди (или сколько возможно по вашему разсуждению) и опыт, с помощию божиею, учини, а кажетца, что в редутах зело малолюдно. Богом вас прошу потрудитда сей вечер и ночь»[944]. Однако успеха эта атака не имела. Командированный полковник Тренк с сотней гренадер и двумястами фузилеров «ходили для отаки против 17-го дня 1709-го и был с неприятельскими людьми бой и по многом бою возвратились» [945]. По-видимому, такие вылазки через реку были довольно кровопролитными. П. В. Грязной, сержант-гренадер, вспоминал, как «под Полтавою из шанец посыланы были за Ворсму реку в команде майора Ступишина, и оного майора убили, а капитана и поручика убили же, при которой роте я был, и оной ротой командровал я» [946].

Скоро стало очевидно, что инженерный бой выигран шведами, которые надежно заперли свой берег в районе Полтавы от посягательств русской полевой армии. До наших дней сохранились остатки многочисленных и разнообразных по форме шведских укреплений, рассыпанных цепью вдоль береговой линии [947]. Русское командование приняло решение перейти реку значительно выше по течению, где шведы не смогли бы препятствовать переправе. Прибыв к армии и осмотрев вместе с генералами обстановку на берегах реки, Шереметев постановил, что «апрошами итти и чинить коммуникацию с городом будет немалая медленность»; поскольку для выручки осажденного гарнизона был важен каждый день, было решено «немалую часть пехоты и при том кавалерии чрез Ворсклу выше Полтавы в полуторе мили переправить и поставить в ретраншементе» [948]. Это мнение разделяли генералы Я. В. Брюс и Л.-Н. Алларт, чье мнение по вопросу о дальнейших действиях запрашивал Б. П. Шереметев.

Из ретраншемента на северном берегу Шереметев предлагал «всякие поиски чинить и диверсии неприятелю делать». В случае на этот ретраншемент шведам необходимо было бы оттянуть силы от города – это позволило бы гарнизону сделать вылазку. А в случае необходимости отступления из ретраншемента обратно через реку «переход в руках наших будет»[949]. Интересно, что расположение укрепления тылом к реке представлялось выгодным преимуществом позиции, а не ее недостатком, как стали считать позднее. И даже очевидная неудача под Нарвой, где русские войска оказались прижаты тылом к реке, а переправа не выдержала напора отступающих войск, не могла изменить укрепившееся мнение. П. А. Кротов указал на то, что размещение укрепленного лагеря тылом к реке считалось в то время правильным решением и предписывалось древними трактатами из библиотеки Петра; например византийский император Лев VI Мудрый писал, что полезно «или неудобоходную реку, или блато, или езеро созади ополчения имети»[950]. Известный военный авторитет конца XVII в. Монтекукколи тоже считал полезным прикрыть лагерь с одной из сторон рекой или другим препятствием [951].

Итак, перейдя реку, русские (генерал-лейтенант Ренне с пехотой и кавалерией) для защиты переправы тут же возвели систему укреплений, которая состояла из «ряда редутов, расположенных один от другого на расстоянии ружейного выстрела и обращенных исходящими углами к полю; они были соединены ломанными куртинами, в виде тупых исходящих углов, оконечности которых не доходили до редутов и тем образовывали широкие проходы»[952]. Однако такой ретраншемент был хорош для охранения переправы, но не для расположения в нем всей армии с обозом. Поэтому, по мере приближения к крепости уже по шведскому берегу Ворсклы, русская армия построила непрерывную линию из реданных и бастионных фронтов, и простояв на этой позиции 4 дня, заняла укрепленную позицию ближе к Полтаве и одновременно ближе к шведской армии. Из этого лагеря, возведенного в непосредственной близости от шведов, русская армия и выступила на поле Полтавского сражения. «Наступающая крепость» – так назвал П. А. Кротов эту операцию по продвижению русской армии к неприятелю с последовательным возведением полевых фортификационных сооружений [953].

До нас дошли свидетельства активной переписки между осажденной Полтавой и полевой армией; эта корреспонденция помогала координировать действия гарнизона и сикурса, а также информировать друг друга о состоянии дел. Каким же образом удавалось переправлять письма, минуя осаждающих шведов? Русское командование использовало пустые бомбы, в которых вместо порохового заряда вкладывались письма и которые из мортир можно было забрасывать в крепость буквально через головы осаждающих. «Дневник военных действий Полтавского сражения» содержит много подробностей о сношениях с гарнизоном по воздуху: якобы 4 июня в Полтаву было брошено письмо от Петра с извещением о прибытии царя к армии, с благодарностью за верную службу и с обещанием скорого освобождения от осады. «По прочтении о прибытии Его Царского Величества учинилась великая радость и по всем Церквам был звон и молебствия к Богу со излиянием от радости многих слез о здравии Его Царского Величества и о победе на противные к Его Царскому Величеству»; в ответ, также письмом в бомбе, комендант Келин просил перебросить в крепость 50 пудов пороху, а от лица горожан письмо царю с просьбой о скорейшем освобождении написал полтавский протопоп. На следующий день «в 10 часу в город Полтаву стали бросать порох в бомбах. Неприятель хотя и видел, что многое число в Полтаву бомбы бросают, и дознав, что в оных порох мечется, потому что ни одной взорвания не учинилось, но препятствия в том метании учинить не мог»[954]. Мы помним, что сведения Дневника часто недостоверны, однако факт переписки посредством бомб подтверждается и другими источниками. Шведский очевидец записал, как «одна из них [бомб] не долетела до врага и упала возле нашей позиции. Мы нашли в ней рапорт полковника Келина о ситуации в крепости, карту укреплений, построенных в крепости после начала осады, и карту шведских позиций возле крепости. Все было написано по-французски»[955]. Также известен эпизод с метанием бомб с посланиями в осажденную Ригу [956]. Конечно же, такой способ пересылки сообщений работал лишь когда отправитель и получатель находились друг от друга на расстоянии мортирного выстрела. 19 июня Петр сообщил коменданту Келину, что намеревается покинуть позиции непосредственно напротив города (чтобы перейти реку в другом месте), и поэтому «кореспонденцыи… чрез бомбы быть невозможно»; в этих условиях царь предлагал полковнику отправить посыльного «как ночи будут темны» [957].

Действительно, письма из крепости в полевую армию и обратно доставлялись не только бомбами по воздуху, но и обычными посыльными, несмотря на то, что шведы, осаждавшие Полтаву, старались перекрыть все сообщения крепости с внешним миром. Например, 13 мая Б. П. Шереметев сетовал на то, что «полтавская корреспонденция отакою неприятельскою от нас отрезана»[958]. Очевидно, позднее канал связи был налажен; 2 июня фельдмаршал сообщал, что «казаки, которые посланы в Полтаву, возвратились и принесли от коменданта господина Келина письмо»[959]. Письма писались «цифирью», т. е. шифром. В письме от 10 июня комендант Келин указывает на то, что между сикурсом и гарнизоном можно было переправлять не только письма (и, естесственно, не по воздуху): комендант получил от Меншикова серу и лекарства, а сам отправил князю пива (!) [960]. В начале мая Келин отправил в подарок Меншикову из осажденной крепости «зело изрядную лошадь» [961]. О скорости доставки писем пишет сам полковник Келин: письмо Меншикова, отправленное в Полтаву 26 мая, он получил лишь 1 июня [962]; зато посланное 3 июня было получено на следующий же день, 4 июня [963].

Таким образом, отправленные с посыльными сообщения хоть позволяли обмениваться информацией, но на тактическом уровне координация действий между вылазками гарнизона и атаками сикурса требовала более простых и быстрых средств. Так, 11 июня Келин получил указ царя с такой инструкцией: «… когда у нас зачнется бой с неприятелем, и тогда дайте нам знак в наши опроши из трех пушек и зажгите по сю сторону города немалые в трех местах огни, по которому знаку указ есть в наших опрошах обретающемуся камандиру тотчас атаковать» [964] 19 июня Петр просил Келина подтвердить получение его письма «однем великим огнем и пятью пушечными выстрелами рядом» [965]. Интересно, что шведы наблюдали за подобной перепиской и понимали, что происходит. Например, Адлерфельд записал, что 13 июня русские бросили в крепость четыре бомбы с письмами, а в полночь 15 июня – еще четыре такие бомбы, в ответ на которые комендант подал сигнал, что письма получены [966].

«Когда неприятельский сикурс вместо того, чтоб ему итти на помощь к атакованной ево крепости, нападет на какую-нибудь крепость осаждающего в то время, когда он ево крепость атакует, чрез что осаждающего ту атаку оставить принудит»[967] – писал Вобан. И этой рекомендацией воспользовались русские военачальники, чтобы помочь осажденной крепости, – они совершили ряд нападений на занятые шведами селения в окрестностях Полтавы. 9 мая 1709 г. царь излагал Меншикову свои соображения, что следовало сделать, чтобы Полтава «с помощию Божиею конечно освобождена была или по крайней мере безопасна была от неприятеля»; в частности, Петр советовал совершить диверсию на Опошню[968]. Оказалось, подобный план уже был самостоятельно разработан Меншиковым и генералами с целью отвлечь главные силы шведов от крепости: «Осажденные с великою трудностью в крепкой осаде содержались и того ради войска Царского Величества Генералитет имели военной совет, как бы Полтавской крепости учинить помощь, на котором определено за милю от Полтавы вниз реки Ворсклы сильным отрядом конницы и пехоты переправитца и итти к Опошне генералу Белингу с командою, с другою генералу Гольцу в лице неприятелю чрез мост к транжаменту, и чтоб части кавалерии под командою генералу Шамбурху и полковнику Кропотову в тож время атаковали гаубт квартиру шведскую» [969]. Однако выработанный на военном совете план дал сбой; 7 мая генерал-квартирмейстер Гольц был вынужден атаковать один, т. к. «прочие генералы чрез реку которые ради трудных переправ скоро переправиться и вместе атаковать не успели» [970].

В результате, сбив обсервационные части шведов, русские были вынуждены отступить перед подошедшими крупными силами Карла XII. Отряд кавалерии и пехоты по наведенным через Ворсклу мостам перешел на шведский берег и там атаковал неприятельские окопы, взяв в плен 8 офицеров, 170 рядовых, две пушки и знамя. Находившиеся в городе Опошне несколько шведских полков отступили в хорошо укрепленный замок. «И наши, видя, что над тем замком учинити в скорости штурмом ничего не мочно, возвратились по указу назад, но того-ж часу пришло на сикурс к Опошне шведов из главного корпуса от Полтавы с 7000 человек конницы, с которыми по известию взятых языков и сам король был, и приближась оные к нашим, которые еще назад за реку не переправились, учинили жестокое нападение на ариергарду, а наши остановясь дали по них из пушек и из мелкого ружья несколько добрых залпов, от чего они шведы принужденны с уроном уступить к Опошне. И наши потом з добрым порядком перешли чрез реку Ворсклу паки в обоз свой счастливо»[971].

Бой при Опошне не привел к желаемым результатам – блокаду Полтавы шведы не оставили; реальным итогом этой акции, помимо взятых трофеев и пленных, стало освобождение в Опошне «несколько сот подданных жителей Малороссийских с женами и с детьми, которых во оном шведы за крепким караулом и в непрестанной жестокой работе держали»[972]. Со схожими результатами (успешным с тактической точки зрения и безуспешным – с оперативной) было атаковано селение Старые Сенжары в двух милях от Полтавы 14 июня; там был разбит шведский гарнизон и освобождены из плена русские солдаты, захваченные в Веприке [973]. Таким образом, помимо попыток пробиться к осажденной Полтаве русская полевая армия продолжала постоянно тревожить осаждающую шведскую армию; как доносил Меншиков Петру 22 мая, «неприятель под Полтавою ныне весьма смирно стоит, а партии наши повседневно, где могут, неприятеля утомляют и конницу неприятельскую на ноги поставляют, ибо такого дня нет, чтоб от неприятелей к нам лошадей не отгоняли» [974]. Шведы осаду, тем не менее, не снимали.

Когда в роли осаждающей выступала русская армия, ей, помимо крупного сикурса, приходилось опасаться также мелких партий неприятеля, которые, если и не могли снять осаду, то угрожали коммуникациям осаждающего. Например при осаде Выборга в 1710 г. адмирал Ф. М. Апраксин отправил из осадного лагеря к царю в Санкт-Петербург майора И. Е. Лутковского, который записал: «И как я от Выборха к Санкт Питер Бурху с провожатыми гранодеры и с казаками ехал и встретилась со мною в пяти верстах от Выборха швецкая партия драгуны, и с вышереченными гранодеры и с казаками оную партию разбил и в Санкт Питер Бурх к Его Царскому Величеству приехал» [975]. На случай нападения шведской армии на осадный корпус Ф. М. Апраксина (он стоял на мысу, окруженный водами Выборгского залива), Петр рекомендовал затопить большую часть пушек и мортиры – ведь шведы, зайди они в покинутые траншеи и батареи, могли или взорвать, или увезти орудия [976].

Вобан писал, что можно «провесть сикурс в крепость тайно, как то случилось при атаке города Лиля; но такие сикурсы не всегда атакующего принудить могут атаку крепости оставить»[977]. Как упоминалось выше, история обороны Полтавы содержит пример такого «тайного» проведения сикурса в крепость, буквально под носом у осаждающих. Так, об этом эпизоде Меншиков сообщал Петру 16 мая: «О сикурсе в Полтаву доношу вашей милости, что також изрядным способом учинился, и вчерашней ночи 1200 человек со всею к осаде потребною аммунициею, о которой писал г. Комендант, что самую крайнюю нужду имеет, тако счастливо в город проводили, что хотя и безмерно чрез трудные переправы и болота сие учинилось, однакоже ни одного человека при том случае в уроне не имеем»[978]. В письме Меншикова князю Д. М. Голицыну мы находим подробности этой операции: «Против 15 дня, по полуночи во 2 часу, тот посланный от нас сикурс, которым командовал господин брегадир Головин, изготовя себя, и не токмо что платье все, но и штаны ради болотных зело глубоких переправ поскидали, и на каждого человека дав по нескольку пороху и свинцу, с божиею помощию помянутый брегадир в город привел, и так сей гварнизон удовольствован, что хотя б неприятель сколько бытности своей не продолжал, нашим диверзии никакой учинить не возможет» [979]. В реляции Г. И. Головкина подчеркивается, что сикурс на своем пути не встретил никакого сопротивления, хотя шведы знали о происходящем: «Будучие на отводном карауле у берега шведы, выстреля по них, побежали, наши же продолжали поход свой к Полтаве, которая от Ворсклы разстоянием версты с полторы на горе» [980]. Адлерфельд приводит описание событий с шведской стороны: «Шестнадцатого [мая, шв. ст. – Б. М.] до наступления дня неприятель сделал много ложных атак с ружейной пальбой выше и ниже города, тем временем двенадцать сотен солдат бригадира Головина построили из фашин мост через трясину в месте, которое им указали прекрасно знающие местность крестьяне, и безпрепятственно вошли в город. Король, думая, что они решили дать сражение, срочно вывел свой гвардейский полк и другие войска; однако как только сикурс вошел в город, Меншиков, который руководил ложными атаками, немедленно отступил, удовольствовавшись проведением сикурса и обеспечением коммуникации с городом постройкой рядом с переправой редута с пушкой»[981].

Наименее правдоподобную картину произошедшего нарисовал Дневник. Его данные, казалось бы, подробные и красочные, не подтверждаются приведенными выше свидетельствами русской и шведской сторон: «Мая 9-го. Брегадир Алексей Головин в ночи с 900 пехоты пришел до неприятельского лагеря и на первом карауле был спрошен от караульного, что пароль и лозунг; реченной брегадир сказал по немецки и объявил, что командирован в апрошу и тако впущен. По прошествии лагеря, вышед неприятельской лагерь, и пошел в апрошу, и порубил до 200 человек, и счастливо вошел в Полтавскую крепость. <…> Король Карл, слышав о побеждении и о проходе с войском брегадира Головина чрез весь лагерь и вшествии в Полтаву, пришел в дишпарад, и в великой ярости многажды обнажал шпагу и говорил, что те, кои сей пропуск учинили, достойны смерти, ибо неслыханное неосмотрение и неосторожность учинили, и всех бывших на первом карауле осудя на смерть, повелел арестовать»[982]. Интересно, что находившийся при шведской армии ирландец Дж. Джеффрис сообщал схожие подробности: русским удалось миновать шведские караулы благодаря голландскому офицеру, который сказал часовым, что с ним идет шведский отряд [983]. Так или иначе, успешный проход сикурса в Полтаву остался единичным случаем, не повлиявшим радикально на судьбу города, – дальнейшая коммуникация через Ворсклу была прервана шведами, а отряд Головина был разбит на вылазке на следующий же день. Вероятно, основным ощутимым результатом прихода сикурса было пополнение запаса пороха и свинца – каждый солдат бригадира принес на себе в осажденный город по 40 патронов [984]; несомненно, успешный приход подкрепления положительно повлиял на моральное состояние гарнизона, жителей и всего русского войска.

Однажды осаждающий воспользовался тем, что осажденный с нетерпением ждал сикурса. В начале лета 1704 г. русская армия под командованием самого царя стояла под стенами Нарвы, но формальную атаку крепости не начинали – не хватало артиллерии и, памятуя 1700 г., опасались сикурса. Шведский гарнизон генерал-майора Горна сидел в осаде, вспоминая чудесное избавление от «московитов» в ноябре 1700 г.; сравнительно неподалеку маневрировал отряд генерала Шлиппенбаха, который имел приказ короля идти на выручку Горну (в итоге за все время осады он так и не смог подойти к осажденной крепости, но знать этого заранее ни русские, ни шведы не могли). 7 июня русским стало известно от перебежчика, что Шлиппенбах с трехтысячным войском стоит в Ракобурге (Раквере, чуть более 100 км от Нарвы)[985]. Осаждающие нуждались в языках из крепости (требовалось «некоторых добрых офицеров взять, дабы о подлинном состоянии ведомость получить, потому что на ведомости от простых полоняников и переметчиков полученные невозможно было надеяться»), они знали, что гарнизон ждет сикурса, и они наблюдали, что комендант охотно высылает большие вылазки (незадолго до этого против 600 конных московитов Горн выслал 100 рейтар и 1200 солдат)[986]. Очевидно, это стечение обстоятельств и навело Меншикова на мысль сымитировать приход сикурса, чтобы спровоцировать гарнизон на вылазку во главе со старшими офицерами и завести их в ловушку.

Об этой необычной операции подробно рассказывает целый ряд источников: «Описание сражения, происходившего 8-го июня…» из Походного журнала 1704 года, записки князя Б. И. Куракина, журнал барона Гизена и Адлерфельд со шведской стороны. По версии «Описания…», со всей русской армии были собраны кафтаны и епанчи (плащи) синего цвета, а также шляпы с белой обшивкой. Это платье, своими цветами схожее со шведским, было одето на два полка пехоты и два полка драгун. По другой версии, были выбраны полки, носившие мундир шведских цветов (синего и серого). Можно упомянуть малоизвестную и, видимо, наименее правдоподобную версию А. Гордона о том, что для переодевания были взяты темно-синие кафтаны с желтыми отворотами с пленных шведов [987]. Так или иначе, под белыми и желтыми знаменами эти части вполне стали походить на шведское войско; сходство усиливалось тем, что «экзерцицию», т. е. ружейные и строевые приемы, использовали тоже шведскую, а не русскую. Роль генерала Шлиппенбаха играл сам царь Петр. 8 июня, после обеда во втором часу «притворное швецкое войско» пришло со стороны Ревеля (откуда гарнизон мог ожидать помощи) и сбило передовой московский караул. Подойдя на расстояние прямой видимости из крепости, «шведы» подали осажденной крепости сигнал («лозунг» или «гасло») из двух пушек, гарнизон ответил тем же сигналом.

Приблизившись еще и сбив второй караул осаждающих, «сикурс» подал следующий сигнал из четырех пушек и получил такой же ответ[988].

Сделаем небольшое отступление, чтобы поговорить о подававшихся сигналах. Участник событий князь Б. И. Куракин объяснял назначение обмена лозунгами как систему опознавания своих: «Чрез то друг друга знают, что тот идет и есть тут; а те ведают и надежны»[989]. В шведских войсках в качестве лозунга использовали два пушечных выстрела. Например, в самом начале войны, в марте 1700 г., осажденные саксонцами гарнизоны Риги и Динамюнде обменивались двойными выстрелами, давая знать друг другу, что оборона продолжается [990]. По-видимому, шведский сигнал был хорошо известен русским. Из морской практики было известно, что шведские крепости салютовали военным кораблям четыре и торговым – два раза, в то время как в других государствах стреляли нечетное количество раз [991]. Двойным выстрелом Карл извещал Нарву о своем подходе с высот Лагна за 10 верст от города 18 ноября 1700 г. [992] Такой же сигнал давали шведские корабли, подходя к Ниеншанцу 2 мая 1703 г., но из только что захваченной крепости двумя выстрелами им отвечали русские, «чтоб на тех кораблях не дознались о взятье города»[993]. Осажденный Дерпт подавал лозунги по утрам и вечерам – по две ракеты и по два выстрела [994] 16 августа 1710 года к уже занятому Пернову подошли пять шведских кораблей и выпалили свой традиционный сигнал; русские артиллеристы из города ответили тем же, после чего с кораблей на лодках в крепость были отправлены солдаты с провиантом – они были захвачены в плен лишь только достигли берега [995]. 20 июня 1710 года шведские корабли подошли к Выборгу и дали обычный лозунг из двух пушек; русские в этот раз не стали скрывать своего присутствия и ответили своим лозунгом – из трех пушек[996]. У союзников сигнал был также, по-видимому, тройной; в начале сражения при Клишове в 1702 г., подавая тревогу в польско-саксонской армии, дали залп лишь две пушки, и было отмечено, что третья не выстрелила[997].

Так вот, с помощью поданных сигналов на нарвские крепостные стены пригласили зрителей – коменданта Горна со старшими офицерами, а также «со тщетной радости не токмо все люди, но и малые дети выбежали смотреть и чаянному генералу Шлипембаху, со воздетыми руками, тысящекратного счастия и благословения желали» [998]. В городе «была для мнимого того сикурсу такая радость и веселие, что во все колокола звонили и разставливали по улицам столы с яствою и питием, и всяк для смотрения бежал на городскую стену» [999]. Представление можно было начинать.

«Шведы» Петра и русские Меншикова построились в боевые порядки на открытом месте друг напротив друга и начали сближаться со стрельбой (из мушкетов стреляли пыжами, а из пушек – ядрами поверх голов). Затем «шведское» правое крыло (этот фланг был ближе к городу, и на нем следовало показать самую зрелищную часть маскарада) атаковало московитское левое крыло, которое «по некоторому учиненному супротивлению стало уступать и нарочно мешаться»; комендант и горожане могли ясно видеть со стен, как «шведский» строй ведет упорядоченный огонь, в то время как русские беспорядочно отступают, снимают караулы и шатры в лагере, запрягают лошадей для общего бегства [1000]. Эта картина полностью уверила коменданта в том, что к нему на помощь прорывается сикурс и что навстречу ему необходимо выслать вылазку. За пределы крепости была отправлена кавалерия и пехота (100 рейтар и 1200 солдат с четырьмя пушками по русским данным и по шведским – 800 пехотинцев полковника Лоода и 150 рейтар подполковника Мурата). Тем временем пехота «обоих дружелюбных неприятелей» палила друг по другу холостыми патронами, и «шведы» медленно теснили русских все ближе к городу – где они могли бы более выгодно атаковать вылазку и отрезать ее от крепости. В лесу в засаде с той же целью встал драгунский полк Ренне. Все было готово к тому, чтобы захлопнуть ловушку: «Которым образом из сей малой игры удобно бы большая комедия и знатная нечаянная победа могла учиниться»[1001].

Конные офицеры от «притворных шведов» во главе с полковником Арнштедтом (представителем польского двора) выехали вперед навстречу вылазке, как бы приглашая к себе офицеров гарнизона (ведь задача всей игры заключалась в получении информированных языков). И действительно, к ним, оторвавшись от основной массы войск, поспешили кавалерийские офицеры подполковник Марквард (Адлерфельд ошибочно указывает на полковника Карла Мурата, который попал в плен позднее при взятии Нарвы) с ротмистром и тремя корнетами. Встретившиеся офицеры «друг друга поздравили…. обнимались и целовались и толь дружелюбно меж собою обходились, что они будто друг с другом склеились»[1002]. Полностью потерявших бдительность шведов разоружили и взяли без боя; так же поступили с другими шведами, которые на радостях въезжали прямо в строй русских драгун полка Горбова в синих епанчах. И хотя русским солдатам было строжайше приказано не поднимать шума, чтобы не спугнуть шведов, заманить всю вылазку не удалось – один из шведских офицеров, пьяный, обнаружив себя окруженным врагами, не дал себя разоружить, «пистолью сам себя отчаянным образом застрелил и тем прочих от приближения отпужал» [1003].

Пришлось раскрыть карты, и драгуны Горбова бросились на шведов. Из Нарвы по русским открыли пушечную пальбу. Заслышав открывшуюся канонаду, драгуны Ренне и новгородская конница выскочили из засады в кустарнике и также атаковали вылазку. Шведские рейтары успели достаточно отдалиться от крепости, поэтому были отрезаны от нее и разбиты, а их остатки преследованы до крепостных ворот. Затем русские всадники набросились на пехоту и также прогнали ее в крепость. Возможно, что Преображенский полк также принял участие в разгроме. Свою пехоту и пушки шведы успели увести обратно в крепость, но понесли потери убитыми, ранеными и пленными. Погибло также немало горожан, крестьян и женщин, которые поспешили выйти из крепости вслед за вылазкой с целью грабежа на поле боя [1004]. Отдельным участникам этой вылазки удалось выжить, но не вернуться в крепость; они скрылись в лесу и затем пробрались в Ревель [1005]. Несмотря на продолжающуюся осаду и блокаду города, коменданту Горну удавалось пересылать шифрованные письма в шведские Ригу и Ревель. В частности – очевидно, чтобы избежать нового конфуза с «мнимым сикурсом», когда русские использовали известный им шведский «лозунг» (два орудийных выстрела), – Горн просил сообщить ему сигналы, по которым можно будет достоверно узнать о подходе шведских подкреплений[1006].

Доступные нам источники не позволяют узнать, вдохновлялся ли Меншиков каким-нибудь примером, задумывая свою стратагему. Однако можно назвать прецедент с демонстративным сворачиванием осадного лагеря с целью ввести в заблуждение осажденных. Чтобы сделать генеральный штурм Буды 2 сентября 1686 г. неожиданным, имперские войска на виду у турок построили свою пехоту и кавалерию спиной к крепости как будто для марша против сикурса, однако потом стремительно развернулись и пошли в атаку[1007].

Подача сикурса с моря

Многие шведские крепости были приморскими, поэтому осажденные ждали (а осаждавшие опасались) сикурса с моря. Нарвская крепость стоит на р. Нарове, недалеко от впадения в Балтийское море. Весной 1704 г. к устью этой реки подходили шведские корабли с подкреплениями и продовольствием для Нарвы, однако русские батареи, установленные на взморье, не позволяли кораблям подойти к берегу. Об отражении шведских военных и грузовых кораблей в апреле 1704 г., когда полномасштабная осада Нарвы еще не началась, докладывал Петру П. М. Апраксин, который пришел к устью реки Наровы 27 апреля с пятью конными ротами и тремя пехотными полками: «Два карабля боевых входили в устье Наровское и рекою Наровою к обозу нашему, в два часа пополудни, в малый ветр; и ис пушек от них по нас, также и от нас по них стрелбы было много, и несколко у нас и раненых есть. И… те карабли из Наровы реки и от Росонского и из Наровского устья выбили, что все могли видеть, как один карабль во многих местех ис пушек розбили; и отошли в море со многим страхом, тянулись ботами по якарям, а нам от моря одержать их было нечем;… а в Ругодев ис тех караблей ничего выгрузить Нарвою им не дали, и которые с кладью стоят и ныне зело грузно»; причем П.М. Апраксин отбил шведские корабли довольно скромной артиллерией, о чем он пишет в том же письме: «А с пушками от милости вашей еще ко мне не бывали; толко что взял с собою три штифунтовых да шесть трехфунтовых чюгунных из Ямбурха, и те трехфунтовые плохи: на нынешнем бою и розорвало одну»[1008]. Об участии в этих боях в составе отряда П. М. Апрасина вспоминал солдат полка Бильса Антон Ярославцев: «И пришли на взморье на устье реки Наровы, и стояли неприятельские корабли и против оных кораблей делали крепость и палили по кораблям из пушек и отбили прочь, чтоб в Нарву не прошли»[1009]. Другой ветеран, сержант полка Г. С. Титова Петр Васильевич Грязной, записал: «В 704 году на устье Наров реки, под Нарвою, на зморе, с боярином Петром Матвеевичем Апраксиным, против швецких караблей, делали батареи на швецкие карабли прочь в море отбили и со зморя пришли на Ивановскую гору и шанцовались под Иван Город и к нам на шанцы была от неприятеля вылазка и оных неприятелей прочь отбили» [1010]. При П. М. Апраксине для строительства моста через Нарову состоял сержант Преображенского полка Михаил Щепотев; по его наблюдениям, шведский флот обстреливал русские позиции на берегу трехпудовыми бомбами и 24-ф. и 6-ф. ядрами, однако никакого урона они не наносили [1011]. Все же русский отряд был слишком слаб для полноценной блокады города на западном, нарвском, берегу реки. Пользуясь этим, в ночь с 10 на 11 мая шведам удалось высадить прямо на морское побережье (т. е. не входя в Нарову) отряд пехоты и провести его в Нарву. Об этом рассказал взятый вскоре в плен солдат этого десанта: «Собрано их в тот полк (полковника Ребиндера) в Колывани из поземицы семсот человек и послано на трех караблях и выезжали с моря по колыванской дороге на пустой берег, недошед Наровскова устья верст за тритцат к лесу, в мелких судах, а пристани в том месте нет; и из Ругодева ратные люди по колыванской дороге, пехота и конница, встретили их и проводили в город строем» [1012]. По сообщению схваченного русскими драгунами нарвского мещанина Ланга, в устье Наровы стояли 52 корабля, из которых лишь 8 были военными, а остальные – торговыми. Две такие груженные провиантом шкуты из шведского флота сорвало штормом с якорей и прибило к берегу. 31 мая «сам великий государь в перьвых верхом, и при том некоторые солдаты [Преображенского полка. – Б. М.] бросясь во всем платье в воду в брод и в плавь тотчас пошли, и овладели оными»; на этих судах было захвачено 100 шведских солдат и матросов с оружием и запас хлеба [1013].

Осенью 1706 года русская армия предприняла попытку осадить Выборг, однако из-за неудовлетворительной разведки осадный корпус был не готов к переправе через Выборгский залив и к блокаде города с моря. В крепость свободно проходили шведские военные и торговые корабли, а у русских при себе кораблей не было. Поэтому пришлось собрать на побережье (очевидно, у местных жителей) небольшие лодки и отправить на них солдат «ради поиску над неприятелем к торговым кораблям». Но «щетных случаев хто может избечь?» – задавал Петр риторический вопрос в письме к Н. М. Зотову[1014]. Подробности произошедшего «щетного случая» изложены в «Реляции партикулярного бою на море».

«Октября в 12 день в вечеру послан был господин Щепотев с пятью малыми лодками, на которых с ним отправлены были из бомбардиров: Наум Синявин, Автамон Дубасов, Ермолай Скворцов, Петр Головков, Наум Дохонков да 45 человек гранодеров, при которых был капитан Бахтеяров, ради поиску над неприятелем к торговым кораблям, которые шли из Выборха с торговыми людми и животы, но, темноты ради ношной, мимо тех торговых караблей, х которым были посланы, наехали те наши посланные на два воинские адмиралсике боты, которые посланы были с моря из флота морского от швецкого адмирала на сикурс в Выборх, на которых было слишком по 100 человек афицеров и салдат и по 4 пушки. И по преудивительном и чюдесном бою ис тех на одно судно, именуемое Эсперн, взошли, которому на сикурс и другое пришло; однакож наши с такою несказанною отвагою были, что, и на том судне еще не окончав бою и не овладев, и з другим так крепко бились, что на помочь пришедших отбили, а тем завладели и оное к берегу под лагар привезли, на котором наших здоровых толко уже 7 человек было (итак, живых вчетверо болше себя привезли), а и с ранеными 13 человек» [1015].

О нападении на корабли во время первой осады Выборга сообщил в своей сказке (записанной 16 марта 1720 г.) подпоручик Второго гренадерского полка Пролубщиков: «Под Выборх в первый поход ходил и командирован на неприятельские суда и на оных судах ранен в правую ногу» [1016]. Вероятно, те 45 гренадеров принадлежали к сводному гренадерскому батальону под командованием М. Щепотева, поскольку в сказке капитана Василия Аничкова значится, что тот был «в 1706 году к Выборху в походе в Гранодерском батальоне господина Щепотева…» [1017].

В 1710 г. русская армия вернулась под Выборг – в марте по льду пришел передовой отряд Ф. М. Апраксина, который к концу апреля стал терпеть нужду в продовольствии. Второй эшелон осадного корпуса, со значительной артиллерией и запасами провианта шел в «армаде» галер и ластовых судов, ведомой самим царем. Движение затрудняло «множество льда», но время было дорого – во-первых, голодал осадный корпус Апраксина, во-вторых, вскрытия льда ждали и шведы – чтобы привести на помощь осажденному Выборгу свои корабли. Таким образом, и осажденный, и осаждающий ожидали подхода подкреплений с моря. Преодолев льды, эскадра Петра первой подошла ко входу в Выборгский залив. Однако подойти к осадному лагерю адмирала Апраксина (чтобы выгрузить продовольствие и артиллерию) можно было, лишь пройдя вблизи стен крепости, т. е. под самыми ее пушками. «Летопись Выборгской крепости» повествует о том, как Петр велел поднять на своих судах флаги и вымпелы, а людей на палубах одеть в мундиры «подобные шведским». Утром 9 мая был инсценирован артиллерийский бой между галерами и батареей, установленной Апраксиным «для непропущения шведского флота к Выборгу», и эскадра двинулась прямо к крепости. Сам царь находился впереди на десятивесельной шлюпке, за которой следовали многочисленные ластовые суда. «Увидев идущие на судах помощные войска с провиантом, по приближении флота к крепости, Выборгский комендант, отворя ворота, вышел на встречу и когда Его Величество видел, что все суда с провиантом и складами под пушки подобрались, поворотил к лагерю своего войска на место назначенное флагом а за ним и все суда, то в ту же минуту, при повороте судов, началась с крепости по шлюбке и судам, а из всех апрошей и лагеря по крепости великая пушечная пальба ядрами и картечами и метание бомб в крепость, но никакого вреда нашим судам не учинено и ни одного человека не убито, таким образом Его Величество прибыл в шатер Адмирала Графа Апраксина и по осмотре всего лагеря ночевал в оном шатре»[1018].

Итак, подмога для осадного корпуса прошла, и теперь шведы ждали сикурса от своего флота. 24 мая 18 шведских кораблей подошли ко входу в Выборгский залив и встали на якоря вне выстрелов приморской русской батареи. Убедившись в невозможности пройти, шведы стали выгружать на берег на ботах и шлюпках десант численностью до 2000 ч. Русская галерная эскадра в ответ на это высадила на берег для противодействия десанту два полка пехоты, и неприятель, «тот же час сев на суда, возвратился к флоту» (отметим, что галеры не стали предпринимать попыток атаковать корабли и средства десантирования в море). На следующий день шведский флот обстрелял батарею, батарея и галеры отвечали, однако «за дальностию никакого повреждения не учинено». Этим и ограничились активные действия шведского флота по прорыву блокады Выборга. Видимо, единственным шведским судном, дошедшим до города, стало то, которое доставило из Стокгольма 70 русских офицеров и рядовых для обмена пленными 29 мая[1019].

Неизв. автор

План крепости Динамюнде 1710 (?) г.

Отдел рукописей БАН

В 1710 г. при обороне своих стоящих на р. Двине крепостей Рига и Динамюнде шведы также неоднократно пытались подать осажденным помощь войсками и припасами с моря. Для предупреждения таких попыток Петром был отправлен князь А. Д. Меншиков «для осмотра удобных мест меж Риги и Динаментшанца и для занятия водяного хода с моря неприятельских судов, которому велено в тех местах, как прамами, так и прочим оный фарватер укрепить»[1020]. Оборона осаждающих с моря оказалась эффективной. Чтобы помешать сообщению по Двине между осажденной Ригой и Дюнамюнде на побережье, был командирован отряд подполковника Киевского полка Клячковского (700 солдат и гренадер, а также 300 донских казаков) на лодках[1021]. Возможно, в составе этого отряда действовал поручик Ростовского полка Аршанников, который был «с командированными солдатами на море на лодках против неприятельских людей на баталии и взял шведский артиллерный корабль со многими припасами» [1022]. Захвачено было действительно много – 33 пушки медных и дробовик [1023]. Не менее успешно действовала русская артиллерия. Вот как выглядело отражение шведского десанта к Динамюнде 4 июня 1710 года: «Шведский корабль, который к крепости приставитца захотел, с пушек русских принужден был назад идти; после того две барки приближалися, одна назад гнана, а другая от русских разстрелена, да все в ней сущие люди потонули, опричь двух, которые плаваньем спаслись, а один в полон взят» [1024]. 9 июня к русским батареям ниже Риги от шведского флота подошли три корабля, в том числе один бомбардирский, и атаковали пушечным и мортирным огнем русские укрепления; однако ответным огнем были принуждены к отступлению к Динамюнде, а вскоре неприятельский флот стал отходить в море и оттуда, и «никакова действия уже от них не было» [1025].

Снятие осады осаждающим

Случались ситуации, когда осаждающий был вынужден прекратить осаду, несмотря на отсутствие непосредственной угрозы неприятельского сикурса. Рекомендации Курганова осаждающему сводятся к тому, чтобы при отходе обезопасить себя от вылазок осажденного и сохранить все осадные припасы. Если требовалось уйти втайне от гарнизона, то с наступлением ночи вся артиллерия и обоз отправлялись в дорогу, а в траншеях оставались солдаты для стрельбы и имитации обычной осадной деятельности; когда же обоз достаточно удалится от крепости, вся армия следовала за ним, оставив в поле горящие костры. Если опасаться гарнизона не приходилось, то в том же порядке – сначала обоз с артиллерией, а потом пехота с кавалерией – армия отступала при свете дня. «А ежели при отступлении неможно всего с собою увезти, в таком случае ломают и жгут те вещи кои принуждено оставить, дабы неприятель не мог ими воспользоваться…»[1026].

За всю Северную войну русская (как и шведская) армия редко прекращала уже начатую осаду. Видимо, наиболее известный подобный случай произошел в 1706 г. под Выборгом. Эта осада была предпринята осенью (поздний сезон) с недостаточными силами и средствами (артиллерию везли слишком долго, а кораблей для блокады города с моря не было вовсе), поэтому оказалась непродолжительной. Царь лично принял решение отступить, несмотря на то что сикурса с шведской стороны не опасались. «Поденная роспись или Юрнал с 1702 по 1714 год» описывает двухнедельное стояние под Выборгом: «С вышепомянутого октября 12-го дня даже до 27-го дня того ж месяца действия никакова не было, понеже артиллерия еще ис Питербурха не была привезена, токмо между тем из города были в разные числа 3 выласки… С 22-го дня, когда пришла артиллерия наша, тогда сию крепость жестоко бомбандировали 4 дни и 4 ночи сряду, от которого бомбандирования 5 пожаров в городе было. И потом, поздого ради времени, для того что застигла глубокая осень, не имея лошадям фуражу, так ж и за недоволством правианта, отступили, ибо завести правианту сухим путем за поздым самым временем глубокой осени было тогда невозможно»[1027]. О тяжелой ситауции с фуражом свидетельствовал английский посланник Ч. Витворт в письме статс-секретарю Р. Гарлею (R. Harley) от 26 ноября 1706 года: «…но главным образом русские потерпели от потери лошадей: расположенные или на камнях, или в болотах, терпя нужду в фураже, они стали падать так быстро, что признано было благоразумным снять лагерь 26-го октября. Большинство драгун возвратилось на зимние квартиры в Ингрию пешком…»[1028]. Сообщение англичанина подтверждается полковой документацией, согласно которой в начале похода в конных частях было 4009 лошадей, а вернулось только 2320, притом что всадники потерь практически не понесли [1029].

Неприятным сюрпризом для русских стало местоположение Выборгской крепости (она окружена водой с трех сторон) – это обстоятельство оказалось неизвестно заранее стоявшим в Санкт-Петербурге войскам. 20 октября Петр объяснял Г. И. Головкину: «О здешнем извещаю, что некоторого ради неведения о положении места, – чему не я, но те, которые непрестанно здесь живут, а не ведали, виною суть, аднакож мне досталась печаль, – ныне за поздним временем отаковать, кроме бомбардированья, невозможно» [1030]. Днем ранее царь сетовал о том же Меншикову, который разделял досаду государя и в качестве примера приводил шведов, неоднократно подходивших к Петербургу с разведывательными целями: «О незнании положения места Выборхского правда, что не гораздо добро учинили те, которые без отлучки в соседях живут: мочно бы признать и ис приходу Мейделева, понеже оной не ради чего приходил к Санктпитербурху по нескольку раз, точию для осмотрения положения места и крепостей; а ежели бы у нас заранея так было учинено, то надеюсь, что бы ваша милость могли наилутчей способ ис того выбрать и ползу свою исполнить» [1031].

К следующему походу на Выборг русская армия была лучше снабжена разведывательной информацией; в частности, в 1708 г. на русскую сторону «перекинулся» шведский капитан Эван Ванох, который подал адмиралу Ф. М. Апраксину чертеж Выборга [1032]. И в том же 1708 г. началась разработка планов по новой осаде Выборга[1033]. Под Выборг и Кексгольм отправляли отряды для сбора информации. Например офицер Белозерского полка И. Н. Найдинский позже писал, что «в 705 и в 706 и в 707 и в 708 годех из Санкт Питербурха, по приказу… Апраксина и… Брюса, посылай я был в оные годы в разных месяцах и числах особливою командою в партии к Выборху и к Кексгольму зимою на лыжах, а летом сухим путем пешия для раззорения неприятеля и для поиску языков и для неприятельских партий, а сколько раз ходил в оные годы – того написать не упомню, понеже много раз посылай был»[1034].

Но вернемся в октябрь 1706 года. Помимо сложностей с провиантом и с неподготовленностью к действиям на воде, в осадном корпусе наблюдалось полное отсутствие артиллерии – осадный парк все еще находился в пути к Выборгу. Когда стало ясно, что рассчитывать на успех осады невозможно, Петр приказал еще с дороги «всю артиллерию поворотить назад», а к крепости привезти лишь «5 мартиров и к ним 1500 бомбов с порохом и с трубками и с протчим, что надобно к тому» [1035]. Эти мортиры вели огонь по крепости 4 дня – ведь бомбардирование было единственным способом нанести городу хоть какой-то ущерб. Когда настало время отступать, царь предписал разгоревшиеся от стрельбы мортиры расколоть и везти обратно в виде обломков, «для легости» [1036].

Относительно отхода всего осадного корпуса из-под Выборга Петр оставил генерал-майору Р. В. Брюсу подробную инструкцию.

1. Прежде окончания бомбардированья за день отпустить с нерегулярными людми 3 мартира наперед на волах и людех.

2. Отступать надлежит при вечере, а приказать, где были огни, чтоб дров приготовили на сутки, и когда отступят пехота, приказать коннице, чтоб во всю ночь те огни клали, и когда да разсвенет, тотчас послать барабанщика и с ним кого афицера в город, наказав им, чтоб отнюдь не сказывали об отходе; а буде они, сведав, сами будут спрашивать их о том, сказать, что при них поход сказан, а пошли ль, того не знают; коннице, по принятии их в город, не долго мешкав, иттить прочь.

3. В отступлении лутчим полкам и гранадирам всем (отпустя 2 компании вперед) итти назади, а за ними крепкому конному караулу о полумиле или ближе. И в первой день отойти подале, сколко возможно (дабы неприятель не так лехко мог нагнать), хотя с малым и трудом; а в протчие дни итти по воле, смотря по людям и погоде. Також позади себя мосты портить и в некоторых уских местех и засечь. Також оставить назади один баталион, которой бы присматривал назад болных. В протчем все прилагать к целости и безопасности войску (прося у Бога милости), как доброму командиру надлежит.

В 23 день октября 1706 года [1037]

Неудачная попытка осады как под Выборгом была не частым, но и не уникальным случаем. Как упоминалось выше, в 1704 г. корпус И. Р. Паткуля спешно свернул осаду Познани и ретировался из-за угрозы сикурса. В 1713 г. соединенный русско-саксонский корпус обложил Штральзунд, и сикурс ему не угрожал, но поскольку артиллерия от союзников-датчан не поступила, командиру русского отряда генерал-майору П. И. Яковлеву было приказано снять осаду и увести войска[1038]. Отметим, что в 1711 г. осада Штральзунда датско-саксонским корпусом также окончилась ничем; город сдался лишь в результате третьей, на этот раз датско-прусской, осады в 1715 г. [1039]

Преодоление палисада

(Взятие крытого пути)

Проследив поэтапно развитие формальной атаки на крепость, мы рассмотрели установку осадного лагеря, действия артиллерии и ведение траншей. Если на этих стадиях комендант не сдавался, приходилось переходить к следующим шагам. Взятие крытого пути или взятие контрэскарпа – так обычно называлась операция в ходе осады, когда осажденный всходил на гласис и закреплялся у рва крепости. Это был важный этап, поскольку после длительных траншейных работ осаждающий занимал позицию в непосредственной близости от крепостного вала, чтобы на ней возвести брешь-батарею и создать себе плацдарм для дальнейшего продвижения вперед. Эту фазу инженерной атаки также могли называть взятием палисадов, поскольку крытый путь, как правило, прикрывался палисадом, который представлял собой частокол из бревен или брусьев; он служил укрытием для стрелков осажденных и препятствием на пути атакующих. Палисадом прикрывали те участки обороны, где была возможна атака живой силы осаждающего, – во рвах, в горжах (в тыльной части) укреплений и, в первую очередь, на крытом пути.

По данным одного из европейских словарей начала XVIII века, брусья толщиной 7 дюймов и длиной 8 футов вкапывались в землю на 3 фута в глубину с интервалом, позволяющим просунуть между брусьями ствол мушкета или пику[1040]. Палисад устанавливался вертикально либо с наклоном в поле (в сторону противника), чтобы нападающим было неудобно рубить брусья либо набрасывать на них веревку с целью расшатать и вытащить их из земли. Поскольку палисад под воздействием стихий быстро приходил в негодность – бревна сгнивали, – его было затратно поддерживать в удовлетворительном состоянии в мирное время. Чаще палисад устанавливали перед началом осады, а при необходимости – и во время осады, в зависимости от того, как развивалась атака крепости. Например, в крепостном рву Дерпта шведы устанавливали палисад уже в ходе осады, и артиллерия Шереметева открыла огонь «по неприятелю, который около города делал палисады, чтоб им тою стрельбою помешать и той работы делать не дать»[1041]. При обороне Полтавы комендант Келин доносил Меншикову, что осажденным приходилось сооружать новый палисад взамен уничтоженного шведами: «Неприятель шанцами идет по валу Мазуровскому и палит палисад, и против тех вызженых мест ставим другие полисады внизу»[1042].

В крытом пути, под прикрытием палисада, осажденный мог располагать пехоту и артиллерию. Защитники контрэскарпа не только отражали неприятеля в случае приступа, но и вели беспокоящий огонь по ведущимся осадным работам. Мориц Саксонский, основываясь на своем опыте, писал о неэффективности применения большого количества мушкетеров для обороны крытого пути в ночное время: «Солдат, который стрелял всю ночь, естественно, устает, а поскольку его мушкет за это время приходит в негодность, то ту часть дня, которую солдат употребил бы на отдых и восстановление сил, он вынужден тратить на чистку и починку оружия и на изготовление патронов; это обстоятельство, если не уделять ему внимания, способствует развитию болезней и недовольству службой» [1043]. Далее он пишет: «Что касается огня, который осажденный ведет из крытого пути и со стен по рабочим в течение ночи, то он имеет немногим больший эффект, чем просто шум, поскольку солдаты, чтобы не утруждать себя прибиванием заряда шомполом, сыплют порох пригоршнями в ствол и закатывают пулю; а поскольку от длительной стрельбы плечи солдат начинают болеть и поскольку темнота ночи не позволяет офицерам наблюдать за солдатами, они просто кладут мушкет между брусьями палисада и стреляют наугад» [1044]. Поэтому он рекомендовал устанавливать в крытом пути на ночь артиллерийскую батарею, которая бы более эффективно разрушала траншеи и при этом задействовала бы меньшее количество людей.

Боргсдорф был другого мнения относительно сравнительной ценности пушек и мушкетов для целей обороны крытого пути: «Стрелба же мушкетная есть изо всех скорейшая и постояннейшая, и во внезапных нападениях потребнейшая и удобнейшая», – писал он в своей книге «Побеждающая крепость». Одно артиллерийское орудие занимает столько же места, сколько 60 мушкетеров (6 рядов по 10 человек); времени на заряжание и наведение пушки для одного выстрела требуется столько же, сколько для пальбы всех 60 мушкетов. Вывезти с позиции поврежденную неприятельскими выстрелами пушку и поставить на ее место новую в условиях осады сложно и долго, а новые мушкетеры смогут заступить места раненых «без потеряния времени». Если для орудия требовался высокий бруствер, то пехотинцы могли вести огонь непрерывно из-за менее солидных укреплений. Общий же вывод таков: «бывает всегда при осадах болши неприятелей побито от мушкетной стрелбы, нежели от пушечной, и не надлежит того ради мушкетов в крепости уничижать, потому что они меж тем времянем, когда пушки неприятелем помешателства чинить не могут, огненным градом непрестанно действовать, и неприятелем великой вред чинити могут»[1045].

Трудно сказать, чем вызваны такие диаметрально противоположные мнения современников Петровской эпохи; сегодня они интересны нам в первую очередь тем, что описывают встречавшиеся на практике примеры – будь то сознательно неприцельная стрельба солдат в ночном карауле на контрэскарпе или сложности с заменой поврежденного орудия на крытом пути.

Во время обороны Нарвы в 1704 г. осажденный ежедневно посылал отряд в 80 человек под начальством капитана в крытый путь атакованного фронта для производства ружейного огня по ближайшим подступам русских; впоследствии отряд этот был уменьшен до 30 человек и на каждого полагалось по 30 патронов, которые они должны были употребить[1046]. 19 июня шведы вывезли из крепости две трехфунтовые пушки и установили их за гласисом у бастиона Глория; их реляция гласит: «Как только мы нацелили наши пушки (что нам удалось сделать, оставаясь незамеченными неприятелем), мы дали им такой салют, что увидели как несколько человек упало, а остальные убежали из своих траншей» [1047]. Однако когда осаждающий значительно приблизился к брешам бастиона Виктория и чуть не отрезал находившийся в крытом пути отряд в 50 человек, комендант Горн приказал оставить крытый путь и на будущее ограничиться лишь небольшими вылазками для опрокидывания туров и поджигания работ в ближайших к гребню гласиса подступах [1048].

Если до сих пор осада велась апрошами так, чтобы как можно меньше подставлять солдат под прямые выстрелы из крепости, то атака на контрэскарп почти всегда предполагала открытый штурм. Поэтому все рекомендации сводились к тому, как организовать атаку с наименьшими потерями. Вобан рассматривал два варианта взятия крытого пути – «искусством» и штурмом. Под искусством подразумевался, во-первых, огонь рикошетных батарей, которые разбивали брусья и убивали защитников, и огонь из третьей параллели и из кавальера, а во-вторых, ведение двойной сапы вверх ровно по перегибу гласиса и затем охватывая с обеих сторон его «исходящий угол»[1049]. Ведение двойной сапы (с выставлением туров по обоим флангам и с качением мантелета впереди) подробно описано выше в главе о ведении апрошей и сапы. Эти работы значительно увеличивали время осады (соответственно росло и количество жертв), поэтому альтернативой был скоротечный штурм из третьей параллели.

О подготовке штурма крытого пути Вобан писал, что в третью параллель, помимо дежурных войск, нужно ввести до 10 рот гренадер и выстроить их вдоль бруствера траншеи в 3–4 шеренги, а за их спинами поставить работников с турами, фашинами, песочными мешками, лопатами и кирками. Сигнал к атаке должен был подаваться серией из 3–4 орудийных выстрелов, причем перед последним выстрелом было нужно сделать паузу, чтобы солдаты приготовились, и «по последнем выстреле пойдут все командированные люди через бруствер пласдармов (параллельных линей) большими шагами на покрытой путь, со всех сторон его охватят, и в проходы в тот покрытой путь ворвався станут все, что им покажется, рубить в части, и таким образом неприятеля оттуда выгнать могут» [1050]. (До чего эта картина напоминает атаки мировых войн XX века! Солдаты ждут сигнала, чтобы одновременно на широком фронте выйти из траншей и подняться в атаку на укрепленные неприятельские позиции…) Пока гренадеры и фузелеры выбивали защитников из крытого пути, рабочие под руководством инженеров спешно возводили ложемент, передавая материалы друг другу сзади и выкладывая их перед собой на кромке гласиса. Затем штурмующие роты следовало вывести обратно из рва и поставить за работниками на колени – под прикрытие строящегося ложемента. Все это время артиллерия обстреливала крепостные валы, чтобы, по возможности, подавить огонь защитников; пальбу также вели солдаты из третьей параллели [1051]. Боргсдорф в своих правилах «о взятии и овладении контрашарфы одним приступом» подчеркивал, что для атаки надо подвести апроши на расстояние броска ручной гранаты, а также рекомендовал непосредственно перед атакой на несколько часов заключить перемирие («в несколко часах друзьями быть возможно»), чтобы как можно лучше разведать позиции противника[1052].

Вобан предупреждал, что такой штурм может длиться 2–3 часа и повлечет «с обеих сторон ужасное кровопролитие и урон, а особливо с стороны осаждающих», поскольку защитники обязательно постараются подвести резервы, а осаждающие будут вынуждены идти на выстрелы без прикрытия[1053]. У Курганова описываются гибельные последствия открытого штурма на палисад: осаждающие «открыты с ног до головы, а осажденных едва видны верхи шляп. Гранаты же тех почти не вредны, но сих весьма действительны; ибо бросают их в средину многолюдной и открытой неприятельской силы». Если атака осаждающих слишком сильна, защитникам рекомендовалось дать залп из мушкетов и отступить из крытого пути, чтобы очистить место для действия пушек из города по внутренностям атакованного крытого пути; также следовало взорвать подкопы. «…Будет непрерывная стрельба во время приступа, коею обще с пальбою из других мест немало повалят осаждающих», – гласит текст Курганова и добавляет: «…все сие без сумнения превеликое учинит смятение и прежестокую повалку в приступающих» [1054].

Несмотря на то, что Вобан описывал оба варианта взятия контрэскарпа, среди современников считалось, что «более вобановским» подходом было ведение сапы, а открытый и, как правило, кровопролитный штурм ассоциировался с другим великим инженером – голландцем Кегорном. Как показывает Дж. Оствальд, в Войне за испанское наследство обе стороны, и французы и союзники (англичане, голландцы и имперцы), чаще обращались к Кегорнову подходу. Высокие потери при штурме крытого пути компенсировались сокращением длительности осады – для генералов это было критично в условиях, когда в ограниченный сезон было необходимо овладеть поочередно несколькими крепостями [1055].

Преодолевали палисад, в первую очередь, разрушив его: брусья можно было вытащить из земли, расшатав их с помощью веревок, прорубить топорами, разбить ядрами или сжечь. Боргсдорф советовал разбивать палисады артиллерией, причем гранатами (разрывными снарядами) рекомендовалось стрелять в землю перед частоколом, чтобы войдя в грунт, снаряд взрывом выбрасывал брусья. По высокому палисаду стоило стрелять «цепными ядрами», которые позволяли рушить сразу несколько брусьев[1056]. Под Нарвой в 1700 г. русские подводили к палисадам орудийные батареи и отправляли солдат с топорами. Под Дерптом, по свидетельству местного жителя, русские зажгли сложенный шведами по недосмотру прямо у палисада дровяной склад и таким образом от пожара в палисаде открылась широкая брешь [1057].

Даже у пробитого палисада необходимо было закрепиться (окопаться, построить ложемент), чтобы подкрепления из апрошей могли выдвигаться под прикрытием, чтобы можно было отражать вылазки осажденных и чтобы подготовить плацдарм для дальнейшей атаки. В некоторых случаях это удавалось сделать без особых потерь: «Здесь сей ночи гласии от неприятеля с помощию Божиею взяты (наших только двое ранено)» [1058], – писал из-под Митавы Петр Меншикову 28 августа 1705 года. Однако осажденные не должны были позволить осаждающим утвердиться на захваченной позиции. На следующий же день митавский гарнизон сделал вылазку, едва не выбил преображенцев и нанес им ощутимые потери. Другой пример – под Ивангородом 18 ноября (н. ст.) 1700 г. два полка стрельцов успешно прорубили проход в палисаде и залегли под ним (для успешного продолжения штурма им не хватало длинных лестниц); однако на следующий же день осажденные сделали удачную вылазку – сто шведов отбросили стрельцов от палисада, убив 48 и ранив 63 человек. За эту неудачу царь отдал под арест стрелецких полковников М. Ф. Сухарева и В. С. Елчанинова; они были оправданы, но несколько дней спустя в ходе очередной шведской вылазки Сухарев погиб, а Елчанинов ранен и умер в плену [1059].

Возможно, самая крупная операция русской армии по захвату контрэскарпа была проведена под Дерптом вечером 12 июля 1704 г. Формулировка поставленной перед войсками задачи приводится в разных источниках по-разному, но с одинаковым смыслом. По военно-походному журналу Б. П. Шереметева была поставлена задача «засесть в контршкарфе или окопаться подле полисадов»[1060]. По журналу Гизена – «дабы они пошли в контр-ескарп и окопались»[1061]. Задача «захвачиванья посту у самых палисад» указывается и в реляциях, вошедших в «Книгу Марсову» и опубликованных в «Письмах и бумагах»[1062].

Изображение бомбардирования и взятия московитами крепости Дерпт 13 июля 1704 года.

1704. Krigsarkivet, Sveriges Krig

Изображение, очевидно созданное участником и очевидцем событий по горячим следам, можно было бы назвать схематичным и примитивным, но оно крайне наглядно в деталях. Во-первых, рисунок демонстрирует плотность и направление артиллерийского огня, как настильного пушечного, так и навесного мортирного. Во-вторых, хорошо видна конфигурация укреплений, частокол палисада, бреши в стене и башнях. В-третьих, и, пожалуй, это самая впечатляющая деталь, несмотря на всю условность рисунка, показана необычайная скученность войск на участке штурма.

О подготовке к атаке и о ходе боя мы можем узнать из военно-походного журнала Шереметева. Царь указал отправить к месту атаки три роты, а в подкрепление им посылать по сто человек, причем сигналом каждой новой сотне для выдвижения к месту боя должен был служить залп батареи. Войска для атаки концентрировались на обоих берегах реки Амовжи: те, что находились на правом берегу (где стоял Дерпт), собирались в апрошах и на осадной батарее полковника Николая Балка. Остальные должны были после начала боя навести наплавной мост через реку и выдвигаться к пункту атаки по нему. От всех полков для атаки следовало выделить по 200 солдат, каждый из которых нес перед собой фашину.

Все было исполнено в соответствии с царскими указаниями: первым в бой пошел подполковник Василий Рыскарев с отрядом «розных полков» офицеров, урядников и солдат 262 человек (очевидно, они и составляли три роты, предписанные царем). Вслед за первым отрядом по сигнальным залпам с батареи «в прибавок» отправлялись отряды, также собранные из солдат разных полков (общей численностью 400 ч.) и подполковник Юрий Вестов со стрельцами. Во втором часу ночи под прикрытием батарей левого берега «поставили» мост и пошли на помощь с другой стороны еще несколько полков («полковники Мевс, Иван Англер с полками, Шкотова полку подполковник с офицеры, с ними урядников и солдат 558 ч., Келина полку офицеров 8, урядников и солдат 443 ч., Геренкова полку подполковник с офицеры, с ним урядников и солдат 417 ч., да из шанец Николая Балка Иван фон Делдин с полком» [1063]). В ту ночь атака на палисад переросла в общий штурм, который будет подробно описан ниже в главе о штурме. Пока же мы видим, что русское командование заранее разработало план атаки с распределением подкреплений и оговоренными сигналами для введения их в бой.

Журнал Гизена дает подробное описание другого случая атаки русских войск на палисад, которое произошло под Ригой 30 мая 1710 года. Нападение на укрепленное предместье («форштат») Риги было поручено двум отрядам, одним из них руководил бригадир барон Штоф, и ему предстояло занять возвышенность Коперберг (чтобы впоследствии установить на ней батарею и обстреливать город). Так же, как и под Дерптом, атака началась вечером, около 7 часов. Бригадир, в распоряжении которого было 1100 человек, распределил своих людей на группы: гренадеры, мушкетеры с топорами, мушкетеры с фашинами. Подойдя под пушечными выстрелами осажденных к палисаду, русские солдаты выяснили, что быстро прорубить его толстые бревна не получится; поэтому часть солдат, подсаживая друг друга, перелезла через препятствие: «…когда помянутой барон Штоф к полисадам пришел, видел что все полисады зело толсты были, да долго не можно отсечи, для того он резольвовался велел людей своих друг друга подъимать, дабы перелезли, еже и счастливо учинилось; тотчас они прочь гонили осажденных, ворота разрубили, чрез которые другие вступили…». Прогнав защитников Коперберга, люди Штофа едва успели закрепиться на новой позиции («насилу фашины положены были»), как защитники вернулись «в добром порядке», чтобы отбить русских. В течение ночи контратаки осажденных трижды отбивались ружейным огнем, и позиция осталась за осаждающими[1064]. Говоря о Рижских укреплениях, необходимо заметить, что они состояли из крепости вокруг города, цитадели, замка и предмостного укрепления Кобершанец на противоположном берегу. Вокруг крепости шел ров с проточной водой. Преодоление «мокрого рва» формальной атакой – сложная операция, подробно описанная у Вобана; она требовала значительных усилий и жертв, и русские генералы ни разу на нее не решились за время Северной войны; в частности, под Ригой в качестве альтернативы атаки через мокрый ров была избрана стратегия блокады.

Об атаке на палисад Полтавской крепости Гилленкрок сообщает, что шведам после незначительного сопротивления удалось закрепиться у палисадов, а русские, очевидно, были вынуждены возвести вдоль вала вторую линию обороны – из бочек. Дальше, однако, шведы продвинуться уже не смогли: «Король решился зажечь палисады для распространения пожара в неприятельских ретраншементах, на валу. Но неприятель, увидев приближение огня, отодвинулся с своими бочками и досками и принялся тушить пожар»[1065]. Таким образом, уничтожить палисад огнем осаждающему не удалось, а проводить открытый штурм он не решился.

Заканчивая обзор случаев, когда осаждающий закреплялся на контрэскарпе, хотелось бы упомянуть (хотя бы в качестве курьеза, т. к. мы не знаем таких случаев в практике Северной войны) любопытную уловку с ручными гранатами, описанную в мемуарах инженера Шарля Тулона, француза-гугенота, перешедшего на имперскую службу. Его рекомендация касалась атак на галерею (тоннель в основании крепостной стены) или на любую позицию, куда врывались штурмующие гренадеры и где следовало закрепиться, построив ложемент. При первом появлении контратакующего неприятеля следовало метнуть в него гранаты и самим отступить. Если же после разрыва гранат появятся новые защитники, то предписывалось бросить в них гранаты с зажженными запальными трубками, но без порохового заряда. Катящаяся по земле граната с шипящей трубкой заставляла опасаться неминуемого скорого взрыва, и противник ретировался. Гренадеры же, зная, что взрыва не последует, никуда не отступали и, «пользуясь временем, которое дает им страх неприятеля», продолжали строить ложемент[1066].

Переговоры и перемирия

В ходе осады стороны могли неоднократно обмениваться посланиями друг к другу: осаждающий предлагал коменданту сдаться, а осажденный отвечал на эти предложения в зависимости от ситуации; возможна была даже отправка корреспонденции к гражданским лицам в крепости. О желании начать переговоры неприятелю сообщали музыкальным сигналом, который назывался «шамад». По европейской традиции музыканты принимали участие в переговорах и часто направлялись в стан неприятеля с поручениями и письмами; такая роль музыкантов нашла свое отражение во многих источниках. Например, один английский трактат 1639 г. гласит: «Барабанщик должен… также иметь бумагу с посланием, которую носит на шляпе… Когда он приблизится к неприятельскому городу, он должен остановиться на расстоянии мушкетного выстрела от ворот и бить Parley [шамад. – Б. М.], чтобы там узнали о его намерениях. Он должен быть исключительно доброго и рассудительного поведения, чтобы наблюдать и примечать все, что может доставить его офицерам любые сведения о состоянии неприятеля. Он должен быть очень осторожен, чтобы от него ничего не укрылось вольно или невольно, поэтому он должен остерегаться неприятельской дружбы и знаков внимания, особенно преподнесения ему напитков». Соответственно, от неприятельских парламентеров-барабанщиков также ожидали попыток выведать важную информацию, поэтому вступать в разговоры с неприятельскими посланниками строго запрещалось[1067]. Во время очередного обмена письмами между осажденным и осаждающим комендант Дерпта велел своему барабанщику напоить русского барабанщика и выведать у него какие-нибудь сведения о планах русских. Для этого призвали также горожанина, говорившего по-русски, однако русский ничего не рассказал, лишь на все вопросы отвечал поклонами [1068].

Отечественные документы относительно роли барабанщиков полностью следовали европейской традиции. Адам Вейде в своем докладе 1698 г. записал, что барабанщикам «подобает легким на ноги быть, чтоб тогда, как капитан, или по указу его куда барабанщика пошлют, оной бы то благо и скоро исполните мог»[1069]. Позднее Воинский Устав в части, касающейся званий и должностей полковых чинов, также предписывал, что барабанщикам «…подобает молодым быть, дабы в посылках удобны были»[1070]. Оба эти документа подчеркивают, что от барабанщика требовалось быстро и грамотно исполнять поручения офицера. В «Лексиконе Российском историческом…» В. Н. Татищева 1730-х гг. говорится, что барабанщики «посылаются к неприятелю с письмами, где их, завязав глаза, принимают и паки с ответом письменным или словесным также возвращают» [1071].

Барабанщики и трубачи как парламентеры имели неприкосновенный статус; таковы были неписаные нормы международного права тех лет. Подтверждение тому мы находим в «объявлении» от имени князя А. Д. Меншикова шведскому капитану Кулбаху, датированном концом июня 1706 г. Пленный шведский капитан был отпущен к своему королю, чтобы «картель или генеральную размену учинить (по обычаю всех христианских потентатов воюющихся)»; однако не найдя Карла XII в Варшаве, Кулбах вернулся в русское войско. Поскольку он возвратился ни с чем, русское командование отправило его обратно искать своего государя. Среди прочих поручений было следующее: «В прошлом 1705 году из войска с писмом от фелтмаршалка Огвилдия послан был барабанщик с писмом к генералу Нироту, на которое писмо не точию ответу получено, но и оной барабанщик, протиф всех на свете праф, яко пленник задержен. Того для объявляется господина капитана, дабы донес его величеству, чтоб оной барабанщик отпущен был, такоже б и впредь барабанщикам и трубачам волно было б приежать и возвращатца (по обычаю всего света) с чем оне посланы будут; а с стороны всемилостивейшего моего царю и государю как прет тем, так и ныне и впреть таким присланным задержанья не бывало и впреть не будет» [1072].

Интересную иллюстрацию роли барабанщиков в общении враждующих сторон (а также свидетельство нарушения «обычая всего света» русской стороной) дает переписка между шведским губернатором Горном и русским командованием весной 1704 г. В феврале Горн потребовал у ямбургского коменданта Болобанова вернуть шведского барабанщика, отправленного к русским с письмом еще в декабре 1703 г.[1073]. Очевидно, требований было несколько, т. к. 25 марта П. М. Апраксин сообщал А. Д. Меншикову: «И сегодня из Нарвы пришол наш барабанщик, которой посылай к нашим полонеником с писмами и с посылкою, и отпущон с доволством; привез писма к их неволником к Москве, также и от наших, которые там есть; был перед генералом-маеором Горном:… говорил и приказывал о барабанщике, который в прошлом годе посылай был от них и бутто задержан, чтоб сыскать и отпустить, и мы де также задержим, естли тот не будет сыскан. И про то, государь, здесь я спрашивал; сказали: при Борисове бытности Петровича [т. е. в бытность Б. П. Шереметева. – Б. М.], взял того барабанщика драгунский полковник Зыбин, и где дел, того не знают. Хорошо бы, государь, того барабанщика сыскать;… а о том барабанщике из Ругодева генерал-маеор Горн в трех письмах писал»[1074]. Царь сам потребовал у Шереметева сыскать барабанщика и пригрозил, что виновные «заплотят шеею»; боярин также указал, что парламентер был взят Михаилом Зыбиным и отправлен в Москву [1075]. В итоге царь написал Горну от имени Меншикова как ингерманландского губернатора, признал, что барабанщик действительно задержан, но указал на то, что шведы сами удерживают двух отпущенных на пароль офицеров, и советовал «зеркало перед очи поставить» [1076]. Тем не менее в Москве были сысканы два шведских барабанщика со схожими именами Юрья Ягансон и Юрья Яган Андрисон; в сопровождении подъячего и трех солдат их отправили к царю [1077].

Отправка барабанщика к противнику во время осады означала прекращение боевых действий: стороны унимали стрельбу, приостанавливали (или должны были приостановить) осадные и оборонительные работы. При осаде Ниена первое перемирие имело место 30 апреля, и в это время «у наших в шанцах будучих с городовыми довольные меж собою разговоры были» [1078]. Когда после длившейся сутки бомбардировки с гарнизоном Ниена снова начались переговоры о сдаче и стороны обменялись аманатами, стрельба была прекращена и осаждающие «кругом города ходили свободно» [1079]

При осаде Выборга в 1710 г., судя по запискам Юста Юля, барабанщики отправлялись в крепость нарочно, чтобы царь Петр мог воспользоваться перемирием и осмотреть укрепления не опасаясь выстрелов: «23-го [мая, нов. ст. – Б. М.]… Для большей безопасности царь под предлогом доставления писем местным купцам послал на это время в Выборг барабанщика, в сущности переодетого офицера Преображенского полка. Перестрелка с обеих сторон прекратилась, и, как всегда бывает (в подобных случаях), осажденные и осаждающие стали ходить вольно, не укрываясь. Приостановка военных действий длилась всю вторую половину дня… 24-го. В Выборг снова послан барабанщик, чтобы царю можно было в безопасности осмотреть и исследовать крепость со стороны суши, как он осмотрел ее вчера со стороны моря»[1080]. Комендант Нарвы, стараясь продлить начавшееся перемирие, насильно удержал у себя русского барабанщика, который 6 августа принес в Нарву очередное письмо с предложением сдачи, однако уловка не удалась. Когда русским стало ясно, что шведы не хотят отпустить барабанщика, они обрушили на город множество бомб и каленых ядер, не дожидаясь выхода своего парламентера [1081].

Отправка барабанщиков к неприятелю является распространенным сюжетом реляций об осадах Северной войны. В 1702 г. шведский барабанщик из Нотебурга доставил в русский лагерь письмо нотебургской комендантши «во имя всех офицерских жен… о позволении зело жалостно, дабы могли ис крепости выпущены быть»; царь ответил в том смысле, что не смеет разлучать жен с мужьями и чтобы «изволили б и любезных супружников своих с собою вывесть купно. И с тем того барабанщика, потчивав, отпустил в город» [1082]. При осаде Ниеншанца, 30 апреля 1703 г., когда все осадные батареи были готовы открыть огонь по городу, к шведам был отправлен трубач «с увещевательным о сдаче города письмом». Трубач сыграл шамад, ему ответили барабанным боем, после чего к нему выслали офицеров. Внутрь крепости трубача проводили окружным путем с завязанными глазами, которые развязали лишь в хоромах коменданта; там комендант зачитал письмо при своих офицерах, но ответ дал лишь через 6 часов, когда русские потребовали вернуть трубача [1083].

«Увещевательное» письмо к ниенскому коменданту И. Аполлову с предложением сдаться звучало следующим образом: «Не похочет ли господин комендант и весь гарнизон в разсуждении своей слабой обороны Его Царского Величества милость искусити, и ту крепость на добрых и полезных статьях здати, в противном случае веема никакого договору получити не возмогут!»[1084].

Посланного в Ниеншанц трубача звали Готфрит, и в предыдущую кампанию (1702 г.) он также участвовал в переговорах – его отправляли парламентером в Нотебург [1085]. В 1703 г. Меншиков отправил в Стокгольм с письмами своего «трубача Антона Цола» [1086]. Под Нарвой в 1700 г. вместе с попавшими в плен иностранными лекарями, аптекарями и пасторами перечислены трубачи Антон Шот и Фабрициюс [1087]. Очевидно это были наемные музыканты-иностранцы, которым было легче объясняться со шведами. В полках русской армии было два типа музыкантов. Наиболее многочисленными были ротные музыканты (барабанщики), которые выполняли в строю роль сигнальщиков; очевидно это были русские люди невысокого социального и образовательного уровня. При полках существовали также оркестры («хоры») профессиональных наемных музыкантов («гобоистов») – иноземцев и их учеников. Трубачи, чьи имена нам известны, видимо, относились именно к этой категории.

Впрочем, услугами трубачей-иностранцев пользовались далеко не всегда. Из истории нарвской осады 1704 г. видно, что для пересылки корреспонденции русская сторона отправляла барабанщика, а шведская – трубача. Под Копорьем, перед тем как начать бомбардирование, фельдмаршал Шереметев отправил в крепость барабанщика с письменным предложением сдаться, но «посланное письмо Копорской камендант в воротех принял и, высмотря о чем было писано, отказал и его отпустил назад» [1088]. Однако уже скоро, с помощью барабана, он сообщил об изменении своего решения: «Не стерпя от бомб наших великого утеснения и видя изнеможение силы своея, по барабанном бою, вышед из тое крепости, сам комендант с офицеры просили пардона со слезами» [1089]. Аналогично поступил в мае 1703 г. после начала бомбардировки гарнизон Ям: «от утеснения наших бомб видя изнеможение свое, выслали барабанщика, чрез которого просили, дабы им живот даровать и отпустить из города с женами и с детьми…» [1090]

В июне 1704 г. нарвский комендант не впустил в крепость русского барабанщика, когда тот принес письмо, а велел прийти за ответом на следующий день; на этом основании русские позднее не впустили шведского трубача к себе в лагерь[1091].

Русские войска за годы войны гораздо реже, чем шведы, обороняли крепости и, соответственно, реже получали предложения о сдаче. О таких случаях повествует в первую очередь Дневник военных действий Полтавского сражения, где упоминается, что русский комендант Келин получил от шведов 7 писем, но на все ответил отказом[1092]. Текст «Дневника» подразумевает также, что во время осады Полтавы коменданту и гарнизону делались предложения сдать крепость за денежное вознаграждение: «Фельдмаршал [Реншильд] до того времени писал к нему коменданту, чтоб от него с войском в крепость Полтавскую был впущен, за что обещал дать ему с осадными сумму денег знатную» [1093].

После захвата пленных в ходе вылазок или других боев у сторон появлялся еще один предмет для переговоров – имущество пленных офицеров. Известно, что русский барабанщик доставил в Нарву письма от полковника Мората и других шведских офицеров, взятых в плен во время недавнего «маскарадного» боя [1094]. В ответ на эти письма Горн отправил с трубачом из Нарвы в русский лагерь «ко взятым шведским полоненникам деньги и платье»[1095]. Лейтенант Альбрехт фон Нумере, взятый при разгроме шведской речной флотилии под Дерптом и раздетый до исподнего, через русского барабанщика просил дерптского бюргера, у которого был на постое, выслать ему в русский лагерь носильные вещи, а остальные – сохранить [1096].

Осаждающий мог позволить переписку между пленными и их родственниками в осажденном городе и использовать ситуацию в своих целях. Например после крупной неудачной вылазки шведов из Дерпта в крепость были доставлены письма двух пленных офицеров и одного пастора, которые рассказывали о своем положении в плену, хвалили русского главнокомандующего Б. П. Шереметева за благородство и великодушие в отношении к пленным, а заодно намекали на то, что дальнейшее сопротивление бесполезно [1097]

После взятия Дерпта русское командование попробовало использовать коменданта этого города полковника Скитте для влияния на осажденных – его отправили в апроши под Нарвой, «дабы виделся с комендантом нарвенским Горном, для уверения, что Дерпт взят и какая милость чрезвычайная от его царского величества ему, коменданту, и всему дерптскому гварнизону показана». Впрочем, Горн не захотел разговаривать с находящимся в руках русских Скитте, и с ним виделись лишь некоторые офицеры нарвского гарнизона[1098]. Месяц спустя ситуация повторилась – теперь уже Горн находился в русском плену и отправлял письмо к коменданту Ивангорода с приказом сдаться; и на этот раз приказу не повиновались на основании того, что Горн был в руках у неприятеля [1099].

Любопытный пример переписки с осажденной крепостью мы видим в 1700 г. 2 октября от имени князя И. Ю. Трубецкого коменданту Нарвы с барабанщиком было отправлено письмо с просьбой «по праву и обычаю христиан всего света» выпустить из осажденной Нарвы английских купцов, как «не должных и не подданных государству Свейскому», чтобы они в ходе боевых действий «напрасно разорены и побиты не были». (Эта просьба была инициирована английскими купцами из Москвы, которые с началом конфликта били челом государю о своих товарищах, застигнутых войной в осажденном городе.) При этом коменданта заверяли, что купцы, если их выпустят из крепости, не станут для осаждающих источником секретной информации, поскольку русские уже захватили достаточно осведомленных офицеров и солдат, которые сообщили гораздо больше, чем могли бы сообщить купцы [1100]. Одновременно к тем купцам было направлено незапечатанное письмо, в котором их (находящихся в осажденной неприятельской крепости!) просили продать русской армии за «пристойную цену» некоторое количество «виноградных новых вин» [1101].

Обмен провиантом между противниками с трудом вписывается в наши современные представления о блокаде города, однако такие примеры известны. Например из Выборга полковник Стернстролле сообщал адмиралу Любекеру 24 апреля 1710 г.: «Позавчера прибыл русский барабанщик и попросил вина и пива» [1102]. «Зимою [1709–1710 гг. – Б. М.], когда в Риге обнаружился уже недостаток в съестных припасах, генерал Боур прислал Штрембергу целую телегу дичи и получил от него вино, загруженное в ту же телегу»[1103]. Шестью годами ранее тот же Боур, еще в чине полковника, также обменивался гостинцами с комендантом осажденного Дерпта: просил прислать вина в обмен на русскую медовуху. Вино было доставлено с припиской, что город располагает достаточными запасами, для того чтобы и впредь снабжать Боура напитками. По-видимому, в этом и был символический смысл обмена – комендант показывал обилие своих запасов и тем намекал, что от голода защитники не сдадутся.

Сохранились свидетельства приятельского общения офицеров двух армий во время прекращения огня. Во время осады Дерпта полковник русской службы Боур выразил желание пообщаться с ротмистром шведской службы Нольде, которого он узнал во время очередной вылазки. Оказалось, что некогда лейтенант Боур служил под началом Нольде в шведской королевской армии в Эстляндии. Во время перемирия для передачи тел у русских траншей старые сослуживцы общались какое-то время, обмениваясь комплиментами и проявляя учтивость[1104]. Во время очередного перемирия под стенами Нарвы в русские апроши у самой крепостной стены пришел попавший ранее в плен полковник нарвского гарнизона Марквард (Мурат); помимо прочего, он попросил позвать на стену своих знакомых, чтобы пообщаться, но ему отказали, сославшись на служебную занятость этих офицеров. Как выяснилось позднее, на самом деле одни из них к тому моменту погибли, другие были больны, но комендант не хотел демонстрировать ослабление своего гарнизона [1105].

Перемирие на Пруте выявило неожиданно приязненное отношение турецких воинов к русским. Днем ранее османы понесли огромные потери при безуспешных попытках штурмовать русский ретраншемент; русские же находились в самом отчаянном положении, блокированные многочисленным неприятелем. Общение недавних противников отражено в журнале генерала Алларта. «По объявлении перемирия турки стали очень дружелюбно относиться к нашим людям, разъезжали кругом нас верхом, приближались даже к самым рогаткам и разговаривали с нашими людьми, так что подконец пришлось поставить часовых в 50–60 шагах от фронта, чтоб неприятель так близко к нам не подъезжал. Часовых этих турки дарили табаком и печеньем, а те в отплату снабжали их водою, за которою туркам было далеко ходить» [1106].

Иногда возникала потребность договориться о погребения тел погибших на нейтральной территории. Под Дерптом, после отражения вылазки, шведы оставили на поле боя около 50 тел, о которых Шереметев писал Меншикову 27 июня 1704 г.: «И я тех побитых швецких офицеров и рейтар и салдат тела их велел собрать и пошлю в город, чтоб их побрали; а буде не возмут, велю их у шанец закопать»[1107]. Комендант ответил на послание благодарностью и просил положить тела у траншей со стороны города, что и было исполнено. Когда из крепости вышел капитан с десятью солдатами, на бруствер траншеи, согласно договоренности, были выставлены два гроба с телами убитых шведских офицеров, но тела нижних чинов лежали на земле полностью раздетыми[1108]. После разыгранного под стенами Нарвы сражения на поле боя остались лежать тела погибших и их было необходимо убрать. Журнал Гизена сообщает, что к шведскому коменданту обратился с письмом через барабанщика генерал князь Аникита Иванович Репнин (бывший на тот момент командующим войсками под Нарвой) с предложением выслать равное число людей «для разбору мертвых телес». Комендант Горн через своего трубача ответил согласием, и 14 июня из города вышла команда 8 человек с урядником и столько же – с русской стороны, а на все время их работы стрельба с обеих сторон прекратилась [1109]. Интересно, что каждая сторона приписывает инициативу в этих переговорах себе. По Адлерфельду, шведы первыми 12 июня через своего трубача обратились с просьбой разрешить им похоронить убитых в недавнем бою, и лишь 14 июня через русского барабанщика был получен положительный ответ [1110].

Еще один штрих к нравам той эпохи сообщает М. Лайдре на основании журнала дерптского коменданта Скитте: во время осады корреспонденция с русской стороны подписывалась полковником Боуром, а не командующим русским войском генерал-фельдмаршалом Б. П. Шереметевым – ему было не по чину вести переговоры со шведским полковником [1111].

Небезынтересную историю переговоров между осажденным и осаждающим рисует «Летопись Выборгской крепости». 23 мая выборгский комендант прислал к адмиралу Апраксину своего плац-майора «просить позволения послать с письмом к Генерал-Майору Либикеру, будет ли он сикурсовать Выборгскую крепость» (Либекер был командиром единственного в округе шведского корпуса, который мог оказать помощь Выборгу). Адмирал дал знать, чтобы комендант не надеялся на вспомогательные войска из Швеции, и чтобы доказать, что у него достаточно артиллерии для разрушения крепости, повел шведского плац-майора для осмотра осадного парка. Судя по источнику Летописи, офицер сказал: «Неуповательно, чтобы Выборгские жители допустили крепость до крайнего раззорения, но на добрый акорд здадут». Однако долг коменданта состоял в том, чтобы проверить на себе действие мощного осадного парка, а не доверять лишь рассказам о его силе. Поэтому, когда 28 мая Апраксин сообщил коменданту крепости, что приготовления к обстрелу завершены «и чтоб он толь красивого города раззорить бомбардированием недопустил, а здал бы на акорд какого пожелает», комендант ответствовал: «Причин он не видит и опасности не имеет, чего б ради толь оборонительную и вооруженную крепость здать». По таковом ответе адмирал послал к царю курьера и требовал повеления начать бомбардирование крепости[1112].

Брешь

Действия ломовой артиллерии

Главная цель всех осадных работ состояла в том, чтобы пробить в крепостной стене брешь – пролом, пригодный для входа атакующих войск внутрь крепости. Для этого напротив намеченного участка атаки строились бреш-батареи с тяжелыми крупнокалиберными пушками; к месту бреши тянулись апроши, из которых солдаты должны были идти на штурм. Ломовые пушки было необходимо подтащить к атакуемому участку стены как можно ближе; в идеальной вобановской осаде бреш-батареи устанавливались на вершине гласиса.[1113] Впрочем, у Вобана также упоминается возможность устанавливать батареи на берегу большой реки в случае, если осажденная крепость стоит на противоположном ее берегу (наличие непреодолимого вброд препятствия обеспечивало безопасность батарей от вылазок) [1114]. За годы Северной войны русское командование неоднократно поступало таким образом – отделяя батареи от города водной преградой. Если в случаях с Мариенбургом, Нотебургом, Кексгольмом и Нейшлоссом других вариантов просто не было (эти крепости стояли на островах, окруженных водой со всех сторон), то в других случаях такое расположение батарей (Ниеншанц обстреливали из-за р. Охты, Дерпт – из-за р. Амовжи, Нарву в 1704 г. – из-за р. Наровы, Выборг в 1710 г. – из-за морского пролива) было осознанным выбором, ведь у всех этих крепостей был и сухопутный фронт.

О пробитии бреши Боргсдорф писал: «Он [осаждающий. – Б. М.] собьет стены, башни и валы, и сочинит тако безопасно приступление свое к крепости, и в пред уготовит себе путь к скорому взятью»[1115]. Бреш-батареи Вобан советовал устанавливать на гласисе, вблизи от крытого пути; если сначала было необходимо разбить внешнее укрепление (полумесяц), то потом, чтобы делать брешь в фасах атакуемого бастиона, батареи следовало немного переносить вправо или влево; даже после пробития бреши пушки следовало оставить на позиции для очищения готовой бреши, т. е. чтобы не дать осажденному исправить разрушения[1116]. Сен-Реми писал, что для одной бреши в фасе бастиона нужно построить три батареи: «Одна из них бьет по тому фасу прямою линеею, а две другие батареи бьют вкось с двух сторон того фасу; от чего чинится сие, что всякой такой выстрел разрушает и валит вскоре стену того верка»[1117]. Стены крупных крепостей представляли собой каменные одежды, заполненные землей. Для того чтобы скорее обрушить облицовку, Вобан советовал бить ядрами по низу стены [1118]. Схожие рекомендации можно найти у артиллериста-современника Петровской эпохи Э. Брауна[1119]. Наиболее подробное объяснение такого подхода мы находим у британского автора середины XVIII в. Дж. Мюллера.

«Манера делания бреши состоит в том, чтобы сначала стрелять как можно ниже и направлять орудия, чтобы они били по горизонтальной линии рядом друг с другом; если стрелять одновременно, а не по очереди, это будет иметь больший эффект. Причина для стрельбы по низу заключается в том, что если стену подрезать снизу горизонтальной линией, верхняя часть стены обвалится вся и сразу; если же сначала сбивать стену в верхней ее части, то обломки завалят нижнюю часть и не позволят ее пробить, без чего брешь будет бесполезна. Когда стена сбита, будет полезно бросать в землю бомбы, поскольку они производят такое же действие, как небольшие мины, а ядра всего лишь делают дыры своего размера и без особого эффекта» [1120].

Судя по всему, русские артиллеристы не следовали этим правилам в ходе осады Нотебурга. Бреши там были пробиты слишком высоко и оказались бесполезны для штурма – в некоторых местах лестницы не доставали до нижнего края бреши более чем на полторы сажени (3 м), и солдаты никак не могли взойти на стены [1121].

Берг, Й.К. (Berg, J.C.)

Бреши в укреплениях Нотебурга, сделанные русскими при взятии крепости в октябре 1702 года.

1702. Krigsarkivet, Militaria

Сдача Нотебурга повлекла расследование, в ходе которого выяснялось, мог ли комендант продолжать оборону и были ли проломы в стенах достаточно большими, чтобы прекратить сопротивление. Приложенная к делу зарисовка артилерийского офицера показывает относительно небольшие и высоко пробитые бреши. Такое их расположение и размер вполне объясняют, почему русские войска за 13 часов штурма так и не смогли взойти на них.

По официальной версии, брешь не была доделана, поскольку «более стрелять было невозможно, понеже у пушек запалы зело разгорелись» [1122]. Ситуация, когда от многократных выстрелов запальное отверстие пушки увеличивалось в диаметре до такой степени, что это выводило орудие из строя, встречаются неоднократно в истории Северной войны и описаны в артиллерийских трактатах эпохи. Тем не менее очевидно, что стены Нотебурга, вопреки известным наставлениям, изначально стали пробивать слишком высоко.

Не вполне понятной оказывается ситуация с проломами в стенах Дерпта. Военно-походный журнал Шереметева утверждает, что в стенах Дерпта брешь пробивали с 5 по 12 июля 1704 г., и в результате «2 башни, науголную круглую, другую новую четвероуголную, в которой были ворота, и меж тех башен всее стену до подошвы збили»[1123]. Дерптский комендант также указывал на то, что русскими было пробито три бреши [1124]. Во время приступа русскими войсками был взят равелин («земляной больверк»), прикрывавший ворота; взятыми на равелине шведскими орудиями стреляли по уже поврежденной воротной башне, и именно ворота в этой башне стали объектом атаки под конец боя. Известно, что после сдачи города три русских солдатских полка через брешь вошли в город и расставили караулы по городу, приняв их у шведского гарнизона [1125]. Получается, что проходимая брешь в стене была, но по какой-то причине ее не штурмовали (об этом, по крайней мере, не упоминают источники).

Обстрел Нарвы в 1704 г. велся с 30 июля до 9 августа. 6 августа обвалился фас бастиона Гонор: стена осела по всей высоте, и верхняя часть бруствера вместе со стоявшими на ней пушками завалила внутренности бастиона, а обломки нижней части заполнили ров так, что образовалась пригодная для эскалады (т. е. штурма с помощью лестниц) брешь по фронту в 100 человек [1126]. Отечественные реляции связывают такие разрушения с предварительной длительной бомбардировкой («знатно, что от многого метания бомб наших» [1127]). Иностранцы, например Юст Юль, расценивали разрушение Гонора исключительно как везение московитов: «За несколько дней до штурма он сам собою, без того, чтоб по нем был сделан хотя один выстрел, рушился до основания» [1128]. В журнале барона Гизена уточняется, что бастион обрушился благодаря «благому случаю» и «худому основанию» стен: «Бастион Гонор… в изподи рва разселся, и купно с грудною обороною (брустверком) и на нем стоящею батареею так обвалился, что без употребления подкопщиков тем брешь доброй учинился, и непрестанным бомбардированием неприятельская артиллерия на сих обоих атакованных бастионах, куртинах и фланках, так разорена была, что неприятель никакой обороны из больших пушек больше учинить не мог». Получившийся пролом значительно облегчил выполнение задачи штурмовым колоннам: «По том приступными лестницами под учрежденным великим огнем мелкого и большого оружия пушечного из апрош на бастионы лезт возможно было»[1129]. Если Гонор обрушился по счастливому (для осаждающего) стечению обстоятельств, то в другом бастионе – Виктория – брешь, по которой войска ворвались в крепость, была пробита русскими пушками без помощи случая.

К несомненно успешным операциям русской ломовой артиллерии относится и осада Выборга в 1710 г., где брешь-батареи начали работать 1 июня и к 6 числу был готов «великий брешь». Огонь продолжался до 9 июня, и «разбитое место было по фортеции от нашей стрелбы так велико, что… на том брешу два батальона строем стали»[1130]. Эффект от обстрела был действительно впечатляющим, а судя по запискам датчанина Юста Юля, при передаче информации из армии в столицу сведения о масштабе разрушений дополнялись сведениями о небывалой скорости, с которой они были сделаны: «В этот же день [5 июня. – Б. М.] из-под Выборга получено известие, что (русские) с первого же дня, как принялись обстреливать город, открыли в его валу такую широкую брешь, что в нее мог бы пройти батальон в боевом порядке» [1131]. Возможно, послу сообщили заведомо преувеличенную информацию, т. к. достижение такого внушительного результата в первый же день обстрела не подтверждается другими источниками: письмо Апраксина Петру от 2 июня лишь сообщает о начале бомбардировки, а известие о наличии бреши мы находим впервые в письме от 5 июня [1132]. В целом датский посланник был настолько невысокого мнения о способностях русских инженеров и артиллеристов, насколько высокого мнения он был об уме Петра Великого: «Лицам, заведующим осадою, успех этот достался легко, так как перед своим отъездом из-под Выборга царь, осмотрев в два приема во время приостановок военных действий все в траншеях, каждого научил, как ему взяться за дело – генерал-адмирала, инженеров и артиллерийских офицеров, ибо он весьма прозорлив, отлично все знает и имеет верный взгляд на все. Нет сомнения, что без его указаний все было бы сделано навыворот» [1133].

Пробитые в бастионах и куртинах бреши осажденные старались укрепить: слишком пологий и удобный для штурма скат бреши можно было попытаться срыть и сделать более крутым; проломленный парапет можно было заложить мешками с землей и турами, а внутри крепости напротив пролома можно было установить рогатки и соорудить ретраншемент. В свою очередь, атакующие стремились помешать этим восстановительным работам; даже разрушенную стену нужно было продолжать обстреливать. Гранатами и бомбами рекомендовалось взрывать толщу вала и измельчать обломки, а ночью стрелять осветительными снарядами, чтобы мешать осажденному заделывать проломы в темноте[1134]. Например, в Дерпте, после того как в стенах уже были пробиты три бреши, русские продолжали стрелять «по новой неприятельской работе»[1135].

Под Нарвой осаждающий в полной мере следовал рекомендациям и своим огнем мешал заделывать бреши. Когда обрушился фас бастиона Гонор, комендант Нарвы распорядился, чтобы находившиеся в городе крестьяне, слуги и женщины работали над починкой бреши[1136]. В ответ на просьбы коменданта прекратить бомбардировку русское командование отказывалось, «чтобы им, неприятелям, не дать разоренных своих крепостей и бреша заделывать» [1137]. Обстрел брешей действительно крайне затруднял их восстановление, и под 7 августа 1704 г. у Адлерфельда записано: «Подполковник Киннерт, слишком показываясь на стенах, был убит. Осаждающие отныне учиняли сильнейший огонь по нашим рабочим, занятым в восстановлении брешей бастионов Гонор и Виктория, так что не проходило и дня, чтобы у нас убивало менее 30 человек, не считая тех, кому оторвало руку или ногу» [1138].

Как упоминалось выше в главе о бомбардировании, в начале осады Риги от случайного возгорания взорвался пороховой погреб, и взрыв был настолько мощным, что был полностью разрушен один из бастионов вместе с защитниками и прилегающий к нему лазарет. По словам британского автора, «самое прискорбное бедствие постигло осажденного без участия осаждающего», и в том же источнике мы находим крайне интересные подробности о починке образовавшейся бреши. Комендант Риги от взрыва на время потерял сознание, а после ничего не слышал, даже барабанного боя. Шведский военачальник был в полной уверенности, что русские взорвали под бастионом мину и вот-вот пойдут на штурм бреши. Сила взрыва была так велика, что был уничтожен не только сам бастион, но и часть стены протяженностью до 10 ярдов (9 м), и образовался проход, пригодный даже для кавалерии. Но, в отличие от своего командира, другие офицеры гарнизона не так растерялись и быстро предприняли необходимые меры; в первую очередь сыграли сбор и подняли в ружье весь гарнизон для отбития возможного штурма. Затем со всего города свезли конский навоз, мусор, обломки строений и завалили ими брешь; перед ней в три ряда врыли палисад, а позади возвели ретраншемент. Все это было сделано в ту же ночь, и даже если бы русские генералы знали о существовании пролома и имели достаточно сил, они не успели бы воспользоваться им[1139].

Конечно, в большинстве случаев брешь была делом рук осаждающего и он внимательно следил за ее состоянием. Из-под Выборга Апраксин доносил Петру о размерах бреши и о противодействии попыткам шведов ее заделывать: «О здешнем состоянии доношу: божиею помощию бреш сделан довольной, от самова орлиона мало не по самой мост стена збита и земля осыпана и с арлиона верхние пешечные бои збиты; хотя и трудятца починкою непрестанно, однакож бомбандиры наши не допущают»[1140]. В другом письме Апраксин упоминает некую «неприятельскую новую работу», завешенную парусами, – возможно, таким образом шведы пытались скрыть от глаз осаждающих возведение новых укреплений или починку разрушенных; в любом случае уловка не удалась, т. к. это место было сожжено бомбами и от обстрела обрушилась часть стены [1141].

Подходы к бреши могли прикрываться фланкирующим огнем из соседних городских укреплений (например, с фланков соседних бастионов). Поэтому осаждающим необходимо было подавить эти пункты своим артиллерийским огнем. Под Нарвой в 1704 г. уже у самого контрэскарпа (т. е. у рва) перед штурмом были установлены мортирные батареи (кетели), «с которых бомбы метаны непрестанно на неприятельские фланки [с которых могли очищать стрельбою брешь], и тем великий вред пушкам их причинило, так что многие станки вверх взметывало, и до основания фланки разорили» [1142].

Петарды

Мы рассмотрели, каким образом осаждающий проламывал городские стены, чтобы открыть путь своим войскам внутрь крепости, но обошли вниманием наиболее очевидный путь в город – через ворота. Для проламывания крепостных ворот или решеток в арсенале европейских инженеров существовало такое приспособление, как петарда. Оно напоминало ствол мортиры или колокол, который заполнялся пороховым зарядом; дульной частью петарда приделывалась к доске, окованной железом. Эта доска вместе с петардой крепилась (вешалась, прислонялась) к воротам, после чего в казенной части петарды поджигался фитиль. Силой взрыва доска выламывала ворота. На практике такую операцию можно было совершить, лишь если удавалось скрытно подойти к воротам (миновав караулы, внешние укрепления и преодолев ров). Под огнем осажденных эта миссия была самоубийственной, с чем соглашались все авторы, писавшие в своих трактатах о петардах[1143]. К походу 1705 г. Я.В. Брюс по совету Огильви изготовил для армии пять петард такого веса, чтобы каждую могли переносить два человека[1144]. Очевидно, петарды продолжали возить при артиллерии; в марте 1709 г. на случай атаки на занимаемые шведами пункты генерал-майор Гинтер должен был доставить некоторое количество пушек и «пинарду» [1145]. Также известно, что в 1710 г. к штурму Эльбинга петарды приготавливались офицером прусской артиллерии [1146]. Однако их, по-видимому, так и не использовали по назначению; о фактическом применении петард с русской стороны сведений пока не найдено. Про шведов есть одно упоминание – во время атаки на Печерский монастырь в феврале 1701 г. шведский майор Валленштет (Валберштет) погиб при попытке приставить к монастырским воротам петарду[1147].

Подкопы и мины

Пролом в стене можно было сделать с помощью мины – т. е. взорвать под валом пороховой заряд. Способ доставки этого заряда предопределял разные походы. «Подведением минера» называлась операция, когда подкопщик пересекал ров и разбирал каменную облицовку в основании стены, чтобы там заложить порох. Такая работа начиналась из рва после взятия крытого пути и была сопряжена со значительным риском, т. к. минер становился близкой мишенью для осажденных. Более сложной операцией был подкоп, начатый издалека, под гласисом. Требовалось точно рассчитать направление и глубину минной галереи, определить место заложения и необходимый размер заряда, обеспечить работников под землей вентиляцией, при этом над ними постоянно висела угроза контрминных действий осажденного.

Фюссли, Йоханн Мелхиор (Fiissli, Johann Melchior) (1677–1736)

Петарда. Цюрих, 1720

Zentralbibliothek Zürich

Гравюра из цюрихского альманаха демонстрирует устройство петарды и способ ее применения. Эту тяжелую конструкцию (бронзовый «колокол», наполненный порохом и плотно приделанный к окованной железом доске) нужно было скрытно принести и прикрепить к воротам, которые затем выламывались направленным взрывом.

Петардист поджигает запал, а солдаты во рву ждут момента, чтобы броситься в пролом. Не трудно догадаться, что с хорошо охраняемой крепостью такой подход не срабатывал.

Для Вобана было несомненно – действие ломовых пушек предпочтительнее подкопов, и обосновывал он это тем, что «стрельбою из пушек можно зделать брешь, где в какое время и как велик похощешь», а подкоп ввиду описанных выше сложностей не гарантировал нужного результата («подкопом того учинить так верно не можно»)[1148]. Боргсдорф сравнивал эти два способа разрушения крепостных стен по критериям времени и расхода пороха и приходил к противоположному выводу: «Проломы с подкопами делаются в 48 часов, с 1000 фунтами и менше зелием, а таковый пролом сделать из пушек, то надобно к тому четырнадцать дней, и сотью болши зелья исходит, а неприятелю время подается, что возможет позади отрезы [ретраншемент позади бреши. – Б. М.] сделать, и того ради подкопы вящшее почитание имеют, егда добро сделаны» [1149]. При этом в осадах Войны за испанское наследство, например, Турнэ в 1709 г., французы выказали больше умения в подземной войне, чем их противники – англичане, голландцы и имперцы [1150].

Подробные инструкции Вобана позволяют нам оценить всю сложность подземных работ; остановимся лишь на основных моментах. Работы под землей следовало производить как можно тише; ради маскировки Вобан советовал работать в земле деревянным долотом и постукивать по нему ладонью – так работник не производил стука, чтобы противник не узнал о готовящемся подкопе и не подвел свою контрмину (заряд, достаточный для разрушения подземных переходов вместе с работниками, но не достаточно мощный для обрушения стен на поверхности). Время от времени следовало приостанавливать работу и прислушиваться к отзвукам возможных подземных работ неприятеля. Осажденные могли выявить мину и вынуть из нее порох либо уничтожить работу осаждающих взрывом контрмины. Если вражеские минеры были близко, нужно было любой ценой опередить их и не дать им первыми взорвать свою мину: щупом пробурить скважину до чужого подкопа, вложить туда пороховой заряд (т. н. фугас или патрон), запереть отверстие со своей стороны и поджечь. Направленный взрыв заваливал неприятельскую галерею, а пороховые газы пропитывали почву и делали невозможной дальнейшую работу под землей в районе взрыва. В чужой подкоп можно также засунуть гранату, или бомбу, или горючий состав с ядовитым дымом. Если же минеры обнаруживали в своей галерее щуп противника, то следовало тут же выстрелить из пистолета в неприятельскую скважину в надежде застрелить вражеского минера, а затем всеми силами не допустить, чтобы к тебе в галерею противник засунул фугас, гранату и все то, что ты собирался применить против него. Можно вообразить, насколько страшной была работа минера в такой подземной войне: «Такие-то обманы между минерами под землею бывают, причем проворный и искуссный из них всегда с выигрышем остается»[1151]. Помимо уже упомянутых средств подземной борьбы, Монтекукколи предлагал заливать неприятельские тоннели водой и довольно неожиданный способ – «трубить в трубы»! [1152] По-видимому, вибрация воздуха воздействовала на людей в тоннеле либо обрушала своды.

Вырытое под местом минной атаки пространство называлось каме (о)рой, к ней от позиций осаждающих вела сначала прямая и относительно широкая подземная галерея и затем преломленные узкие ходы. В довобановскую эпоху в камору складывали бочонки с порохом и выбивали у них крышку, чтобы между бочонками рассыпался порох. Однако в бочках порох не всегда загорался одновременно, и это уменьшало силу взрыва. Поэтому ко времени творчества Вобана камору стали заполнять мешками с порохом, каждый мешок при этом распарывался ножом, чтобы горение распространялось эффективнее. Сам же Вобан советовал в вырытую камору сыпать порох «кучею или ворохом, как, например, хлеб на гумнах сыплют», а чтобы порох не отсырел в земле, дно и стены каморы следовало обложить досками, сеном и мешковиной. От входа в подкоп и до самой середины порохового заряда укладывался сосис – полотняный рукав толщиной с куриное яйцо и заполненный порохом (сосис клали не на сырую землю, а на деревянный желоб, что предохраняло начинку рукава от влаги). Для того чтобы взрывная волна была направлена вверх к атакуемому укреплению, а не ушла назад по галерее, подкоп плотно «запирали» толстыми досками и засыпали камнями и навозом[1153].

За весь период Северной войны нам не встретилось примеров взрыва подкопа русскими войсками, и известны лишь редкие упоминания о намерении применить минеров для атаки крепости. При штурме Нотебурга, по версии коменданта крепости, русские заняли позиции у подножия стен и начали делать подкоп [1154]. В отечественных источниках об этом вообще не говорится, поэтому скорее всего никаких попыток подвести мину и не было, а для коменданта угроза подкопа была лишь удобным оправданием сдачи. Под Нарвой начали строить галерею к бастиону Гонор, «чтоб сквозь сию чрез подкопщиков брешь учинить», но работа не была доведена до конца, поскольку бастион «так обвалился, что без подкопщиков тем брешь доброй учинился»[1155]. Также известно требование Петра прислать под Выборг минера (минного мастера) [1156]. Но и под Выборгом подкопы не велись, это было трудновыполнимо из-за твердости грунта.

С одной стороны, многие осады Северной войны протекали в таких уловиях, что делать подкоп было просто невозможно (крепости были окружены водой со всех сторон либо грунт был болотистым или, наоборот, слишком каменистым). С другой стороны, отказ от ведения минных работ можно объяснить нехваткой необходимых специалистов, как офицеров-иностранцев, так и квалифицированных нижних чинов. Наконец, русское командование вслед за самим Вобаном могло с подозрением относиться к подрывам мин с их непредсказуемым результатом. И основания сомневаться в эффективности мин у русских были – наглядным примером тому служили минные работы под Азовом в 1695 г., где подкопы велись со стороны трех атак. В атаке Лефорта турки дважды обнаруживали подкоп, убивая минеров и разрушая минную галерею. В атаке генерала Гордона мину пришлось взорвать преждевременно из-за близости контрмины турок. Третью минную галерею, как показалось ответственному за нее А. А. Вейде, подвели под самый фланг бастиона и под куртину. Зарядив камеру 83 пудами пороха, подкоп взорвали: «Бревна, доски, каменья взлетали на воздух и всею тяжестью обрушились на наши траншеи, где перебили 30 человек, в том числе двух полковников и одного подполковника, и около сотни изувечили. Стена же крепостная осталась невредимою; осыпалась только часть вала, до которого доведен был подкоп, но не далее» [1157]. Историк инженерного искусства Ф. Ф. Ласковский, опираясь преимущественно на описание азовской осады в дневнике генерала Патрика Гордона, подчеркивал, что русские не отличались особенным искусством в ведении подземных работ [1158]. На следующий год осада была более успешной, хотя приглашенные из-за границы цесарские (напр., известный нам Боргсдорф) и бранденбургские инженеры прибыли к Азову лишь к завершению и не успели повлиять на ход работ[1159]. Тем не менее Петр сообщал своим корреспондентам, что «3 мина зачали»[1160], а затем благодарил Императора Леопольда за прислание к Азову инженеров с «иными прочими подкопщиками и минмас терами» [1161].

Пока в присутствии царя русские минные работы в первом Азовском походе оставляли желать лучшего, войска Б. П. Шереметева и И. С. Мазепы в то же время осадили турецкую крепость Казикермен на правом берегу Днепра и были гораздо более успешны. С помощью подкопа была взорвана крепостная башня, и в образовавшуюся брешь вошли «великих государей ратные люди». После пятичасового «свального боя» и интенсивной бомбардировки турки отступили во внутренний периметр обороны города и вскоре сдались [1162]. Таким образом, опыт успешных минных операций у старого московского войска был, но в ходе войны со шведами подкопы практически не применялись как средство взятия крепостей.

Тем не менее подкопы оставались одним из непременных элементов обороны. Контрмины закладывали под гласисом, чтобы противодействовать подкопам осаждающего – вынимать порох из его мин или взрывать его галереи. Подкопами под гласисом можно было уничтожать траншеи и батареи, заложенные близко к крытому пути. Мины закладывались в местах наиболее вероятного штурма, в брешах. Шведы действительно взрывали мины для отражения штурмов. В Нарве во время штурма «неприятель подкопом крепко наших подорвал»[1163]. О штурме Эльбинга в 1710 г. генерал-майор Ностиц доносил Петру, как русские полки успешно взошли на стены «несмотря на многие мины и крепкое противление» [1164]. Комендант Выборга, как было известно в русском лагере, также планировал взорвать мины во время отражения штурма [1165]. Поэтому русскому командованию приходилось постоянно помнить об угрозе неприятельских мин – не только в ходе осады, но и после сдачи крепостей. Так, при сдаче Ниеншанца комендант должен был выдать победителям все свои подкопы и мины[1166]. Аналогично один из пунктов договора о сдаче Кексгольма в 1710 г. обязывал шведов открыть «все тайные подкопы вне и внутре крепости»[1167].

Шведы, осадив Полтаву, повели подкопы, но гарнизон успешно вел контрминную борьбу и обезвредил все неприятельские мины. Руководивший осадными работами генерал Гилленкрок получил приказ заложить мину от самого короля, который был согласен ждать окончания подкопа и считал, что его людям будет полезно поупражняться в таких работах. Когда мина была подведена под вал крепости, шведы услышали, что осажденные также вели работы под землей. С позволения фельдмаршала Реншельда мину зарядили, однако «неприятель вытащил из нашей мины порох, и таким образом предприятие не осуществилось» [1168]. Раскрытие нескольких шведских мин осажденными упоминается и у Адлерфельда под двадцатыми числами мая [1169].

Келин сообщал Меншикову 9 мая: «От неприятеля под Мазуровской вал подведен был подкоп, и тот они [осажденные] перекопали и порох выбрали, чего и в других местех смотрит»[1170]. Дневник военных действий Полтавского сражения приводит три эпизода с минами. Один относится тоже к 20-м числам мая и описывается лаконично: «22-го. [мая. – Б. М.] Войска Его Царского Величества бывшие в осаде Полтавской, усмотрев веденные неприятелями мины под вал Полтавской крепости, перерыли и до исполнения действа не допустили» [1171]. Другие два эпизода относятся Дневником к не подтверждаемым другими источниками датам 23 апреля и 21 июня, и описываются практически в идентичных выражениях: «по зажжении рукава неприятель спешно из апрошей бросился, хотя вскоре по взорвании вбежать в крепость. Но как подкопу не взорвало, а приступные были в близости, и не имея лестниц вспять возвратились» [1172]. В обоих случаях взрыва не произошло, т. к. осажденные «усмотрели» подкопы и вынули из камор порох. (Отметим, что судя по тексту Дневника, в мину были заложены бочки с порохом – устаревшая на тот период практика, если верить Вобану.)

До нас почти не дошли подробности о том, как и кем велась эта контрминная борьба. По версии Костомарова (к сожалению, без ссылок на источники), «один унтер-офицер из шведского войска, похитивший ротные деньги и страшившийся за то кары, убежал к русским и открыл им, куда ведется мина, а русские, по его указанию, устроили контрмину и выбрали порох, подложенный в шведской мине»[1173]. Крекшин сообщает, что 8 июня взятые в плен три шведа допросом показали, что мины к Полтаве вели запорожцы[1174].

Есть основания полагать, что казаки действительно обладали навыками подземной войны: в «Показании о службе лубенского полкового есаула Андрея Петровского» описывается эпизод взятия Азова в 1696 г., когда казаки подкопом проникли на турецкую батарею и стянули с нее пушки («подкопавшись под раскат, гарматы канатами повытягали») [1175].

Адские машины

Некую разновидность мины, очевидно, планировалось применить под Выборгом в 1710 г. В инструкции к штурму Петр советовал Апраксину употребить «большую машину инферналис», причем ее следовало подвести к бастиону не ранее как за день до штурма [1176]. Во исполнение царской инструкции, адмирал отдал распоряжение генерал-майору Беркгольцу изготовленные заранее машины с помощью стрельцов, казаков и солдат отнести к фасу бастиона Панцерлакс, «приставить к фасу в удобное место», и взорвать стену. Поскольку машину предполагалось взорвать на одном из двух намеченных пунктов атаки (атака генерал-майора Беркгольца с сухопутной стороны крепости), командовавший штурмом на другом пункте должен был узнать, удалось ли проломить стену; в случае успеха Беркгольц должен был дать сигнал тремя ракетами и одной, если «машины действия своего не покажут» [1177]. Это не могла быть мина, иначе к стене долго подводили бы подкоп или галерею. Поскольку ее предполагалось принести и приставить к стене, очевидно, эта «машина инферналис» представляла собой род петарды. В переводном рукописном трактате «Описание художества артиллерийского» из собрания Петра I изображена литая железная «стеновая петарда» конической формы, которую вкладывали в нишу в стене вершиной вверх и прочно подпирали клиньями или камнями[1178]. Очевидно, таким образом можно было отбить каменную облицовку, но для этого сперва требовалось сделать довольно большое углубление в стене, а потом принести к нему тяжелую петарду под выстрелами гарнизона. Так или иначе, генералу Беркгольцу не довелось привести в действие адскую машину на своем участке атаки – Выборг сдался, не дожидаясь штурма.

Упомянутая выше инструкция Петра к штурму Выборга описывает еще один способ разрушения укреплений, выходящих к воде: «Если возможно близко приттить кораблям к бастионам (E,F) то конечно надлежит бастион (Е) брандером сжечь…»[1179]. Очевидно, «близко приттить к бастионам» оказалось невозможно, и в распоряжениях Апраксина к штурму Выборга атака брандером даже не упоминается. И хотя увидеть на практике воплощение этого способа не пришлось, как видно из выборгской инструкции, Петр не исключал возможности применения брандеров против морских крепостей. Не исключали такой возможности и шведы. В «распросе» Самуила Генбера, шведского сержанта, дезертировавшего из Выборга 12 мая, сказано, что «кругом города в воду пущены бревна, которые связанны цепями» [1180]. Очевидно, это боновое заграждение и заставило отказаться от идеи применить брандер.

Петру был знаком такой способ нападения с моря; в инструкции, данной коменданту крепости Кроншлот полковнику Т. Трейдену на случай нападения флота противника (от 3 мая 1704 г.), в частности, указывалось: «Зело надлежит стеретца [стеречься. – Б. М.] неприятельских брандеров» [1181]. Отличить брандер от прочих кораблей можно было, по совету царя, по наличию крюков на концах рей – этими крюками брандер мог сцепиться с атакуемым кораблем (или укреплением!), чтобы взорваться вместе с ним. Отметим, что «прислонить» корабль к стене крепости – нетривиальная задача, но военные той эпохи были готовы экспериментировать или, по крайней мере, были готовы ожидать подобных сюрпризов от противника.

Об экспериментах с морской «машиной инферналис» скептически писал Сен-Реми на примере действий англичан против французской военно-морской базы города Сен-Мало в 1693 г.: судно, груженное огромным количеством пороха, бомбами и заряженными артиллерийскими стволами, привели, чтобы взорвать как можно ближе к крепости. Силой мощнейшего взрыва выходящие к воде строения должны были быть разрушены, а бомбы и стволы – разлететься над городом и портом, нанося всевозможные повреждения своим падением и разрывами. Но в действительности эффект оказался не таким разрушительным: «Одна из оных махин, которую английский флот привез с собою ради разорения помянутого города, не зделала иной никакой беды, кроме того, что потрясла и розбила окончины [окна] и кровли у нескольких в городе домов, да убила тово, который ее зажег, евож тело осталось на берегу с частию махины, которую невзорвало»[1182].

Штурм

Подход к бреши

Штурм или приступ предполагал открытое нападение на обороняемое осажденным укрепление; к этому способу прибегали, когда у осаждающего не было другой возможности склонить защитников к сдаче. Потери были неизбежны и они были тем выше, чем больше было расстояние, которое солдатам предстояло пройти под огнем обороняющихся. Бастионные крепости проектировались таким образом, чтобы концентрировать максимально возможный огонь (фронтальный и фланкирующий) на любом участке обороны. Поэтому, когда атака велась со стороны суши, апроши осаждающих подходили к самому рву в том месте, где планировалось пробить брешь. В таком случае штурмующие войска выходили из траншей и без прикрытия преодолевали относительно небольшой участок открытого пространства. Таким был штурм Нарвы в 1704 г.

Поскольку крепости, как правило, располагались на берегах рек, озер или морских заливов, строители крепостей особенно сильно укрепляли сухопутную часть линии обороны, а водная преграда автоматически была большим открытым пространством, преодолевать которое под огнем для осаждающего считалось слишком рискованным. Однако риск потерь не останавливал командовавших осадами русских военачальников. Ласковский так оценивал эту тенденцию: «Конечно, приступ через подобную [водную] преграду подвергался разным случайностям, и неудача в нем могла повлечь за собою значительные потери; но русские уже привыкли к подобным действиям. Потери, неизбежные при этом способе атаки, не устрашали их, и нет сомнения, что они более страшились тогда медленных действий постепенной атаки, чем приступа, где могли следовать влечению личной храбрости и свойственной русскому народу отваги»[1183].

Окруженные водой крепости можно было штурмовать зимой по льду, и такой вариант рассматривался по отношению к Нотебургу, Митаве, Бауску и Выборгу, однако на практике эти планы реализованы не были[1184]. В январе 1705 г. напавшие на остров Котлин шведы не смогли захватить форт Кроншлот, т. к. лед вокруг него был обколот и его окружала непреодолимая полынья в три сажени[1185].

В ходе приступа к Дерпту часть войск атаковала с суши, а другая часть перебрасывалась с другого берега реки, для чего в ходе боя был наведен понтонный мост; аналогичным образом – по наплавным мостам – предполагалось атаковать при штурме Выборга.

Первой крепостью, которую русским предстояло взять в ходе Северной войны, был Мариенбург. Расположенный на острове посреди озера, он представлялся Б. П. Шереметеву нелегкой целью; фельдмаршал откровенно писал об этом царю: «А приступом никоими мерами взят нельзя: стоит на острову, около вода, Сухова пути ни с которую сторону нет; в уском месте воды, где у них был мост, на сто сажен или болши, а мост был подъемной, половину подъему подняли, а другую половину сожгли и разметали они сами» [1186]. Другая взятая в том же году крепость, Нотебург, была построена на острове в устье широкой и мощной реки Невы. Осадив обе эти крепости, русские войска сначала заняли позиции по берегам, а во время штурма им пришлось преодолеть водное пространство на плотах и лодках.

Штурмовые колонны

При подготовке к штурму делалось расписание штурмовых колонн; они составлялись из отрядов гренадеров, мушкетеров и солдат с инструментами; каждому из отрядов отводилась своя очередь в атаке и своя задача.

Вот как, на основе опыта Войны за испанское наследство, описывал подготовку к штурму британский полковник Хамфри Бланд: «Отряд из каждой роты гренадеров от должного количества батальонов направляется к траншейному караулу; а чтобы избежать споров о старшинстве и праве идти в атаку первыми, этими батальонами должны быть те, чья очередь приходит идти в траншеи.

Отряд рабочих с большими топорами также посылается туда, чтобы, если путь гренадерам будет прегражден сильными палисадами на крытом пути или в ретраншементе позади бреши, они были готовы прорубить проход. Бомбы и пушки обычно проламывают палисады, однако это не всегда удается; и поэтому люди с топорами посылаются на случай необходимости.

Также готовится достаточное число рабочих с инструментами и рабочих с другими материалами, как то шерстяные мешки, песочные мешки, туры, фашины и колья для строительства ложемента на бреши, если будет приказано, или ретраншемента в наружном укреплении, чтобы скрыть вас от огня из города и обезопасить от любых попыток осажденного отбить его [укрепление. – Б. М.].

С рабочими направляются инженеры для руководства строительством ложементов, чтобы не тратить на него лишнего времени.

Всегда готовится больше батальонов, чем необходимо для атаки, чтобы находиться в резерве в траншеях…

Батальоны, составляющие траншейный караул, всегда следуют за гренадерами и поддерживают их, а дополнительные батальоны поддерживают их в свою очередь»[1187].

В европейской воинской традиции к концу XVII века «честь» первыми идти на штурм отводилась представителям разных подразделений, отобранных по принципу старшинства полков и рот либо по принципу пропорционального представительства каждого контингента, если на штурм шла коалиционная (многонациональная) армия[1188]. Полковник Бланд считал такую практику неверной, и, как видно из цитаты выше, предпочитал принцип очередности частей и подразделений. Судя по всему, той же логикой руководствовались в русской армии. Нам известно о сборе желающих перед штурмом Нотебурга, когда за 5 дней до штурма было велено «збирать охотников к приступу, которых нарочитое число записалось» [1189]. В Артикуле воинском, в главе 14 о штурмах и приступах упоминается ситуация, «когда приступать по порядку до них [до полка или роты, – Б. М.] дойдет» [1190]. Отсюда можно сделать вывод, что подразделения и части направлялись на осадные работы и в прикрытие траншей по очереди и, если к моменту штурма наступала очередь следующего подразделения заступать в траншеи, то оно и назначалось к приступу. Такой подход вполне согласуется с приведенной выше цитатой из сочинения Бланда.

Forlorn Норе (потерянная надежда, англ.) и Enfans perdus (потерянные ребята, фр.) – так в европейских армиях назывался отряд, шедший во главе штурмовых колонн; эти термины вполне отражали участь шедших на острие атаки солдат[1191]. В русской традиции прямого аналога этим понятиям не существовало, зато применялся термин «охотники», касающийся способа отбора людей в штурмовую партию; это были добровольцы, шедшие на опасное задание «своею охотою». Мы знаем, что 17 июля 1696 г. азовский раскат штурмовали и взяли малороссийские и донские казаки, «по жребию своему в тех трудах пребывающие»[1192]. «Великий государь его царское величество указал и генерал-фельтмаршал и кавалер приговорили: в вышепомянутый город Шлюсенбурх по учиненном бреши, штурмовать, а на тот штурм призвать изо всех солдацких полков урядников и солдат охотников, а над оными командиром быть господину полковнику Гордану и протчим офицером» [1193]. Поскольку штурм Нотебурга силами одних охотников не удался, то на стены посылали подкрепления уже из командированных, т. е. назначенных частей. О вызове охотников при подготовке к штурмам других крепостей данных мало; известно, что они должны были идти на приступ Выборга по мостам впереди всех [1194]. При этом вызов охотников на менее масштабные, но тем не менее рискованные задания практиковался, по-видимому, широко; например за время второй нарвской осады известно три случая вызова охотников для участия в вылазках под стены крепости [1195].

Под Нарвой в 1704 г. обязанность «определить и расписать к тому приступу изо всех полков ратных людей» была возложена на командующего генерал-фельдмаршала Огильви [1196]. О содержании приказа Огильви о составе колонн можно узнать из записок Б. И. Куракина. Одна колонна составлялась из двух «атак» по 1000 человек каждая и резерва. Всего к штурму Нарвы было подготовлено четыре колонны; бастион Гонор штурмовала колонна генерал-майора Чамберса из 2700 «солдат сборных» с четырьмя полковниками (Бернар (Бернер), Келик (Келинг или Келин), Рыдер (Ридер), Герин (Геринк или Геринг)), четырьмя подполковниками и пятью майорами. В одной «атаке» было два полковника и под командой каждого из полковников войска шли на приступ в следующем порядке: «Наперед порутчик – гренадеров 25; за ним порутчик – мушкетеров 25; капитан – 35 гренадеров; капитан – 30 человек с топорами; порутчик – 25 мушкетеров; порутчик – 25 мушкетеров с топорами», затем полуполковник со 150 и сам полковник со 170 мушкетерами. Резерв под командованием генерала – начальника колонны, состоял из отрядов майоров (по 100 мушкетеров каждый) и необходимого количества гренадеров[1197]. «Сказка» участника штурма Павла Яковлевича Спесивцева, на тот момент рядового в полку Келина, содержит важную деталь о формировании штурмовых колонн: «как штурмовали Нарву, командированы были по десяти человек с роты к господину генералу-майору Чамберсу, а шли мы на приступ на пролом»[1198].

Рижскую крепость в ходе осады 1709–1710 гг. не штурмовали, однако русские войска атаковали «открытой силой» форштат, т. е. укрепленное предместье города, под названием Коперберг. О составе и порядке выдвижения русской штурмовой колонны рассказывает журнал барона Гизена. Бригадиру барону Штофу с отрядом в 1100 ч… 19 июня 1710 г. было приказано занять Коперберг и прогнать его защитников. Вечером около 7 часов войска были построены и перед фронтом по порядку поставлены передовые подразделения: «Наперед ходил сержант с 10 гренадеров, а по нем поручик с 30 фузейники, которые фузеи на спинах, а в руках топоры имели; те тотчас скакали к палисадам, что бы отсечи я и оборонены были от порутчика с 40 гранодерами; возле тех ходил порутчик с 30 человек по левой руке, в которых десять с топорами вооружены были, что бы покушали лом учинить; к томуж делу определен был на левой руке порутчик с 30 человек, а во оборонение тем в след шел капитан с 60 человек; после тех ходил сам бригадир барон Штоф с полуполковником и 50 гранадеров и 250 фузейников; по них приведены три полевые пушки, и полковник Пфенигбир ходил с 500 человек для работы, которые все имели оружие свое и фашины, якож и все солдаты носили фашины даже до полисады» [1199].

Схожие расписания «каким манером на пример распорядили на штурм» представили адмиралу Апраксину в начале осады Выборга генералы Брюс и Беркгольц. Два представленные генералами варианта расписаний отличаются в деталях, но в целом повторяют структуру штурмовых колонн, описанных выше. Войска должны были идти на приступ двумя колоннами, одна от другой на расстоянии 30–50 саженей, в одной колонне впереди 12 гренадеров с ефрейтором и сержантом, за ними – два отряда стрельцов; в первом 1 пятидесятник, 1 десятник, 40 рядовых (несут 20 четырехсаженных досок), во втором – 1 сотник, 2 пятидесятника, 150 стрельцов (25 лестниц и 50 вил к ним). Далее – отряд из 150 солдат с поручиком, сержантом, капралом (25 лестниц, 50 вил, 6 топоров). После них – 25 солдат с топорами, поручик, сержант и капрал… И так далее, последними шли самые крупные отряды во главе с полковниками[1200]. В неопубликованных бумагах Ф. М. Апраксина сохранилась диспозиция к штурму Выборга, озаглавленная: «Ведение каковым образом распередить на штурм по одному мосту, в протчие по тому ж»[1201]. В отличие от предложений генерал-майоров, этот документ был составлен незадолго до предполагавшегося штурма. Опубликованные выдержки из этого документа в общих чертах дают понять, что на штурм назначался передовой отряд (1 бригадир, 5 полковников, 36 капитанов и 4576 гренадер и мушкетер) и «пикет» (3 полковника, 25 капитанов, 2120 н. ч.). Войска должны были преодолеть пролив по двум плавучим мостам, по каждому мосту впереди направлялись охотники, за ними – астраханские стрельцы и казаки, дальше – гренадеры и мушкетеры. Численность каждого последующего отряда была больше предыдущего. В резерве оставались полки лейб-гвардии, которым надлежало «быть во всякой готовности» [1202].

Неотъемлемым атрибутом штурма были лестницы. Выступая в роли советчика осажденному в трактате «Побеждающая крепость», Боргсдорф хвалил высокие крепостные стены и валы, так как для их преодоления осаждающему необходимы были достаточно длинные лестницы; но они должны быть достаточно крепкими, а следовательно, и толстыми. Такие громоздкие сооружения невозможно принести быстро и скрытно. К тому же лезть по таким лестницам страшно: «У тех, которые на них полезут, заимывается дух, и находит обморок что по часту долой спадывают, и друг друга за собою сбивают, и шею сламывают»[1203]. Из упоминаний в источниках можно узнать, что из себя представляли штурмовые лестницы русской армии. В декабре 1701 г., в рамках подготовки к кампании следующего года (в ходе которой будут взяты Мариенбург и Нотебург) Я. В. Брюс докладывал царю, что лестниц «зделано с небольшим сто, длиною по двадцати аршин, иные и гораздо короче, для того, что сперва, государь, такова лесу долгова вскоре не нашли; а зделаны они шириною слишком в аршин, и мочно дву человекам сряду идти по тех лестницах, и приделаны ко всякой по два колесца, чтобы скорей по стене их вкатить. И на такой великой длине, государь, не возможно их было зделать лехко, чтоб малыми людьми несть возможно, для того что болно гибки будут»[1204]. Лестницы с колесами требовал еще Алларт в 1700 г. Таким образом, лестницы имели примерные габариты 0,7 м в ширину и 14 м в длину. Петр был доволен деятельностью Брюса и в январе велел ему дополнительно заготовить «100 долгих и 200 легких и коротких» лестниц[1205]. (К сожалению, сделанные лестницы не оправдали возложенных на них надежд – до нотебургских брешей они не доставали.) Под Нарвой в 1704 г. лестницы были шириной 2 аршина, а длиной 8 сажен (т. е. шириной ок. 1,4 м и длиной 17 м). Конструкция имела три продольных бруса и в верхней части колеса диаметром 35 см; каждая рота должна была изготовить по одной лестнице к 8 августа, т. е. всего должно было получиться не менее 120 лестниц [1206]. Под Выборгом идущие на штурм, помимо лестниц, должны были нести двухсаженные (4,2 м) вилы, чтобы прислонять лестницы к стенам, и четырехсаженные (8,4 м) доски. Лестницу должны были нести четыре человека, доску – два человека, а каждый мушкетер должен был нести на штурм фашину «длиною в добрую сажень» (2,1 м) [1207].

Известно два упоминания о том, что для выполнения вспомогательных опасных заданий во время штурма в петровской армии могли назначать провинившихся солдат. По данным Поденной записки, под Нарвой в 1704 г. «посланы в ров с лесницами винные солдаты, которые бежали из полков по домам, и велено им оные лесницы ставить ко обрушенному бастиону Гонору» [1208]; т. е. к одному из трех атакованых пунктов. У остальных пунктов атаки это делали, видимо, обычные командированные солдаты, как, например, поступившие на службу в том году преображенцы Тихон Кириллович Волчков и Богдан Петрович Нелюбов [1209].

Другой эпизод относится к готовившемуся в 1710 г. штурму Выборгской крепости и представляется нереализованным намерением командования. В письме от 29 мая Петр рекомендовал командующему осадным корпусом адмиралу Ф. М. Апраксину для наведения мостов и других задач во время приступа использовать «астраханцев и каторжных невольников», которым за выполнение задачи можно было обещать «невольникам ослабу, а астраханцам жалованье»[1210]. Апраксин собирался использовать на мостах и при лестницах также донских казаков. Вскоре Петр приказал во главе «воров» на приступ послать командиров астраханских стрелецких полков, а также выбранных пятидесятников и десятников и казацких атаманов, причем они должны были идти впереди и выдерживать первые залпы осажденных и возможные подрывы мин[1211]. «Ворами», т. е. преступниками, считались участники Астраханского стрелецкого восстания и Булавинского бунта на Дону. Командирами полков, в которых они находились, были Митрофан Лобанов и полковник Борис Батурин, командовавший астраханскими стрельцами[1212]. Выборгский штурм не состоялся, поэтому казакам со стрельцами не привелось «искупить вину кровью».

Выбранные тем или иным способом и распределенные по колоннам войска занимались подготовкой к предстоящему бою. За два дня до штурма Нотебурга офицерам были указаны места атаки, по штурмовым отрядам были распределены лестницы и лодки [1213]. Под Нарвой, в день перед штурмом «приступные лестницы в шанцы скрытно отнесены» [1214], а ночью перед приступом в траншеи вошли штурмовые колонны «поутру к приступу и на выручку определенные» а и прочая пехота, выступя из обозу, стала не подалеку от шанцев»[1215]. Разведать путь для штурмовых колонн (быть «подлазчиком для вымеривания рву и лестниц») выпало солдату Бернерова полка Федору Токареву [1216]

Под Выборгом в июне «в 6 день [июня. – Б. М.] был генеральный консилиум, на котором положено, что оную крепость доставать штурмом, к чему были два плавные моста через пролив к самому брешу приготовлены и солдаты к тому с разных полков (которым было идти на штурм) уже ближние апроши в 7-м и 8-м числе были командированы. А в 9 день дан был к тем командированным указ, чтоб штурмовать обождали».[1217]

Интересен вопрос о мотивации и поощрении участников штурма. В европейских и в турецкой армиях существовала практика материального вознаграждения, объявляемого заранее за ведение траншей, изготовление туров и фашин, за участие в вылазках и штурмах. Европейские авторы подчеркивали важность денег как необходимого стимула для успешного производства осадных работ. Сведения о применении такой практики в петровской армии скудны. За четверть века до начала Северной войны, при обороне Чигирина в 1678 г., Патрик Гордон назначал вознаграждение солдатам за добытые у неприятеля во время вылазок песочные и шерстяные мешки, он «посулил добровольцам свободу от всевозможных обязанностей и за каждый мешок с шерстью по 6 пенсов, а с землей – по 3 пенса, и вдоволь водки впридачу» [1218]. При осаде Азова в 1695 г. у русского командования был план вызвать на штурм охотников, которые сами должны были избрать себе офицеров, рядовому охотнику обещалось 10 рублей [1219]. Однако был ли такой подход широко распространен в русском войске XVII в. и существовал ли в XVIII в., мы сказать не можем. С другой стороны, известны многочисленные примеры вознаграждения за совершенный подвиг.

После взятия Нотебурга «афицеры и рядовые, каждой по достоинству своих трудов, были награждены деревнями и золотыми манетами» [1220]. Военно-походный журнал Б. П. Шереметева уточняет, как именно были пожалованы ратные люди, «которые были на штурме, за их верную службу и за кровь»: все участники штурма Нотебурга от капрала и старше получили единовременные денежные выплаты (капитаны получили по 300 р., поручики – 200 р., подпоручики – 100 р., сержанты – 70 р., капралы – 30 р.); рядовые младшего («племянничьего») оклада были повышены в «старый» оклад, «старые» рядовые – в капральский оклад; все офицеры были повышены в чинах с соответствующим жалованьем, хотя оставались служить в своих полках в прежних чинах в ожидании вакансий («в убылые места»[1221]). В частности, нам известна записанная в 1720 г. сказка Ивана Никифоровича Найдинского, который, будучи сержантом полка Павла Бернера, был «в 702 году на штурме под Шлютенбурхом охотою и за оной приступ получил государеву милость семьдесят рублев»[1222]. Раненным на приступе начальным людям давалось «государева жалованья по 300 рублев»[1223]. Положенные 300 рублей за пролитую кровь получил капитан гренадерской роты Гулицова полка Мякинин; он также вспоминал, что за успешный бой с шведским отрядом в окрестностях Нотебурга солдатам его роты было выдано по рублю «и был погреб» (т. е., видимо, им выставили вина) [1224]. За ту же победу артиллеристам, генерал-майору Я. В. Брюсу «со товарищи» были даны в награду семь шведских пушек в денежном эквиваленте 1617 рублей 5 алтын [1225]. Еще 7 медных пушек из Нотебурга, калибром от 24 до 3 ф., общим весом 480 пудов 19 фунтов, были определены фельдмаршалом «господину капитану бомбондирской роты с порутчиком и урядники и с редовыми салдаты за их труды», и таким образом сам Петр как капитан, Меншиков как поручик и другие бомбардиры-преображенцы получили из расчета по 6 рублей за пуд в общей сложности 2882 рубля 28 алтын 2 деньги [1226]. То есть артиллеристы и бомбардиры получили в награду трофейные пушки, но выдали их не «натурой», а деньгами, по определенным расценкам.

В литературе распространен эпизод, в котором М. М. Голицын, получив приказ об отступлении от стен Нотебурга, отказывается его исполнять («Скажи государю, что теперь принадлежу не Петру, а богу»)[1227]. Происхождение этой версии не вполне понятно, т. к. известные нам источники о ходе штурма ее не упоминают. Интересное развитие сюжета в виде «анекдота» о благородстве князя записал английский путешественник Кокс в конце XVIII века на основании разговоров с потомком Голицына и другими русскими дворянами. После того как Голицын объявил, что больше не подчиняется царю, но предает себя в руки Всевышнего, и штурмом взял (sic) крепость, Петр, желая вознаградить храбреца, сказал: «Проси чего хочешь, кроме Москвы и Екатерины». Михаил попросил в награду помиловать своего давнего недруга князя Репнина, разжалованного перед тем в солдаты. Таким образом, нотебургский герой завоевал доверие монарха, уважение Репнина и похвалу общества[1228]. Сегодня мы знаем, что взять штурмом Нотебург так и не удалось, что будущая царица Екатерина тогда лишь менее двух месяцев как попала в русский плен и не успела войти в жизнь Петра, а князь Репнин был разжалован в солдаты в 1708 г. после неудачи в Головчинском сражении и помилован в том же году после победы при Лесной; Нартов приписывает заступничество Голицына за А. И. Репнина к сражению при Добром[1229]. Но, несмотря на приукрашенную потомками легенду, князь М. М. Голицын среди русских военачальников Петровского времени был на самом деле выдающимся как своей храбростью, так и моральными качествами.

За штурм Астрахани и подавление стрелецкого восстания войскам Б. П. Шереметева также полагалось вознаграждение, в соответствии со «Статьями» от 23 апреля 1706 г., «офицерам и салдатам, которые пришли с фелтмаршалом и были в бою, дать на три месяца, сверх окладов, из тамошних денег, из воровских животов [т. е. из имущества бунтовщиков – Б. М.]»[1230].

За службу при взятии Выборга Петр пожаловал солдатам гвардии – «своим государевым жалованьем кормовыми деньгами» на 3 месяца, а пехотных полков – на 1 месяц [1231]. За участие в штурме Эльбинга участникам приступа также полагалась денежная выплата; в январе 1710 г. Петр писал Шереметеву: «Также надобно вам отпустить ныне… денег на дачю афицером и салдатом, которые были на приступе у Елбинка не в зачет их жалованья на месяц» [1232]; вероятно, Шереметев не прислал запрашиваемых денег, и Петр велел Ностицу «обещанное жалование за штюрм» собрать с эльбингских мещан и раздать солдатам [1233]. Выманив у эльбингского магистрата 250 000 золотых, Ностиц в 1711 г. бежал с ними из российской армии, за что был заочно осужден, и его «персону… яко изменничью, на виселице повесили»; есть сведения, что причиной такого поступка было не выплаченное жалованье более чем за год[1234]. После бегства генерал тщетно пытался устроиться в родной Дании, потом нанялся на венецианскую службу, сражался с турками и далматийцами; по возвращении вступил на саксонскую службу, умер в своем поместье в Лауситце в 1738 г. О ранних годах жизни этого датского офицера известно, что в 1680 г. он имел чин капитана, к 1701 г. дослужился до полковника и в 1707 г. уволился с датской королевской службы, поступив в русскую армию с чином генерал-майора [1235].

До нас дошло еще одно любопытное упоминание о вознаграждении за взятие города. В письме Сенату от 8 июня 1711 г. Петр писал: «Брегадиру Осипову и другим начальникам, которые Сергиевский взяли, для потехи надлежит послать жалованья по примерам прежним таких дел» [1236]. Очевидно, царь имел в виду штурм мятежной крепости Новосергиевской 12 апреля 1711 г. и так отреагировал на просьбу адмирала Апраксина: «Не повелишь-ли пожаловать хотя малым жалованьем бриг. Осипова и черкасских полковников и казаков, которые были под Сергиевским, впредь для куражу, всего будет меньше дву тысяч рублев» [1237]. В донесении генера-майора Шидловского Апраксину от 15 апреля 1711 г. о взятии крепости содержится приписка, какое вознаграждение предлагается выдать казакам, участвовавшим в штурме: «Доведется дать бригадиру и полковнику по косяку камки, по паре соболей, старшине полковой по косяку, сотникам по портищу камки, казакам по рублю денег» [1238].

Возможно, что шедший на штурм солдат, драгун или казак рассчитывал на вознаграждение, но у нас нет сведений о существовании широкой практики в русском войске, когда за выполнение особо опасных заданий заранее объявляли вознаграждение, и в этом можно было бы усмотреть различие между русской и иностранной (европейской и турецкой) традициями. Впрочем, особые случаи есть и тут – во время осады Нарвы в 1704 г. «охотникам» Новгородской выборной конницы и драгунских полков было предложено взять языков «и кто щастием своим языка возмет и приведет, тому дано будет 30 золотых червонных» [1239]. Еще одно свидетельство о денежной компенсации относится к лету 1701 года, но оно скорее всего не имеет отношения к выполнению опасных заданий: когда русские полки вместе с саксонцами стояли недалеко от Риги в крепости Кокенгаузен (Коканауз) под командой саксонского коменданта Бозена, солдаты «стояли по караулам и ходили на работу по указанному числу с переменою; и которые де были работе давано им платы сержантам по десяти денег, солдатам трем человекам по гривне на день»[1240].

Что переживали солдаты и офицеры в последние часы перед атакой? Сегодня мы можем об этом лишь догадываться, поскольку источники мало освещают внутренний мир участников событий. Реляции и рапорты, по определению, сообщают лишь о фактическом ходе боевых действий; а личные воспоминания практически отсутствуют. Князь Борис Иванович Куракин – один из немногих русских военных мемуаристов Петровской эпохи; в 1704 г. он в чине майора Семеновского полка участвовал в штурме Нарвы, а «пред тем приступом исповедывался и причастился Святых Таин, в которой заповеди от отца духовного долженствовал бы всегда памятовать и исполнять»[1241]. Очевидно, Куракин осознавал всю опасность предстоящего боя, т. к. у него уже был опыт, когда он оказался под неприятельским огнем в траншеях при Ниеншанце, для него это был «великий и страшливый случай». Утром перед штурмом Нарвы, в день Св. Матфея, царь отслужил молебен в походной часовне [1242]. Петр осознавал важность боевого духа своих солдат, и в инструкции к штурму Выборга писал: «Пред оным же штурмом вначале Господа Бога молить подобает всем о помощи…. понеже все дела человеческие от сердца происходят, того ради солдатские сердца Давидом реченым веселием увеселить» [1243]. Очевидно Петр апеллировал к ветхозаветному сюжету о весельи царя Давида при перенесении ковчега. В преддверии штурма молитвы об удаче раздавались и в тылу; по крайней мере это наблюдал в Санкт-Петербурге датский посланник Юст Юль: «18-го [июня, нов. ст.]. Ввиду того что штурм Выборга назначен на завтра, царь на сегодня объявил пост. Воздержание соблюдалось строго, никто ничего на ел, в церквах и дома день и ночь непрерывно молились, взывая к Богу и прося Его благословения на победу» [1244].

О поведении солдат в ожидании штурма Нарвы можно судить по приведенной в журнале барона Гизена «реляции некоего непарциального [нейтрального] иностранного министра»: «Которых русских командовали [командировали на приступ. – Б. М.], те засвидетельствовали только зависть един перед другим радости и веселия, поспешности и охоты, будто бы они шли на мир [очевидно, пир. – Б. М.], или на свадьбу; что по истинне удивило не токмо самых русских, но и иностранных, найпаче шведов полоненников, при апрошах бывших; и вместо того, чтоб русских в то время ободрять; то слышны были жалобы от многих офицеров и солдат, для чего их оставили в их постах»[1245].

Чем еще могли быть заняты солдаты перед штурмом? Мориц Саксонский по опыту своих военных кампаний первой трети XVIII в. описал приметы, по которым осажденный мог определить, что против него планируется нападение. Это были универсальные признаки, которые не зависели от национальных особенностей той или иной армии: «Например, в осаде, когда ближе к вечеру вы увидите на горизонте массы людей, которые собрались вместе, ничем не заняты и глазеют на крепость, можете считать наверняка, что против вас готовится сильная атака; поскольку в таких случаях каждая воинская часть обычно выделяет из себя отряд [для участия в штурме. – Б. М.], то известие об атаке становится известно всей армии и те, кто не занят и не находится в нарядах, к концу дня собираются на возвышенностях, чтобы понаблюдать оттуда за атакой. Если ваш лагерь расположен недалеко от неприятельского и вы слышите оттуда много выстрелов, можете ожидать боя на следующий день, потому что люди разряжают и чистят свое оружие»[1246]. Надо сказать, что в русской армии, очевидно, как и в других европейских армиях, во время военной кампании оружие всегда держалось заряженным, и его разряжали периодически либо перед боем. Известны «Пункты командующим над каждым баталионом» от 4 марта 1706 г., которые предписывали держать заряженные ружья в сенях (а не в избах – чтобы порох не отсырел от перепада температур) и вывертывать заряды каждую неделю [1247]. Готовясь к бою 19 ноября 1700 г., герцог де Кроа приказал «старые заряды из мушкетов вывертеть или выстрелять, и чтоб то учинено было до восходу солнечного; а потом вновь зарядить с пулями; и все чтоб во всякой были готовности» [1248]. Вероятно, таким же образом русские солдаты могли готовиться к предстоящим штурмам. Коль скоро мы коснулись вопроса о взгляде со стороны противника, очевидным признаком передвижения больших масс войск (при сухой погоде) были клубы пыли; шведы отмечали их, например, 19 июня 1709 г., наблюдая за русским лагерем на противоположном берегу реки Ворсклы[1249].

Огневая поддержка приступа

Отдельной задачей артиллерии в ходе осады становились подготовка и поддержка штурма. На пробитые бреши Вобан советовал прежде всего отправлять нескольких «копателей», которые должны были расчистить среди обломков проход для штурмовых частей. Этим копателям следовало не вступать в бой, в случае если осажденные сделают вылазку, но немедленно отступить, чтобы дать возможность батареям расстрелять защитников бреши: «Как скоро копатели оттуда [с бреши. – Б. М.] уйдут, дается сигнал, чтоб со всех батарей и ложементов стрелять, и тогда неприятель там долго быть не может, но та стрельба ево скоро оттуда прогонит»[1250]. «Надобно все батареи к прямым и навесным выстрелам к бросанию бомб и камней приготовить, чтоб они действовать могли…» [1251], – добавлял маршал в главе «О переходе чрез главной ров и о способе взятья бастионов».

У нас нет свидетельств того, чтобы русские войска в Северную войну применяли вобановскую «осторожную» тактику и, встретив сопротивление, отступали от пункта атаки. Зато у нас есть сведения о тщательной подготовке и эффективном применении артиллерии в ходе штурмов.

Поддерживающий огонь по время приступа к Мариенбургу в 1702 г. оказал решающее влияние на исход штурма: пока войска Шереметева приближались к крепости через озеро на плотах, «наши 2 бомбы бросили к ним в полату, от которой взорвало городовой стены сажень на 5 и болварок с пушками» [1252]. Разрушение участка стены вынудило осажденных пойти на переговоры и в конечном итоге сдать крепость. О том, как была организована артподдержка штурма Нотебурга в том же году, подробных сведений нет, но, судя по высоким потерям осажденных в ходе штурма, огонь царских пушек был достаточно эффективным.

Шлиппенбах, Г.В. (Schlippenbach, G.W.v.)

Изображение Нотебургской крепости, которая была осаждена московитами, бомбардирована и после 13-часового штурма принуждена к сдаче на аккорд.

1702

Krigsarkivet, Militaria

Комендант Нотебурга подполковник Густав Вильгельм фон Шлиппенбах, чтобы оправдать перед судом свое решение сдать крепость, изобразил три значительные обвалившиеся бреши в ограде. По-видимому, в этой части рисунок содержит некоторое преувеличение, т. к. по рисунку другого очевидца и по самому ходу штурма понятно, что бреши были непроходимы для атакующих. В целом же картина представляет несомненный интерес, показывая русский лагерь, осадные батареи, массы войск на лодках, и этим схожа с известной гравюрой Адриана Шхонебека из «Книги Марсовой».

Под Нарвой в 1704 г., на контрэскарпе перед фасом бастиона Виктория была установлена батарея на четыре орудия для подавления сопротивления на стенах во время штурма, в траншеи были введены «ко отстреливанию учрежденные ратные люди» (т. е. стрелки, которые должны вести огонь по стенам во время штурма); а от разных полков «гранадиры взяты и в шанцы посланы, которым велено непрестанно на бастионы гранаты метать из устроенных к тому новой моды ручных мортиров»[1253]. «Которого часа я, братец, получил от тебя письмо о мартирщиках, тот час собрав ис полков всех, послал к вам и гранаты с ними», [1254] – сообщал Б. П. Шереметев 6 августа 1704 года А. Д. Меншикову. «Мортирщики» драгунских полков Б. П. Шереметева (сами полки в осаде и штурме Нарвы участия не принимали и после взятия Дерпта находились на строительстве укрепленной линии) были посланы под Нарву и участвовали в приступе под командой капитанов Кропотова и Вельяминова[1255]. Шведы особенно подчеркивали эффективность мортир, бросающих гранаты на стены Нарвы [1256].

Практика массированного использования мортирок, собранных из многих полков, незадолго до штурма Нарвы уже была опробована под Дерптом. «В семсот четвертом году во взятье города Дерпта командрованы были с полков драгуны с мартерами под город в шанцы, и я того полка с оными драгуны командиром у них был» [1257], – записал в своей сказке от 1720 года А. А. Полозов, бывший в 1704 г. вахмистром в драгунском полку князя Г. Волконского. Команды драгун с мортирками, возможно, были собраны в сводный отряд под руководством сержанта Лейб-гвардии Преображенского полка М. И. Щепотева; так Б. И. Савин в своей сказке упомянул, что, будучи рядовым драгуном в полку Бауера, «был послан на штурм с мартирками с Михайлом Ивановичем Щепотевым под Дерпт июля против третьего надесять числа» [1258]. Другой чин того же полка И. Г. Лопотов в сказке от марта 1721 г. также упомянул, что «был с мортиркою на приступе под Юрьевым Ливонским и под Нарвою» [1259].

Ручные мортирки – оружие с одной стороны экзотическое, с другой получившее широкое распространение в рассматриваемую эпоху – во множестве сохранились в различных музейных коллекциях, однако подробности их применения до сих пор изучены недостаточно. Сохранилось свидетельство о том, как в 1755 г. проводились испытательные стрельбы из «мортирок, вставленных в ложи с прикладами»: «Одну из таких мортирок (2½ фун. кал.) зарядили двумя золотниками пороха, но при выстреле на 45° получилась такая отдача, что мортирку едва можно было удержать в руках и стрелявшему повредило палец, почему дальнейшую стрельбу производили уже с сошек. Испробовали еще несколько мортирок, но оказалось, что при увеличении зарядов ломались замки и сошки, хотя наприм. одобрили, что 6 ф. гранату от заряда в 16 зол. бросило так далеко, что и сыскать было не можно! За то не нашли и самой треноги, которая разлетелась на куски!..» [1260].

Тем не менее солдаты Петра вполне освоили это оружие и выполняли с его помощью нетривиальные задачи. Так, в источниках отложились описания успешного применения гранат против плавучих (!) целей. В начале июня 1703 г., на пути от недавно взятого Копорья к Ямам войска Шереметева перехватили на реке Луге шведское парусное судно, его экипаж под русскими выстрелами высадился на западный берег и ушел в лес; «а наши по них стреляли из мартиров конных, и они, шведы, от них бежали и лаяли: чорт де вас научил, а не люди; и хорошо зело действовали и далеко брали», – делился успехами Б. П. Шереметев[1261]. Другой случай, 12 июля 1703 г., описан в журнале Гизена. «И… драгунские полки пошли к устью [реки Наровы. – Б. М.] к морю, и увидели идущие два корабля свейские к Ругодеву, и почали по них из ручных мортиров стреляти, из которых один корабль прошел; на другом же лежащие на верьху некоторые вещи от тех мортиров зажглись, и вдруг парусы опустились, и в нем бывшие люди изпужався побросались в воду, и оной корабль прибился к берегу, который сожгли, а некоторые вещи, которые могли ухватить, себе взяли. Сие удивления достойно, что драгуны корабль взяли, и по том здраво возвратились с малою частию потеряния людей» [1262]. А двумя днями позже «ратные люди генерала майора Николая фон Вердена» пошли «в низ Наровы реки, и увидя от города в версте, что идут к Ругодеву неприятельские три корабля, стали над ними чинить промысл стрелять из ружья, и метать ручные гранаты, из тех один корабль со всеми их неприятельскими припасы, что в том корабле было, сожгли» [1263]. Этими эпизодами Петр восхищался в письме к Б. П. Шереметеву: «Паче ж зело удивительное, что драгунами корабль взят и сожжен» [1264]. В августе того же года царь писал фельдмаршалу: «Извольте в запас и мортирцов малых взять» – очевидно, Петр считал мортирки полезными в предстоящем рейде кавалерии Шереметева на города Раковор, Пайде и Фолин [1265].

Мортирки встречаются в списках вооружения драгунских полков начиная с 1701 года [1266]. Среди имущества драгунских полков Б. П. Шереметева, потерянного в неудачном бою при Мурмызе в 1705 г., числятся «мартирцы с нагалищи», «седла мартирные», «сумы мартирные» и «ядра мартирные чиненые» [1267] Вероятно, седло имело специальную конструкцию, чтобы упирать в него приклад мортирки при стрельбе с коня. Интересно также отметить, что о производстве «мортирца 2 фунтового из которого мочно бросать гранаты… с прикладом как у фузей, чтоб мочно стрелять из него» начальник всей артиллерии Я. В. Брюс неоднократно писал в 1705 г. как о новом и еще не выполненном задании[1268]. Вряд ли генерал-фельдцейхмейстер ничего не знал о ручных мортирках, использовавшихся драгунами в 1701–1704 гг. Поэтому, вероятно, драгунские мортирки были покупными, а Брюс намеревался наладить выпуск отечественных. В апреле 1715 г. Б. П. Шереметев сообщал царю: «Преж сего в конных полках были мортирцы малые, которые в действии неприятелю вредительны… А в полку по капральству было»[1269]. Судя по определению военного совета от 5 мая 1715 года, в ответ на доносительные пункты Б. П. Шереметева решения о возвращении в полки конных мортирцев принято не было [1270].

Но возвратимся к использованию мортирок при осадах и штурмах. По-видимому, опыт массированного применения ручных мортирок при взятии Дерпта и Нарвы был признан успешным, и в последовавших осадах Петр намеревался повторить эту тактику. Готовясь ко второй осаде Выборга, уже в октябре 1708 г., вице-адмирал Крюйс составил расчет, сколько орудий, припасов и подвод к ним понадобится, и, в частности, предложил использовать «200 ручных мортир со станки»; к этим мортирам предполагался запас из 8000 гранат и 60 пудов пороха [1271]. В ответ Петр намекнул Крюйсу, что стоило бы позаботиться о выборе позиции и ее укреплении, ведь батарея мортирок вблизи крепостных стен уязвима для огня осажденных: «Буде же голо ставить в такой дистанции, чтоб малые мартирцы достали, то крепки надобно груди у бомбардиров» [1272].

Когда весной 1710 г. передовые русские войска подступили к Выборгу без достаточной осадной артиллерии и превосходство осажденных в артиллерии было подавляющим, генерал-майоры Берхгольц и Р. В. Брюс обратились к Ф. М. Апраксину 5 апреля с предложением «и без бреша штурмовать» [1273]. В качестве одной из причин, по которым штурм в той ситуации был «зело опасен», Петр написал, что «во время шторма не имеете малых мартирцов довольно, чем бы стены и от стен возможно неприятеля, также и от пушек отбить. А не учиняя вышеписанного, трудно на целую стену по лесницам при таком людстве лесть»[1274].

ОСАДЫ И ШТУРМЫ СЕВЕРНОЙ ВОЙНЫ 1700–1721 гг.

Мейер, Йоханнес (Meyer, Johannes) (1655–1712)

Ручные мортиры.

Цюрих, 1711 Zentralbibliothek Zürich

Данная гравюра из цюрихского артиллерийского альманаха «Neujahrsblatt der Constaffler und Feuerwerker im Zeughaus» – уникальная подборка изображений различных вариантов этого вида оружия – на треноге, на колоде, конная и в виде насадки на мушкет. В музейных коллекциях наиболее распространены мортирки с прикладом и ружейным замком, хотя встречаются и другие модели. Изображение мортирки у кавалериста уникально – именно такими были вооружены «мортирщики» драгунских полков, участвовавшие во взятии Дерпта и Нарвы. В центральной части показано боевое применение мортирок – массированный огонь из передовых траншей по крытому пути и палисаду.

В середине мая, после прибытия к Выборгу всей осаждающей армии с артиллерией, Петр осмотрел крепость и написал подробную инструкцию, в которой в полной мере раскрыл роль ручных мортирок. Он предписывал располагать напротив атакованных участков мощные батареи, в том числе три батареи (на 70, 50 и 50) железных и медных ручных мортирок («гант-мортир», на немецкий манер), «которым, как по ночам мешать делать [т. е. восстанавливать разрушенные укрепления крепости. – Б. М.], а наипаче во время штурма людей сбивать со стен». Перед одной пушечной батареей было велено вырыть траншею для 100 мушкетеров, которые огнем должны были «своих, на штурм идущих, оборонять»; при этом следовало расположить позицию стрелков достаточно далеко от жерл орудий, «дабы жар от пушек своим не вредил»[1275]. В целом во время штурма на крепость должен был обрушиться шквал огня: «К тому-ж надлежит в тот час [во время приступа. – Б. М.] по болваркам, к которым приступу не будет (а с них может неприятель стрелять по наших), непрестанно с наших батарей стрелять и бомбы метать; також и замок непрестанно в тот час бомбардировать, дабы очищающую неприятельскую стрельбу отнять. Також штифунтовые пушки поставить против «Германа», и стрелять из оных в бойницы гермоновы, дабы тем також стрельбе отчасти помешать»,[1276] – снова наставлял Петр Ф. М. Апраксина 5 июня, за несколько дней до взятия крепости. Исполнить эти повеления царя русским артиллеристам не довелось – Выборг сдался, когда все было готово к штурму.

В отличие от русских, шведы редко осаждали и штурмовали крепости, и в их истории есть пример неудачной артиллерийской поддержки приступа. Когда Карл XII принял решение о штурме Веприка, маленькой деревянной крепостицы на Украине, он среди прочего распорядился и об огневой поддержке: пока штурмовые колонны с лестницами приближались к валам, пушки должны были стрелять по стенам, а драгуны должны были стрелять по защитникам из пистолетов. Однако подавить обороняющихся за деревянными стенами шведам не удалось, колонны вступали в бой не одновременно, и штурм был отбит [1277].

Время начала приступа и сигнал к атаке

Решение о выборе дня и времени суток для штурма принималось командующим осадным корпусом; но в случае личного присутствия царя или возможности «посоветоваться» с ним, такие решения фактически исходили от него. Под Нотебургом, где формальным командующим был Б. П. Шереметев, процесс выработки решения был сформулирован так: «Великий государь его царское величество указал и генерал-фелтьмаршал и кавалер приговорили»[1278]. Под Нарвой в 1704 г. этот вопрос обсуждался на военном совете, и окончательное решение осталось за царем. Под Выборгом в 1710 г. Ф. М. Апраксин регулярно сносился с Петром, пребывавшим неподалеку в Санкт-Петербурге, о дате и времени штурма (Петр из-за болезни не мог присутствовать лично и просил отложить штурм до его приезда).

Штурм, как правило, являлся завершающим этапом осады, ему предшествовали недели и месяцы осадных работ; к этому ответственному моменту апроши спускались в ров, а брешь в стене открывала путь в крепость. Однако, иногда рассматривалась возможность идти на штурм, не дожидаясь завершения формальной осады. В переписке Петра с Ф. М. Апраксиным в апреле 1710 г. обсуждались плюсы и минусы штурма Выборга на раннем этапе осады. Апраксин передал царю предложения своих подчиненных, генерал-майоров В. Берхгольца и Р. Брюса «без бреша штурмовать, пока еще лед не сошел; а ежели оную крепость в нынешнем скором времени мы штурмовать не будем, то от продолжительнаго стояния и без покорства в армии нашей много прибудет раненых и больных солдат, которых уже и ныне немалое число; и в такое долгое время могут больше людей от ран и болезни помереть, нежели на штурме пропасть»[1279]. В ответ Петр перечислял причины, по которым штурмовать по льду в тот момент было «зело изрядно, но и зело опасно»: гарнизон по численности (5000 ч.) равнялся силам атакующих, брешь не готова, лед не достаточно крепок, а переходить трещины по доскам во время штурма будет «не бес труда», «гарнизон не утомлен гораздо», а вспомогательные штурмовые колонны также подвергались опасности быть расстрелянными на подступах к стенам («которые будут для деверзии з других сторон… блиско, то напрасно пропадут от дроби пушечной, не имеючи закрышки и доброй ретерады» [1280]). В данном случае выбор, на каком этапе осады можно было идти на штурм, ставился в зависимость от ожидаемого уровня потерь.

Таким же образом оценивали вероятность нападения со стороны неприятеля. 5 июня 1709 года в лагере под Полтавой генерал Алларт изложил свое мнение по поводу штурма Полтавской крепости шведами: «Невозможно удобно верить, чтоб он [неприятель] сие место самою силою брал, понеже он во всех воинских принадлежностях оскудение имеет. Такожде неудобно верити, чтоб он генеральной штурм ко оному учинил, ибо вся его инфантерия насилу в 7 до 8 тысяч состоит и надлежит ему в начатых редутах и линиях и несколько тысяч человек для осаждения оставить, ежели что главное в городе штурмовать предвосприимет, ибо надлежит ему того чаять по всему воинскому разсуждению, что коль скоро он штурм предвосприимет, то мы равенственно и его крепости, по реке учиненные, атаковать будем; еже и возможно, и в который час или время то неприятель ни начнет, то надлежит с нашей стороны та резолюция уже предвосприята быть, во что то ни станет»[1281].

Очевидно далеко не всегда у осаждающего была возможность дождаться наиболее выгодного времени для штурма. В случаях со взятием Батурина, Переволочной и Сечи осажденные со дня на день ожидали сикурса, поэтому штурмовать эти крепости было необходимо как можно раньше. Под Эльбингом и Браиловым у осаждающих не было средств для ведения формальной осады, поэтому откладывать приступ также не имело смысла. Решение о штурме Нотебурга было принято несмотря на то, что бреши были не готовы и приступ грозил большими потерями; в данном случае альтернативы (блокировать крепость до зимы или снять осаду), очевидно не устраивали Петра.

Выбор времени суток для начала штурма был обусловлен рядом соображений. Например, Монтекукколи считал, что атаку следует начинать за полчаса до рассвета, когда неприятель ведет стрельбу наугад[1282]. Более развернутую аргументацию приводил Боргсдорф: «Как построенная крепость, токмо во одном валу содержится, то таков приступ называется генералный приступ. Но когда такоже по взятии мест валовых проломов еще болши проломов делать и приступ надобно, то называют, первый приступ особный приступ. А что о генералном приступе говорить, то тот при ясном дни начинается для оберегателства учинков (или дел) которые при темноте чинятся, и чтоб всякий мужество свое лучши прилагал, а особной приступ всегда лутче учинить нощию» [1283]. То есть штурм главной оборонительной линии стоило начинать днем, а внешних укреплений – ночью. Подробное объяснение этой точки зрения дал Бланд: «Наиболее благоприятное время для атаки – день. Поскольку действия каждого человека будут ясно видны; храбрецы, похвальным соперничеством будут стремиться превзойти товарищей ценой собственной жизни; и даже робкие будут скорее прилагать усилия к выполнению своего долга, чем предпочтут носить звание труса; боязнь позора, как правило, сильнее, чем страх смерти. Батареи также смогут принести большую пользу, стреляя с большей точностью по обороне города и по краю бреши, чтобы помешать неприятелю отразить атакующих гренадеров. Помимо этого, ночью атакующие подвергаются большой опасности от огня тех, кто их поддерживает; поэтому атаки пристроек и крытого пути производятся вскоре после заката, так чтобы ночь наступила к моменту завершения атаки и темнота способствовала в строительстве ложемента. Однако это правило не действительно для атак главной крепости; поскольку если ночь настанет до того, как город будет полностью подчинен, великие неудобства постигнут и ваши войска и бедных обывателей; чтобы избежать этого, атака обычно производится до полудня»[1284]. Под «учинками» и «великими неудобствами» имелись в виду беспорядки на улицах города, притеснения обывателей со стороны разгоряченных приступом солдат, потеря командирами контроля над своими войсками в темноте и, как следствие, их уязвимость перед возможным внезапным нападением неприятельских резервов.

Судя по всему, в русской армии такого подхода придерживались не всегда: штурм Мариенбурга начался «в ночи, часа за 3 до света»[1285], штурм Нотебурга – около 03:30 («о полчетверта часа рано» [1286]). Нападения же на контрэскарп и внешнее укрепление Дерпта, а также на ретраншемент вокруг Браилова, вполне согласно с мнениями Боргсдорфа и Бланда, были предприняты вечером. Ночного штурма ожидали и защитники Нарвы в 1704 г. Обстановка вокруг города к 6 августа обострилась до предела: защитники были вынуждены покинуть крытый путь, обвалился фас бастиона Гонор, осаждающий вел непрестанный огонь по защитникам на стенах, а комендант отверг последнее предложение к сдаче. Осажденные ждали приступа с минуты на минуту и три ночи подряд поднимали ложную тревогу, принимая движения в апрошах за начало штурма [1287]. Однако среди осаждающих не было единства мнений относительно выбора времени. По свидетельству служившего в царской армии А. Гордона, русские привыкли к ночным штурмам, и Меншиков «и другие такие же невежественные» выступали за ночную атаку. Но фельдмаршал Огильви доказывал опасность и неудобства ночных атак, где люди в темноте не отличат противника от своих, и считал, что все подобные акции следует проводить при свете дня, не полагаясь на случай. Царь велел маршалу поступать по своему усмотрению, и Огильви сказал, что отвечает за результат и обещает добыть город для его величества через несколько дней[1288].

В итоге русские штурмовые колонны пошли на приступ Нарвы среди бела дня, около 14:00 часов 9 августа. Нарвский гарнизон в ожидании ночного приступа днем ничего не опасался: часть солдат в это время получала продовольствие, часть спала, некоторые были заняты на строительстве укреплений. Поэтому на участках атаки не было достаточного количества солдат, и комендант не смог организовать оборону на старых стенах внутри города[1289]. Несостоявшийся штурм Выборга сначала планировался адмиралом Апраксиным «за час до свету» [1290], однако позже Петр написал в своей инструкции: «И конечно, оному [штурму. – Б. М.]… надлежит быть в день, а не ночью (в чем уже довольно отведано, что ночные штурмы никогда не удаваются ради многих причин, которые здесь выписывать оставляю)» [1291]; в итоге штурм Выборга был назначен на 10 часов утра [1292]. Похоже, что после Нотебурга Петр следовал рекомендациям современных ему европейских специалистов, в то время как его генералы продолжали придерживаться устаревшего мнения о предпочтительности ночного штурма.

Эльбинг штурмовали в 6 часов утра, т. е. затемно, поскольку дело было 28 января 1710 г. В этом случае у осаждающего не было артиллерии, чтобы пробить брешь и поддержать колонны огнем, поэтому оставалось надеяться лишь на внезапность нападения в темноте [1293].

Сигнал к штурму было принято давать залпом определенного количества мортир: под Мариенбургом Шереметев приказал, чтобы «все были в готовности… и смотрели б того, когда бросят 3 бомбы в город, тогда б и шли к городу все на плотах и штурмовали со всех сторон» [1294]. Под Нотебургом сигналом к атаке были «три выстрела из 5 мартиров залпом» [1295], под Нарвой – залп из пяти мортир по бастиону Виктория. К штурму

Выборга сигналом должны были стать три выстрела из мортир, причем бомбы предполагалось запустить «с короткими трубками, дабы вверху разорвало»[1296]. Артиллерийские залпы были видны и слышны с разных участков позиции осаждающих и эффективно помогали синхронизировать действия удаленных друг от друга отрядов.

Приступ

Боргсдорф в своей «Побеждающей крепости» красочно описывал, насколько тяжело и опасно идти на штурм: «И то будет неслыханной и долгопротяжной и опасной бой неприятелю, понеже принужден будет все открытым телом приступати, осажденные же ожидают его всегда покрыти[ы]е с последним ему миропомазанием»[1297].

Тщательная поготовка к приступу, как описано выше, заключалась в составлении штурмовых колонн и распоряжениях действиями артиллерии. Не менее важным было обеспечение приступа материалами и припасами, расчистка пути для охотников и координация действий разных родов оружия; все эти моменты достаточно подробно описаны Вобаном. Мы не знаем, насколько подобным рекомендациям следовали петровские офицеры; но по крайней мере эти советы позволяют понять, какие трудности стояли на пути штурмующих войск. В главе 25 «О взятии полумесяца» Вобан предписывает перед атакой заготовить неподалеку от траншей достаточное количество фашин, туров, мешков и разных инструментов – они могли потребоваться для строительства ложемента на бреши (т. е. на случай, если придется закрепляться на занятой позиции). Командиров батарей поддержки следовало собрать вместе и проинструктировать об их действиях после условного сигнала: как только над траншеей осаждающих, на самом видном месте, выставлялось знамя, все батареи и стрелки начинали огонь по стенам и бреши; когда знамя убиралось, пальба прекращалась. Первыми в пролом отправлялись «копатели», которые расчищали путь и сбрасывали вниз мешающие проходу обломки стены; причем самим им следовало держаться ближе к краям бреши, где кромка неразрушенной каменной одежды создавала закрытое от фланкирующего огня пространство. При появлении на бреши неприятеля копателям следовало немедленно ретироваться, а на это место обрушивался огонь пушек, мортир и стрелков. После нескольких таких вылазок, отбитых огнем, можно было ожидать, что осажденный совсем оставит брешь, и на нее можно будет посылать войска для строительства ложемента[1298]. В главе 26 «О переходе чрез главной ров и о способе взятья бастионов» Вобан продолжает: на брешь надлежало отправлять солдат небольшими партиями, и им также следовало не вступать в бой с обороняющимися (если те сделают вылазку), но бежать назад под прикрытие своей артиллерии. Это позволяло минимизировать потери. Однако если осажденный твердо удерживал брешь, то не оставалось ничего как «атаковать тот брешь штурмом великими деташементами раза два или три», то есть вести массированный штурм, повторяя атаки в случае неудачи и не считаясь с потерями. Как только брешь оказывалась в руках осаждающих, на ее кромке следовало возвести ложемент и от него вести сапы вдоль брустверов бастиона, расширяя свою позицию. Таким образом, неизбежная кровопролитная фаза штурма должна была завершиться при первой же возможности и перейти в инженерную атаку[1299].

Приведенные отрывки показывают, что Вобан проповедовал методы осады и штурма, которые требовали больше труда, времени и мастерства, нежели прямые атаки, сопровождавшиеся большими потерями. Есть мнение, что по разным причинам такой «осторожный» подход к штурмам не находил широкого отклика ни среди военачальников Франции, ни в стане ее противников в войнах конца XVII – начала XVIII в. [1300]. Не были исключением армии Восточной и Северной Европы, «кровопролитность» штурмов могла усугубляться неверными распоряжениями командиров и инженеров, неэффективной артиллерийской поддержкой и проч.

Гулон описывал штурм бреши после подрыва мины; после того как осядет пыль от взрыва, он советовал штурмовым колоннам идти на штурм не слишком быстро, чтобы не запыхаться, и даже признавал не лишним на время остановиться у подножия бреши, чтобы дать задним рядам подтянуться, отдышаться и лезть дальше без остановок [1301].

Фекьер писал, что за все время своей службы видел лишь три случая, когда коменданты крепости допускали осаждающего до генерального штурма. Двое из них были турками, которым одним была присуща отчаянная оборона, поскольку «их закон запрещал сдаваться христианам». Однако оба описанные генералом приступа на бреши турецких крепостей (Нойхаузель и Буда) были удачными, и чтобы объяснить этот успех, Фекьер сформулировал «максиму»: если сталкиваются два одинаково сильных противника, победит тот, кто имеет больше шеренг (т. е. более глубокий строй), и этот расчет генерал считал одинаково верным как для огневого боя, так и для рукопашного. Отбить штурм – и это был третий пример Фекьера – было возможно, лишь когда осажденный сохранял артиллерию для защиты бреши, а осаждающий шел на приступ без укрытия слишком издалека[1302].

У Боргсдорфа приведен ряд правил, следуя которым штурм можно было провести наиболее эффективно. Например, чтобы разделить силы осажденных, следовало атаковать в нескольких местах. Для штурма было необходимо вдвое больше людей, чем находилось в гарнизоне. Штурмующие войска делились на три части: первая штурмовала пролом, вторая поддерживала первую и занимала позицию на валу, третья преграждала путь к отступлению первым двум и в случае успеха спускалась в город, чтобы открыть ворота изнутри. Врываться в город в беспорядке было опасно из-за возможности контратаки резервов осажденного; поэтому движение по улицам предписывалось только строем, занимающим всю ширину между домами, а офицерам «салдат в строю содержать, дабы не открались, и на грабеж и зажигания не кинулись» [1303]. (Как видно из этого и других примеров, военные авторы рассматривали разорение взятого города как практически неизбежное зло.)

Штурмы в Северную войну случались не часто, и каждая такая атака имела свою специфику; поэтому имеет смысл подробнее остановиться на всех штурмах по очереди. В большинстве случаев петровские войска выступали в роли атакующих, причем им приходилось штурмовать сравнительно крупные бастионные крепости с сильным гарнизоном, а менее значительные дерево-земляные укрепления – как брать, так и оборонять.

Первые два штурма для русской армии в Северной войне оказались сопряжены с пересечением водных преград, что исключало возможность приблизиться к стенам под прикрытием траншей. О штурме Мариенбурга сохранилась запись в военно-походном журнале Б. П. Шереметева: «И к 25-му числу [августа. – Б. М.] в ночи, часа за 3 до света, по учиненному знаку, когда наши пустилися на плотах к городу на штурм, и в то время неприятельские люди учинили жестокую стрелбу, так что наших несколко на плотах повредили, в которой час наши 2 бомбы бросили к ним в полату, от которой взорвало городовой стены сажень на 5 и болварок с пушками». Такой неожиданный поворот событий заставил осажденных просить о сдаче. Однако штурмующие войска не приостановили атаку; они вышли на берег и начали возводить на острове ложемент для продолжения приступа. Штурм был прекращен, лишь когда «неприятель, по барабанном своем бою, вышед из города, сам комендант и маеор, да капитанов 2, порутчиков 2, провиантмейстер 1, инженер 1, аптекарь 1 ч., и начели просить со слезами себе милосердия»[1304].

В письме Б. П. Шереметева к Петру от 27 августа содержатся некоторые подробности штурма: во-первых, атака велась с двух сторон («отважась, поделали плотов з дву сторон и пустилися к тому острову плыть»). Плоты попали под картечный огонь («некоторый и упадок от пушек дробовых салдатам Иванова полку Англера учинился: побито несколко десятков ч. и ранено несколко десятков ж ч.; а Николаева полку Балка толко у одного ногу оторвало, а другова убило, да драгунов и мурзенкова полку самое неболшое число, человек с 12»). После того как от удачного попадания бомб взорвалась часть стены, шведы, «недопустя пристать к острову, ударили в барабан и просили сроку и прислали письмо»; вероятно, на какое-то время движение плотов к острову было остановлено, и Шереметев знакомился с письмом коменданта. Очевидно, шведы просили о временном перемирии, но фельдмаршал «отказал тем присланным сурово и велел стрелять и к острову итит»[1305]. Тогда шведы объявили о сдаче, не дожидаясь худшего развития событий, и русские солдаты не успели приступить к стенам крепости.

«Гистория Свейской войны» содержит несколько вариантов описания взятия Мариенбурга. Одна из версий повторяет приведенные выше данные военно-походного журнала Шереметева, но другая дает иную картину событий. По ней шведы согласились сдать город по договору заранее, когда у русских все было готово к штурму, но он еще не начался: «Тогда неприятель учинил акорд, чтоб завтрее город принять, а людей отпустить, но наши прежде положенного времени поплыли на платах к городу, по которых стали из пушек неприятель стрелять. Потом наши дали знать, что оне не для штурму, но для приему города идут, и тако стрельба удержена»[1306]. Таким образом, по версии одного из источников «Гистории…» движение на плотах было небоевой операцией по занятию сдавшейся крепости, а шведы стали отстреливаться лишь по недоразумению. Но судя по письмам к царю и по журналу Б. П. Шереметева, Мариенбург был взят в результате атаки на плотах под огнем и благодаря поддерживающему атаку бомбардированию. На этом основании взятие Мариенбурга можно считать штурмом, пусть и незавершенным.

Неизв. художник Штурм (фрагмент)

Flemming, Н. F. von, Der Vollkommene Teutsche Soldat. Leipzig, 1726. Иллюстрированный фолиант саксонского офицера «Совершенный немецкий солдат» описывает многие аспекты военной жизни начала XVIII в.: вербовку, обучение, полевую тактику и осадное дело, вплоть до наказаний, полевой хирургии и погребений. На гравюре, посвященной штурму, солдаты выходят из закрытой фашинами сверху сапы, взбираются по приставным лестницам на неразрушенную стену, где одни вступают в перестрелку с защитниками, а другие мотыгами и лопатами разрушают вал либо строят на нем ложемент.

При осаде Нотебурга, еще за несколько дней до штурма, стало понятно, что бреши труднопроходимы («хотя бреш в двух башнях и куртине учинен, аднако ж ради великой высоты стен зело крут всход был, а более стрелять было невозможно, понеже у пушек запалы зело разгорелись»), поэтому без лестниц было не обойтись. «В 11 день октября в воскресенье рано о 2-х часах учинился великой пожар в крепости. И потом наши охотники к приступу, которые с своими судами с полмили на озере стояли, указ получили к нападению чрез три выстрела из пяти мартиров залфом. И о пол-четверта часа рано начало приступа со всех сторон ко крепости учинили, которой тем охотником не горазда удался. Того ради посланы подполковник Семеновского полку Голицын, а потом Преображенского полку маеор Карпов (которой вскоре жестоко картечем ранен сквозь ребры и руку) с командированными… Аднако ж на бреш ради крутости и малого места земли, и сильнаго супротивления неприятелского, и за краткостию наших приступных лесниц (которые в ыных местах болши полуторы сажени коротки были), взойтить и овладеть не могли. А неприятели с одной стороны строение, которым было наши защитились, каркасами зажгли и непрестанно дробом по наших ис пушек стреляли, также бомбы, непрестанно зажигая, со стен катали, отчего великой и несносной вред нашим учинился»[1307].

Таким образом, лестницы оказались недостаточно длинными, и люди не могли даже долезть до проломов. На узкой полосе суши между стенами крепости и водой скопилось большое количество солдат, к которым прибывали подкрепления и которые не могли ни взойти на стены, ни укрыться – шведы сожгли служившую прикрытием для нападавших постройку под стенами и расстреливали их из всех видов оружия. Нападающие несли большие потери и могли отвечать лишь мушкетным огнем и гранатами; реляция показывает большой расход ручных двухфунтовых гранат (4471 шт.) – возможно, их использовали на приступе, а также сравнительно небольшой расход шестифунтовых ядер (500 шт.) – вероятно, ими оказывалась огневая поддержка в ходе штурма[1308].

Длившийся много часов подряд штурм ни к чему не привел, и с берега был отправлен гонец с приказом об отступлении («уже указ послан был для отступления»); также некоторые солдаты стали бежать от «неприятельской зестокой стрелбы», возвращаясь к лодкам. Но приказ не был доставлен в давке и беспорядке боя (посыльный «ради тесноты пройтить до камандира не мог»), а бегство солдат старший офицер князь Голицын остановил, велев увести от острова пустые лодки. Этим шагом он не оставил русским солдатам иного выбора, кроме как продолжать попытки; и шведский гарнизон увидел, что русские не отступят. К тому же шведы видели, как на берегу Невы стали собирать лодки и подводить новые части для переправы к крепости. «И когда сие замешкалось, князь Меншиков (будучи тогда лейтенантом [поручиком бомбардирской роты Преображенского полка. – Б. М.]) суды збирать начел и еще несколко человек людей к берегу явно привел для переезду на помочь нашим. Тогда неприятель, видя такое десператное действо наших, также в 13 часов толь утомлен, ударил шамад»[1309]. Такова версия «Гистории…»; не исключено, что роль Меншикова была подчеркнута сообразно весу князя, обретенному позднее. Но в целом картина штурма в этом источнике подтверждается другими данными.

В «сказке» полковника Мякинина, бывшего в 1702 г. капитаном полка Кашпара Гулица, содержится рассказ об участии в штурме Нотебурга: «Я был в команде полковника Якова Гордона, и командировано со мною было сто человек гренадеров да сто человек фузилеров для подъема и постановки лестниц. И был я на штурме, ставил своею командою лестницы на стену; и в то число побито под лестницами 80 челов. фузилеров да 20 челов. гренадеров и лестницы в действо не пошли. В то же число полковника ранили, майора убили, и командовал я не токмо своею командою, но и другими оставшимися; и последние как пошли напролом и был на проломе я ранен»[1310]. (Отметим, что полковник Яков Гордон попал в шведский плен под Нарвой, но бежал из Стокгольма летом 1702 г. и уже в октябре штурмовал Орешек [1311].) Записки Б. X. Миниха передают личные воспоминания самого царя, которыми тот делился в 1721 г. «Штурм ее, как говорил император, сопровождался большим кровопролитием и потерями, потому что под брешью вовсе не было пространства, на котором войска могли бы собраться и приготовиться к приступу, а между тем шведский гарнизон истреблял их гранатами и каменьями. Князь Михаил Михайлович Голицын, впоследствии подполковник гвардии и фельдмаршал русских войск, провел более двадцати четырех часов в таком положении у бреши. Кроме того, войска, отряженные на приступ, нужно было провозить водою на лодках под артиллерийским и ружейным огнем крепости»[1312]. Несмотря на очевидное преувеличение относительно длительности, общая обстановка при штурме передана достаточно правдоподобно.

Начавшись глубокой ночью, приступ продолжался до вечера (с половины четвертого утра до половины пятого вечера). Видимо, в течение значительного времени войска толпились у подножия стен; после отпуска лодок гвардейскими штаб-офицерами Карповым и Голицыным был предпринят «последний приступ». Майор Карпов был ранен, а Голицын продолжал руководить атакой до тех пор, пока шведы не ударили сдачу (взойти на бреши не удалось и в этот раз). Потери десяти русских пехотных полков, принявших участие в штурме, составили 538 убитыми и 925 ранеными, причем гвардейцы понесли наибольшие потери[1313]. Реляция говорит, что «неприятель, от множества нашей мушкетной, также и пушечной стрелбы, в ту 13 часов толь утомлен и, видя последнею отвагу, тотчас ударил шамад (здача) и принужден был к договору склониться, которой ему способно соизволен»[1314].

Ситуация с отпуском лодок широко известна, однако новую подробность сообщает недавно опубликованная «сказка» Павла Павловича Бернера, прапорщика из полка своего родственника Павла Павловича Бернера. Во время штурма Нотебурга прапорщик был командирован на лодках вывозить раненых из-под стен крепости в лагерь[1315]. Это редкое свидетельство о практике организованной эвакуации раненых в ходе приступа.

Чрезвычайный интерес представляет описание обороны Нотебурга со шведской стороны. «В это время неприятель стал штурмовать все три бреши, которые были заняты следующим образом: в церковной башне находился майор Лейон с 95 чел., в погребной – майор Шарпантье с 75 чел., куртину поддерживали оба отряда, а остальное войско было распределено по другим частям ограды, где неприятель уже готовился, с помощью штурмовых лестниц, ворваться в амбразуры; в резерве оставалось 4 человека.

Первый приступ, продолжавшийся от 1 до 6 часа утра, хотя и был отбит безпрерывным бросанием гранат, но неприятель предпринял тотчас же второй, с свежими и более многочисленными силами. Второй приступ, также произведенный на все три бреши, продолжался до 10 часов утра и был равномерно отбит. Неприятель предпринял третий приступ, но он, хотя и с величайшим трудом, был отбит, как и предидущие.

Между тем в крепости не оказалось более гранат и их стали заменять камнями; вместо пуль также начали употреблять мелко расколотые камни, обнаружился недостаток в кремнях, наконец самые ружья приходили в совершенную негодность. Гарнизон до того был ослаблен, что у майора Лейона из 95 чел. осталось 25, остальные или убиты или ранены; а из 50 чел., пришедших на помощь крепости, осталось под ружьем только 4 чел. Наконец офицеры, доведенные до такой крайности, представили коменданту невозможность долее держаться против неприятеля, и это побудило его приступить к переговорам»[1316].

Нотебургская операция, хотя и окончившаяся успехом, выявила неготовность петровской армии к артиллерийскому и инженерному обеспечению успешного приступа; с другой стороны, русская пехота продемонстрировала мужество, упорство и готовность биться, не считаясь с потерями.

Следующая кампания, 1703 года, прошла для русских войск без штурмов, т. к. осажденные крепости принуждались к сдаче бомбардированием. Очередной по хронологии штурм состоялся чуть менее, чем через два года после нотебургского. В июле 1704 г. Дерпт был взят в результате штурма, к которому не готовились: перед войсками изначально были поставлены ограниченные задачи, и уже в ходе эскалации боя начался общий приступ. Основная русская версия событий описана в Журнале осады Дерпта, опубликованном в Письмах и бумагах Петра Великого: «Во 12 день [июля. – Б. М.] стреляно по всем… 3-м брешам по новой неприятельской работе; того ж вечера посланы 300 человек салдат с подполковником Михайлом Житком для захвачиванья посту у самых палисад… Что неприятели увидев, почаяли приступу быть, тотчас великим многолюдством вышли и крепкий отпор давать учали, что принуждены и с нашей стороны помочь своим дать. То видев, неприятель своих паки умножил, против того и с нашей стороны також учинено; и тако то росло, дондеже нашим места не было (ради многолюдства), а неприятель, то видя, вящее прибавлял своих и чтоб наших при таком случае отбить. И наши, увидев, что указу в закапывании учинить невозможно, мужественным сердцем прорубя палисад, вломились к неприятелю и оного в бег обратили, и ровелин, (который защищал Русские ворота [и к тому времени был сильно разрушен бомбардировкой. – Б. М.]) шпагою взяли, на котором 5 неприятелских пушек обрели; которых поворотя, чрез брешь в ворота стрелять почали, при которой стрельбе и в вышереченную воротную башню вошли, выломав одни затворы, а у других неприятель еще крепко держался. Но когда наши крепко и к другим приступали, то неприятели, в своей десперации привезши полкартаун, дробом по наших стреляли, чрез которой способ вящее сами свою крепость разорили»[1317].

С шведской стороны то же самое описано в журнале коменданта Дерпта: «13-го [июля, по шведскому стилю. – Б. М.] они стреляли с невероятной яростью и бросили великое множество бомб. В половине седьмого вечера я увидел, как неприятель приготовлялся к атаке на полумесяц [т. е. равелин. – Б. М.], который, как уже упоминалось, лежал в руинах, и дал необходимые указания для теплой встречи. Бой был упорным и кровавым, и неприятель уже сделал один проход в палисаде; однако лейтенант, который содержал там пост и у которого почти не оставалось пороха, был так хорошо поддержан посланной мною пехотою, что неприятель был отбит и сброшен с рампы; тем не менее они постоянно пополнялись свежими войсками и продолжали атаку всю ночь, пока в шесть часов утра (14-го) мы оказались не в состоянии оказывать дальнейшего сопротивления, особенно из-за утомления; после чего они проникли вплоть до городских ворот, под которыми сделали ложемент»[1318].

Военно-походный журнал Шереметева уточняет многие детали, в частности, описывает исходную задачу, поставленную царем в начале операции: «Июля во 12-м числе царское величество указал… взять генералу-фельтмаршалу изо всех полков по 200 человек солдат с офицеры, и зделать всякому солдату по фошине, как мочно всякому перед собою несть, и от батареи Николая Балка итти линеею и засесть в контр-шкарфе или окопаться подле полисадов; а для управления того дела указал быть на батареи у Балка генералу-фельмаршалу и кавалеру самому, и послать прежде офицеров и солдат с урядники три роты. А сам он, великий государь, изволил быть на шанцах у генерала-маеора Николая Фан Вердина на верхней батареи, где поставлены были мартиры. И как на той батареи из мелкого ружья залпом станут стрелять для знаку, и на всякой залб посылать к тем трем ротам в помощь по сту человек, чтоб неприятели от контр-шкарфа не отбили. И на реке Омовже учинить мост, и во время промыслу тот мост привести и поставить против нижней самой батареи чрез реку Омовжу тайно, чтоб было свободно свободно чрез тое реку помощи подать»[1319]. Из этого отрывка очевидно, что задачи штурмовать крепость не было, а для занятия контрэскарпа была разработана схема последовательного ввода в бой резервов и оговорены необходимые для этого сигналы. Далее военно-походный журнал повествует о выполнении намеченного плана. «И ввечеру генерал-фельтмаршал… послал наперед для промыслу под контр-шкарфом Иванова полку фан Делдина подполковника Василья Рыскарева, а с ним розных полков: капитанов 2 ч., порутчиков 2 ч., прапорщик 1 ч., отъютант 1 ч., сержантов 3 ч., каптенармусов 6 ч., капралов 12 ч., солдат 235 ч., всего офицеров, и урядников и солдат 262 человека; а после того по знаком, как были залбы на верхней батареи, к тем же в прибавок розных же полков солдат 400 ч. да подполковник Юрья Вестов с стрелцами. А во 2-м часу ночи поставили чрез реку Омовжу мост против нижней батареи, и пошли к тем же в помощь с другой стороны полковники Мевс, Иван Англер с полками, Шкотова полку подполковник с офицеры, с ними урядников и солдат 558 ч., Келина полку офицеров 8, урядников и солдат 443 ч., Геренкова полку подполковник с офицеры, с ним урядников и солдат 417 ч., да из шанец Николая Балка Иван фон Делдин с полком»[1320]. (Интересно отметить, что, согласно реляции, опубликованной в «Письмах и бумагах Петра Великого» и в «Книге Марсовой», «для захватывания поста у самых палисад» был послан отряд из 300 солдат с подполковником Михайлом Житком (Жидком); а по военно-походному журналу Шереметева это был подполковник Василий Рыскарев.) Перечисленные отряды и подкрепления во время боя скапливались на сравнительно небольшом участке, и очевидно, это доставляло свои неудобства; другой журнал Шереметева – «Журнал шведских служб» – содержит упоминание о том, как при штурме Дерпта «сам Его Царское Величество приступил к брешу таким тесным местом, что не токмо от стрелбы было тесно, но и в трупу было пройтить трудно» [1321]. Таким образом, «теснота» была характерной обстановкой для штурма, наблюдаемой и под Нотебургом, и под Дерптом.

Любопытные детали обороны можно почерпнуть из шведских источников. Уже в начале боя солдаты, оборонявшие палисад, истратили имевшийся у них запас патронов (24 заряда на человека) [1322]. Оружие шведских мушкетеров настолько раскалилось от стрельбы, что его было невозможно держать в руках, и его остужали, прикладывая к стволу мокрый ил из ближайшей канавы и из прудов; впрочем, и эта мера перестала помогать, т. к. занимала слишком много времени, которого у обороняющихся не было[1323]. О том, что бой велся преимущественно огнестрельным оружием – мушкетами, пушками и гранатами, – говорят и русские источники. «И в тое ночь был бой у полисадов с шведами из мелкого ружья и гранатами и с города из пушек и из мартиров непрестанно до другого часу дня. И в тое ночь великого государя ратные люди, за помощью Божиею и пресвятые Богородицы, из контр-шкарфа шведов гранатами из ружья выбили, и, вырубив полисады, пошли отважно на самой брешь и взошли на земляной болварок, на котором было поставлено у шведов 6 пушек чюгунных болших, и с того болварка их шведов збили, и те пушки оборотили в город и начали стрелять на них же…» [1324]. В журнале Гизена уточняется причина, по которой русские не ограничились занятием контрэскарпа. «И как… пошли в полисад и учинили с шведами не малой бой; то оных из контр-ескарпа выгнали, и те наши посланные офицеры и солдаты видя, что как разсветет, худое в том месте им будет содержание, и нашед добрый способ, пошли приступом на равелин, и на оный с помощию Вышняго щастливо вошли и им овладели…» [1325]. Здесь стоит вспомнить рассуждения о предпочтительном времени начала штурма для занятия внешних строений крепости – ночная темнота должна была позволить атакующим укрепиться на занятой позиции. Видимо, в данном случае затянувшийся ночной бой у палисада не позволил русским окопаться, и под утро, прямо в пылу боя, было принято решение продолжать приступ.

В завершающей стадии боя, буквально на плечах гарнизона, русские атаковали башню с воротами: «… и оборотя их шведские пушки с того равелина почали стрелять по воротам, при том обретающимся, и по солдатам шведским, которые с того равелину в город побежали. Но комендант тоя крепости в город их не пустил, и ворота велел запереть. И наши солдаты за теми шведами сошед с равелину прямо к воротам чрез мост мужественно их гнали, и всех порубили. И как о том все великому государю, також и фельдмаршалу возвещено было, то указано им того способу из рук не выпускати, но приступ продолжать, и хотя из города по них, как бросанием бомбов и гранат ручных, так и из мушкетов не малая стрельба была; однакож наши на то не смотря пришед к воротам, взяв с собою топоры оныя почали рубить, и шведы то видя из поставленных против ворот своих пушек, по тем своим воротам, хотя наших солдат Бесконечно отбить, дробью стреляли, и ворота свои сами тем стрелянием найпаче раздробили, и учинился в тех воротах с обоих сторон не малой бой, и видя шведы наших усиляющихся и уже в ворота входящих, били в барабан шамад со всех сторон»[1326]. Батальон осажденных, который оборонял палисад напротив бреши у Пыточной башни и состоял из местных ополченцев под командованием подполковника Вильгельма Таубе, принимал участие в общем сражении; ожесточение доходило до того, что ополченцы выбрасывали выданные им ветхие мушкеты и метали в русских камни. Однако позиция ополченцев Таубе находилась не на острие атаки, поэтому они не были прижаты к Русским воротам снаружи, а смогли под прикрытием палисада дойти до ворот Святого Якова, войти через них в город и уже по улицам добраться до Русских ворот, чтобы поддержать защитников [1327]. Чем еще отбивались шведы от штурмующих, можно судить по сказке драгуна Никифора Кузьминского, который «на штурме зашибен был бревном от неприятеля по правой ноге» [1328].

Сигнал шведов к сдаче поначалу не услышали: «Но те наши солдаты, в ярости того не слыша, в пущий бой вступили, и паче ободрились. А шведы начали трубить в трубы. Что наши услыша, по указу великого государя послал фельдмаршал офицеров к приступающим с указом, дабы от приступу отстали, и выслушали какова аккорду шведы требуют. Только солдаты разъярившиеся долго перестать не хотели, и насилу офицерскими шпагами от того уняты. Тогда шведы выслали от себя офицеров сдаваясь на милость царского величества» [1329]. И хотя боевые действия по обе стороны разбитых Русских ворот были приостановлены, войска находились в готовности снова вступить в бой: «И в утре в 1-м часу дня те неприятели паки, себе желая окорду, выслали из города знатных офицеров, и в тот час стрелба бытии престала. И покамест окорд свершился, тогда ратные люди, будучие наши на штурме, были каждый в своем месте»[1330]. Шведским офицерам (как и их русским противникам) стоило некоторых усилий унять своих солдат – за время ночного боя люди разгорячились до предела и не желали успокоиться. Когда комендант прикрикнул на солдат, в проломленные ворота послышался голос русского офицера (вероятно, немецкого происхождения), который заметил, что разумно было бы дать шведским солдатам выговориться, коль скоро они храбро сражались ночь напролет. Через тот же пролом в воротах два русских полковника потребовали у коменданта – и получили (!) – пива. Тем временем остатки гарнизона были стянуты к Русским воротам; на улицу, выходившую к воротам, выкатили пушку – в случае возобновления штурма она могла бы дать хотя бы один выстрел в упор по тем, кто войдет в ворота[1331]. При взятии Дерпта с русской стороны убиты 628 офицеров, солдат и стрельцов; ранены 1897 офицеров, солдат и стрельцов [1332]. На этом штурме русская пехота снова проявила свои бойцовские качества и способность сражаться в изменяющихся условиях; сама операция, однако, была подготовлена как взятие контрэскарпа, а не как генеральный штурм, поэтому по ходу событий импровизация заменила инженерные приготовления приступа.

«Журнал взятия Нарвы» повествует о штурме 9 августа 1704 г. довольно лаконично. «Пополудню о двух часах тот приступ начался по данному лозонку из пяти мортиров к бастиону Викторие, где учинен брешь, под командою господина генерала-порутчика Шенбека, к бастиону Гонор, у которого фас обвалился, под командою господина генерала-маеора Чамберса, к равелину против бастиона Глории под командою господина генерала-маеора Шарфа, все лестницами. И тако тот приступ со всех стран толь мужественно от офицеров и рядовых учинен, несмотря на все от неприятеля учиненное супротивление и взорвание под брешем подкопу и скатыванием множества великих штормфат (или приступных бочек) и протчаго, в 3 четверти часа наши на бастионы перво на Гонор, под командою господина генерала-маеора Чамберса, Преображенского и прочих полков взошли и неприятеля огнем своим ко уступлению со стен принудили; потом на брешь и на третий бастион через ровелин взошли; и тако за ними гнались даже до самого старого каменного города» [1333]. Как мы знаем из трактата Вобана, осажденные могли заблаговременно сделать подкоп под брешью и взорвать во время штурма мину; так произошло в Нарве, где шведы взорвали мину на бастионе Виктория, таким образом замедлив продвижение штурмовой колонны [1334].

О штурме Нарвы глазами гарнизона мы узнаем из реляции, опубликованной Адлерфельдом: «Они [русские. – Б. М.] начали атаку, направив свои пушки на брешь, куда они также бросали гранаты и сделали несколько ружейных залпов; так что осажденным было невозможно удерживать свои посты ни одной минуты, чтобы не быть расстрелянным на куски. Затем неприятель подтянул свои отряды, каждый под зелеными знаменами, и повел атаку с великой яростью, однако был отбит на всех пунктах. Земля покрылась трупами; и пока новые отряды осаждающих сменяли друг друга в атаке, наши бедные люди, чрезвычайно утомленные долгой обороной и ослабленные сильными потерями, особенно от гранат, причинявших нам невероятные неудобства, после кровавого боя и упорного сопротивления стали отступать. Неприятель сделал свой первый ложемент на фасе бастиона Гонор, куда посланный к защитникам сикурс пришел слишком поздно. Комендант действительно направлял сикурсы на все пункты; однако его отличные распоряжения оказались безуспешными из-за того духа конфузии, который начал распространяться везде. Неприятель затем проник повсюду, и в новый, и в старый город и предавал мечу всех на своем пути, и солдат и офицеров, убив более полутора тысяч, не считая большого числа горожан, женщин, детей и крестьян. Избиение продолжалось несколько часов, пока Царь своим присутствием не прекратил его»[1335]. Шведский полковник Ферзен с сотней солдат некоторое время оборонялся в районе речных ворот и бастиона Гонор, но в результате был вынужден сдаться, и лишь немногие его солдаты смогли скрыться в Ивангородском замке [1336]. В замке, где укрылась часть защитников и горожан, командовал полковник Ребиндер; но он «в таковых обстоятельствах не благоразсудил храбровать; но отворил ворота, как скоро русские люди явились, и просил квартиру [пощаду. – Б. М.]; что ему дано и всем людям ушедшим в оный замок»[1337].

По Вобану, задачей штурмовых частей в первую очередь было взойти на стены крепости и построить там ложемент, то есть закрепиться на этом рубеже. Опубликованная бароном Гизеном «реляция некоего непарциального иностранного министра» рассказывает нам о постановке и выполнении этой задачи русскими войсками под Нарвой: «Инженеры Гейсон, Бриль и иные командованы были, чтобы ретраншироваться в бастионах нового города, как скоро оным овладеют. Только Марциальная храбрость русских солдат, и Минервы разумное вождение офицеров их, которые в самой ярости имели столько разторопности, чтоб волочи за собою сквозь новой город лестницы для приставления оных, как они и учинили к старому городу понудили их помянутые ретраншементы забыть. Таковым неслыханным благородным сердцем пошли они далее нежели чаяли, то есть до средины города, в которой вошли от части лестницами, и от части в разломанные ворота. И тако далее и в замок вошли»[1338]. Тот же документ сообщает о стремительности русской атаки: «издали видно было, что шведы на рампартах зело мешкались, и против русских не успевали стрелять» [1339]. Быстрота и результативность нарвской атаки впечатляли тем более, что сравнить их могли лишь с многочасовыми приступами на Нотебург и Дерпт (где взойти на брешь с бою победителям все же не удалось).

В «Реляции…» также подчеркиваются мужество и самоотверженность, проявленные русскими солдатами при штурме Нарвы – редком случае взятия крупной крепости скоротечным штурмом: «Також должно есть исповедать, что никогда бодрейшего и учрежденнейшего не видано, как в сей атаке шли люди не закрытые в полной день, волокли, приставляли лестницы под усом неприятельским, и шли на приступ не боясь мушкатер и гранат, бомб, ниже пушечного ломострелия, и подкопного рвания; но что сего смелее, что гнали они неприятеля шпагами в тыл чрез два города даже до замка, который также взяли в час времени с малым потерянием» [1340]. Высота бастионов Нарвы и сегодня впечатляет туристов, а тогда царь с генералами и министрами, осматривая крепость после взятия, «с чрезвычайным удивлением смотрели на вышину болверков, ковалеров, стен и прочая, которые русские солдаты превзошли»[1341].

Среди тех, кто шел в первой волне, «на приступ на предь с лестницами был» сержант полка Титова Петр Васильевич Грязной [1342] и получивший ранения майор полка Репнина Григорий Петрович Чернышев [1343].

Нарвский штурм стал самым правильным и успешным за всю историю Северной войны – на этот раз натиск солдат был поддержан грамотной артиллерийской и инженерной подготовкой, хотя сама крепость была сильнее, чем все предыдущие взятые.

После Нарвы штурмовать крепости русским войскам не довелось вплоть до 1708 г., когда пришлось брать приступом крепость, которую они считали своей. Столица Гетмана «Войска Запорожского обеих сторон Днепра» И. С. Мазепы располагалась в городе Батурине. Когда началось шведское нашествие на Украину, в городе стояли гарнизоном гетманские наемные казаки (сердюки), городовые казаки и полк русской пехоты, а для встречи с Мазепой в Батурин следовал князь А. Д. Меншиков с отрядом войск вместе с киевским губернатором Д. М. Голицыным; дальнейшие события описывались Меншиковым в серии сообщений царю. 25 октября 1708 г. отряд подошел к городу, но у стен его встретил русский полк Анненкова (который состоял при гетмане Мазепе, а теперь был выведен из крепости), «а сердюки все, также и прочие тутошние жители, убравшись, в замок засели и, розметав мост, стояли по городу в строю з знамены и с ружьем и с пушками: х которым посылал я полковника Анненкова ради разговору, для чего так с нами яко с неприятелями поступают; и ево полковника в город не пустили, також и к нам из города никого не выпустили и отвечали из города, что чинят они то по указу»[1344]. Узнав, что Мазепа покинул город, Меншиков бросился было вдогонку за ним, но в пути стало достоверно известно, что гетман изменил царю и уехал в ставку Карла XII. Поэтому А. Д. Меншиков с Д. М. Голицыным вернулись к Батурину. В письме царю от 31 октября Меншиков сообщал о том, как мазепинцы заперлись в замке и отказались впустить русские войска в город без нового гетмана, а выборы нового гетмана невозможны, пока шведы не покинут страну. Обороной руководили полковник сердюцкого полка Д. В. Чечель и гетманский артиллерийский офицер («генеральный гарматный есаул») Ф. Кенигсек. Когда русские полки подошли к мосту, ведущему в город через реку Сейм и разобранному казаками, батуринцы вывезли 6 пушек, навели их на переправу и «обреку кричали, чтоб мы не ходили, а буде силой пойдем, то станут бить». На предложение выслать переговорщиков «отказали з бранью». «Потом в дву лотках малых переправили мы на ту сторону гранадиров человек с 50 что увидя те кои при мостах с пушками стояли, тотчас с великою тревогою в город побежали и нам мосты очистили, которые направя стали мы через реку перебиратца». На следующий день Меншиков готовился к штурму, поскольку шансов договориться не оставалось: «Завтра з Божиею помощию будем чинить промысел, ибо никакой склонности к добру в них не является и так говорят, что хотят до последнего человека держатца»[1345]. Однако «промысел» (т. е. штурм) состоялся не на следующий день, а 2 ноября. О его ходе до недавних пор было известно мало. Меншиков в тот же день в письме царю лаконично сообщил: «Сего числа о шести часах пополуночи здешнюю фартецию з двух сторон штурмовали и по двучасном огню оную взяли» [1346].

Новые подробности батуринского штурма содержатся в выявленной недавно К. А. Кочегаровым в шведском архиве реляции о штурме, составленной вероятно для «Гистории Свейской войны») содержатся многочисленные подробности. За день до штурма батуринцы первыми открыли огонь: через реку из пушек стали обстреливать ставку Меншикова и находившиеся при нем войска. Затем осажденные «предместье кругом города все зажгли, однако ж мы своих людей в предместье, хотя с трудом, ввели и некоторые пожары потишили, и близ города в домах засесть приказали»; в тот же день вечером была построена батарея и начата бомбардировка крепости.

«А по наступлении ночи, изготовя фашины и лесницы, к штурму изготовились. А имянно господину генерал-маэору Волконскому подле ворот правую сторону, полковнику Анненкову сзади от реки взвоз идти приказали, а с левой стороны для тревоги 200 человек татар засели, дабы оные пред штюрмом тревогу и крик и стрельбы учинили, чтоб те из той мест, кой мы штормовать намерились, людей отманить. И таким образом, во 2 день по полуночи, о 6 часах, когда сзади чрез татар учинилась тревога, тогда болшая часть их воров, на тое тревогу пошли. А тем времянем наши з дву сторон штурмовать начали. И понеже лесницы были коротки, с помощиею Божиею, на город чрез немалую стрельбу вступили. По двучасном огню оную фартецию взяли, в которой воров многих побили, а достальных живьем побрали…»[1347].

По преданию, находившийся в Батурине, но верный царю наказной полковник Прилукского полка Иван Нос сообщил Меншикову о некой калитке, через которую можно было тайно попасть в крепость[1348]. На этой легенде основывается мнение, что сломить сопротивление на крепостных стенах царским войскам удалось лишь благодаря использованию указанного Носом (через своего подчиненного Соломаху) тайного хода [1349]. В крепости помимо Носа находились казаки, которые не хотели воевать с царскими войсками и которые, вероятно, могли способствовать успеху русского штурма изнутри[1350]. Но это объяснение успеха Меншикова принадлежит лишь к области гипотез, в то время как процитированная выше реляция позволяет объяснить удачный штурм в более прагматичных терминах: войсками Меншикова и Голицына была эффективно применена тактика штурма с нескольких направлений с отвлекающими действиями. Она была известна военным той эпохи, в частности мы встречаем ее в трактате Боргсдорфа. Применение той же тактики быстрой одновременной атаки с нескольких направлений мы видим при штурмах Нарвы в 1704 г. и Эльбинга в 1710 г. Ту же тактику, хоть и неудачно, Карл XII применил под Веприком в 1709 г. Успешное применение такого подхода, когда штурмующие войска появляются в городе с той стороны, с которой их не ожидали, очевидно и породило в народе легенду о проникновении в город с помощью подземного хода.

Быть стороной, отражающей штурм, русской армии впервые довелось в украинской крепостице Веприке в январе 1709 г. «Сей казацкий городок зделан образом редута четвероуголной немалой величины, что нашим с трудностью было обнять, к тому ж вал без бастионов, не имея жадной дефензии, также ров мелкой, которой тогда снегом занесло. Пушек наши имели только 3 полковые»[1351]. К городку была стянута практически вся шведская армия во главе с королем. Гарнизон крепости составляли русские солдаты, драгуны, харьковские казаки и местные жители под командованием полковника В. Ю. Фермора; на предложения о сдаче он отвечал отказом. Отечественных источников, подробно описывающих этот бой, нам не известно, поэтому приведем взгляд со стороны шведов. Генерал-квартирмейстер Юленкрук (Гилленкрок) описал, как обсуждалась подготовка к штурму и что из этого получилось.

«Единственное мое замечание состоит в том, что люди со штурмовыми лестницами слишком открыты, так как приступ будет днем, и если эти люди погибнут, то и лестниц некому приставить к стенам». – Король отвечал: «Ничего подобнаго не случится; я буду орудиями обстреливать вал, так что неприятель и не посмеет выглянуть». Тогда я предложил изготовить несколько фашинных мантелетов (переносных щитов), под прикрытием которых можно идти до вала и постоянными выстрелами не допускать неприятеля вредить людям с штурмовыми лестницами. Король отозвался: «Такия затеи не нужны, потому что орудия будут обстреливать вал. В полдень последует приступ, и вы увидите, как быстро ворвутся солдаты в Веприк».

На приступ пошли полковники де Фритм, графы Каспар и Яков Сперлинги и Альбедиль. Солдаты, которые несли штурмовыя лестницы, были, большею частию, перебиты, и только две лестницы достигли вала. Вообще же было убито с лишком 1000 человек и много ранено. Фельдмаршал получил контузию в грудь в то время, когда ехал через поле к драгунам, которые должны были подвинуться к самому валу и стрелять в неприятеля из пистолетов.

После этого неудачнаго дела Король приказал генералу Левенгаупту послать от своего имени к Веприкскому Коменданту офицера и сказать ему, что мы ночью опять будем штурмовать, непременно возьмем город, и тогда нет никому пощады»[1352]. Итак, Гилленкрок пишет, что по диспозиции штурм был назначен на полдень, артиллерия и драгуны должны были обстреливать вал так, чтобы защитники «не посмели выглянуть»; однако во время штурма лишь две лестницы достигли вала, т. к. большинство солдат, несших лестницы, были убиты. Адлерфельд добавляет, что крепость обстреливали четыре батареи по пять орудий, а для приступа были назначены три колонны, которые должны были пойти в атаку рано утром по выстрелу из пушки; защитники залили льдом валы, чтобы затруднить продвижение шведов, и так отчаянно оборонялись, что король отдал приказ штурмующим об отступлении[1353]. «Гистория Свейской войны» говорит, что шведский король «оное место трикратно штурмовал. Однако ж от наших во все штурмы отбиты, но потом, когда уже у наших пороху не стало, отдались на дискрецию» [1354]. Под тремя штурмами подразумевались, видимо, атаки трех штурмовых колонн, которые были произведены не одновременно, как планировалось, – и это позволило гарнизону отбить их последовательно. Огонь осажденных был эффективным, и его не смогла подавить шведская артиллерия. Колонна полковника Альбедиля начала атаку слишком рано, и координация штурмовых колонн была нарушена, поэтому штурм был отбит, а потери были настолько тяжелыми, что их можно сравнить с потерями в большой битве; особенно чувствительными для шведской армии стали потери среди офицерского состава [1355]. Фельдмаршал Реншильд был ранен осколком гранаты («гранатным черепом, ребро у него переломлено», – как рассказал шведский перебежчик Яган Франц) [1356]. Мемуарист Д. Крман, бывший при шведской армии, записал, что во время боя местные женщины поливали атакующих шведов кипятком и поражали камнями, за что позднее их «некоторые победители в бешенстве рубили мечами» [1357].

Весной 1709 г. Запорожское войско во главе с атаманами К. Гордиенко и П. Сорочинским после нескольких месяцев неопределенности вслед за Мазепой перешло на сторону Карла XII. «Запорожцы пристали к противной стороне и стоят по крайним городам от Днепра в Кереберде и в Переволочнеи, в иных городах и прельщают народ», – сообщалось в марте[1358]. Российскому правительству необходимо было срочно нейтрализовать измену, так как Запорожье граничило с районом боевых действий, а также с Крымским ханством, которое могло выступить на стороне запорожцев и шведов. Из Киева на судах вниз по Днепру был отправлен отряд войск под командой полковника Петра Ивановича Яковлева с заданием принудить запорожцев принести повинную. Царская грамота к гетману Скоропадскому и всему украинскому народу, изданная 26 мая 1709 г., напоминала «о всегдашних своеволствах и шатостях и непослушаниях непостоянных и непокоривых запорожцов» и разъясняла причины разгрома Запорожской Сечи [1359].

Первой пала занятая запорожцами крепость Переволочна; реляция об этом бое была напечатана в единственной русской газете «Ведомости»: «Камандированной полковник Яковлев, пришед в Запорожье с тремя полками и увидя запорожцев противных, которые, собравшись, в местечке Переволочне засели, где их, запорожцев, было с 3000 человек и с ними полковник запорожской Зилнец. И апреля 18-го дня учинили с нашими бой, почали стрелять ис пушек и потом наши к ним приступили и почали оную крепость штормовать. И по двучасном многом огню, милостию Божиею и его царского величества счастием, переволочинский замок взяли и их на месте болши 1000 человек порубили, кроме тех, что по куреням побито и позжено. А достальные, бежав, топились в реках – в Днепре и в Ворскле. В том замке взято: 3 пушки, знамя, 4 значка казачьих и двенатцать человек воров первых, понеже живых их брали мало, но всех рубили и тот замок совсем разорили»[1360]. Б. П. Шереметев в письме царю от 24 апреля 1709 г. подтверждал, что «варовских запорожцов и жителей вырубили, а иные, убоясь, розбежались и потонули в Ворсклу. И Переволочну, также и Кереберду выжгли» [1361]. Разорение Переволочны и уничтожение большого запаса лодок впоследствии оказало решающее значение при сдаче шведской армии, прижатой после Полтавского сражения к Днепру и оказавшейся без средств к переправе [1362]. Русское командование понимало необходимость контроля над переправой. Еще 7 апреля Меншиков писал царю об отправке партии «дабы все суды и поромы разорить и переправы перестерегать против Переволочны» [1363]. Результат соответствовал поставленным задачам: «А которые суды были, также и млины [мельницы] на судах все позжены. И признавает он, Волконской, ежели б неприятель и имел намерение к переходу, то ему не бес тягости»[1364], – доносил Шереметев Петру 26 апреля.

В царской грамоте, в частности, упоминалось, что запорожцы в свое время просили у шведов и у Мазепы «помощных войск» для разорения крепости Каменный Затон. Эта крепость была заложена в 1701 г. на левом берегу Днепра напротив Сечи и позволяла русским войскам контролировать прилежащие земли и саму Сечь (по словам графа Ф. А. Головина, «оная ради воровства унятия от запорожцов учинена», «не для чего иного, токмо для своеволных плутов запорожцов») [1365]. Наличие русского гарнизона нервировало как запорожцев, так и их соседей татар. Сохранились донесения каменнозатонского воеводы Ильи Чирикова за февраль – апрель 1709 г., из которых видно, как поначалу подозрительные действия запорожцев вылились в открытые враждебные действия и нападения на отряды русских солдат, выходивших из крепости [1366]. Атака объединенных сил запорожцев и шведов на крепость описана Крекшиным, правда, без ссылок на источники: «Изменники Запорожские казаки 4000, имея при себе 400 шведских солдат, учинили атаку Каменному Затону, в котором войска Царского Величества были два пехотных полка, а оная крепость стоит против городка Сечи Запорожской, на другой стороне Днепра, как реченные бунтовщики начали работу шанцев, один пехотный полк вышед из Каменного Затона наступил на ведущих шанцы, и по жестоком бою сбив неприятеля гнал и рубил; в шанцах порублено 367, в городе до 200; от войска Царского Величества убито 43, ранено 51» [1367]

Центром Запорожского войска было укрепленное селение Сечь. Поскольку за свою историю запорожцы не раз меняли положение столицы, в историографии Сечь, существовавшая к 1709 г., называется Чортомлыцкой, по реке Чортомлык, впадавшей в том месте в Днепр по правому берегу[1368]. Прибыв 11 мая к Сечи, полковник Яковлев сначала «искал всяким добрым способом чрез писма и пересылки» склонить запорожцев на свою сторону. Сечевики в то время ожидали своего гетмана Петра Сорочинского, который должен был привести с собой союзников – татарскую орду из Крыма. Поэтому им было выгодно затягивание переговоров. По той же причине время не ждало Яковлева, и он дал распоряжения к штурму: строить шанцы и приступать к городу на лодках. Сечь из-за весеннего паводка оказалась со всех сторон окружена водой, и это затрудняло штурм «сухим путем». Первый приступ оказался неудачным: «При таком жестоком приступе сперва не пощастилося [не посчастливилось] и наших около 200 или 300 при той всей потребе убито, меж которыми и полковник Урн убит и многих офицеров ранено, а которых живьем они, изменники, побрали и тех також страмно и тирански рубили». Затем военное счастье переменилось – к крепости подходила какая-то конница, и запорожцы понадеялись, что это сикурс от крымских татар пришел к ним на выручку. Навстречу сикурсу из крепости отправили вылазку. И тут оказалось, что пришедшая конница – это подмога Яковлеву – драгуны генерал-майора Волконского с казачьим полковником И. И. Галаганом. «И вышли они, воры, на выласку, но, увидя, что помянутой сикурс с нашими войски совокупился, зачали меж собою мешатися, на которых наши вновь набежали и городом щастливо овладели и многих купно с кошевым побили, тако что малое число разве от них ушло». Все эти подробности изложены в письме А. Д. Меншикова царю от 19 мая 1709 года[1369]. Со ссылкой на журнал Якова Брюса Крекшин дает такую трактовку взятия Сечи: «В Запорогах к сечинской крепости начаты работою апроши для знаку, яко бы оная крепость штурмована вскоре не будет, пока не сделаны будут апроши; тогда ж изготовлены суда, на которых из Каменного Затона 1000, а 3000 с сухого пути приступ учинить; и вдруг оную крепость штурмовали, и сей жестокий штурм чрез три часа продолжался» [1370]. По преданию, Чигиринский полковник Игнат Иванович Галаган во время штурма призывал запорожцев сложить оружие, обещал пощаду и даже давал в том клятву, поверив которой сечевики покорились; но затем последовали казни и преследования [1371]. Известна жалоба запорожцев, в которой они описывали злодеяния Галагана по отношению к ним, но из текста сложно понять, какова была его роль во взятии Сечи [1372].

Полтаву шведская армия осадила в апреле – мае того же, 1709 года. Шведские источники говорят лишь о малоинтенсивной двухмесячной регулярной осаде и не упоминают штурмов. С русской стороны, однако, сохранились свидетельства о шведских штурмах; в первую очередь о них говорит «Дневник военных действий Полтавского сражения» (он же – т. н. Записки Крекшина; происхождение и достоверность этого документа до сих пор вызывают вопросы: хронология событий по Дневнику не совпадает с данными широкого круга источников; спорными являются сведения, описанные лишь в Дневнике и не упоминаемые в других источниках). О штурмах Полтавы упоминает также журнал Гизена: «В начале майя подлинную светлейший князь Меньшиков получил ведомость от Полтавы, что неприятель оную крепость формально атаковал несколько раз; жестоким приступом к ней приступил, но с великим уроном всегда отбиван, и чрез вылазки многих людей потерял, так что потом понужден был помянутой город в крепкой блокаде держать».[1373] И если труды Гизена и Крекшина составлялись позднее описываемых событий и в них возможны неточности и искажения, то гораздо больше доверия вызывают свидетельства, записанные непосредственно в ходе осады. 6 мая Б. П. Шереметев сообщал Петру о перебежчиках из шведского лагеря, которые «согласно объявляют, что неприятель Полтаву отаковал и опроши и протчее препороторие учинил. И два раза к штурму себя покушали, которых, при помощи божии, от президии нашей ис Полтавы пушечною и из ружья стрелбою отбили»[1374]. Одним из таких свидетелей был Лоуренц Бекер, родом саксонец, семь лет прослуживший рядовым в шведском пехотном полку генерал-майора Рооса. 16 мая он покинул шведский лагерь и перешел к русским, а на допросе рассказал следующее: «К Полтаве шведы приступали пред тремя днями и посылали камендированной пехоты и драгун спешенных на приступ с полторы тысячи да казаков и волохов доволное число, но от гарнизона тамошняго отбиты… А пред четырьмя днями… штурмовали ввечеру вдругоряд и взошли было в три учиненные штурма на вал, но збиты назад и побито их много ж… А прошлой ночи приходили они опять к тем же проломам и хотели порох поднять и подорвать, но гарнизонные, вышед, отбили их гранатами и стрелбою»[1375]. Дневник (т. е. Крекшин) описывает неоднократные безуспешные штурмы шведами Полтавы, мы остановимся на тех эпизодах, которые в общих чертах находят отражение и в шведских источниках.

Подрыв мины был одним из обычных способов сделать брешь в крепостной стене. Шведы под Полтавой делали подкопы под крепостным валом; русские в ходе Северной войны подкопов под осажденными крепостями как правило не вели, но, обороняя Полтаву, вполне успешно вели контрминную борьбу. Вот как подведение мины выглядит в рассказе шведского генерал-квартирмейстера Гилленкрока: «Король… сказал, чтобы я прошел с сапами через ров и заложил мину под валом, дабы можно было видеть, как это будет сделано. Я отвечал: «Охотно исполню желание Вашего Величества, но должен предупредить, что подобная работа идет медленно». Король отвечал: «Нужды нет! Нам надобно упражняться в таких работах».

…В отсутствие Короля мина и сапы были продолжены через ров. Когда мину довели до вала, капитан Кронштедт заметил, что и неприятель, со своей стороны, вел работы. Тотчас уведомил он об этом фельдмаршала и спросил, позволено ли будет уничтожить неприятельскую мину, ибо иначе нельзя продолжать свою мину. Фельдмаршал позволил. Окончив мину, капитан зарядил ее; но неприятель вытащил из нашей мины порох, и таким образом предприятие не осуществилось» [1376]. Об этом или аналогичном случае оставил записи другой шведский офицер: «После полудня около 4 часов, капитан-минер Кронстедт дал знать, что противник ведет работы против него и находится не далее 6 локтей от его подкопа. Он попросил разрешения у полковника Кронмана, который держал дозор в траншее, взорвать мину, подведенную под основное городское укрепление противника. Но в отсутствие его королевского величества тот не мог позволить это. Тогда он попытался обратиться к его превосходительству фельдмаршалу и Левенгаупту. Но и они не хотели отдать такой приказ без его величества. Получилось так, что неприятель около 6 часов добрался до мины и вынес наш порох. Вся работа пошла насмарку» [1377].

Со стороны осажденных эпизоды с неудавшимися подрывами мин описаны гораздо красочнее.

«23-го [апреля 1709 г.; напомним, что эта и другие даты не достоверны. – Б. М.]. При Полтаве усмотрено подведенной подкоп; из камор подкопных порох вынули и ожидали приступу. Желателный пролития крови король Карл того ж числа приуготовя 3000 человек к приступу повелел подкопа рукав зажечь, и по зажжении рукава неприятель спешно из апрошей бросился, хотя вскоре по взорвании вбежать в крепость. Но как подкопу не взорвало, а приступные были в близости, и не имея лестниц вспять возвратились; тогда несколькими залпами были провожены и 60 человек побитых оставили; от войска Царского Величества не убит ни один»[1378]. «22-го [мая. – Б. М.]. войска его Царского Величества бывшие в осаде Полтавской, усмотрев введенные неприятелями мины под вал Полтавской крепости, перерыли и до исполнения действа не допустили» [1379]. «21-го. Подведенные под Полтаву два подкопа усмотрены и из камор оных бочки с порохом выбраны, осажденные были в готовности и ожидали повсечасно приступ. В третьем часу пополудня зажгли неприятели подкопные рукава и по зажжении с 3000 пехоты спешно бежали к Полтавской крепости в том намерении, чтоб по взорвании чрез полые места вбежать в Полтаву. Когда приближались к стенам Полтавским, а подкопов ни одного не взорвало, то не имея при себе лестниц, ничего для своего спасения не изобрели другого, кроме того, что бегством спасть живот, коих на побеге из мелкого ружья и из пушек картечами, а потом и ядрами трактовали.

С другой стороны города Полтавы бывшей неприятель в шанцах начал было штурмовать сильным образом, но увидев своих от города возвратившихся, приступ оставили и отшел в апроши. В обоих местах сочтено неприятельских трупов 207 человек, и многие ранены; с стороны Царского Величества убито 24, ранено 37 чел. Того же числа сначала вечера неприятель учинил к Полтаве приступ тремя тысячами человек, которым от самого короля изустно сказано, чтоб, не взяв Полтавы, не возвращаться.

Оной приступ продолжался чрез всю ночь, неприятель два раза на вал всходил, и сбиван с великим уроном, к которому прислан был сикурс до 500 человек, но как день начал, то приступные вкопалися в вал и проходили сапами; на оных выслано из города до 500 мушкетеров, которые до 80 человек побили, а прочие бегством спаслися. На тех приступах на валу и около валу и в прочих местах неприятельских мертвых тел до 500 лежало; с стороны Царского Величества убито 192, а ранен 191 чел.»[1380].

Пропустив несколько описанных Дневником штурмов Полтавы шведами, приведем еще два из них: «Июня 1-го. Под вечер брошено от неприятеля в Полтавскую крепость 32 бомбы, от которых учинился в городе великий пожар, во время того пожару неприятель чинил сильный приступ с двух сторон, и уже было взошел на вал крепости со знаменем и барабанщик бил взятье. Осадные мужественно устремились на вошедших на вал и всех шпагами покололи. Шедшие на приступ, будучи подкреплены сикурса пятью стами, паки сильной приступ чинили, токмо по многом сопротивлении отбиты. Неприятельских тел видимо было на валу и при валах до четырех сот, на приступе видимо было неприятелей до 3000 челов.; в крепости находилось войска до 5000 ч., а с вооруженными малороссианами более семи тысяч; и того ради крепость сильно обороняли, а от войска Царского Величества убито 107 ранено 87 человек»[1381].

«Июня 22-го. С самого вечера к городу Полтавы учинен приступ от всех сторон, и чрез всю ночь был штурм, во многих местах неприятель на вал всходил, но комендант показал несказанную храбрость, ибо он сам во всех нужных местах присутствовал и сикурсовал. И сей жестокий приступ продолжался до второго часу по полуночи; неприятель получил многолюдной сикурс, и потом начался паки штурм преужасной. Жители Полтавские все были на валу; жены, хотя в огне на валу не были, токмо приносили каменья и прочее. Весь вал кровью был облит и мертвых тел наполнен, в таком жестоком огне были до четвертого часу по полуночи. В исходе четвертого часа неприятель от штурма отбит и из шанец выбит, причем сочтено мертвых неприятельских тел 1676. От войска Царского Величества убито 272, а ранено 603 человека»[1382].

Вспоминая о том, как в 1704 г. комендант Дерпта принял ночную атаку русских на крытый путь за начало общего штурма, в качестве гипотезы можно предположить, что и в Полтаве за штурмы автор Дневника мог принять операции шведов по захватыванию новых позиций у крепостного вала. О подобной атаке мы узнаем из записок шведского фенрика Петре. Атака Мазуровских ворот началась 8 мая после полудня, когда отряд гвардии, лейтенант К. Поссе с 50 гренадерами и его брат лейтенант А. Поссе с 30 гренадерами подошли по апрошам к самому валу Полтавы. Гарнизон оборонялся в течение трех часов, но шведы забросали защитников гранатами и заставили их отступить, овладев участком вала и тремя пушками. Ночью 12 мая шведы устроили на валу место для батареи, а на следующий день затащили туда пушки. На участке прорыва полтавчане тут же возвели новые укрепления. Адлерфельд пишет, что 12 мая (шв. ст.) дошли до рва сапой и построили ложемент, в то время как русские окапывались позади крепостной стены [1383]. Этот успех шведов был отражен в русском документе: «И тако он некоторую часть города взял. Однако от того места к самому городу был зделан пруд. И так что никоим образом с того места за водою глубокою атаковать прямого города было невозможно… Шведы между тем с Полтавы города взяли 3 пушки, но за приключившимся рвом и водою ничего зделать не могли»[1384]. О захвате позиций у крепостного вала оставил запись и Гилленкрок: «Король… решился наконец штурмовать и утвердиться у палисадов. Это удалось после незначительнаго сопротивления; наши утвердились там, и комуникация через ров была возстановлена. Неприятель оградил себя на валу бочками, равно как и в пригороде, по нескольку линий одна за другою» [1385].

К числу крепостей, взятых русскими войсками «эскаладой», то есть штурмом с использованием лестниц, относится Эльбинг. Об осаде этого города в самом начале 1710 г. известно не так много; крепость находилась в Польше, вдалеке от основного театра военных действий того периода Северной войны, и осталась в тени других славных побед русской армии в 1710 г. Судя по доступным свидетельствам, регулярная осада крепости не велась, брешь в стене сделана не была, а обе стороны располагали скромными силами. Общий ход штурма описан в журнале Гизена: «Февраля в 8 день на крепость Эльбинг в Польских Пруссах обретающуюся войсками его царского величества двумя тысячными числом приступ учинен с дву сторон прямою атакою, а с пяти фальшивою, в которой сидели неприятельских шведских людей более девяти сот человек; и хотя оные гораздо крепко супротивлялись, однакож при помощи Господней войски его царского величества приставя к тому городу лестницы, оный с малым уроном взяли, при котором взятии как вышные офицеры, так и солдаты великую храбрость показали и во удивление всем такую крепость в краткое время взяли, ибо в приступлении многие люди из посаду или слобод в город спастись хотели, а русские великим числом с нимиж вошли, и для того шведский гарнизон принужден был на отдачу в барабаны бить, а те шведские люди воинскими полоненниками учинены» [1386].

О подробностях подготовки и ведения приступа написал в донесении Петру от 8 февраля 1710 г. командовавший русским отрядом генерал-майор Ностиц. Штурм был предпринят по решению воинского совета во исполнение высочайшего указа взять крепость, если комендант не сдаст крепость по договору. Было решено провести «скорый приступ» двумя «прямыми» и пятью фальшивыми атаками; причем было дано указание: «ежели который нибудь болверк счастливо получат, и тогда б смотрели за бегущим неприятелем от одной крепости до другой последовать». Колонна самого Ностица преодолела замерзший ров с помощью понтона и взошла по «приступным лестницам» на стены нового города, затем, неся с собой лестницы и понтон, взяла ворота старого города. Тем временем командир второй колонны бригадир Балк «несмотря на многие мины и крепкое противление… такожде счастливо на вал взошел, и вкупе с неприятель в старый город вступил», и взял в плен остатки шведского гарнизона со старшими офицерами. Обе колонны, преследуя бегущего неприятеля, встретились на улицах старого города[1387]. В том же письме Ностиц рассказывал об артиллерийской подготовке атаки (точнее, о ее отсутствии): «И хотя королевская прусская артиллерия к штурму еще не прибыла, однакож, командующий при сей крепости, майор Бриндек, своим прилежанием и добрым искусством при сей крепости как приуготовлением педарт, так и прочих махин и потребностей с ревностию вашего царского величества службы исполнил и явил, такожде и приступ со мною чинил…» [1388]. Обратим внимание на то, что петарды к штурму готовились, но скорее всего использованы не были – иначе эта редкая и смелая операция была бы упомянута в реляциях. На штурме с русской стороны убиты 1 офицер и 31 нижний чин, ранены 7 офицеров и 147 нижних чина; у шведов «на приступе побиты» 72 и ранены 2 человека [1389].

По-видимому, последний крупный штурм крепости войска Петра Великого предприняли в 1711 г. Во время Прутского похода от главной армии был отделен отряд кавалерийских полков генерала Ренне. Поскольку российские войска столкнулись с острой нехваткой провианта, в задачу отряда входил захват крупного провиантского магазина неприятеля, а также привлечение местного населения («мултян») для борьбы против турок [1390]. Судя по письму Б. П. Шереметева к П. П. Шафирову, отряд был составлен из одного конногренадерского и семи драгунских полков, батальона конной пехоты (Ингерманландского полка) и семи пушек (три 2-ф. и четыре 3-ф.); Яков Брюс писал о том, что с Ренне отправлены «три пушки 8 фунт., да мортир пудовый» [1391]. В походе отряд столкнулся с типичными для Прутского похода трудностями: «нынешний марш имели в фураже зело нужен, ибо вся трава потравлена. И во оном пути, будучи Вашего Царского Величества с войском, не знаю как можно будет конским кормом пробавляться»[1392], – доносил генерал Ренне Петру 2 августа. Заметим, что отправка с Ренне почти половины всей кавалерии Петра значительно ослабила армию; «жаль токмо, что нашей коннице противу неприятельской за малосильством в поле выйти невозможно, с причины, что г-н ген. Рен с осьмью полками за несколько дней был чрез некоторые неспособные советы отдеташован за провиантом в молдавскую землю»[1393], – сетовал генерал А. А. Вейде князю А. Д. Меншикову.

«Реляция об атаке Браильской» подробно описывает действия отряда Ренне. На марше было получено известие о том, что турки начали возводить вокруг браиловского замка земляной ретраншемент, т. е. укреплять город перед приходом русских. В связи с этим отряд оставил в монастыре Максимина «тягости» (вероятно, обоз и пушки?) и ночным маршем за 11 часов достиг Браилова 12 июля. В виду города войско встало в «ордер де баталии», но полевого сражения не последовало, и стороны лишь «партиями нерегулярно билися». Затем в предместье (форштат) были отправлены спешенные конногренадеры полковника Рожнова и драгуны Сибирского полка в конном строю – им была поставлена задача отрезать замок от берега Дуная. Увидев этот маневр, турки заняли свежевозведенный ретраншемент и приготовились к обороне. Очевидно, это полевое укрепление обеспечивало им доступ к берегу Дуная, поэтому «господин генерал Рен около транжемента и замка рекосносцировал и за благо усмотрел оный атаковать, и неприятеля выгнать, и от реки Дуная отрезать, ибо по ведомости в замке воды не было». 13 июля были распределены задачи между штурмовыми колоннами, и около 10 часов вечера начался штурм. Турки стойко обороняли выходящий к Дунаю фланг; бой длился всю ночь, но на этом участке прорвать линию не удалось. Драгунские полки Владимирский, Псковский, Нижегородский и Тверской атаковали со стороны лагеря через форштат, и их приступ оказался успешнее: «Господин генерал Рен… своею особою с Тверским полком приступил и в транжемент… вступил, и неприятеля в побег обратил, и, что наши яростно поступили, унял и вывел за транжемент, которые имели закрытие без повреждения». Последняя часть фразы из реляции требует разъяснения. Вероятно, «яростно поступили» означает, что драгуны жарко преследовали и добивали защитников укрепления. Но замок оставался занят турками, и пространство внутри ретраншемента простреливалось ими; поэтому было необходимо остановить разгоряченных драгун и вывести их назад, под прикрытие бруствера, что Ренне и сделал. Еще два полка, Московский и Рязанский, поддержали атаку со стороны Дуная. Таким образом, турки были выбиты из полевого укрепления и отрезаны от Дуная, они оказались заперты в своем замке. На следующий день, 14 июля, комендант паша Дауд сдал Браилов; гарнизону было позволено уйти без оружия и без понтонов (которые, очевидно, хранились в замке). Из 5000 участников штурма были убиты 100 и ранены 300 человек; турки из 3000 потеряли около 800 убитыми и несколько сотен ранеными[1394]. Отметим, что реляция ничего не говорит об использовании приступных лестниц, о ведении шанцев и артиллерийской поддержке штурма.

Оружие штурма и характер потерь

Отбить защитников от стен стремились в первую очередь огнем. В Нотебурге у сторон не было возможности скрестить холодное оружие в принципе, ведь русские солдаты не смогли взойти на бреши. Под Дерптом упорный и продолжительный штурм охарактеризован так: «Был бой у полисадов с шведами из мелкого ружья и гранатами и с города из пушек и из мартиров непрестанно»[1395]. При этом своя роль в поражении обороняющихся за стенами отводилась и древковому оружию. Из военно-походного журнала Шереметева мы знаем, что при взятии Дерпта во многих полках на приступе были поломаны и потеряны (а следовательно, вероятно, активно использовались в бою) копья и пики. Годом ранее неудача во внезапной атаке на Ниеншанц приписывалась тому, что у солдат не было не только «лестниц приступных и… гранат ручных», но и копий [1396]. Применение пик на приступах, по-видимому, было обычной и давно сложившейся практикой; по крайней мере в трактате «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей», изданном в Москве в 1647 г. и являвшимся переложением западноевропейского труда Иоанна Якоба фон Вальгаузена начала XVII в., описан прием, с помощью которого пикой можно «надежно недруга снизу толкнути и вверх итти», а равно и другой, когда «сверху вниз от недругов боронится» [1397]. Штурмуя укрепленную линию под Нарвой, шведы русских «солдат убивали, длинными копьи на валу кололи»[1398]. В отличие от огневого боя, рукопашные схватки защитников и нападающих на стенах с применением холодного оружия в источниках не описаны. Удачные штурмы – Нарвы и Эльбинга – были скоротечными; известно, что в их ходе атакующие стремительно преследовали и поражали защитников, оставивших свои позиции на стенах.

Во время штурма осаждающего могли встречать подрывы мин – пороховых зарядов, заложенных гарнизоном в предполагаемом месте нападения. При взятии Нарвы «неприятель подкопом крепко наших подорвал»[1399]; в Эльбинге штурмующих ждали «многие мины и крепкое противление» [1400].

Реляции о взятии крепостей, как правило, описывают ход приступа в более или менее общих чертах. Увидеть отдельные моменты, как бы выхваченные фотовспышкой из темноты летней ночи 1704 года, позволяют на первый взгляд неожиданные документы – «полковничьи заручные ведомости» о потерянном во время штурмов Дерпта и Нарвы полковом военном имуществе. Списки потерь ничего не говорят о ходе боя, но описания пропавшего «после побитых и раненых солдат ружья и припасов» содержат некоторые драматичные подробности. Капитанармус – старший унтер-офицер, который был вооружен алебардой и носил с собой запас пуль и пороха, чтобы пополнять в бою патронные сумы солдат своей роты; в полку Николая Балка на приступе Дерпта пропала «1 алебарда, 2 сумы каптенармуских, в том числе 1 пулечная, другая пороховая, и та алебарда и сума пропала, а другую на каптенармусе разорвало» [1401]. По-видимому, в пылу боя, среди стрельбы искра попала в пороховую каптенармусскую суму и взорвала ее вместе с хозяином. То же случилось с каптенармусом полка Англера при штурме Нарвы, когда «суму каптенармускую с порохом разорвало, пропала сума пулечная» [1402]. Десять гренадер полка Ивана Делдина, очевидно, погибли или пострадали под Дерптом, когда «на приступе же на роскате [батарее. – Б. М.] взорвало порох, и тем порохом сожгло и изорвало: 10 сум гранодерских болших, с медными трубки, 1 трубка жестяная болшая» [1403]. Изорванная взрывом патронная сума из дерева и кожи, переломанные ядрами штыки и стволы, побитые пулями ружейные ложи, разорванные и раздутые от длительной стрельбы фузейные стволы – все это встречается в описях утерянного имущества и позволяет представить, какие опасности ждали солдат в бою «эпохи черного пороха». Анофрий Филиппович Мишин, рядовой из полка фон Дельдена, под Дерптом был «ранен в голову, и в правую руку, и в обе ноги, в правой ноге 9 ран, в левой 1»; а Матвей Мартынович Глезнев, солдат полка Келина, на том же штурме «ранен, как раскат взорвало, от того опален порохом, и в левую ногу ранен пулею»[1404]. О характере потерь среди участников штурма Мариенбурга на плотах упоминает Шереметев в письме Петру от 27 августа 1702 г.: «Некоторый и упадок от пушек дробовых салдатам Иванова полку Англера учинился: побито несколко десятков ч. и ранено несколко десятков жч.; а Николаева полку Балка толко у одного ногу оторвало, а другова убило, да драгунов и мурзенкова полку самое неболшое число, человек с 12» [1405]. В письме царю Б. П. Шереметев писал о неком драгуне, «как он мужественно зделал на бою, и руку оторвало на бою, и висела на жилах, и он сам ее отрезал, и детина умен» [1406]. Мы не знаем точно, какой бой имелся в виду – возможно, штурм Нотебурга; Петр приказал доставить героя к себе лично. В челобитной и сказке лейб-гвардии Семеновского полка каптенармуса Степана Андреевича Юрьева от 26.11.1731 читаем: «В 704-м году августа 9-го числа при взятье Нарвы на приступе под стеною на леснице ранен ис пушки дробью, и перешибли левую ногу попалам, которая и оттерта пилою в целом месте ниже подвяски…» [1407]. Тогда же майор полка Репнина Григорий Петрович Чернышев был «ранен в голову камнем, а в правую руку поколот шпагой» [1408]. При штурме Нарвы был ранен денщик Петра (будущий контр-адмирал) Н. П. Вильбуа [1409]. Особо стоит отметить потери, вызванные взрывом мины; например при штурме Нарвы были «ранены и завалены подкопом» рядовой полка Шонбека Федор Тимофеевич Панов и сержант полка Купера Павел Петрович Горбунов [1410]. Защитник Полтавской крепости прапорщик Ларион Федорович Кравков был ранен «в осадном сидении на стене, обе ноги против пояса пробиты навылет, також и правая нога пониже колена пробита ж навылет» [1411].

Говоря об атрибутах штурма, хотелось бы упомянуть такой нюанс, как боевой клич идущих в атаку солдат. К сожалению, в известных нам источниках эпохи не встречается упоминания каких-либо криков, применявшихся русскими во время боя. «Ура» в сухопутных войсках при Петре не кричали, а «виват» был скорее салютационным криком для торжественных случаев. Шведские войска при Карле XII обычно начинали бой с крика «С Божьей помощью» («Med Guds hjalp»), но предварял ли он штурм, например Веприка, мы не знаем.

О такой красочной детали штурма как знамена, упоминания скудны. Свидетельство шведского источника о зеленых знаменах над штурмующими Нарву войсками находит подтверждение в «сказках» двух участников штурма, каждый из которых записал, что был на штурме со знаменем; это Петр Иванович Наумов, прапорщик полка Дениса Рыдера, и Ефрем Семенович Лихарев, прапорщик полка Мевса[1412]. Крекшин в Дневнике упоминает, как шведы взошли на полтавский вал со знаменем.

Взятие города

Военное право и обычаи о взятии крепостей и о добыче

Видный военный историк и специалист по военному праву Петровской эпохи П. О. Бобровский посвятил целый раздел своего труда характеристике военного искусства и воинской дисциплины в Западной и Восточной Европе XVII века. Для современного человека, воспитанного в традициях гуманизма, этот обзор представляет удручающую картину, но она позволяет понять, с каким опытом Европа и Россия подошли к событиям Северной войны – какое поведение войск считалось общепринятым, распространенным или как минимум ожидаемым.

Эпоха Тридцатилетней войны отличается действиями наемных армий, которые были приучены грабить и варварски обращаться с жителями занятой страны, с неимоверной жестокостью предавая огню и опустошению города, села и целые области. Едва ли не единственным светлым пятном автор называет армию шведского короля Густава Адольфа II – она являла пример невиданных в Европе до тех пор (и на многие годы после себя) дисциплины и миролюбия по отношению к мирному населению[1413]. Обеспечило такой уровень развития и дух армии прогрессивное военное законодательство Густава Адольфа, но оно не было понято и оценено ни в Европе ни в Швеции, пишет Бобровский. Во второй половине XVII столетия самые жестокие уголовные наказания во французских, имперских и бранденбургских войсках не могли остановить бесчинства и безобразия солдат в неприятельских землях, при взятии городов и селений. Опустошения, грабежи, поиски за добычей, бесчеловечное обращение с пленными омрачают подвиги лучших французских и немецких полководцев [1414].

В Восточной Европе и России многолетние войны XVII века также были сопряжены с грабежами и опустошениями, массовыми побегами и изменами. Наступательные и оборонительные действия всех сторон сопровождались стремлением захватить добычу; штурм нередко сопровождался избиением всех жителей; вокруг крепости опустошались села, жители уводились в плен; так всегда действовали крымские татары и почти всегда – турки. Поляки и русские также заботились о захвате добычи и пленных. Сдача города по договору позволяла, как и в Западной Европе, свободно вывести гарнизон и жителей. Распространенным явлением было завладение крепостью посредством подкупа или измены.

Характер европейских законов позволяет понять общие требования к поведению войск во время штурма и во взятом городе. Однако следует помнить о том, что подробное описание всевозможных коллизий не гарантировало их предотвращения. Бобровский так охарактеризовал соотношение требований артикулов с реальностью и заодно объяснил, почему до штурма старались не доводить и осажденные, и осаждающие. «Жажда добычи по овладении городом или крепостью открытою силою устраняла возможность поддержания порядка у рассверипевших солдат, обращавших свое оружие на жителей. Хотя в военных законах предписывалось, что при взятии города или крепости никто, под опасением смерти, не должен выходить из строя, пока не последует разрешение брать добычу, но эта угроза была лишь пустою формальностью, и начальнику, при всей строгости и желании, редко удавалось удержать порядок… Ввиду печальных последствий, которым подвергались жители в случае занятия крепости, или укрепленного города открытою силою, весьма редко дело доходило до штурма; обыкновенно, после занятия контр-ескарпа, или после пробития бреши, или вследствие удачного бомбардирования, гарнизон, сдавшийся на капитуляцию, по-прежнему не считался военно пленным…»[1415].

Бобровский посвятил анализу знаменитого Воинского артикула большой труд, в котором нормы этого петровского закона сравниваются с его источниками – военными кодексами Швеции, Дании, Римской империи, Бранденбурга и Голландии. Артикул содержит главу «О взятии городов, крепостей, добычей и пленных», однако этот документ был закончен и опубликован лишь в 1716 г., следовательно, он не мог определять нормы поведения и меры наказания в те годы, когда русская армия активно брала неприятельские крепости. В интересующий нас период в русских войсках действовали другие нормативные акты, например «Уложение или право воинского поведения генералам, средним и меньшим чинам и рядовым»[1416]. Оно являлось переводом датского военного артикула 1683 г., сделанным, вероятно, к Крымским походам В. В. Голицына 1687 г.; в начале Северной войны один из списков этого документа был подписан Б.П. Шереметевым и служил уставом в его войсках[1417]. «Артикул краткий избранный из древнейших христианских прав» [1418] был составлен бароном Гюйссеном (Гизеном), опубликован в 1705 г. и действовал в полках А. Д. Меншикова. Оба эти документа формулируют требования к поведению войск во время боя и штурма, а также дают представление о праве военной добычи (грабежа).

Участники приступа должны были обладать отвагой и стойкостью, и требования к поведению солдата во время штурма были зафиксированы в п. 5 главы VIII «Артикула краткого»: «В апрошах, осадах и штурмах, тако-ж в боях, в баталиях каждой-бы помнил, что ему без воли Божией ни влас от главы его не может пропасть, и по том бодрым сердцем то чинил, к чему он приведен, или яко не человек смерти годен, ибо не смелые и противные тотчас к силе смерти, как у своих собинных офицеров упадут; тако-ж, хотя от сих пощадены будут, потом истинно смертную казнь с безчестием и позором терпеть будут» [1419]. Очевидно те же нормы действовали и ранее, поскольку их применение зафиксировано после взятия Нотебурга. Несколько десятков «недостойных» солдат «с приступу бежали» на лодках, за что впоследствии были ошельмованы, «а имянно ганены [прогнаны. – Б. М.] сквозь строй, и, лица их заплевав, казнены смертию» [1420]. «Дневные записки» Желябужского уточняют, что был «повешен Преображенского полка прапорщик Нестор Кудрявцев да салдат 22 человека за то, что с приступа побежали»[1421]. Шельмование как процедура официального лишения чести было описано позднее в «Артикуле воинском» п. 123: «палач сперва шпагу у нарушителя переломит и его шельмом объявит, а потом его повесит». Судя по «Краткому изображению процессов или судебных тяжеб», шельмование не всегда предполагало смертную казнь, но означало поражение в правах и изгнание из числа «добрых и верных людей» [1422]

Типичные для боевой обстановки ситуации описывает «Инструкция как вести себя в сражении солдатам и в особенности офицерам», подписанная Петром 3 октября 1706 г. в ходе подготовки к первому походу на Выборг:

«1. Чтобы все, а наипаче офицеры, смотрели того, чтоб отнюдь крику не было во время бою (и всегда), но тихо, и никто, кроме офицеров, в то время говорить не должен под наказанием смерти, а ежели в которой роте, или полку, учинится крик, то без всякого милосердия тех рот офицеры будут повешены. А офицерам такая дается власть, ежели который солдат или драгун закричит, тотчас заколоть до смерти, понеже в сем дело все состоит.

2. Во время бою или приступа не должен никто раненого или убитого относить или отвозить, ни начальных своих, пока бой минется или приступ (кроме денщиков или своих людей, которым своих начальников или кого велят, вольно вывозить или выносить и во время бою); також не только во время бою или приступу, но и по совершении оных без главного указу ни на какое добро и пожитки не смотреть, не поднимать (хотя б и под ногами было), под наказанием лишения чести и живота без пощады»[1423].

С Выборгом, со второй его осадой, связаны самые подробные сведения о подготовке штурма. В делах Ф. М. Апраксина в РГА ВМФ хранится «Боевое постановление» с инструкциями для войск к планировавшемуся на 9 июня 1710 г. и не состоявшемуся штурму Выборга. Этот документ позволяет понять, какие задачи в ходе приступа командование считало важными и какие ситуации оно старалось заранее предусмотреть. «Постановление» требовало от солдат на штурм идти «без помешательства и штурмовать, несмотря ни на какое неприятельское препятствие»; от своих командиров не отлучаться и из строя не выходить, а «буде явится какой преступник, то велеть колоть без пощады»; «ежели убьют или ранят вышнего командира, то заступить первому по чину и даже до нижнего чина и смотреть накрепко чтоб не привести людей в конфузию»; по занятии крепости в первую очередь поставить караул у порохового склада и денежной казны [1424].

Упомянутая выше Инструкция 1706 года говорит о «добре и пожитках», на которые нельзя было засматриваться без разрешения; военное законодательство этот вопрос регламентировало в том же ключе. «Буде крепость или иное какое место приступом взято будет, то никто в то время грабить или упиваться не должен, покамест осадные неприятельские люди оружие отложат… и указ дан будет к получению добычи. А кто сие преступит, такого безо всякой милости казнити смертию» – таково требование п. 47 Уложения, п. 16 гл. VIII Краткого артикула и п. 106 Воинского Артикула. С одной стороны, эта норма указывает на существовавшую проблему утери контроля над ворвавшимися в город войсками; с другой стороны, подразумевает, что «позволение к грабежу» (в формулировке Артикула 106) от командования являлось нормой. Схожие требования касались грабежа во время полевого сражения – там это было особенно актуально, поскольку бросившиеся за поживой в разгар боя войска становились легкой добычей для контратакующего противника. Таким образом, грабеж был разрешен в той мере, в которой не вредил делу.

По-видимому, требования артикулов не сработали при взятии оставленного и подожженного шведами Гельсингфорса. В качестве реакции на произошедшие тогда инциденты Петр написал 12 мая 1713 г. в инструкции М.М. Голицыну и в указе полковникам П. И. Островскому и И. фон Менгдену: «Чтоб никто для грабежу без указу не ходил (как вчерась было), но были б все в строю. А кто послан будет во время пожарное для гашения – и тем толко гасить, понеже в такой расстройце может неприятель напасть и, отчего Боже сохрани, беду нанесть. А когда будет свободный час, тогда будет повелено брать, – тогда б брали. И для того ныне всем, как афицерам, так и рядовым, объявить: ежели кто сие преступит, кажнен будет смертию, как салдаты, так и афицеры. А буде афицер спустит салдатам, також кажнен будет»[1425].

Пункт 98 Уложения гласил, что захваченные в крепости запасы пороха, артиллерии и прочие казенные склады, так же как общественные хранилища провианта подлежали сохранению, их следовало «беречь безо всякого противного отъема» как государеву собственность. (Краткий артикул, п. 17 гл. VIII, добавлял к списку общественной добычи колокола.) Артикул 112 позднее уточнял, что после учета централизованной добычи остальное (очевидно, частные хозяйства) отдавалось войскам; десятая доля при этом выделялась больным солдатам. Здания и жителей, получивших пощаду, нельзя было ни грабить, ни уничтожать. Даже взятые с боем строения без указа запрещалось ломать.

Любопытная коллизия описывалась в п. 104 Уложения: любая вещь, захваченная неприятелем и отбитая позднее чем через час, считалась законной добычей того, кто ее отобрал у противника (т. е. не подразумевалось, что эту вещь возвращали ее прежнему хозяину – своему или союзнику). В Артикуле 1716 г. (п. 111) срок владения неприятелем как условие действия этого правила был увеличен до 24 часов.

Высшие офицеры должны были урегулировать конфликты, «когда при раздании добычи замешательство, ссоры или брани учинятся» (п. 102 Уложения). При этом командиры не имели права отнимать у своих подчиненных законную («по правде взятую») добычу (п. 103).

Традиционное для всех европейских кодексов правило о пощаде женщинам, старикам и детям при взятии города содержится в Кратком артикуле (п. 6 гл. II) и в Артикуле (п. 105). Запрет на разграбление церквей, школ и госпиталей во время штурма появился лишь в Артикуле (п. 104), где эта норма заимствована из имперского, датского и голландского кодексов. В Уложении эта ситуация не упоминается, а в Кратком артикуле содержится запрет на кражу из «церквей, богаделен и прочих святых мест» без привязки к штурмам (п. 4 гл. IV). В «Боевом постановлении» Ф. М. Апраксина к штурму Выборга было специально указано, что «ежели Бог всемилостивый допустит до взятия крепости, смотреть тово накрепко, чтоб женского полу и малых младенцев и духовного чину не убивать», а по взятии города чтобы «грабительства никакого не чинили»[1426].

В Уложении признавалось, что «от безмерного пьянства великие бедства приключаются», поэтому как офицерам, так и солдатам следовало не только воздерживаться самим, но удерживать и не подговаривать других. Хотя состояние опьянения при совершении «злодейств и безделий» считалось привычной отговоркой, Уложение назвало пьянство отягчающим обстоятельством (п. 73). Смертью или жестокой казнью с изгнанием из чина и из полка, согласно п. 74, наказывался тот, кто напьется перед боем или приступом.

Оба документа являлись компиляцией и переводом западных текстов, поэтому описываемые в них ситуации можно считать универсальными для европейских армий. Однако в Кратком артикуле упоминается один момент, который можно отнести к национальной специфике. Сложно сказать, насколько эта черта была близка к действительности, но барон Гизен посчитал необходимым ее отметить. «Кто смрадными и особливо злобственными словами, которые у русаков гораздо суть в употреблении, своего подобного будет бранить, то бы у оного явно просил прощения…» (п. 9, гл. II). «Понеже скверные слова великое попущение к прелюбодейству подают, то оные купно с скверными песнями имеют быть наказаны» (п. 2, гл. III).

Риго, Жак (Rigaud, Jacques) (1681–1754).

Разграбление города. Фрагмент.

Франция, 1732 г.

Anne S. К. Brown Military Collection Барселона, столица Каталонии, взята штурмом после годичной осады. Французские и испанские солдаты предаются грабежам и насилию, а их командиры велят бить барабанщикам отбой, чтобы прекратить беспорядки в городе.

Возвращаясь к вопросу о военной добыче, приведем рассуждения де Билля из его «Комендантского зерцала»; они представляются наглядной иллюстрацией того, что считалось справедлимым по крайней мере во Франции в первой половине XVII в., впрочем, и Вердмюллер в конце века считал эти калькуляции разумными. После нападения на неприятельское место, «учиня грабеж и взяв что попалось», отряд возвращался в свой город. Всю добычу собирали в одном месте и продавали с аукциона на рынке, занимавшийся этим сержант-майор забирал себе по одному солю с каждого ливра. Пленников также учитывали в общей кассе по размеру выкупа, который они за себя обещали. Из общей выручки компенсировались потерянные в походе лошади, лечились раненые. Затем вся выручка делилась между всеми участниками предприятия – и сражавшимися, и грабившими, и стоявшими в караулах. Комендант города, вне зависимости от того, командовал ли он отрядом фактически, мог забрать десятую долю, если был «честным», а менее скромный брал восьмую или даже шестую. Рядовой кавалерист получал одну долю, унтер – две, прапорщик – три, лейтенант – четыре, капитан – шесть. Проводник отряда получал на две доли больше, чем ему полагалось по своему чину. Если в отряде была и пехота, то ее солдаты и офицеры довольствовались лишь третьей частью по сравнению с рейтарами; такая несправедливость объяснялась тем, что кавалеристы должны были содержать лошадь, а часто конюха и слугу, к тому же в принципе жалованье их было выше, чем у пехотинцев[1427].

В официальной историографии разрешение на грабеж города, как правило, не упоминается, лишь в одном журнале прямо написано: «Наши солдаты… забавлены в Нарве граблением многих пожитков и вещей тутошних жителей, которых на многие милионы тогда разграбили, что им позволено в добычу за труды свои»[1428]. На следующий день после штурма, 10 августа, по армии был издан приказ, согласно которому никому не разрешалось входить в Нарву под страхом смерти, что подразумевает, что к тому времени российские войска были выведены из города обратно в свой осадный лагерь, и в городе, по-видимому, оставались лишь необходимые для содержания караулов части. Согласно тому же документу, от полков затребовали списки убитых и раненых во время штурма; погребение офицеров откладывалось до особого царского указа. Всем солдатам и офицерам под угрозой смертной казни велено было сдать в лагере у караула взятые ими в городе «добычу и полон», так же следовало поступить с выручкой от тех награбленных вещей, которые уже успели продать[1429]. Таким образом, начавшийся после штурма 9 августа грабеж был прекращен 10 августа.

О распределении захваченной солдатами в Нарве добычи сохранилась инструкция Петра князю А. И. Репнину от 21 августа: «1. Серебро всякое, также и золотые отдать тем, кои принесли. 2. Медь всю собрав, заплатить по три рубли солдатам, а протчим – по два. 3. Что принадлежит казне королевской, то даром взять. 4. Протчее все, также и деньги, которые доведутся плотить салдатам за медь, отдать в раздел афицерам и солдатам, кои были на приступ определены»[1430]. Как видно, правила раздела добычи соответствовали действовавшим законам – практически вся добыча либо отдавалась солдатам либо выкупалась у них; лишь казенные запасы безоговорочно переписывались на царскую казну. Интересно, что фельдмаршал Огильви остался при этом обделенным, на что сетовал царю 21 марта 1705 г.: «При славном покорении Нарвы, все чины от солдата до высочайшего офицера получили знатную добычу. Только я один, хотя по правам воинским вся комендантская квартира мне принадлежала, ничего не получил, потому что когда другие овладевали домами, погребами и проч., я покорял Ивангород» [1431].

После успешного штурма Эльбинга разграбления города не последовало, но сам факт взятия города силой оружия предопределял отношение победителей к горожанам. Петр приказал обязать эльбингских горожан пошить русским войскам новые мундиры и собрать деньги на жалованье: «Тамошние мещаня наипаче нам не могут в том прекословить, понеже они от нас правом оружия взяты, ибо они шведом без жадного супротивления толь многие лета кантрибуции давали»[1432]. Царь обосновал право такого обременения в письме к Августу II: «Хотя они оной штюрмом взяли, однакож от всякого грабления оного, которое при таком случае обыкновенно бывает, веема удержалися. И сего ради оные наши войска сие толь наипаче от того города заслужили, дабы они им потребное прокормление, которое наши ныне еще из иных мест сыскивать принуждены, и мундирунок давали» [1433].

В случае, если город мог быть взят коалиционными войсками, союзники заранее договаривались о принципах раздела добычи и трофеев. В 1713 г. был написан проект передачи датчанам русского вспомогательного корпуса для взятия города Висмара: «Ежели город Висмар возметца штурмом и тамоших жителей и прочих з добычь, что явитца сверх воинской арматуры, имеет разделено быть потому ж против препорцыи людей между росискими и дацкими войски». «Воинскую арматуру», как то медные пушки калибром 12 фунтов и менее, знамена, штандарты, литавры, барабаны и оружие, предполагалось делить между контингентами также по пропорции числа участников штурма[1434]. (Договор не пригодился – Висмар сдался в апреле 1716 г. войскам Дании, Пруссии и Ганновера; русские войска князя Репнина пришли в последний момент и не успели принять участия в осаде [1435].) Идентичные требования о пропорциональном разделе добычи на случай взятия штурмом Штральзунда содержал заключенный 9 июля 1713 г. договор между командующими союзными (России, Польши и Дании) войсками о военных действиях в Померании; в случае сдачи города без штурма пушки 12 фунтов и крупнее все передавались польскому королю, а от остальных трофеев и пленных треть подлежала передаче русским [1436].

Артиллерия была тем родом оружия, с помощью которого преимущественно и брались крепости, однако сами артиллеристы, в отличие от пехотинцев, не входили в город вместе со штурмовыми колоннами. Поэтому правам артиллеристов на добычу были посвящены свои военные обычаи. Сложно сказать, насколько широко в Европе были распространены эти обычаи и как они изменялись во времени, но об их существовании сохранились свидетельства как в трудах по военному делу, так и в документах, касающихся отдельных осад.

В XVI в. существовало отраженное в испанском трактате правило, по которому во взятой крепости пушки, оставшиеся на лафетах, отписывались на короля, пушки без лафетов отдавались генералу артиллерии, а разбитые пушки – пушкарям. У Малле написано, что по праву войны колокола взятого города должны достаться артиллерии победителя[1437]. Маркиз Санта-Круз полувеком позже подтверждал, что все колокола (и вообще все медные и бронзовые изделия) взятого города должны достаться офицерам-артиллеристам, которые произвели хотя бы один выстрел по крепости; при этом он не знал, откуда происходило такое правило, и считал необходимым давать горожанам возможность заплатить денежный выкуп вместо снятия колоколов со своих храмов[1438]. Джон Райт иллюстрирует укорененность этого обычая во французском войске ситуацией вокруг взятия Барселоны в 1697 г., когда даже сам французский главнокомандующий герцог Вандом не смог оградить горожан от притязаний своего командующего артиллерией – тот требовал выкуп в 10 000 дублонов за весь металл, находящийся в городе [1439]. Сложно с уверенностью говорить о происхождении этого обычая, объяснений в документах эпохи найти пока не удалось. Автор книги о жестокостях европейских войн раннего Нового времени предполагает, что традиция восходит к Религиозным войнам в Европе, когда в поверженном городе победители отдавали колокола своим артиллеристам на металл или разбивали их в наказание за службу противной конфессии [1440].

Колокола осажденных и взятых городов упоминаются в нескольких источниках Северной войны. Молчащие колокола упоминает мемуарист Гельме – со дня начала бомбардирования Риги в ноябре 1709 г. в городе не били ни колокола, ни башенные часы, а потом с колокольни Св. Петра сняли куранты [1441]. В Нарве с началом осады 1704 г. «колокола от кирок сняли и зарыли в землю, оставили малые, и те обшили и не звонят для печали» [1442]. Таким образом, колокольный звон в осажденном городе расценивался как нечто вызывающее по отношению к противнику. Горожане в двух упомянутых случаях стремились не провоцировать русских; из других источников мы знаем, как осаждающие наказывали за нарушение обычая. В 1703 г. после четырех с лишним месяцев осады Торна, помимо контрибуции с города шведы взыскали дополнительную контрибуцию в 60 тыс. ефимков «с монахов и с монахинь за то, для чего они во время осады в городе в колокола звонили» [1443]. При взятии русскими войсками Гданьска (Данцига) в 1734 г. в ходе Войны за польское наследство на сдавшийся город, помимо прочей контрибуции, был наложен штраф за то, что во время осады в городе «в противность военному обыкновению в колокола звонили»[1444]. Текст капитуляции уточнял, что эти деньги предназначались для генералитета артиллерии и инженерного корпуса русской императорской армии[1445].

Сведения о вознаграждении русских артиллеристов за взятие шведских крепостей сохранились среди документов российского артиллерийского ведомства. В 1703 г. генерал-майору Я. В. Брюсу «со товарищи за швецкие за 7 пушек которые им даны за взятье и радетельные промыслы новозавоеванного города Шлюсельбурха» [1446] были даны 1617 рублей 5 алтын. То есть артиллеристы получили семь трофейных пушек, которые были у них выкуплены за деньги. Второе упоминание касается взятия в 1714 г. крепости Нейшлот в Финляндии. Командовавшему артиллерией во время осады В. Корчмину по приказу царя следовало выдать деньги за взятую в Нейшлоте медь по тем же расценкам, по которым оплачивалась медь после взятия Нотебурга и других крепостей. Однако последовавшая переписка показала, что в артиллерийской канцелярии не сохранилось сведений о выкупе меди ни шлиссельбургской, ни из других крепостей. В итоге за 6 орудий и небольшое количество «рваной пушечной меди» общим весом 391 пуд 10 фунтов Корчмину выплатили 1000 рублей. Вместе с тем продолжились поиски «по чему ценою за взятую в Шлюселбурхе и в ыных крепостях такую ж медь артилерийским служителям и прочим за пуд давано» [1447]. Таким образом, мы доподлинно знаем, что русским артиллеристам достались призовые деньги дважды. При этом остается неизвестным, как распределялось вознаграждение между подчиненными Брюса и Корчмина. И главное – мы не знаем, получали ли петровские артиллеристы в награду медь в других взятых городах? В 1714 г. об этом не знали и сами артиллеристы.

За взятие Нарвы в 1704 г. бывшие при осаде «артиллерийские офицеры и прочие служители» должны были по государеву указу получить деньги, но вопрос о выплате оставался нерешенным даже в марте 1707 г., о чем свидетельствует корреспонденция Я. В. Брюса[1448]. И лишь в марте 1708 г. деньги дошли до адресатов; офицеры и унтер-офицеры получили трехмесячное жалованье не в зачет, капралы – по 2 руб., канониры, фузилеры, барабанщики и мастеровые люди – по 1 руб.[1449] Переписка по поводу этой выплаты не содержит упоминаний о трофейной меди, т. е. вознаграждение артиллеристам за Нарву не было увязано с количеством захваченных медных пушек, как за Нотебург и Нейшлот.

Погром после штурма

Опыт взятия крепостей во всех странах и во все времена учил, что осаждающий, даже не имея кровожадных намерений, как правило, не имел физической возможности удержать своих солдат от насилия по отношению к местному населению в условиях ожесточенного приступа и суматохи уличного боя. В этом отдавали себе отчет и русские, и шведы, как видно на примере Дерпта. Комендант этой крепости объяснял свое решение сдать город тем, что он был «не в состоянии держаться дольше и проникся состраданием к бедным обывателям, которые [в случае прорыва штурмующих. – Б. М.] все были бы преданы мечу» [1450]. То есть признавал, что город, взятый штурмом, не мог рассчитывать на милосердие победителей. Так же оценивал ситуацию царь Петр, который остановил свои войска у ворот Дерпта, «не чая солдат в ярости удержать, ежелиб они насильно в город вошли» [1451].

Единственным случаем, когда шведский город был взят «на шпагу» и горожанам угрожала неминуемая расправа ожесточенных солдат, стал штурм Нарвы в 1704 г. Однако и тогда русское командование старалось ограничить кровопролитие. Один из участников штурма, судя по журналу барона Гизена, утверждал, что городское население было «сохранено и пощадено в таковом случае, в котором воинские права позволяли все предать ярости солдатской» [1452]. Другой очевидец, князь Б. И. Куракин писал, что был «всем дарован живот, которое дело славное и дивное в свете сделалось, что николи того слыхать было, которых обычайно взяв, шпагою всех колют»[1453]. Писатель Д. Дефо под псевдонимом анонимного английского офицера на русской службе по поводу взятия Нарвы написал: «Город был отдан на разграбление в качестве награды за труды солдатам, которым, однако, было запрещено убивать жителей, если только они не оказывали вооруженного сопротивления. В разгаре дела царь отдал такой приказ, и он исполнялся настолько беспрекословно, что склады английских и голландских купцов, а также их дома и семьи остались нетронутыми; однако из-за таких гарантий безопасности их дома стали убежищем для многих горожан и их богатств, которые они приносили, чтобы спрятать их от солдат»[1454]. У другого британца описан случай, когда Петр вместе с Огильви въехал во взятый город и, встретив на улице солдата с потиром и другой церковной утварью, велел вернуть все на место и поставить часовых у церквей и богатых домов, чтобы к ночи восстановить порядок [1455]. В записках Юста Юля описывается городское предание, согласно которому царь лично убивал собственных солдат, «застигнув их нарушающими его приказание щадить жителей» [1456].

Документ, который подтверждал гарантии неприкосновенности, назывался «салвогвардия». В Нарве, помимо упомянутых купцов, подобные охранные листы были повешены на дома ратсгеров (членов городского совета). Такую же бумагу дали дому подполковника Маркварда, где в подвале пряталась от погрома его жена [1457]. Сам подполковник с июня находился в плену в русском лагере, мог наблюдать приготовления к штурму и наверняка опасался за судьбу супруги. Очевидно, он испросил такую охранную грамоту у российского командования. Содержание нарвских салвогвардий нам не известно, зато до нас дошел печатный бланк «оборонительного листа», выпущенный в русской армии в 1707 г. Он гласил: «Дабы без нашего Великого Государя указу чрез звычайных поборов, и никаких налог и обид отнюдь не чинили, и лошадей и ничего иного своевольно, кроме подорожных данных выше писанных наших генералов не брали, под опасением за то себе от нас Великого Государя нашего Царского Величества жестокого наказания по воинским правам» [1458].

Несмотря на старания царя, штурм Нарвы привел к жертвам среди гарнизона и жителей. Шведский журнал обороны Нарвы и Ивангорода, опубликованный Адлерфельдом, сообщает: «Резня продолжалась несколько часов, пока царь своим присутствием не прекратил ее. Легко можно представить множество жертв: не говоря о трех тысячах русских, убитых при штурме, и наших собственных солдат, тела несчастных жителей лежали грудами, кровь потоками лилась по улицам; враги три дня были заняты вывозом убитых, раненых и больных на телегах и санях. Они свозили всех к Ивангородскому мосту, откуда всех, и мертвых, и живых, без жалости, одного за другим бросали в воду»[1459]. Остается лишь догадываться, насколько сие зловещее описание соответствовало действительности; количество русских жертв штурма в нем явно преувеличено.

До нас дошло свидетельство одного из нарвских горожан, который сохранил жизнь, но потерял все свое имущество. «Все мы ждали смерти неизбежной. В день штурма я, больной лихорадкою, отправился в дом бургомистра Шварца, чтобы присоединиться к своему отряду; на пути встретились бежавшие люди, с известием, что Новый город уже в руках русских. Я бросился к Шварцу и заперся в нижнем этаже с женою его, пастором, бывшим комендантом Нотебурга Шлиппенбахом и другими лицами. Едва мы замкнули двери, явились русские и начали стучаться. К великому счастию нашему, был с ними немецкий майор, именем Вейде; он обещал нам пардон. Мы отворили двери и, при виде русских, пришли в ужас; но майор сдержал свое слово: благодаря Всевышнему, мы были спасены. Только все имущество свое я потерял: его разграбили русские; на мне остался только старый кафтан» [1460].

Русский журнал осады констатировал, что «немалое число шведов побито, и в первом жару и жены и дети мало щажены… И тако гордой комендант Нарвенской в бедственную погибель и расхищение гварнизон и граждан упорностию своею привел, и ежели бы солдаты наши не были от кровопролития уняты, то бы мало кто остался», т. е. факты «погибели и расхищения» признавались, но вся ответственность возлагалась на Горна [1461].

Генерал-майор Хенниг Рудольф Горн был взят в плен, как только русские вошли в город; вместе с ним несколько десятков офицеров кавалерии, пехоты, артиллерии и инженеров, а также около тысячи солдат были захвачены и получили пощаду[1462]. Когда Горна привели к царю, тот сурово обошелся с ним и, говорят, даже ударил, в наказание за грубый ответ на последнее предложение о сдаче. Петр приказал посадить Горна в ту же тюрьму, в которой ранее содержался полковник Шлиппенбах (бывший комендант Нотебурга, которого Горн обвинил в неоказании должного сопротивления перед сдачей); а Шлиппенбах был отпущен в Стокгольм, чтобы предстать перед судом по обвинению о сдаче крепости[1463]. В воспоминаниях самого Горна царская пощечина не упоминается, зато сообщается, как два сопровождавших его в тюрьму русских офицера ударили его по лицу, а сундуки в доме коменданта были вскрыты и разграблены [1464]. У А. Гордона есть несколько подробностей – отпуская Шлиппенбаха, царь сказал, что тот проявил себя лучшим воином, отражая русский штурм 13 часов, в то время как Горн не продержался и часа, и к тому же заперся с несколькими офицерами в подвале, откуда не выходил, пока все не стихло [1465].

Другой кровопролитный штурм с последовавшим погромом и массовыми жертвами произошел в 1708 г. Вопросы о том, что произошло с гетманской резиденцией городом Батуриным, его гарнизоном и жителями после взятия войсками Меншикова, активно дискутируются современными исследователями [1466]. На наш взгляд, из всех немногочисленных и не всегда информативных источников наиболее подробно и правдоподобно события во взятом штурмом городе описывает «Лизогубовская летопись». «Много там людей пропало от меча, понеже збег был от всех сел; однак за вытрублением не мертвить, много еще явилося у князя Меншикова, который дать веле им писание, чтоб никто их не занимал; – многож в Сейме потонуло людей, утекаючи чрез лед еще не крепкий, много и погорело, крившихся по хоромах, в лиохах, в погребах, в ямах, где паче подушилися, а на хоромах погорели, ибо, хотя и вытрубление було перестать от кровопролития, однак выходящих от сокрытия войско заюшеное, а паче рядовые солдаты, поналившиеся (понеже везде изобилие было всякого напою) кололи людей и рубали, а для того боячися прочие в скрытых местех сидели, аж когда огонь обойшел весь город, и скрытый пострадалы; мало еднак от огня спаслося и только одна хатка, под самою стеною вала от запада стоячая, уцелела неякогось старушка; церковь же в замку деревянная сгорела, в городе Тройцы Святой каменная, верхами и работою внутрь огорела, а церковь Николая каменная недороблена была и уже от прошлого 708 года до 1742 пустый город и замок и церкви в городе и на Гончаривце были»[1467]. Таким образом, избиение местных жителей солдатами и драгунами имело место и носило стихийный характер – вопреки сигналам («вытрублению перестать») русского командования аналогично ситуации после штурма Нарвы; пожар в городе начался во время штурма, и значительное число жертв пришлось на задохнувшихся в подземных укрытиях и утонувших в реке.

Ко взятому Меншиковым Батурину приближалась шведская армия, поэтому остро стоял вопрос о том, что делать с крепостью. Петр предлагал Меншикову на выбор два варианта: либо готовить крепость к обороне («ежели возможно от шведов в Батурине сидеть, то извольте поправить и посадить в гварнизон (хотя драгун в прибаву к стрельцам, пока пехота будет…») либо уничтожить ее совсем («буде же… оная крепость слаба, то зело лутче такую великую артиллерию вывесть в Глухов, а строенья зжечь (которая там зело ныне нужно)» [1468]. Несколькими днями позже царь отдал однозначный приказ: «Батурин в знак изменникам (понеже боронились) другим на приклад зжечь весь» [1469]; но к тому моменту город уже сгорел и был оставлен Меншиковым.

Последовавшие в 1709 г. операции царских войск против Сечи, Переволочной, других запорожских городков, а также в 1711 г. против Новосергиевска содержат примеры намеренной расправы над гарнизоном и жителями. Жестокость действий связывалась с подавлением вооруженного мятежа во время активных военных действий с внешним врагом и считалась наказанием за измену.

После успешного штурма Эльбинга такого массового и санкционированного разграбления города, как в Нарве, не произошло, но горожане жаловались на притеснения со стороны «московитов». В ответ генерал Ностиц заявил им, что это был семнадцатый штурм в его карьере, и он никогда не видел более умеренного поведения солдат, которым к тому же давно не платили жалованья[1470]. Как мы теперь знаем, штурм был редким явлением в ту эпоху, поэтому увидеть 17 штурмов одному человеку было практически невозможно; в биографии Ностица такого количества приступов тоже не найти. Очевидно генерал, преувеличивая в глазах магистрата свой собственный боевой опыт, хотел подчеркнуть, что русские солдаты в Эльбинге могли бы вести себя гораздо хуже.

Захват польской Познани в 1703 г. небольшим отрядом барона Арвида Акселя Мардефельда обошелся без штурма и кровопролития, поскольку вооруженные горожане в последний момент отказались от сопротивления и сдались. Тем не менее шведский командир потребовал с них немедленной уплаты (помимо большой контрибуции, наложенной позднее) суммы в тысячу крон для солдат, чтобы удержать их от разграбления города[1471].

Сдача

Требования законов и практика

Случаи взятия городов силой оружия служили наглядным примером для комендантов, которые старались не доводить до штурма и в подавляющем большинстве случаев сдавали свои крепости на более ранних стадиях осады. Но монархи и командующие, конечно, не могли одобрять сдачу неприятелю, поэтому военное законодательство европейских стран более или менее подробно описывало, какое поведение осажденного гарнизона являлось наказуемым, а в каких случаях сдача была простительна.

Военно-уголовные кодексы европейских государств, как и многие другие аспекты военного устройства, в течение XVI–XVII веков представляли собой непрерывную череду заимствований у страны, которая в тот или иной период являлась лидером в военном деле. Французы и голландцы брали за образец испанские законы (с сильным влиянием на них инквизиции); французское законодательство перекочевало в кодексы Священной Римской империи и германских государств; шведское опиралось на французские, немецкие и античные римские законы[1472]. Шведский «Военный артикул» знаменитого короля Густава Адольфа, созданный в 1621–1632 гг., был изменен в 1683 г. при короле Карле XI; в этой редакции, известной как «новошведский артикул», он действовал во время Северной войны и послужил образцом для петровского Воинского артикула, изданного в 1715 г.

Если мы обратимся к раннему петровскому военному законодательству (тому, которое действовало в войсках до появления Воинского артикула 1715 г.), то увидим, что о сдаче крепостей оно говорило довольно лаконично. Из приведенных ниже примеров видно, что Уложение возлагало ответственность за сдачу только на коменданта, но предусматривало и коллизию, когда подчиненные принуждали его к сдаче. Краткий артикул, помимо коменданта, также винит подчиненных, «позволивших» сдачу. Развитием этого казуса стала необычная норма п. 120 Воинского артикула, который обязывал солдат и офицеров гарнизона воспрепятствовать сдаче крепости, если увидят, что комендант собирается сдаваться «без крайней нужды»; подчиненные должны были либо принудить своего начальника к продолжению обороны либо избрать себе нового командира. Такое требование – прямо противоречащее принципам воинской дисциплины, – не содержится в большинстве европейских кодексов, и в русском артикуле появилось, вероятно, из датского и польского артикулов. По мнению Бобровского, наличие такой нормы могло говорить о том, что в надежности некоторых комендантов были основания сомневаться, особенно при большом количестве мелких пограничных укреплений под командованием младших офицеров[1473].

Вслед за п. 131 Уложения, Краткий артикул (гл. VIII п. 14) требовал, чтобы «в крепости никтоб не осмелился о сдаче говорить, но каждый должность свою до последней капли крови делал бы под потерянием живота». Уложение (п. 132) предусматривало наказание, когда «начальник крепости без указу и без повеления вышнего город сдаст» – т. е. единственная возможность сдачи подразумевалась по прямому приказу сверху. В Кратком артикуле п. 15 условия, в которых сдача не считалась преступлением, лишь упоминаются: «Кто крепость без нужды сдаст, пока крайняя нужда в аммуниции и в провианте не застигла, и хотя малейший способ к обороне имеет, голову потерял, и все, как кофицеры, так и рядовые, которые в сем позволили, по жребью смертию да умрут»[1474]. Более подробно эти условия («Причины, которых ради комендант, офицеры и салдаты извинены быть могут, когда крепость здастся») были описаны позднее в Воинском артикуле п. 123. В первую очередь уважительной причиной был крайний голод, полное истощение запасов провианта и боеприпасов при условии соблюдения во время осады всевозможной бережливости. Другими причинами были: а) высокие потери («когда людей так убудет, что оборонитися весьма не в состоянии будут»), при условии, что во время осады оборонялись храбро, б) отсутствие надежды на сикурс и в) невозможность «по всем видам» дальше удерживать крепость. Однако все эти обстоятельства позволяли сдачу, лишь если комендант не получал «особливого указа… до последняго человека оборонятися». Имея такой приказ, комендант не имел права отдавать крепость и вести любые переговоры с неприятелем. Воинский артикул (п. 117) также не имел претензий к отдельным частям и подразделениям, которые «с неприятелем надлежащим образом трактовали» после того, как «атаку от неприятеля выдержали, и крайние отпоры учинили… более держатся, или от фельдмаршала или генерала указу обождать и сикурсу получить более надежды не имели»[1475].

Анализируя требования европейских кодексов XVII в., Бобровский, в частности, сообщает обстоятельства, в которых гарнизон имел право сдать свою позицию (крепость или редут) по артикулу Густава Адольфа: отбито три штурма, нет надежды на помощь извне или предвидится неминуемая гибель при продолжении сопротивления[1476]. Более поздние рассмотренные исследователем артикулы (Бранденбурга, Голландии, Цюриха, Швеции и России) уже не требовали отбить именно три штурма. По наблюдению Джона Райта, французским комендантам времен Людовика XIII запрещалось сдаваться, если в главном укреплении не сделана проходимая брешь и если не было отбито несколько штурмов; однако при Людовике XIV, в 1705 г., обязательным было отбитие лишь одной атаки на брешь[1477].

Однако, возможно, что «три отбитых штурма» продолжали считаться общепризнанным показателем добросовестной обороны. Например, мы видим троекратность попыток в одном русском известии о сдаче Веприка («наши люди, по отбивании трех жестоких штюрмов, принуждены были здаться неприятелю», а мы знаем, что штурм был один, хоть и с трех направлений) [1478]. В 1705 г. «трикратно» и безуспешно приступали шведы генерала Мейделя на ретраншемент на р. Черной (близ Шлиссельбурга), где засели и отказались сдаться 200 русских [1479]. О троекратном отражении атак шведов на свою позицию при отступлении союзных саксонских и русских войск в сентябре 1706 г. сообщал командир арьергарда Х.Х. фон-дер-Ропп [1480]. Трижды были отбиты попытки шведов переправиться через Десну у деревни Мезинь 2 ноября 1708 г. (после чего река все же была форсирована) [1481] Три выдержанных приступа ставил себе в заслугу сдавшийся гарнизон Нотебурга[1482]. Комендант Ниена рапортовал о долгой осаде и трех штурмах (что было очевидной неправдой) [1483]. Столько же раз были успешно отбиты контратаки шведов при занятии русскими Коперберга в 1710 г. [1484].

Быть может, распространенное в те времена представление о необходимости трех попыток предопределяло фактическое поведение атакующих и обороняющихся, и первые на самом деле старались трижды повторить нападение, а последние – продержаться в течение трех приступов. А может быть, встречаемая в реляциях «троекратность» была лишь художественным приемом, способом оправдать свои неудачные действия постфактум либо придать больший вес успешным действиям? В любом случае, сравнительно частое упоминание трехкратных атак в источниках обращает на себя внимание.

Вобан посвятил свою знаменитую книгу описанию всех теоретически возможных способов атаки и обороны, исходя из того, что комендант крепости будет защищаться «до крайней возможности»; при этом сам великий фортификатор признавал, что за его карьеру такого практически никогда не случалось. Чаще осада завершалась, «как только увидят, что их некоторые наружные пристройки от неприятеля взяты, и неприятельский минер подведен к стене главной крепости, а особливо когда в бастионе пролом сделан». В начале второй части книги «О обороне крепостей» Вобан остановился на мотивах, которые обычно побуждали комендантов сдавать города: «Несколько салдат их ранены, другие больны, а те, которые еще в состоянии служить, весьма ослабели, и для их несносных трудов и долговременного такого беспокойства, о сохранении их уже самое время стараться». Такие соображения могли приходить в голову коменданту и раньше во время осады, но часто толчком к сдаче служили обращения к нему офицеров гарнизона с теми же доводами. В таком случае комендант был рад переложить ответственность на офицеров, первыми высказавших предложение сдаться [1485]. Затем Вобан пишет, что пролом в стене (фасе бастиона) не должен становиться причиной сдачи, поскольку позади бреши можно возвести ретраншемент – временное укрепление, которое осаждающему также придется брать силой. Лишь после того как ретраншемент будет разрушен и оставлен, а также при условии, что «весь фас болверка разбит, ров весь осыпался, гарнизон ослабел, большая часть амуниции издержана, салдаты умучены, и к получению сикурса надежды нет» – лишь тогда комендант с честью мог вступать с противником в переговоры («капитуляцию»), «которая ему и под его командою обороняющемуся войску не иначе как весьма похвальна быть может; для того что он неприятелю своему ничто иное, как только со всем разоренную крепость оставит, которой разбитыя стены к вечной его хвале служить будут»[1486].

Курганов рассуждает о причинах, по которым комендант мог сдать крепость либо решиться на оборону до конца. Могло случиться, что осаждающий атаковал пункт (крепость, деревню, дом) походя (например, следуя к какому-либо другому месту) и не имел времени для длительной осады. В таком случае гарнизону следовало обороняться с возможным упорством и ждать, когда неприятель отступит. Но бывало, что шансов на успешную оборону не оставалось – нападающий силен, никуда не спешит, а помощи ждать неоткуда. Даже если первый штурм был отбит, при втором приступе неприятель «угрожал не сделать ни какой пощады» и «не принять по договору» (т. е. в лучшем случае взять в плен и в худшем – перебить всех). В такой ситуации «храбрый и разумный человек» должен был согласиться на сдачу, не дожидаясь штурма [1487].

Для осажденного «приличным» считалось сдаться лишь после того, как осаждающий предпримет значительные усилия к взятию города (построит артиллерийские батареи, подведет осадные траншеи к валам, пробьет брешь в стене). Потраченные неприятелем на осадные работы время и силы оправдывали коменданта в глазах собственного командования и показывали, что к защите города были предприняты все возможные усилия. Своей упорной обороной гарнизон мог «заработать» себе более почетные условия сдачи.

В некоторых случаях коменданты дожидались, пока осаждающий построит осадные батареи, и затем были готовы сдать крепость после короткой бомбардировки. В мае 1703 г. после начала русскими бомбардировки запросил пощады и был выпущен на аккорд шведский гарнизон Копорья: «Не стерпя от бомб наших великого утеснения и видя изнеможение силы своея, по барабанном бою, вышед из тое крепости, сам комендант с офицеры просили пардона со слезами; и господин генерал-фельтмаршал, видя их такое слезное прошение, по христианскому закону над оными показал милосердия, и по их прошению учинить повелел и, приняв город, и артиллерию и протчее, что в том городе было, того коменданта с протчими обретающимися в гварнизоне людми приказал отпустить их в неприятельскую сторону к Выборху»[1488]. Схожим образом закончились осады Ям, Ниена, Митавского замка и Штеттина [1489]. А под Тенингеном сооружение мортирных батарей само по себе стало поводом к переговорам о сдаче крепости, и бомбардирование так и не было начато [1490]. Во все время недельных переговоров с ивангородским комендантом (Магнус Стиернстролле впоследствии фактически руководил обороной Выборга в 1710 г.) по крепости не было сделано ни одного выстрела, хотя вокруг нее было собрано большое количество русских пушек, высвободившихся после взятия Нарвы [1491].

В некоторых случаях бомбардировки было недостаточно, и стороны договаривались о сдаче только после того, как осаждающий пробивал брешь и был готов идти на штурм (Выборг в 1710 г., Нейшлосс в 1714 г.). Предложить сдачу, когда в стене крепости сделана брешь, требовал от осаждающего воинский обычай, и лишь комендант Нарвы генерал Горн отверг в 1704 г. все предложения о сдаче, даже когда в стенах крепости были сделаны бреши: «Воинское обыкновенное увещательное письмо, о сдаче города к коменданту генералу Горну, чрез барабанщика послано, который ответствовал письменно терминами гордыми и бранительными» [1492]. В тот день, когда обрушился фас бастиона Гонор, 6 августа, в Нарву был отправлен бывший дерптский комендант Карл Густав Скитте, который лично должен был поведать Горну о безвыходности его положения и передать письмо от фельдмаршала Огильви. Письмо напоминало о сдаче Нотебурга и Дерпта, о том, что условия капитуляции там были соблюдены в качестве положительного примера для остальных шведов; сообщало о том, что комендант мог избежать кровопролития и не доводить до крайней меры, «при которой по часту и младенец во утробе матерней не может избавлен быти»; указывало на большой успех осадных работ и божественное вмешательство в разрушении Гонора; показывало информированность русских о плачевном состоянии гарнизона и припасов, а также об отсутствии шансов на выручку. Коменданту предлагалось принять «честной аккорд»; оборона таким слабым гарнизоном называлась «противной всему воинскому обычаю».

Фюссли, Йоханн Мелхиор (Fiissli, Johann Melchior) (1677–1736). Брешь.

Цюрих, 1714

Zentralbibliothek Zürich

Миниатюры слева показывают способы пробития бреши – ломовыми пушками и миной. Справа – возможные действия коменданта: либо построить ретраншемент позади пролома и продолжать защищаться либо вывесить белый флаг и бить шамад. Центральная композиция изображает выход гарнизона через брешь. Сдача не почетная, судя по тому, что солдаты гарнизона выходят без оружия и склоняют знамена перед генералом осаждающей армии.

В ответ генерал-майор Хеннинг Рудольф Горн в изысканной (если не сказать витиеватой) манере сообщал, что все еще надеялся на сикурс «как и прежде» (т. е. намекал на кампанию 1700 г., когда царским войскам было нанесено унизительное поражение)[1493]. По сообщению «некоего непарциального министра», Горну после взятия города ставили на вид, что он и тогда не хотел оставить своей «несносной гордости»; пеняли ему на неразумный тон отказа, на что Горн оправдывался плохим знанием шведского языка (!) и ошибкой секретаря, писавшего письмо[1494].

Поведение Горна как солдата достойно отдельного разговора; он оказался так же упорен в обороне, как пятью годами позднее – полковник Келин в Полтаве. Но Келин знал и видел, что царь идет к нему на помощь. Горн же, единожды спасенный королем в 1700 г., верил, что все повторится вновь, – отсюда его готовность поверить в приход сикурса Шлиппенбаха во время «маскарадной баталии» 8 июня. Но надежда сохранялась. 6 августа, уже отказавшись от сдачи после обрушения бастиона Гонор, вечером Горн услышал далеко в стороне Ливонии шведский сигнал из двух пушечных выстрелов, на которые ответил из двух больших орудий в Ивангороде[1495]. Кто подавал эти сигналы – не известно, но, похоже, из-за них Горн продолжал ждать выручки и в результате дождался штурма 9 августа.

В 1710 г. было взято наибольшее количество крепостей и, преимущественно, в результате блокады. Рига и Динамюнде сдались после рекордно длительной девятимесячной осады, претерпев голод, эпидемию чумы и массированные бомабрдировки. Ревель сдался, испытав на себе двухмесячную блокаду в условиях той же эпидемии. А комендант Кексгольма пошел на переговоры после двухмесячной блокады, завершившейся бомбардировкой.

Немногие коменданты отваживались дождаться штурма, но даже во время боя было не поздно попробовать договориться с противником. Например, в октябре 1702 г. длительный штурм Нотебурга был отбит, но, поскольку русские войска продемонстрировали упорство и готовность продолжать приступ, а защитники понесли тяжелые потери, комендант вступил в переговоры, и гарнизон был выпущен на почетных условиях. Также и Дерпт решили сдать лишь после того, как русские войска после длительного ночного боя угрожали ворваться в ворота. Однако позднее русское командование придерживалось мнения, что неприятель, сдающийся во время боя, достоин только плена или смерти. Предлагая в последний раз сдаться нарвскому коменданту Горну, царь писал: «ежели… честного аккорду не примете, и генерального приступу ожидать… дерзнете, и тогда уже ни на какую дискрецию и на договор вам не надлежит мыслить»[1496]. Такое окончательное предупреждение, несомненно, должно было запугать противника. Но и штурмующим войскам давались схожие установки; например инструкция к штурму Выборга гласила: «Ежели неприятель ударит в барабаны шамад (сдачу), то надлежит им сказать, чтоб отдались на дискрецию, а ежели того учинить не похотят, то… штурмуйте дале»[1497].

Бывало, крепость отдавалась без сопротивления до начала атаки или осады. Так, в 1700 г. во время похода русской армии на Нарву расположенная по дороге крепость Ямы сдалась без боя, а находящееся неподалеку Копорье также выслало к русским своих представителей для переговоров о сдаче. Об этом сообщал Петр из-под Нарвы 25 сентября: «Городы Яма, Сыренец сдались добровольно, также и Капорцы присылали, чтоб их принять, и к ним принять послано»[1498]. А непосредственный участник событий И. Ю. Трубецкой писал 10 сентября: «Сего числа пришли мы под городок Яму. И в том городке, которые были салдат капральство и камендант, увидя нас, ушли. И я тот принял и оставил в том городке Григорья Неклюдова и с ним 40 человек казаков и стрельцов»[1499]. Очевидно после разгрома под Нарвой русские гарнизоны очистили эти крепости; известно, что в Яме ими был оставлен крупный склад, который осмотрел сам король и велел перевезти все в Нарву [1500]. В 1703 г. шведские Ямы и Копорье снова сдались русским, но на этот раз уже после некоторого сопротивления. На шведско-польском театре военных действий сдались под угрозой штурма шведскими войсками города Эльбинг и Познань в 1703 г. [1501].

Особым случаем была сдача крепости под давлением местного населения, такое произошло весной 1711 г. при нашествии татар на Украину. Сотник города Новосергиевского Пляка (Фляка) со своими казаками обезоружил небольшой русский гарнизон и передал хану; вскоре также отдалось хану местечко Водолаги. Случившееся не могло остаться безнаказанным, и царским указом было велено тех, кто крымского хана встречал «с хлебом и с солью… для постраху других, дабы таких измен чинить впредь никто не отваживался…. казнить из них тамо на Украйне десятого человека с жеребья, а досталных их всех, с женами же и с детми собрав, прислати за караулом к Москве в Приказ Малыя Росии для сылки» [1502].

Шамад

О желании начать переговоры неприятелю сообщали музыкальным сигналом, который назывался «шамад». Очевидно, это была какая-то общеизвестная мелодия или ритм, знакомый музыкантам, офицерам и, возможно, нижним чинам всех европейских армий. Шамад игрался на барабане или на трубе; услышать сигнал и увидеть появившегося на бруствере барабанщика в ходе размеренной осады было не так сложно. Но непосредственно в ходе штурма и в горячке боя это было уже проблематично. Так, во время штурма Дерпта в 1704 г. «4 барабанщика, которые шамад били, убиты, понеже в стрельбе наши не слыхали; но потом через трубача шамад трублен, и сие едва в жестоком своем распалении наши услышали, и с великим трудом озлобленных солдат уняли»[1503]. Это русское свидетельство подтверждается и рапортом шведского коменданта [1504]. Ворвавшиеся в Нарву в 1704 г. солдаты не обращали внимания на сигналы готового сдаться неприятеля, и было убито несколько шведских барабанщиков, игравших шамад; комендант был вынужден лично бить кулаком в барабан, т. к. музыкантов не осталось [1505]. В журнале Гизена этот сюжет развернут: «Сказывали, что он [Горн. – Б. М.] видя беду и сильное наступление русских, сам шамад бил, и белое знамя на валу старого города велел поставить, для упрошения квартиры [помилования. – Б. М.]. Только де было сие тогда, как русские пошли по лестницам на рампарт и стали старого города ворота ломать, в которое время различный шум оружия победоносно, и вопль радости воинский не дал им того слышать» [1506].

Неприятности также ждали расстроенное войско, если при нем не находилось барабанщика, способного бить сдачу; подобное, по свидетельству генерала Алларта, случилось в русском лагере под Нарвой во время несчастливого сражения 1700 г.[1507] Согласно Гистории, от русского генералитета к шведскому королю с предложением перемирия были отправлены князь Козловский и майор Пиль, однако Козловского в темноте убили, и Пиль вернулся ни с чем [1508].

«Как скоро пробьют шамаду, то перестают палить с обеих сторон и губернатор вышлет несколько офицеров из города, кои пришед к командующему осадою, объявят ему условия, с какими губернатор предлагает сдачу города: а для безопасности оных офицеров, осаждающие пошлют в город столько же своих аманатами» [1509] – так описывал принятый порядок Н. Курганов. Аманатами назывались заложники, служившие гарантией того, что отправленные в неприятельский лагерь или в город офицеры будут отпущены обратно; примеры такого обмена многократно встречаются в истории Северной войны. Когда в октябре 1700 г. русское командование вело переписку с комендантом осажденной Нарвы по поводу английских купцов, русские предлагали коменданту выслать для переговоров своего представителя, а взамен обещали направить в крепость своего офицера такого же чина[1510]. При переговорах о сдаче Ниеншанца на шведского капитана и поручика были обменяны капитан и сержант Семеновского полка[1511]. Огильви предложил обменять по три офицера с каждой стороны для обсуждения условий сдачи Ивангорода [1512]. После сдачи коменданта Ивангорода отправили к шведам на русском судне, и гарантией возвращения этого судна стали шведские офицеры-аманаты [1513]. (Еще в конце 1704 г. русским командованием велась переписка с шведским генерал-губернатором по поводу этих аманатов и условиях их возврата [1514].) В ходе обсуждения капитуляции Выборга шведский подполковник был разменян на капитана гвардии Семена Нарышкина [1515].

Ответственность за решение о сдаче крепости нес комендант, но он мог также разделить ее со своими подчиненными. Де Билль – при условии, что держаться дальше было невозможно, – рекомендовал коменданту собрать офицеров и изложить им свое намерение сдать крепость. Все необходимо было тщательно запротоколировать: мнения офицеров, ход обороны, силы гарнизона и его потери, остатки запасов и сами причины сдачи; результаты смотра наличных чинов гарнизона и описи содержимого магазинов следовало дать на подпись офицерам и «знатнейшим мещанам» [1516]

По сведениям австрийского дипломата Плейера, солдаты нотебургского гарнизона грозили застрелить коменданта, если тот не вступит в переговоры [1517]. Это не исключенный вариант, однако шведский документ гласит, что Шлиппенбаха не заставили солдаты, а уговорили офицеры. Данный источник очевидно представляет в наиболее выгодном свете майора Лейона, однако хорошо иллюстрирует обстановку, в которой комендант вынужден прислушиваться ко мнению подчиненных.

«Тогда все офицеры сделали представление коменданту о невозможности далее обороняться от столь крупной силы, которая снова была готова напасть; комендант затем узнал и мнение об этом майора Лейона; но поскольку указанный майор счел сомнительным путем капитуляции передавать врагам столь значительную крепость, ему казалось лучше предоставить ей со всем, что находится внутри, взлететь на воздух; другие офицеры остались при своем мнении, полагая, что крепость [Нотебург] при всем том не может вследствие сказанного быть сохранена за его Королевским Величеством, но будет благоразумнее вступить в приемлемое соглашение аккорд, чем подобное безрассудство; и были все за то, что первое мнение одобрено и принято (хотя майор Лейон остался твердо стоящим за свое решение), ввиду того что невозможность далее защищаться была столь велика и очевидна, вместе с тем, что так много людей должны были там брать штурмом крепость, которой без сомнения оставалось жалким образом пасть, не говоря уже о том, что гарнизон был так слаб, что из 50 гренадеров, приведенных майором Лейоном, оставались здоровыми лишь 4, а остальные были убиты или ранены; поэтому стали бить шамад и было заключено соглашение»[1518].

Дерптский комендат записал, что во время ночного боя первым к нему обратился на немецком языке его заместитель полковник Тизенгаузен: «Мы сделали все, что было в человеческих силах. Мы готовы сражаться и дальше, но он (противник) все равно возьмет крепость»[1519]. Для обсуждения договорных пунктов Скитте собрал в одной из башен крепости полковников и подполковников гарнизона, обоих бургомистров города и пастора немецкой церкви[1520]. Нельзя не поделиться любопытной характеристикой, данной этому коменданту, дезертировавшему из Дерпта 23 июня 1704 г., т. е. за три недели до сдачи, «новоприборным солдатом из чухны»: «Камендант де всегда шумен и бурен да с ним майор, которой приехал из Пернова, по взятии шкутов, взяли к себе в башню бочку пороху и говорят, мы де пойдем с дымом к богу, а живы не отдадимся»[1521].

Когда ивангородский комендант решился на сдачу, он прежде опросил своих офицеров, и те подтвердили, что у него есть все возможные основания для законной капитуляции[1522]. Тот же шведский командир, Магнус Стиернстролле, в 1710 г. исполнял обязанности коменданта Выборга; прежде чем сдать крепость, он собрал военный совет, на котором пытался заручиться поддержкой офицеров гарнизона, предлагая отбить хотя бы один штурм русских. Об этом поведал плененный капитан выборгского гарнизона Франц Фариоль на допросе: «Призывал комендант в концылию штап и обер-афицеров и предлогал им свой совет, дабы как возможно, когда неприятель будет приступать, чтоб один штурм выдерживать, на что ему многие советом доносили, что не бес труда им будет оной штурм выдерживать, понеже разделены у них люди на многия посты, а неприятель будет приступать не в одно место, для того не бес труда будет один штурм выдержать. Аднако по ево совету тому склонились»[1523].

Символом начала переговоров и прекращения огня в описываемый период служил (или мог служить) белый флаг. Сложно сказать, когда и где сложилась эта традиция, но в европейских военных лексиконах рубежа XVII–XVIII вв. он упоминается наравне с шамадом [1524]. Случаи выбрасывания белого флага известны и в недавней для Петровских времен истории. Такой сигнал подали турки в замке после отчаянного сопротивления при штурме имперскими войсками венгерского города Буды в 1686 г. [1525]. В июле 1696 г. при осаде Азова, прежде чем начать бомбардирование крепости, из русского осадного лагеря к туркам был отправлен человек «с белым знаменем и с привязанным к тому листом» – чтобы склонить коменданта к сдаче [1526]. Когда же турки сами просили о перемирии, они «замахали шапками и знамена приклонили» [1527]. В годы Северной войны, по-видимому, не часто использовали этот знак. В русских источниках известно упоминание белого флага, поднятого над отправленным к неприятелю с парламентерскими функциями кораблем [1528]. Известно, что дерптский комендант после гибели двух барабанщиков, бивших шамад, приказал выбросить белый флаг, а играть сигнал сдачи послал трубача на башню[1529]. В журнале барона Гизена также говорится о выставлении нарвским комендантом Горном белого знамени. Однако такие упоминания белого флага как символа сдачи крепости сравнительно редки, и в большинстве описаний капитуляций времен Северной войны говорится только о шамаде.

Условия сдачи

Капитуляцией называлась сдача крепости по договоренности между сторонами. Это была сделка, выгодная обоим противникам. Осаждающий экономил свои людские и материальные ресурсы (которые он бы потратил на продолжение осадных работ, на бомбардировку и на штурм), а главное – выигрывалось время; ведь затянувшаяся осада одной крепости, как правило, не позволяла перейти к следующей. В случаях, когда ожидался сикурс и счет шел на дни, капитуляция также была на руку осаждающему. Осажденный, капитулируя, как минимум сохранял жизнь, а как максимум – имущество и репутацию.

Обычаи войн к XVIII столетию выработали четыре способа сдачи крепости: 1) почетная, или добровольная сдача (когда гарнизон выпускали с сохранением оружия, знамен, багажа и проч.), 2) вынужденная сдача (когда гарнизон уходил с личным оружием и содержимым ранцев, но оставляя знамена и прочее имущество), 3) сдача на милость или немилость неприятелю (гарнизон попадал в плен), и 4) постыдная сдача (выход без оружия и только с содержимым карманов и мешков) [1530]. В изученных нами трактатах по военному искусству не встретилось такого четкого разделения вариантов, но, очевидно, некая общепризнанная градация «образов» сдачи существовала, и к ней аппелировал Петр в своем указе от 23 октября 1709 г. генерал-майору Ф.-Г. Ностицу о начале осады Эльбинга. В этом документе в случае сдачи разрешалось принять город и на дискрецию, и на акорд, причем позволялось согласиться на капитуляцию «по первому или по лутчему образу, то есть с четырьмя пушками, з знамены, музыкою и верхним и нижним ружьем и багажем» [1531]. «На дискрецию» означало безоговорочную сдачу на милость победителя, т. е. гарнизон не мог диктовать никаких условий и как правило попадал в плен со всем имуществом. Все остальные варианты, когда гарнизону давалась возможность более или менее почетно покинуть крепость, назывались «на аккорд» (т. е. по договору), а конкретные условия сдачи – «аккордными пунктами».

Таким образом, термин «капитуляция» означал заключение любого соглашения о прекращении военных действий и был более общим понятием по сравнению с частными случаями – сдачей на аккорд и на дискрецию. Дословно капитуляцией назывался любой договор, вне зависимости от условий и даже предмета; например в петровской армии договор с нанимаемыми иностранными офицерами тоже назывался капитуляцией. К XX в. значение изменилось, и ситуация, обычная для начала XVIII в., спустя двести лет уже казалась П. О. Бобровскому курьезной: «Гарнизон, сдавшийся на капитуляцию, по-прежнему не считался военнопленным; ему предоставлялась полная свобода присоединиться к своей армии, или перейти в ближайшую смежную крепость, т. е. дозволялось усиливать своего противника войсками гарнизонов сдавшихся крепостей»[1532]. Со времени окончания Второй мировой войны упрочилось понятие «безоговорочная капитуляция», которое в годы Северной войны было бы названо сдачей на дискрецию.

В своих «Марсовых трудах» Малле писал, что не существовало какого-то единого вида справедливой капитуляции, поскольку условия каждый раз зависели от конкретных обстоятельств войны. Например в Религиозных войнах городам было важно при сдаче получить гарантии сохранения прав свободы вероисповедания. Мятежным городам или нарушителям норм международного права не полагалось ничего, кроме сдачи на милость победителя, хотя осаждающий мог дать пощаду и выпустить из города женщин с детьми, горожан лишь с носимым имуществом и военных без всякого оружия. А те города, которые верно оборонялись в интересах своего государя, были достойны почетной сдачи «с играющим барабаном, развевающимся знаменем, фитилем, зажженным с обоих концов, пулей во рту и несколькими пушками»[1533]. В словаре, сопровождающем английское издание мемуаров Фекьера, описанные выше условия названы наиболее почетными, и к ним добавлено предоставление повозок и конвоя для багажа, раненых и больных [1534]. Аналогичное описание мы встречаем у Вобана, когда он пишет о склонности офицеров гарнизона сдаться на почетных условиях, нежели продолжать оборону: «Лутче де учинить честную капитуляцию, и таким примирительным договором всем жителям свободу исходатайствовать, и итти из города с барабанным боем с распущенными знаменами с зареженным ружьем и с зажженными фитилями, и вести с собою несколько пушек и свой экипаж, нежели дожидаться последнего страха, и всем быть пленными»[1535]. Курганов также подчеркивал, что условия сдачи зависят от многих обстоятельств, но приводил перечень наиболее выгодных, на которых осажденному следовало настаивать на переговорах. Помимо упомянутого выше, в договоре рекомендовалось указать путь следования гарнизона до ближайшей крепости; под багаж – «покрытые телеги», не подлежащие досмотру; оставленные в крепости больные и раненые по выздоровлении должны были быть свободно отпущены, а до тех пор содержаться за счет новых хозяев крепости; с гарнизона не следовало взыскивать за взятых у горожан лошадей и разрушенные в ходе осады дома; иноверцам – сохранение свободы вероисповедания; горожанам – подтверждение имевшихся у них ранее прав и привилегий; жителям – возможность свободно покинуть город со своими пожитками; осажденный выдавал всех захваченных в ходе осады пленных, а также сдавал все запасы пороха и раскрывал информацию о подкопах[1536]. Существовало и такое интересное условие – помимо вывоза из города определенного количества крытых повозок без досмотра, выходящий гарнизон мог выговорить право вывести несколько человек в масках, чтобы их не узнали победители [1537].

Распущенные знамена и играющая музыка символизировали воинскую доблесть гарнизона, который сохранил свои регалии (барабаны и знамена высоко ценились как трофеи, наряду с пушками). Тлеющий фитиль и пули во рту означали полную боеготовность гарнизона, который, хоть и сдавался, но оставался опасным для неприятеля. По распространенной в XVII веке манере заряжания мушкета перед боем стрелок брал пули в рот и оттуда клал их в ствол вслед за пороховым зарядом[1538]. Фитиль служил для запаливания затравочного пороха артиллерийских орудий и мушкетов, поэтому его поджигали непосредственно перед боем или находясь в карауле. К началу XVIII века эти атрибуты сохранялись скорее всего больше как символы, поскольку в пехоте на смену фитильным мушкетам пришли кремневые фузеи, а раздельное заряжание ушло с введением унитарного бумажного патрона.

Какую музыку играли при почетном выходе из крепости? По сообщению Дж. Райта, признаками почета были не только развернутые знамена и пули во рту, но также марш армии противника, исполняемый музыкантами выходящего гарнизона. Возможно, это был своеобразный жест вежливости к противнику в благодарность за предоставленные почетные условия капитуляции; видимо, это должно было символизировать, что защитники крепости не были унижены настолько, чтобы не соблюдать нормы учтивости. Примеры таких «комплиментов» (и отказа от них) автор приводит из Войны за независимость США[1539]. Указаний, кто какие марши играл при сдаче крепостей в Русско-шведской войне, в документах нам пока не встречалось.

Обычай предписывал гарнизону выходить через брешь в стене; очевидно, этот жест также имел какое-то символическое значение, например показывал, что крепость сдалась только после пробития проходимой бреши. Реляции сообщали, что в полном соответствии с обычаем почетной капитуляции, гарнизон Нотебурга выходил с «распущенными знаменами… и гремящею игрою, с четырми пушками железными, с верхним и нижним ружьем [т. е. холодным и стрелковым. – Б. М.], с приналежащим порохом и пульками во рту из учиненных трех проломов»[1540]. О выходе через брешь сообщала и шведская реляция [1541], и мемуарист Куракин. Однако в данном случае приходится подвергнуть показания источников сомнению. Мы помним, что бреши еще во время штурма Нотебурга оказались непроходимыми для штурмующих. Среди материалов следственного дела о сдаче Нотебурга в Швеции хранится подробный чертеж укреплений и разрушений крепости [1542]. Согласно этому документу, проломы находились на высоте 9 м и т. о. оставались непроходимыми. Описывая обычаи осадной войны, Джон Райт упоминает, что, по свидетельствам западноевропейских мемуаристов (к сожалению, без ссылок), в ночь перед выходом гарнизон мог расширять брешь, чтобы сделать ее проходимой. Однако у нас нет свидетельств, чтобы шведы как-то специально увеличивали нотебургские проломы ради почетного выхода гарнизона. К тому же победители опасались сикурса и вряд ли позволили бы разрушать стены крепости после капитуляции. Поэтому можно предположить, что из-за непроходимости пролома шведский гарнизон вышел из крепости не через брешь, а через ворота, а обычай почетной капитуляции (включая пункт о бреши) обе стороны решили соблюсти хотя бы на бумаге. Когда дерптский комендант выпрашивал себе право почетного выхода, он был готов выйти «через бресу [брешь. – Б. М.] или инде где удобно» (хотя бреши крепости тоже были непроходимы, бой велся уже за ворота)[1543].

Гарнизону Ниеншанца по договору о капитуляции дозволялось выйти через большие ворота крепости (бреши сделано не было) со всеми воинскими почестями (с распущенными знаменами, с барабанным боем, с четырьмя полковыми железными пушками, с пулями во рту) и уйти с конвоем в Нарву[1544]. На почетных условиях сдался гарнизон Митавского замка: под бой барабанов, с распущенными знаменами, 12-ю пушками и одной мортирой, с 13-ю зарядами для каждой пушки и припасами для солдат, которые были под эскортом полка драгун Ренне, были отправлены в Ригу[1545].

Почетный аккорд являлся привилегией, которую осаждающий был готов предложить гарнизону в обмен на выгодное для себя развитие событий; как в любом торге, здесь было не обязательно «переплачивать», т. е. предлагать противнику больше прав, чем он заслуживал или был в состоянии отстоять. Показательно в этом отношении взятие Бауска. По поводу этой осады в сентябре 1705 г. Петр писал А. И. Репнину, что если шведы заупрямятся и бомбардировка не поможет, то стоит выпустить их «лутчей окорт» как можно скорее, лишь бы не допустить больших потерь («чтоб без траты людей») [1546]. Однако командовавшие русским осадным корпусом преображенцы В. Корчмин и М. фон Кирхен сообщили, что после брошенных 13 бомб комендант Бауска вступил в переговоры о сдаче; они радовались, что сильно укрепленный замок с достаточным гарнизоном в 300 человек сдается без боя, хотя мог еще долго упорно обороняться. Они невысоко оценили воинские качества коменданта подполковника Сталь фон Гольштейна: «Человек добрый, я чаю, что не гораздо солдат (а больше колбаза) чтоб и все у них такие были; в гварнизоне люди изрядные человек триста»[1547]. В ответ Петр напомнил, что выпускать противника на почетных условиях стоило лишь, если осада затягивалась; он писал М. Б. фон Кирхену 13 сентября: «Писмо ваше купно с капитуляциею принято, на что ответствую, что вам приказано, что естли станут крепко сидеть и чаят траты людям, как скорее их уговаривать и дать им капитуляцию довольную; а естли от малого бросанья бомб скоро станут здаваться, тоб их принудить только на дискрецию; буде капитуляция еще не совершена, то кроме вышеписанной дискреции не выпущайте, хотя и слово дано, а письмом не обязано, а буде уже совершенно на письме, то однакоже добрых пушек и ружья не давать»[1548].

Когда утром 14 июля 1704 г. атакующие русские войска остановились буквально в пробитых воротах крепости Дерпт, комендант полковник Карл Густав Скитте отправил Шереметеву свои аккордные пункты, в которых требовал для всего гарнизона права выхода из крепости с личным оружием, знаменами, музыкой, фитилями, пулями, пушками, женами, детьми, багажом и провиантом на месяц. На что Шереметев (формальный командующий осадой, а возможно, и лично Петр от имени фельдмаршала) отвечал: «Весьма удивляемся, что господин камендант такие высокие требования предлагает, понеже войско его царского величества уж в воротах обретается, и с великою нуждою оное от приступа удерживаем; и когда он такой акорд пожелал, то б он о том заранее просил, а ныне уж о том требовать поздно». Впрочем, было разрешено вывести гарнизон с домочадцами и с месячным провиантом; личное оружие дозволялось вынести всем офицерам и лишь трем ротам гарнизона, остальные выходили без оружия, пороха и пуль [1549]. Впрочем, на другие требования, как то предоставление подвод, кратчайшего маршрута следования до Ревеля, сохранения прав и свобод горожан и т. п., русское командование дало положительный ответ.

Гарнизон Кексгольма тоже требовал для себя почетных условий аккорда, однако поскольку не имел шансов на помощь извне и не оказал особенно активного сопротивления, был выпущен с оружием и багажом, но «без знамен и полковой музыки» [1550]. При сдаче Дюнамюнде 7 августа 1710 г. шведский комендант полковник Стакельберг просил права своим солдатам выйти «с набитым [заряженным. – Б. М.] ружьем и с 24 патронами и 3 гранатами всякому гренадеру» и вывезти 6 3-ф. пушек с 12 зарядами к каждой и телегу, под каждую пушку и под телегу требовалось по 4 лошади. Однако фельдмаршал Шереметев позволил лишь 6 патронов и 1 гранату каждому гренадеру, 4 пушки с шестью выстрелами и двумя лошадьми каждая[1551].

После взятия Нарвы небольшой шведский гарнизон засел в Ивангороде (туда же по мосту смогли убежать некоторые солдаты и мирные жители из Нарвы). Русские войска после занятия города с ходу захватили также горнверк («рогатый шанец») вокруг Ивангородской крепости, но дальше никаких боевых действий не велось. Коменданту было предложено перемирие, на которое он с готовностью согласился (не надеясь с несколькими сотнями своих солдат противостоять целой армии), но сдачу на дискрецию он отверг. По версии Адлерфельда, комендант заявил, что скорее взорвет крепость. Царь сильно разгневался, узнав об отказе коменданта, и отправил сказать, что если тот немедленно не примет предложенных ему условий, то обречет всех оставшихся в живых, даже пленников в Нарве, и поступит с ними так же, не жалея и грудных младенцев. Комендант отвечал, что эти угрозы не склонят его, что трусливую сдачу королевской крепости на дискрецию без крайней нужды он сочтет для себя бесчестьем, но если ему будет дана почетная капитуляция, он мог бы передать замок в руки его царского величества. Стернстроле настаивал на выходе со знаменами, музыкой, оружием, пушками и женами (даже теми, кто находился отдельно от своих мужей в Нарве) – фельдмаршал Огильви согласился на все, кроме знамен и пушек[1552]. Несколько дней ушло у победителей на то, чтобы привести в порядок захваченную Нарву и дать солдатам отдых; за это время Стернстролле постарался подготовить замок к обороне, но запасы провианта у него были практически исчерпаны. Очевидно у русских были все основания считать положение Ивангорода безвыходным и ожидать его сдачи хотя бы от голода в самое ближайшее время. «Несколько были того мнения, что надобно и можно было принудить его сдаться на дискрецию, или как воинскими полоненниками, для того, что говорено было, что гарнизон не имел амуниции и провианту и иных потребностей для оборонения, и для иных причин: но его величество, по ходатайству некоторых иностранных министров с особливой и чрезвычайной своей царской милости изволил позволить, чтоб ему с гарнизоном своим (и убегшими к нему из Нарвы обоих полов, которых всех обще могло быть свободно с 3000 душ) выти; однакож без знамен, барабанного бития, без обнаженных шпаг и с обращено на плечах имеющим ружьем к Ревелю провожену быть, что изправлено было 4 сентября»[1553].

Упомянутая манера несения оружия «обращенно», т. е. прикладом вверх – один из ружейных приемов, который в русских экзерцициях назывался «обороти с поля»[1554]. Обычно оружие носили на левом плече дулом вверх, а «обращенный» способ имел особый смысл. По петровскому уставу 1715 г. «с поля» несли мушкет солдаты, смененные с караула. Во время триумфального шествия по Москве в ноябре 1703 г. в честь возвращения Ингерманландии Петр велел своим солдатам «маршировать, не как на караул, но как с поля мушкетным дулом в низ, а курком в верьх». Этим жестом царь демонстрировал шведам, что, отобрав «все что к его государству изстари надлежало», он был готов заключить мир [1555]. Таким образом ружье прикладом вверх несли, чтобы продемонстрировать отказ от дальнейшего сопротивления, это был символический уход с поля боя.

В случае, если победитель не соглашался ни на какой аккорд, Курганов советовал осажденному требовать хотя бы сохранить офицерам личное оружие и багаж, не грабить солдат и не отлучать их от своих полков [1556]. По-видимому, так пришлось поступить коменданту Веприка полковнику Вильяму Фермору, о переговорах которого с осаждающими мы знаем из записок Гилленкрока.

«Король приказал сказать Веприкскому Коменданту, чтобы он немедленно сдался военнопленным с своим гарнизоном; в противном случае город будет взят приступом, гарнизон истреблен, а он повешен на воротах. Комендант отвечал: «Зная, что Король уважает отличающихся храбростию, он не думает, чтобы Его Величество, в случае победы, поступил так жестоко, ибо, по повелению Царя, он должен защищаться до последней возможности»…

После этого неудачнаго дела Король приказал генералу Левенгаупту послать от своего имени к Веприкскому Коменданту офицера, и сказать ему, что мы ночью опять будем штурмовать, непременно возьмем город, и тогда нет никому пощады. Если же он сдастся военнопленным, то все могут надеяться на хорошее обращение и на сохранение своего имущества». Комендант отвечал: «Если бы Его Величество сделал это предложение при самом начале, то он тотчас же и охотно согласился бы быть его пленником». Затем комендант сдал ночью один пост нашим войскам, а через день гарнизон был отведен в Зиньков, где получил хорошие квартиры»[1557]. Таким образом, не поддавшись на угрозы и успешно отбив шведский штурм, комендант после согласился сдаться на дискрецию. Сведения о капитуляции Веприка до русского командования дошли не сразу; 12 января 1709 г. Г. И. Головкин сообщал В. Л. Долгорукову, что «комендант оной [Фермор. – Б. М.], которой имел указ от царского величества даже до последнего человека в крепости оной боронитца, восприимет на себя гнев и воинский суд, ибо велено ему боронитися до последняго и ожидать сикурсу, который уже послан был и в малых милях от Веприка обретался»[1558]. Через три дня тот же корреспондент сообщал гетману Скоропадскому: «Ныне уведомилися подлинно, что наши люди, по отбивании трех жестоких штюрмов, принуждены были здаться неприятелю за тем, что не имели пороху ничего» [1559]. «Гистория» также пишет, что в крепости «пороху не стало», – очевидно, это являлось вполне уважительной причиной и удовлетворительным объяснением решения коменданта[1560]. Однако штурм не длился настолько долго, чтобы защитники действительно полностью израсходовали все свои боеприпасы (носимый запас в сумах солдат вместе с возимым в патронных ящиках и вместе с крепостными запасами – ведь гарнизон был введен недавно именно с целью удержания крепости). Скорее в данном случае комендант решил, что гарнизон, отбив неприятеля с потерями, честно выполнил свой долг, но на успех дальнейшего сопротивления рассчитывать не мог.

Поскольку многие крепости имели цитадель, то при сдаче города у гарнизона оставалась возможность продолжать оборону в ней. В книге Курганова содержатся рекомендации осажденному, если ему придется сдавать город по договору. «Ежели гарнизон города, при котором есть цитадель, договорится в нее выти или отступить, тогда делают особые условия, какие ниже следуют. Чтоб цитадель не была нимало атакована с городской стороны; больные и раненые коих не можно перевесть, остались бы в городе и в занятых ими покоях; а по излечении даны бы им были подводы и паспорты, что им всесохранно возвратиться в город назначенный по капитулации, в цитадель должно вводить только тех, кои могут быть способны для обороны. Надлежит включить в капитулацию, чтоб негодные быть в цитадели провожены были в один из ближних того владения город, какой назначен. Должно при том согласиться о некотором времени для впущения всего гарнизона в цитадель, и назначить имянно, дабы в продолжении того времени осаждающие нечинили никаких работ потребных для атаки цитаделя»[1561].

Естественно, осаждающему такие условия были невыгодны, т. к. продлевали осаду. Поэтому на случай, если рижский комендант решит сдать крепость, но запереться в цитадели, Петр в письме от 7 июля 1710 г. рекомендовал Шереметеву требовать, чтобы комендант «всех людей с собою взял, – не точию солдат, но и мещан, – как всегда делают, дабы от тесноты скорей штадель могла сдаться» [1562]. В Митаве тоже была цитадель, в которой укрылся гарнизон, сам город был занят русскими войсками, но комендант Кнорринг заявил, что сожжет город, если замок будет осажден со стороны города [1563]. Проявив участие к судьбе Митавы, Петр решил атаковать замок с другой, менее удобной для этого, стороны.

Если аккорд предусматривал беспрепятственный выход всех чинов гарнизона вместе с семьями, то при этом подразумевалось, что все солдаты хотели покинуть свой город и имели намерение продолжать службу. Однако случалось, что солдаты предпочитали вернуться к своим довоенным занятиям и использовали капитуляцию гарнизона как шанс уйти с королевской службы. Конечно же, это было на руку осаждающим. Из Дерпта часть гарнизона была отпущена в Ригу, другая часть сперва была отправлена в русский лагерь под Нарвой и лишь потом – в Выборг. Прежде чем отпустить шведов, их держали за городом несколько дней под стражей, попутно вымогая или отбирая ценные вещи и переманивая на царскую службу. Перешедших Петр велел отправлять в Псков и далее в Москву, однако Шереметев не имел возможности выполнить это распоряжение – у него не хватало людей [1564]. В результате немалая часть защитников Дертпа «новоприборных солдат из крестьян 411 ч… отпущены в крестьянство по прежнему» [1565]. На русскую службу ушло всего 140 солдат и ремесленников и 34 женщины с детьми при них; у несомненно расстроенного таким развитием событий коменданта Скитте сложилось впечатление, будто он лишился больше половины своего гарнизона [1566].

По условиям договора о сдаче Кексгольма, царская сторона обещала, «что ни который салдат [гарнизона] не будет принужден против присяги своей службы принимати»[1567]. Тем не менее 70 солдат гарнизона пожелали не уходить в Нейшлот вместе с комендантом, а «быть по-прежнему во крестьянстве», и еще сколько-то солдат пожелали перейти на русскую службу сами [1568]. Лояльно относясь к тем неприятельским солдатам, кто перешел на «нашу» сторону, осаждающий следил за тем, чтобы при занятии крепости от него не скрылись дезертиры его собственной армии. Инструктируя Р. В. Брюса 6 сентября 1710 г. о взятии Кексгольма, Петр предупреждал: «Когда войдете в город, тогда вам крепко осмотреть, нет ли каких дезертеров с нашей стороны или каких поляков» [1569].

В том же году солдаты шведского гарнизона Пернова после выхода из крепости по договору были «распропагандированы» и остались служить уже в русском гарнизоне своей старой крепости! Согласно ведомости «перновсково бывшего алтилернова капитана Петрусина», на начало осады в гарнизоне было два полка шведской пехоты силой около полутора тысяч человек, к моменту сдачи большинство умерли от «поветрия», и из города вышли всего 120 человек с 12 знаменами и четырьмя пушками. «И, вышед из города в Рижские вороты, по право к морю построились во фрунт, понеже господин генерал-маеор Волхонской с обер-аудитором Снеслером к ним прибыли и природных [т. е. местных, а не шведов. – Б. М.] стали уговаривать остатца в своей земли. Тогда тот гварнизон из своей доброй воли положили ружье и сложили патронные сумы и другие припасы. Которые знамены были при них – оставили и в русский гварнизон принето» [1570].

В процессе переговоров о договорных пунктах встречались и необычные условия. При капитуляции Бауска в сентябре 1705 г. шведский комендант среди прочих стандартных вещей потребовал, чтобы его офицерам вернули пожертвования, сделанные для местных храмов: «Все, что от града дано ко украшению церкви и афицером, чтоб бес помешания бургры отдали», на что ему было отвечено: «Церковное украшения, что дано, не отъиметца от церкви; тая вещь не военная, и христианину того чинить не надлежит» [1571].

В проекте договора о сдаче Риги мы находим упоминание о «ненарушимом старом обычае», связанном с традиционными правами самоуправления города. С XIV века рижские укрепления делились на замок или цитадель, входившую в ведение военных гарнизонов (в разные годы – рыцарей, поляков и шведов), и крепость, которой ведал магистрат[1572]. Поэтому, согласно договору, королевская (т. е. относившаяся к войскам шведского гарнизона) артиллерия становилась добычей победителя, а городская сохранялась под управлением городского магистрата[1573].

Как неоднократно подчеркивалось, русской армии нечасто приходилось выступать в роли осажденного и, соответственно, сталкиваться с требованиями капитуляции. В русских крепостях оборонялись сравнительно небольшие гарнизоны, но дважды в ходе войны сдача грозила большой полевой армии. Первый раз это произошло под Нарвой в ноябре 1700 г., второй – в июле 1711 г. на р. Прут, где окопавшаяся русская армия во главе с царем оказалась окружена со всех сторон турецко-татарским войском. Эта ситуация не была идентична осаде крепости, но, с другой стороны, показывает пример действий русского командования в критическом положении – они нашли отражение в военно-походном журнале фельдмаршала Б. П. Шереметева.

9 июля 1711 года произошло крупное сражение между главными силами Петра и турецкого великого визиря, русская армия отбила несколько яростных атак, но осталась в своем лагере прижатой к Пруту и окруженной превосходящими силами противника. Уже 10-го числа Петр начал переговоры с турками, послав в их лагерь канцлера барона П. П. Шафирова с предложением заключить мир на каких-либо условиях. Стрельба с обеих сторон прекратилась, но в русской армии не было уверенности, что предложение мира будет принято; запасы же продовольствия подходили к концу. Все генералы на военном совете единогласно высказались за то, чтобы прорываться с боем, в случае если турки будут настаивать на пленении всей армии: «1 совет. Что положили по последней мере, ежели неприятель не пожелает на тех кондициях, о чем послано к визирю, довольны быть, а буде желают, чтоб мы отдались на их дискрецию и ружье положили, то все согласно присоветовали идтить в отвод [отступление] подле реки Прута. Подписались руками генералы Адам Вейд, князь Репнин, Аларт, Энсберх, Брюс, князь Голицын, Остен, князь Василий Долгоруков, граф Головкин, фельдмаршал Шереметев»[1574]. Во-вторых, генералы подготовили и разослали в полки «пункты» на случай необходимости прорываться с боем. Войскам было предписано пополнить запас патронов, и в случае нехватки свинца – «за скудостью пулек, сечь железо на дробь»; жестко ограничивалось число телег, которые позволялось взять каждому чину, при этом всем ниже подполковника велено везти поклажу на вьючных лошадях. «А у кого есть жены, верхами-б ехали, а лишнее все оставить; а лошадей употребить с собою для солдат и бедных офицеров». «Худых лошадей», т. е. неспособных везти груз, было приказано «побить и мяса наварить или напечь, и сие как возможно наи-скорее учинить». Тяжелые и неисправные пушки нужно было взорвать и побросать в воду; то же сделать с бомбами и «тайными вещами» (секретными образцами вооружения). Весь провиант разделили поровну между полками и его солдаты должны были нести на себе[1575].

Еще одна потеря во время прутской катастрофы была, вероятно, не так чувствительна для армии на тот момент, но вызывает искреннее сожаление военных историков сегодня. 8 июля турки отбили часть русского обоза, в том числе «военной канцелярии дела пропали с извощиком в переправе на рву» [1576]. Те полки, в которых канцелярия не была отбита турками, готовясь к прорыву, сами сожгли свои полковые бумаги – таким образом, для исследователей сегодня оказались утрачены важные источники по комплектованию, вооружению и обмундированию петровской армии допрутского периода [1577].

Тем временем переговоры с турками продолжались. Оказалось, что визирь сам был готов заключить мир. Анализ свидетельских показаний доказывает, что это произошло вне зависимости от подарков, преподнесенных или обещанных визирю Шафировым в соответствии с восточным дипломатическим этикетом, а драгоценности будущей царицы Екатерины, вопреки расхожему мифу, также не сыграли какой-либо роли в «откупе». Информация о якобы баснословной взятке распространилась позднее; 30 августа 1711 г. до Б. П. Шереметева дошли сведения, что «старого визиря, который командовал турецкою армиею против войск Царского Величества, имеют яко задавить веревкою за то, что будто корреспонденцию имел с Царским Величеством и взял 8 миллионов Рублев денег»[1578]. А в феврале 1712 г. от крымского хана пришло известие о судьбе представителей турецкого командования, с которыми удалось «договориться» на Пруте: «Турецкий визирь войско Царского Величества атаковал и персоны самого Царского Величества не взял – обрадовался деньгами, которые ему дали, за что его визирский кегай и прочие паши, кроме визиря, пытаны, и те паши, а именно больше 20 человек, казнены, иным головы отрублены, другим горла золотом и серебром залиты, а кегаю горло и глаза золотом залиты-ж, а визирь вместо смерти послан в заточение, а куда – не знает»[1579]. Визирь был обвинен шведским королем, который был недоволен удачным для Петра исходом дела. Наиболее подробное исследование всех перипетий Прутской акции было проведено Я. В. Водарским, к работе которого мы и отсылаем читателя[1580].

Интересно отметить, что если на Пруте Карл обвинил русских (на тот момент осажденных) в подкупе турецкого командующего, то в 1713 г. осаждающие рассматривали возможность подкупа осажденного противника. Осада Тенингена, описанная в Журнале о военных действиях в Голштинии, примечательна тем, что против шведского генерала Стенбока выступили союзные датские (во главе с самим датским королем Фредериком IV), русские (А. Д. Меншикова) и саксонские (генерал – фельдмаршала Я.-Г. Флемминга) войска. 26 апреля 1713 г. командующий осажденной в Тенингене с февраля шведской армии граф Стенбок отправил к осаждающим полковника Штремфелта, который объявил, что «граф Штейнбок к здаче склонность имеет, толко бы оная ему не во всеконечное безславие была». На что Стенбоку предложили, «ежели прямую имеет склонность к здаче, чтоб пушечную с города стрелбу унял (понеже в то время с 24 апреля, как опроши начались, от неприятеля больше 1000 выстрелов было)». В тот же день шведы сделали вылазку на апроши российских войск. Очевидно сильным артиллерийским огнем и вылазкой Стенбок надеялся получить дополнительные козыри на переговорах. Союзниками рассматривался вариант подкупа Стебока, однако Петр в письме Меншикову от 5 мая 1713 г. обосновал, почему это не имеет смысла: «Едино что зело меня удивляет, на что не могу позволить – дача денег Штейнбоку, ибо и стыд и убыток из того будет. А ежели б ему мочно отсидетца или б выручки от кого дождатца, чаю, ничево б оной не взял» [1581]. То есть давать взятку шведскому генералу не было необходимости, поскольку его положение было безвыходным и он сдался бы в любом случае. Петр также подозревал датских союзников в том, что они рассчитывают заключить «партикулярный» договор со Стенбоком и для этого, в частности, задерживали со своей стороны начало бомбардирования крепости[1582].

Выход гарнизона и передача крепости

Рано или поздно стороны договаривались об условиях, и теперь гарнизону предстояло покинуть город, а осаждающему – занять его. Эти действия обставлялись процедурой, описание которой в общем виде мы находим у Курганова.

«Как скоро осажденные сдали градские ворота неприятелю, то первый полк армии оными овладеет, и поставит там свой караул.

В назначенный день выходу гарнизона из крепости осаждающая армия становится в ружье; обыкновенно построясь в два ряда из баталионов и ескадронов, а гарнизон проходит срединою. Во время его выхода генерал и главные офицеры стоят напереди войска, чтоб видеть дефилующий перед ними гарнизон.

Губернатор выходит пред гарнизоном вместе с пласмаиором, и старшими офицерами; он велит ему дефиловать как можно в лучшем порядке. Обычайно становят старые полки напереди и в замке, а прочие в средине с богажем. Ежели есть кавалерия, то оную так же делят в три корпуса, на передний, средний и задний. Отделяют драгун и малые корпусы и инфантерии, для шествия посторонам богажа и смотреть, чтоб чего не разграбили.

Артиллерия по силе капитуляции следует за первым баталионом. По прибытии гарнизона к крепости, куда должен быть отвезен, отдает конвою аманатов осаждающих; а когда сей конвой соединится с армиею, тогда отсылает аманатов, коих оставила для безопасности конвоя, телег и прочих вещей, выговоренных для проводу гарнизона»[1583].

Занятие осаждающим брешей и постов в городе оперативно отражалось в переписке и реляциях. Например, Петр писал Шереметеву 14 июня 1710 г.: «Объявляю вам, что комендант выборгский, по изготовлении бреша, не дожидая шторма, вчерашнего числа на аккорд сдался, и того-же времени два наши батальона с сей стороны и несколько рот от генерала-майора Бергольца на бреши поставлены, а сего дня наш полк [Преображенский. – Б. М.] будет караулы у шведов всего города принимать»[1584].

Командующий осадой адмирал Ф. М. Апраксин должен был торжественно въехать в крепость после занятия караулов, а царь намеревался лично войти в сдавшийся город во главе своей гвардии. Это заставило поволноваться русский генералитет, как повествует Летопись Выборгской крепости: «Царское Величество с гвардиею и прочими полками изволил шествовать для принятия Выборгской крепости, тогда от Адмирала и Генералитетов был прошен чтоб не соизволил первый своею персоною иметь вход в оную крепость, ибо по объявлениям выходцев из оной крепости намерен неприятель оную подорвать и вероятно, что во вратах города и по пути у неприятеля расположены мины к взорванию шедшего войска для принятия города, а изволил бы по принятии оного иметь торжественный вход, ибо известно неприятелю что Его Царское Величество в гвардии Преображенского полка Полковник и многими знаем, то хотя и не подорванием но единым выстрелом мушкетным могут умертвить и вместо радостного торжества всех печаль постигнет. Великий Государь изволил благодарить за охранение здравия Его и изволил сказать: «Уповаю на Богу, благодать Его от всюду мне стена, и чтоб о том больше Его не просили» и пред гвардиею Преображенского полка как Полковник в Выборгскую крепость шествовать изволил; по вшествии принял город, войску Шведскому повелел из города выходить…» [1585].

Вслед за Петром в город последовал и командующий осадой: «Адмирал Граф Апраксин с Генералитетом имел торжественный вход в Выборгскую крепость где встретили два Коменданта Аминов и Стренстраль [вышедший из Ивангорода в 1704 г. Стернстраль фактически исполнял обязанности коменданта вместо престарелого Аминова. – Б. М.] с Штаб-офицерами и бургомистр с купечеством и поднесли на серебренном блюде ключи крепости. При входе со всей крепости производилась троекратная пушечная пальба и когда Адмирал поровнялся против гаубтвахты, то Его Царское Величество, будучи полковником Преображенского полка, стоял в строю и отдал честь ружьем, поздравив его Генерал-Адмиралом. По приезде Генерал-Адмирала во дворец Королевский и по вшествии в покои посажен был в королевские кресла и от всех поздравлен взятием крепости, тогда Генерал-Адмирал приказал Штандарт Царского Величества поставить на ланг Герман [нынешнюю башню Св. Олафа в Выборгском замке. – Б. М.] и от всех ворот снять Шведские гербы львы и поставить гербы Царского Величества орлы»[1586].

Передача крепости в руки осаждающего не означала одновременного выхода старого гарнизона из крепости и отправления его «к своим». Офицер шведского гарнизона Ивангорода записал, что 17 августа в 8 часов утра русские ввели в крепость полк пехоты и удерживали шведов еще восемь дней, после чего отпустили их в Ревель, дав ладьи для перевозки раненых и багажа[1587].

При сдаче Ниена, судя по журналу барона Гизена, события развивались в таком порядке: 1 мая подписан договор и в город введены русские войска; 2 мая в город вступил фельдмаршал Шереметев, которого встретил комендант и вручил ключи; затем гарнизон выведен из города и поставлен до дальнейших распоряжений у палисада; 6 мая произошел знаменитый бой на лодках в устье Невы, и только 8 мая гарнизон был отпущен.

«По совершении оного аккорду сегож мая в 1 день после полдень в 10 часе из наших Преображенский полк введен в город; а Семеновский в палисады; при том введении болверки, пушки и всякие иные воинские припасы, також и пороховая казна по договору все то у них принято, и караул по городу везде наш разставили; в которое время наши войски шли в город теми вороты, которые от Невы реки; а шведам дано было несколько дней сроку для убирания в путь их.

2 числа за получение помянутой крепости учинено было (Победыдавцу) молебное благодарение, в которое время разставлены были по городовому валу Преображенский и Семеновский полки, а генеральства Репнина полки поставлены на большом старом валу вкруг. И по благодарственной песни: Тебе Бога хвалим, трижды из всего пушечного снаряду и из мелкого ружья была стрельба.

По том господин фельдмаршал шел в город, которого не доходя близко градских ворот комендант тоя крепости полковник Яган Опалев с офицеры при нем бывшими его перьво встретя, поднес ему городовые ключи на серебряной тарелке.

По том вышепомянутой комендант Опалев и при нем бывшие офицеры и солдаты с женами и с детьми из города выведены и поставлены были у палисадов у Невы до указу.

…После того шведы, которые из гарнизону вышли и задержаны были у города, отпущены в Выборг в 8 день…»[1588].

В Ригу победоносные русские войска вошли 4 июля 1710 г., а шведский гарнизон вышел 10 июля [1589].

Еще один пример того, как растягивались во времени переговоры и сдача крепости, а также красочное описание самой сдачи мы видим в 1713 г. в Тенингене. Перед тем как сдаться союзникам, шведский командующий в Тенингене генерал Стенбок покинул крепость 27 апреля 1713 г. – он выехал для обсуждения с союзным командованием условий сдачи. В ставке Меншикова «шведы требовали, дабы с стороны союзничей не домогатца от них знамен, литавр и протчих победоносных знаков, кроме одного ружья, на что им веема отказано… И капитуляцыя чрез учрежденных с обеих сторон камисаров заключена майя в 3 день. А 4 числа ратификацыями разменялись. В 9 день майя швецкой армеи из Тонинга выступление началось. Таким образом в 10 часу поутру генерал-фельдмаршал граф Штейнбок выехал; за ним маршировали первая брегада под командою генерала-маэора Паткуля с полным ружьем до Геерсфорта. И при сем месте, остановись, клали ружье перед фронтом российской гвардии [первой пехотной дивизии]. И таким образом оное выступление продолжалось до 15 часа, которого дня напоследи всех генерал-фельдмаршал Штейнбок с генералитетом от самого Тенинга до Геерсфорта шел пеш к королевскому величеству дацкому. Во время сего выступления многие из шведов приняли службу дацкую и саксонскую. Сверх того боле 1000 разбежались» [1590].

Английский вестник европейских новостей, описывая сдачу Тенингена, сообщал, что Стенбок ехал во главе трех шведских полков, которые шли очень медленным шагом, в тишине без всякой военной музыки и со свернутыми знаменами. Войска остановились за полмили до фронта союзников (датская кавалерия и русская пехота построились в боевой порядок перед крепостью); генерал с несколькими офицерами поехал к датскому королю, за 12 шагов спрыгнул с лошади, подошел к королю и в знак приветствия коснулся его ноги. Фредерик IV протянул Стенбоку руку для поцелуя и пригласил его снова сесть в седло, после чего они вместе осмотрели союзные войска [1591].

Любопытная коллизия возникла из-за сложных взаимоотношений стран-союзниц при капитуляции Штеттина: шведский генерал-губернатор Мейерфельд выговорил себе право выйти с частью гарнизона, но два батальона остались в крепости на голштинской службе. В город по соглашению с Меншиковым были введены прусские войска, что вызвало недовольство датского короля[1592].

Покинувшему город по договору гарнизону предстоял путь в ближайшую «свою» крепость. Из прибалтийских крепостей шведы уходили сравнительно недалеко. Но настоящим путешествием обернулось для русских солдат участие в обороне Динамюнде. В 1701 г. в операциях саксонских войск вокруг шведской Риги принимали участие полки генерала Репнина, из которых небольшой русский отряд вместе с саксонцами занимал лежащий рядом Динамюнде (крепость взята в 1700 г. и была переименована в честь польского короля в Августбург). Атака саксонцев на Ригу скоро была снята Карлом XII, а гарнизон союзников в устье Двины сам оказался в осаде почти на полгода. В записках Желябужского сказано, что в «городке на взморье, от Риги три версты» сидели 500 русских и 500 саксонцев «с пушками, и с мортирами, и со всяким ружьем, и с полковыми и съестными припасами» [1593]. Гистория сообщает, что саксонский комендант генерал Каниц сдал Динамюнде на аккорд 21 декабря «за лишением дров и хлеба и за болезнию жестокою салдат»; командиром русских называется полковник Юнгор либо подполковник Шварц [1594]. По Адлерфельду, крепость была блокирована в июле, в конце августа начались бомбардировки и лишь 12 декабря состоялась почетная сдача; Карл XII сперва настаивал на дискреции, но потом лично наградил коменданта за храбрую и долгую оборону 5000 тыс. дукатов; из 1700 человек гарнизона вышли всего шестьдесят [1595]. Капитан Троицкого полка Яков Михайлович Ушаков 17 февраля 1720 г. записал историю своих приключений в чине поручика в полку Т. И. Трейдена: «И был под Ригою в генеральстве господина генерала Репнина; из под Риги послан в деамед шанцы к саксонскому полковнику и коменданту Финканцу, с подполковником с Еремеем Васильевым сыном Швартом, и сидел тут в осаде с Петрова дни по Рождество Христово, а как учинился договор шветцким генералом, и вывезен был с саксонцами вместе в Курлянскую землю и в Курлянской земле был под караулом до Преполовленьева дни, а из Курлянской земли повезли нас шведы на кораблях в Брандибурскую землю морем, на сухой путь высадились в Брандибурской земле в городе Кольберхе и Брендибургскою землею шли сухим путем до саксонской столицы – до города Дрезни, а из саксонской столицы шли к королевскому величеству с пушками чрез Шленскую землю в Польшу саксонцами до города Кракова и явились у королевского величества в Кракове у короля Августа, и королевское величество отпустил нас чрез польскую землю до города Киева, а из Киева пришли к Москве и явились у боярина Тихона Никитича Стрешнева в военном приказе»[1596].

Нарушение условий договора

Мы уже отмечали, что для позднейших поколений казалась необычной ситуация, когда противники после кровопролитного боя вступали в переговоры и позволяли гарнизону уйти к своим в другую крепость. Сегодня такие отношения кажутся непривычными и создают ореол рыцарства, контрастирующий с бескомпромиссными конфликтами XX века. За годы Северной войны враждующие стороны действительно заключили множество договоров, но при ближайшем рассмотрении становится понятно, что реальность часто отличалась от идеализированного благородства «войн в кружевах». «Кто сильнее, тот лучшее право имеет», – откровенно сказано в рукописи из библиотеки Петра [1597].

Трактаты эпохи не содержат советов, как нарушать договоры, но упоминают «пограничные» случаи. Опираясь на опыт войн последней четверти XVII века, мемуарист Фекьер писал, что если договор сформулирован не однозначно, то победитель обычно толкует пункты в самом выгодном для себя смысле, и делает это таким образом, чтобы другая сторона не могла упрекнуть его в нарушении своего слова. «Если комендант, например, должен требовать вывода своего гарнизона в какой-либо иной город, без уточнения, что марш должен быть сделан по кратчайшему пути или через определенные города, или с определенным количеством лиг в день; то победитель может, не нарушая договоренности, провести гарнизон любым путем по своему усмотрению, и вывести в итоге к месту, указанному в капитуляции» [1598]. Позднее Курганов повторял ту же мысль: «Губернатору тогда должно иметь крайнюю предосторожность, дабы нисколько не обмануться при сочинении капитуляции, иначе может себя подвернуть воле осаждающих» [1599].

Наглядным примером необходимости четко формулировать условия выхода является случай со сдачей английского гарнизона города Альсира в Испании в 1707 г.: кратчайший путь до ближайшей крепости союзников занимал 15 дней, но испанцы водили англичан кругами 3 месяца[1600].

У русского командования в ходе войны появлялись различные резоны для несоблюдения договоренностей; иногда о причинах такого поведения можно лишь догадываться, иногда они разъяснялись в официальных документах, где ссылались на аналогичные нарушения с шведской стороны. Выяснение, «кто первый начал» и кто больше был неправ, сегодня представляется неблагодарным занятием; у каждой из сторон были свои причины поступать так, а не иначе, и там, где это возможно, мы постараемся воспроизвести точки зрения обеих сторон.

Первый повод упрекнуть шведов в нарушении аккорда появился после Нарвской конфузии – где стороны впервые с начала войны договаривались о прекращении огня. Русская версия событий была изложена в «Объявлении с российской стороны о баталии со шведами при Нарве»[1601] и в журнале барона Гизена, выдержки из которого приведем ниже. Напомним, во время Нарвского сражения осаждающая русская армия была атакована в своих укрепленных линиях, ее центр был прорван, а фланги оказались изолированы друг от друга и блокированы в своих укреплениях; после упорного сопротивления остатков русской армии стороны вступили в переговоры.

«…Шведы видя себя в окопе войски нашими весьма окруженных, и не ведая, сколько еще в шанцах позади их войск обреталось, паче чаяния с дважды или трижды трубачей своих присылали, и перемирия желали, которое последи генералы царского величества и приняли, и разменясь с обоих стран, понеже великая опасность для ради ночи была, генералы между собою съехався разговаривали, и по данному паролю королевскому конечно соизволено и постановлено, что бы российским войскам осаду оставить, и со всею артиллериею, воинскими припасы, обозы, оружием и обиходы в совершенном строю отойти, еже и сам король шведский по данном пароле изволил: и так закреплено было…» Этот эпизод описывает действия на русском правом фланге, где в переговоры со шведами вступили генералы князь Ю. Ф. Долгоруков, А. М. Головин, князь И. Ю. Трубецкой, князь Александр Арчилович Имеретинский и И. И. Бутурлин (после того, как шведам сдался командующий герцог де Кроа).

Окруженная шведами на левом фланге дивизия Адама Вейде на момент переговоров связи с правым флангом не имела: «Однакож в ночи о сем договоре ради пространности обоза везде не возможно было ведать, и все везде примирять, понеже свейское войско в середине было, и сообщение с своими упомянутого генерала [Вейде] пресечено было, так что сие безчастие неведению больше заключенного договора приписати надлежит». Тем не менее, оба фланга готовились к выходу согласно полученным обещаниям: «Такожде что в другой день на учиненный мир и данное королевское изустное свейское слово, или пароль, при котором некоторые генералы и высоконачальные люди и к руке его королевского величества свейского допущены были совершенно положились, и понеже при том учиненной договор еще укреплен и совершенно заключен бысть, генералы Вейд и Бутурлин велели сие войскам объявлять, и стали готовить, дабы войскам, якоже вышепомянуто отходить, повелеть, как уже Преображенский и Семеновский и иные полки чрез мост в добром строю, и с оружием совсем перешли».

Дальше произошло то, что русская сторона считала безусловным нарушением шведского королевского слова: «И тогда шведы по разлучении войска, и видя, что они русские еще так сильны и многочисленны по остаткам уже справиться могут, свой договор против всенародного и воинского права нарушили, и по том желали, чтоб полки свое ружье положили, и хотя они тому противилися и долго противность являли, что сие против данного королевского слова и всякого честного обещания есть, однакож уже в рассуждении учиненного разлучения, и дабы более кровопролития не учинилося, видя, что уже шведы сильны стали, получившее больше силы и полков, на то позволить, и оружие положить принуждны были. И по том шведы уже везде ворвались, и многих немецких начальных людей, аптекарей и лекарей браня саксонскими собаками свирепо побили, и обоз совершенно разграбили, которой им сим образом с нарушением слова их со всеми пушками и воинскими припасы в добычу достался, и хотя возспужанных о том генералов и высоких начальных людей обнадеживали, что по совершенному отходу всех войск також и они отпущены будут, то однакож последи противное тому видали, и они принуждены были по том в полон в Нарву итти»[1602].

Первая редакция Гистории Свейской войны подтверждает, что с посланным на переговоры генерал-майором Бутурлиным «генералы швецкие по повелению королевскому в присудствии самово короля учинили договор на словах, что нашему оставшему войску свободно наутрее отступать со всем ружьем и з знаменами, только без артилерии». Затем обещание было повторено лично королем всем русским генералам. На следующий день, 20 ноября, гвардия ушла беспрепятственно, но у дивизии Вейде «неприятель не только у них ружье и знамена стал отнимать, но и платье и протчее с них грабить стал»[1603]. В окончательные версии Гистории не вошел эпизод, упомянутый в одном раннем варианте текста: «Шведы оставшихся на той стороне Наровы солдат и обоз их начали нагло грабить, и ружье их и платье отимать, и людей без милости, яко скотов, стали убивать и в реке Нарове топить»[1604]. Уставшие, злые и нередко пьяные финские и шведские солдаты нападали на русские отряды, шедшие последними, и грабили их. «Дошло до того, что небольшие группы русских просто захватывали и убивали, забирая все мало-мальски ценное»[1605].

Из шведских источников о Нарвском сражении самыми ранними стали пропагандистские листовки на немецком языке, предназначенные для распространения в Европе. В них сообщалось, что «московские люди» отдались «на милость и немилость», и король «кроме начальных… по отлагании ружья отхождение поволил». (В том же листке европейским читателям рассказывалось, как царь разрубил саблей головы двум гонцам, сообщавшим о поражении, а потом с шестью боярями уехал в золоченой карете.) Этот листок попал в руки русского командования и тогда же был наполовину переведен с немецкого [1606]. Переведен был и другой шведский документ – «Объявление с швецкой стороны о баталии при Нарве» от 24 ноября 1700 г., согласно которому генералу Адаму Вейде был позволен отход «без оружия, знамен и обиходу, и только на едину нашу дискрецию или учтивство»[1607].

Адлерфельд пишет, что русские генералы правого фланга сдались в плен королю, сложили к его ногам оружие и передали удерживаемую ими позицию шведской гвардии. Карл XII был доволен таким развитием событий и согласился отпустить эти войска с оружием; на следующее утро в 4 часа русские начали отход по восстановленному мосту через Нарову. «Победитель, однако, сохранил все их знамена и штандарты и задержал всех знатных офицеров в качестве пленников»[1608]. Нордберг приводит текст письма, отправленного на немецком языке раненым генералом Вейде шведскому командованию: «Отрезанный от прочих частей армии, я решился защищаться до последней капли крови; однако я готов принять почетную капитуляцию и сдаться на разумных условиях, если таковые будут приняты». Король согласился принять капитуляцию не иначе как на дискрецию, и полкам Вейде было позволено уйти без оружия[1609]. Адлерфельд подтверждает предоставленные Вейде условия и описывает процедуру сдачи. «Карл встречал все эти московитские полки, которые бросали свои знамена и штандарты к его ногам. Затем они, офицеры как и солдаты с непокрытыми головами и с тростями в руках, прошли вдоль линий и лагеря в сторону реки и перешли по тому же мосту. Их было так много, что их марш продолжался до следующего утра»[1610].

Александр Гордон, на тот момент полковник в генеральстве Вейде, сообщает о том, что в отрезанном левом фланге русской армии военный совет генералов и полковников постановил возвести укрепленную линию от циркум– до контрвалациона ближе к реке и, имея достаточные запасы провианта, боеприпасов и артиллерии, готовиться к отражению шведских атак. Однако потом явился адъютант Долгорукова, сообщил, что командование правого фланга уже договорилось с противником о выходе без оружия, и передал приказ прекратить сопротивление и выходить на тех же условиях. Иностранные полковники призывали продолжать сопротивление, однако Вейде предпочел выполнить приказ старшего по званию [1611].

Из вышесказанного следует, что относительно разоружения дивизии Вейде имела место различная трактовка условий договора. Генералы правого русского фланга полагали, что достигнутая договоренность о выходе с оружием распространялась на всю армию. Но поскольку Вейде на своем фланге был изолирован и самостоятельно вступил в переговоры, согласившись на сдачу и выход его генеральства без оружия, шведы считали, что привилегия выхода с оружием на него не распространялась. Поэтому разоружение и разграбление дивизии Вейде после ухода русской гвардии русские считали нарушением королевского обещания, а шведы, естественно, так не считали.

Нерешенным остается вопрос о том, на каких основаниях были пленены русские генералы, в то время как их подчиненные были выпущены. Ссылаясь на рукопись 1720 г., историк А. Петров пишет: «В исполнение русскими всех условий капитуляции Карл потребовал, чтобы старшие чины генералитета остались у него заложниками, в качестве военнопленных»[1612]. Что это были за условия, не уточняется. Гистория сообщает, что на другой день после ухода армии русские генералы были арестованы и отправлены в Нарву под арест; на вопросы, почему было нарушено королевское обещание, причиной шведы назвали вывоз русскими своей денежной казны, хотя сами шведы о казне до этого не упоминали[1613]. Чуть более подробно ситуацию описали сами пленные генералы: после разоружения генеральства Вейде шведский генерал Велинг заявил русским генералам, что при них находится войсковая казна, которую следовало также отдать, иначе и солдаты и генералы на нарвском берегу будут задержаны. Генералы, возмутившись новому условию, о котором раньше никто не упоминал, были вынуждены собрать и отдать имевшиеся при них деньги, надеясь получить свободу. Но на следующий день они все равно были арестованы [1614]. Налицо, таким образом, навязывание новых условий в нарушение договоренностей с позиции сильного. Надо признать, что шведское командование успешно воспользовалось растерянностью русских командиров и извлекло из ситуации максимальную выгоду – Петр в один миг был лишен практически всех своих старших офицеров и генералов, т. е. тех людей, которые по своему опыту и навыкам были необходимы для ведения войны (нижние чины и младшие офицеры должной квалификацией еще не обладали). Если потерянные пушки, оружие и знамена были «наживным делом», то дефицит командных кадров царь восполнял еще долго.

Случай, когда целая армия после сражения была выпущена противником на аккорд, был, безусловно, редким, но отнюдь не беспрецедентным. Фекьер упоминает похожий эпизод, произошедший в 1677 г. на Рейне, когда французы выпустили заблокированную на острове десятитысячную имперскую армию [1615]. Ключевой момент Прутского похода со счастливым избавлением царя и армии от турецкого плена относится к тому же ряду – обе стороны оказались более заинтересованными в перемирии, чем в продолжении боя. Хотя были и обратные примеры, когда после разгрома в полевом сражении остатки армии сдавались в плен, – такова была судьба французов после сражения у Бленхейма (Хохштедта) в 1704 г., шведов у Калиша в 1706 г. и Переволочной в 1709 г.

Вернемся к вопросу о несоблюдении условий договора. При сдаче Нотебурга, когда договор уже был подписан, но гарнизон еще не покинул крепость, сложилась угроза подхода шведских подкреплений, поэтому русские силой ускорили процесс передачи крепости. В данном случае были нарушены сроки, но не существенные условия договора.

«И по учиненной пересылке оные [аккордные] пункты того ж вечера [11 октября 1702 г.] от фелтьмаршала подписаны, и той же ночи наши во все три бреша для занятия поста впущены, а по городу еще стоял караул швецкой, понеже в договорных пунктах положено для убирания их 3 дни, а в те дни караулу их быть. Во 12 день поутру получена ведомость, бутто генерал Крониорт идет на сикурс. Того ради с тем на брешь приехал бомбардирской капитан Преображенского полку [т. е. сам царь] и о том оказал генералу-маеору Чамберсу (которой тогда на бреше команду имел, ибо первой камандир ради труда переменен) чтоб немедленно караулы сменить по городу, а наипаче у погреба порохового. О чем оной генерал-маеор каменданту сказал о караулной перемене, которой не хотел своих свесть, однако ж наши, опасаясь вышереченных ведомостей, силою то учинили. И, пошед по стенам от бреша генерал-маеор направо, а вышереченный капитан налево, и караулы свои поставили. В 14 день гварнизон по договору… вышел и на данных судах отпущен со всеми своими вещми к шанцам [Канцам, т. е. Ниеншанцу. – Б. М.]»[1616].

Весной 1703 г. с началом следующей военной кампании был осажден Ниеншанц. По договору о капитуляции гарнизону дозволялось выйти со всеми воинскими почестями (с распущенными знаменами, с барабанным боем, с четырьмя полковыми железными пушками, с пулями во рту) через большие ворота крепости, переправиться через Неву и уйти с конвоем «по большой копорской дороге» в Нарву. Договор также требовал, «чтоб его ц. в. зде обретающееся войско гварнизона, и жен их и детей и пожитков ничем не касалися, и чтоб, по обнятии крепости ц. в. людьми, гварнизону дать сроку, пока все вещи свои вывезут и сами выдут»[1617]. Однако Адлерфельд пишет, что, предложив коменданту почетные условия сдачи, русские не посчитали нужным их соблюдать и взяли гарнизон в плен [1618]. Русские документы этого не подтверждают; например, в журнале Гизена сказано, что гарнизон вывели из крепости 2 мая и отпустили 8 мая; в нарушение договора, Аполов со своими людьми был отправлен не в Нарву, а в Выборг[1619]. Возможно, задержка и изменение маршрута были вызваны приходом шведского флота. С другой стороны, в марте 1704 г. «канецкий» комендант находился все-таки в Нарве – об этом сообщили языки П. М. Апраксину [1620].

Вскоре настал черед шведской крепости Копорье. Во втором часу пополудни 27 мая 1703 г. Б. П. Шереметев сообщал Петру: «Буди тебе государю известно, 27 дня майя город Копорье под твою высокодержавную руку бог привел; а в нем гварнизону было майор Опалев, да капитан, два порутчика, да прапорщик, да с ними старых и новоприборных солдат 100 человек, мызников и мужиков 60 человек, да женского полу несколько десятков; и тот комендант и солдаты отпущены с ружьем без знамя и без барабана и без пушек, а ружье солдатам давал с жаграми; а замковое взято 50 мушкетов, 10 пушек железных…» [1621]. Отметим, что сдача не была почетной – без знамени, барабана и пушек, – поскольку комендант вступил в переговоры слишком поздно. Хотя солдаты были отпущены с оружием, им выдали из крепостных запасов устаревшие мушкеты с фитильными замками («с жаграми»), а более современное кремневое оружие было взято в качестве трофея.

Согласно договору, Шереметев «приказал отпустить в их неприятельскую сторону к Выборху чрез Шлотбурх [бывш. Ниен. – Б. М.]. И отпущен оной комендант Опалев с гварнизоном от Копорья с полками, которые отправлены, майя в 28 день, по прежнему в Шлотбурх…, и дано им каменданту и протчим под их борошень 30 подвод» [1622]. Однако спустя неделю после того, как гарнизон был отпущен, 3 июня Петр приказал А. И. Репнину догнать и задержать шведов[1623]. Вероятно, Петр посчитал, что гарнизон не имел шансов удержать крепость и поэтому не имело смысла проявлять к нему снисхождение – шведы сдались бы в плен рано или поздно. Из каких соображений был отдан этот запоздалый приказ и был ли он выполнен – точно не известно, но, судя по военно-походному журналу Шереметева, гарнизон все же был отпущен [1624]. По шведским источникам, гарнизон добрался до Выборга, но русские договор нарушили: по дороге к реке Сестре (границе на тот момент) их преследовали, ограбили и отобрали оружие[1625]. Коменданты Ниена и Копорья – братья Иоган и Василий Григорьевич Опалевы (Аполлоф) – были потомками русских дворян, перешедших на шведскую службу после Смутного времени, когда Ижорская земля была захвачена шведами.

Неизв. автор

План Копорской крепости

Нач. XVIII в.

Отдел рукописей БАН

Выдача устаревшего оружия копорскому гарнизону была наглядным примером того, как договор мог трактоваться победителем в выгодную для себя сторону. Также показательно, что спустя некоторое время царь прислал Шереметеву инструкции, заставляя нарушить данные ранее обещания. Эта ситуация повторилась в 1704 г. при сдаче Дерпта. Согласно подписанным 14 июля аккордным пунктам, всем воинским чинам гарнизона с женами и детьми позволялось выйти с пожитками без обыскания, с месячным провиантом; оружие сохранялось всем офицерам и только трем ротам солдат (что составляло треть гарнизона), а остальному гарнизону не позволялось «ни ружья, ни пороху, ни пулей при выходу их». Гарнизону давались три пушки, в знаменах и барабанах было отказано. Было обещано отправить шведов по прямой дороге к Ревелю с надежным конвоем[1626].

Практически сразу же было нарушено обещание выпустить гарнизон с пожитками без досмотра и с месячным провиантом. Шереметев писал Петру 16 июля: «Которые афицеры и салдаты вышли из города, великую имеют нужду: хлеба с собою взяли мало, толко дни на три, и у которых, Государь, хлеба мало, держать их много небуду, что бы мереть нестали, и зело упали и плачют; жалко смотреть и на афицеров, и сам камендант гораздо мякок, а медляетца затем, что в одне ворота идут и много, Государь, телеги их осматривают, по указу твоему. Яфимков ненашли тех, и в городе не было. Духота в городе явилась великая, которые побиты, метаны были, так в кирках многое число побитых явилось, а Финского полку толко осталось двадцать пять человек, а то все побиты»[1627]. «Держать их трудно: гладом и зноем тают, и пришли все в крайнее смирение, слезно во всяких делех поступают» [1628], – явно соболезновал побежденным Б. П. Шереметев в своем письме Ф. А. Головину от 21 июля, ожидая дальнейших распоряжений царя. Затянувшийся досмотр был связан с неподтвердившимся слухом, будто в гарнизон незадолго до начала осады прибыло 40 000 риксталеров (ефимков) жалованья. У солдат отобрали оружие под предлогом, что его нужно пересчитать и вернуть ровно треть, согласно договору; шведы жаловались на притеснения со стороны русских караулов [1629].

Спустя неделю после сдачи, 21 июля, Петр велел Шереметеву разделить гарнизон на три части; одну треть («которые плоше») отпустить в Ригу и дать им «ружье конечно ни к чему годное»; оставшиеся две трети отправить к русскому осадному лагерю под Нарвой [1630]. В ответном письме фельдмаршал отчитался, что к Нарве отправил 1269 нижних чинов с 50 офицерами и комендантом, «а третью часть, плохих, с полковником Тизингузеном отпустил сего же числа и велел проводить до Омовжи, а ружье им дано, которое хуже нельзя: без замков, и ломаное, и с жаграми»[1631]. Оружие выбрали из старых шведских запасов – т. е. формально гарнизон согласно договору отпускали с оружием. Но «пушек двух и ружья камендант бывшей тех не берет, которые я даю, а иново не дам; чаю пойдет и без ружья; толко они себе того в обиду не ставят, их же ружье швецкое отдаю, а не наше: мне для их не за море посылать», – писал Борис Петрович царю[1632]. Вскоре, при сдаче Ивангорода, история повторилась: оружие у гарнизона было отнято, и взамен дано негодное, так что многие из солдат его побросали [1633].

В Ригу (а не в указанный в договоре Ревель) отправились 697 человек; им был придан конвой, который, однако, занялся грабежом подопечных шведов и вскоре вернулся в Дерпт, а Тизенгаузен со своими людьми добрался до Риги в самом плачевном состоянии [1634]. Большая часть дерптского гарнизона во главе с полковником Скитте была доставлена в ставку царя под Нарвой, где Скитте напомнил царю о данных по договору обещаниях отправить шведов в Ревель. В ответ царь распорядился отправить их всех в Выборг. 6 августа это решение было изменено – в Выборг отправили ровно (отсчитывал лично Меншиков) 300 солдат с тремя офицерами, остальных все же отправили в Ревель. Комендант Скитте еще на несколько дней был задержан в качестве царского «гостя». 7 августа шведского полковника повели в апроши к нарвским стенам, где во время перемирия Скитте должен был подтвердить осажденному коменданту Горну, что Дерпт пал. 9 августа, в день взятия Нарвы, Скитте отправили в Ревель, куда он прибыл 13 числа. Надо сказать, что судьба Карла Густава Скитте (1647–1717) сложилась не в пример удачнее многих других шведских комендантов – он больше не попадал в плен, дослужился до генерала и к концу жизни был губернатором провинции Сконе [1635].

Дробление дерптского гарнизона и отправка его частей в Выборг, Ревель и Ригу хотя и противоречили условиям договора, но отвечали интересам Петра; таким образом гарнизон Ревеля не получал значительного усиления (что в дальнейшем осложнило бы его осаду), а сильный отряд шведских войск распылялся по трем крепостям, каждая из которых получала лишь небольшое пополнение и живых свидетелей безнадежной обороны против русских[1636]. Очевидно, той же логикой руководствовались и ранее. Например, в 1703 г. из соседних шведских крепостей – Ниена, Ям и Копорья – гарнизоны отправили в разные места, два – в неблизкий Выборг и лишь из Ям – в ближайшую Нарву.

Осада Бауска закончилась в сентябре 1705 г. после того как русские бомбардиры выпустили 13 бомб, и комендант вступил в переговоры о сдаче. В. Корчмин и М. фон Кирхен, сообщая об этом, радовались, что сильно укрепленный замок сдается без боя (для упорной обороны доставало 300–400 человек, т. е. шведский гарнизон в 300 человек вполне мог обороняться). Коменданта подполковника Сталь фон Гольштейна Кирхен охарактеризовал так: «человек добрый, я чаю что не гораздо солдат (а больше колбаза) чтоб и все у них такие были; в гварнизоне люди изрядные человек триста»[1637].

В ответ Петр напомнил, что выпускать противника на почетных условиях стоило лишь, если осада затягивалась. Он писал М. Б. фон Кирхену 13 сентября: «Писмо ваше купно с капитуляциею принято, на что ответствую, что вам приказано, что естли станут крепко сидеть и чаят траты людям, как скорее их уговаривать и дать им капитуляцию довольную; а естли от малого бросанья бомб скоро станут здаваться, тоб их принудить только на дискрецию; буде капитуляция еще не совершена, то кроме вышеписанной дискреции не выпущайте, хотя и слово дано, а письмом не обязано, а буде уже совершенно на письме, то однакоже добрых пушек и ружья не давать» [1638]. А. И. Репнину царь дублировал: «О Боушке еше подтверди Кирхену, чтоб без траты людей хотя на лутчей (буде заупряметца и бомбы гораздо шкодить не будут) окорт выпустить как наискоряя» [1639].

Однако договор был подписан и гарнизон выпущен, несмотря на инструкции царя. Шведский комендант предложил свой вариант аккордных пунктов, но контрпредложения русской стороны в нескольких пунктах уменьшали претензии шведов, обосновывая это тем, что «не по нашему увещанию, но по метанию бомб господин подполковник договариваетца, но понеже болшаго досаждения не допустил» [1640]. В тот же день, когда царь из Митавы требовал ужесточить условия сдачи, Кирхен доносил, что шведам позволено уйти с четырьмя (а не восемью, как просил комендант) пушками, с 12 зарядами на каждое орудие и мушкет, и с провиантом, «сколь может каждый человек несть на себе»[1641]. В следующем письме Кирхен сообщал, что условия договора были выполнены в интересах победителя – оружие дано старое (так можно расценить своеобразный юмор майора: «Ружье им дано новое из казны которая мода чаем за сто лет» – т. е. из арсенала замка шведам позволили взять устаревшие образцы столетней давности); а от пушек шведы отказались сами из-за их тяжести [1642].

Петр и в дальнейшем инструктировал своих полководцев, как принимать капитуляцию вражеских крепостей с наибольшей выгодой для себя. Например, гарнизон Динамюнде Шереметеву было приказано отпустить с менее ценными орудиями: «Гварнизон динаменский отпусти по капитуляции, толко с железными, а не с медными пушками» [1643]. (Бронзовые пушки были легче и прочнее железных и считались лучшим трофеем). Роману Брюсу под Кексгольм царь писал 17 сентября 1710 г.: «И когда будете корелский гварнизон отпускать, то дайте им ружье худое, а лутчее обери; також надобно, чтоб они в починке города и протчих тамошних работах нашим салдатам помогли, а по исправлении сего по договору отпусти во всем сполна, куцы удобнее и безопаснее нам» [1644].

Еще один случай пленения осажденных вопреки договору относится к взятию города Быхова в 1707 г. После четырех недель осады и двух недель бомбардировки литовский генерал Синицкий сдал крепость генералу Боуру на аккорд, но Боур его «по тому договору не отпустил, но за арестом держал» и потом отправил в Москву. Синицкий и его войско были для русских не просто пленным неприятелем, а изменниками и перебежчиками: «Понеже он противно обещанию своему, Нарышкину учиненному, и против алиянции его императорского величества с Речью Посполитою розбойником ходил, много людей убивал, такожде его императорскому величеству чрез Быховскую осаду много убытков причинил»[1645]. Это объясняет суровые меры при конвоировании Синицкого с братом, описанные в могилевской хронике. «В последних числах июля месяца [1707 г.] провозили москвитяне чрез Могилев пленных Синицких: впереди шла пехота парадным строем с барабанным боем и музыкою, за нею ехали несколько полков драгунов с обнаженными палашами, а за ними ехали в экипаже (lektyce) скованные оба Синицкие, впереди коих подпрапорщики несли Синицких знамена, так что полотнища их волоклись по земле пред копытами лошадей для поругания, по военному церемониалу, побежденного неприятеля. Синицкие так были окованы, что на приветствия не могли и шапки с головы снять… В несколько дней, после выхода из Могилева московского войска с Синицкими, проводимы были из Быхова чрез город пленные Синицких ратники в оборванных сермягах, триста пятьдесят человек, они были повязаны по парно за руки, и за каждыми тремя парами шел караульный с обнаженною саблею»[1646].

Однако Быхов, Динамюнде и Кексгольм были второстепенными осадами; крупнейшие операции разворачивались в 1710 г. под Выборгом и Ригой, и с ними связаны самые известные случаи несоблюдения договора. Русское командование неоднократно предлагало коменданту Выборга в 1710 г. сдать крепость на дискрецию, но тот в свою очередь предлагал лишь сдачу на аккорд. Командовавший осадной армией адмирал Апраксин отвечал в том смысле, что осажденному не следовало рассчитывать на почетную сдачу, когда осаждающий уже достиг таких успехов в атаке: «Понеже господин комендант просит полного акорта в своих пунктах, чему мы удивляемся, понеже обычай такой акорт просит при отбирании контраискарпа и при доброй дефензии города, а не тогда, когда уже под бастионами атакующие обретаются, тако-ж с сей стороны вящее ста сажень бреш и дефензии сия крепость весьма лишена, паче-ж не ожидая сикурсу; того ради инако не надлежит искать, токмо милосердия у моего Всемилостивейшего Царя и Государя, понеже, помощию Всевышнего, сей город по всем обстоятельствам в воле оного суть, того ради не могу более склонности явить, яко последует» [1647]. В результате был подписан аккорд, который позволял гарнизону уйти с оружием и пожитками, но без почета («без всякой музыки, знамен и барабанов») [1648]. Когда же в крепость вошли русские войска, гарнизон был объявлен военнопленными. Основанием к такому ходу послужили многочисленные, по мнению Петра, нарушения шведами обычаев войны: «И хотя выборгский гварнизон по той капитуляции обещано выпустить, однако за многия с неприятельской стороны неправды чиненныя против Его Царскаго Величества… задержан однакож больные и раненые здовольством отпущены». Претензии были таковы: 1. русский корабль (шнява) под белым флагом, шедший к шведскому флоту с корреспонденцией для русских пленных в Стокгольме и шведских в Москве, был задержан шведами, причем шведский капитан Лилий срезал и выбросил в море царский вымпел; 2. русский резидент в Стокгольме Хилков до сих пор содержался в плену, в то время как шведский был отпущен из Москвы; 3. русские купцы, которых война застала в Швеции, были там задержаны. Четвертый пункт касался выборжан, которые с семьями в тот момент находились в Швеции, – их следовало вернуть обратно в Выборг. «А когда те все неправды с неприятельскую сторону исправлены будут, также впрочем нам совершенное удовольство по сим пунктам учинится, то и помянутый Выборгский гарнизон не будет нимало задержан, но по обещанию и капитуляции учиненной на свободу отпущен будет»[1649].

Шведского резидента в России Томаса Книппера действительно собирались выслать в Швецию в одностороннем порядке в 1707 г. (с одной стороны это был первый шаг к размену резидентами, с другой – попытка удалить из страны информатора шведской стороны); его семья, однако, должна была остаться в Москве как залог возвращения Хилкова[1650]. Фактически Книппер остался в России до конца войны [1651]. Упомянутый в первом пункте обмен корресподненцией для пленных был, по-видимому, обычным делом; например, Р. В. Брюс доносил Петру из Петербурга 16 августа 1706 г. о том, что неприятельский флот в море ничего не предпринимает, а «один фрегат под белым флагом приходил с писмами к шведцким неволникам, которые прошлого лета на Котлином острову взяты; и, недолга мешкав, все корабли назад пошли» [1652]. О нарушении этого обычая упоминается в записках Крекшина под 20 мая 1709 г.: «По прошению шведских пленных от них с письмами послан от Кроншлота порутчик Шмидт на шняве в шведский флот; оный порутчик встретил шведский флот близ Гохланда, шведский адмирал Инкерштейн оную шняву со всем бывшим на ней арестовал» [1653]. Возможно, именно этот случай и упомянут сред прочих «неправд» адмиралом Ф. М. Апраксиным выборгскому коменданту. (Кстати, фактически руководил выборгским гарнизоном полковник Стернстролле, который командовал гарнизоном Ивангорода в 1704 году и был выпущен в Выборг по аккорду, – об этом упоминается в письме с подробным изложением причин, по которым условия договора не выполняются[1654].)

Аккорд о капитуляции Риги содержал 65 пространных пунктов. В каких-то случаях Шереметев соглашался на условия коменданта Нильса Стремберга, где-то «продавливал» свои требования, но в целом гарнизону, изнуренному многомесячной осадой и эпидемией, позволялось уйти с 6 полковыми пушками, личным оружием с 6 зарядами и распущенными знаменами. Любопытно, что на просьбу шведов оставить в крепости своих больных до полного выздоровления Борис Петрович отказал с такой формулировкой: «Что касается до больных, то мы никак не можем склониться оных у себя удержать, частию за опасностию прилипчивой болезни, частию же дабы нам нарекания не понести, буде из оных не многие, или вовсе никто не выздоровеет; почему они должны свободно ехать в [тогда еще шведские. – Б. М.] Динаминд, а оттуда в Пернов или Ревель…» [1655].

Однако в момент входа русских войск в город по аккорду Шереметеву было вручено царское письмо следующего содержания: «Когда на какой окорд город Рига ни отдастся, тогда по введении наших людей во оною не отпускайте ни единого человека из оной, никакова чину, не описафся и не получа от нас на то решения» [1656]. 23 июля Петр писал фельдмаршалу: «Гварнизон рижский определи таким способом: поставленные пушки [видимо, на полевых лафетах. – Б. М.] (однакож железные, а не медные), знамена и протчее в окорт с одним капитаном, с двемя порутчики, с четырьмя фендрихи и с половиною здоровых салдат отпусти на корабли (однакож ружье дай из их ружья худое, а буде нет худова, то жагренное) их при Динеменде стоящие, а протчих задержи и объяви им причину… P.S. Разсудили мы, чтоб знаменны, пушки отпустить не на корабли, но в Ревель с двемя афицеры и с пятдесят человеки рядовыми (а протчие на корабли)…»[1657]. Как и в случаях с Дерптом и Ивангородом, Петр, очевидно, хотел использовать насильно разделенные части гарнизонов для морального давления на гарнизоны других еще не сдавшихся шведских крепостей. Впрочем, судя по докладным пунктам А. И. Репнина из Риги от сентября 1710 г., до Ревеля рижане не дошли, т. к. город в то время уже был осажден[1658]. Очевидно их отправили к Динамюнде и оттуда вместе с остальными на кораблях в Швецию.

Причина задержания была объявлена Шереметевым в декларации, где шведам припомнили Нарвскую конфузию: «По учиненному договору с Ригским комендантом надлежало бы гарнизон весь отпустить в Стокгольм; а понеже от шведской стороны многие неправды учинены и русские полоненники еще не выпущены, того ради его царское величество велел ригский гарнизон удержать… Однакож понеже его королевское величество шведское против всех договоров в настоящей войне сделал, а особливо что надлежит о договоре под Нарвою при первой осаде, где после боя король с генералами русскими перемирие учинил, чтобы все полки царского величества и багажи совсем отпустить; а против того генералы в полон взяты и в Швецию переведены, где до сего дня удержаны… Сего ради его царское величество принужден репрессалии употреблять и велел графа Стремберга с генерал-майором Клетом всех офицеров и половину здоровых солдат задерживать…; а при том его царское величество по великодушию своему приказал мне, другую половину здоровых солдатов гарнизонских, такожде и всех больных и раненых с пушками, знаменами, барабанами и пожитки без всякого задержания в Швецию отпустить» [1659].

Судя по журналу Гизена, из 12 000 человек рижского гарнизона до капитуляции дожили 1800, в том числе 1000 больных [1660]. Гистория дает иные цифры – из крепости вышло 5132 человека, в том числе 2905 больных. Там же говорится, что из гарнизона задержали тех солдат и кавалеристов, которые принадлежали к полкам из недавно завоеванных Россией шведских провинций: «Понеже в капитуляции поставлено, которые лифландцы и других городов бывших короны шведской, которые уже чрез оружие царского величества взяты, те могут назватися царского величества подданными, и потому, выборгской и корелской полки задержаны; ибо тогда оные крепости уже были завоеваны» [1661]. Житель Риги И. А. Гельме записал, что «здесь остались все лифляндские, эзельские и другие офицеры и рядовые, между прочим, также генералы Клот и Альбедиль» [1662]. Аккордный пункт 19 действительно гласил: «Всем лифляндским уроженцам, из каких бы они крепостей или городов нибыли, или которые его великоцарского величества подданными почитаемы быть могут, надлежит здесь остаться»[1663]. Этот пункт активно оспаривался Стрембергом на переговорах, но в результате был подписан в таком виде. С точки зрения соблюдения договоренностей, получается, что задержание лифляндцев не было сюрпризом, поскольку было прописано в аккорде. Видимо, неожиданностью стало объявление «новыми царскими подданными» выборгских и карельских солдат, что и было разъяснено позднее в российских реляциях.

Не вполне понятно, как увязаны 1) царская инструкция об удержании половины здоровых солдат, 2) аккордный пункт об удержании «новых подданных» и 3) данные о фактическом удержании таковых. В русских официальных документах – в Гистории и в Книге Марсовой – перечислятся все части гарнизона[1664]. Среди задержанных в качестве царских подданных пехотных полков нет лифляндских (только Выборгский и «Корельский» пехотные полки, причем последнего с таким названием нет ни в списке гарнизона ни в списке полков всей шведской армии). Не указаны задержанными пехотные полки, названные по именам своих командиров (в изложении Гистории: Бекера, Шкита, Гелберта, Клота, Менгдена), которые, если верить новейшему справочнику шведских полков, считались лифляндскими либо рижскими [1665]. Не менее запутанна ситуация с кавалерийскими частями задержанными (рейтарские Лифляндский Адельсфан, Карельский и Нюландский – т. е. вообще финский!) и не задержанными (напр., Лифляндские драгунские полки Шлипембаха и Шретенфелта, лифляндские драгунские шквадроны Шхоха и Брензино [1666]). Таким образом, возможно, Шереметев имел основания задержать по признаку лифляндского происхождения больше шведских войск, но, следуя указаниям царя, выбрал лишь часть, чтобы составить необходимую «половину всех здоровых».

Обращают на себя внимание еще два сюжета. Во-первых, к моменту подписания рижской капитуляции Выборг уже месяц как был российским городом, а Корела (Кексгольм) – еще два месяца после того оставалась шведской; что не помешало объявить карельскую провинцию уже присоединенной к России. Во-вторых, при капитуляции Выборга в его гарнизоне были шведские Ингерманландские пехотный и драгунский полки, но то, что Ингерманландия к тому времени уже давно была частью России, не было использовано как повод к задержанию этих полков[1667].

В том же году Нильс Стремберг был обменян на томившегося в шведском плену 10 лет генерала Адама Вейде. О прибытии последнего в Петербург (город, которого не существовало в день несчастливого Нарвского сражения!) сделал запись датский посланник Ю. Юль: «27-го [января 1711 г.]. В Петербург прибыл генерал Вейде. Он был обменен на генерала Штремберга, рижского коменданта и губернатора лифляндского. Обмен этот является обстоятельством довольно странным. По сдаче Риги Штрембергу в силу выговоренных им условий должна была быть предоставлена свобода, и русские не могли взять его в плен. Сенат же в Стокгольме, согласившись обменять генерала Вейде на пленного Штремберга, тем самым как бы признал правильным задержание царем, вопреки капитуляции, Рижского и Выборгского гарнизонов. Обмен устроил князь Меншиков, исполняя обещание, данное генеральше Вейде освободить ее мужа из плена, ибо, как уже сказано выше, первоначальные попытки обмена генерала Вейде на генерала Левенгаупта не удались» [1668].

Прямой приказ нарушить договор мы встречаем в письмах Петра генерал-майору Ностицу относительно взятия Эльбинга. 23 октября 1709 г. разрешалось принять капитуляцию города «по лутчему образу», т. е. на почетных условиях, а уже 14 ноября царь требовал: «Хотя оной гварнизон вам и на окорд вдастся, однакож оных конечно задержи»[1669]. На этот раз инструкция не пригодилась – в конце января 1710 г. город был взят штурмом, и гарнизон сдался в плен.

Как это ни удивительно, однажды договор нарушил не победитель, а побежденный. Во время взятия Мариенбурга (подробно описанного в главе о приступе) комендант майор Тило со своими офицерами вышел навстречу русским и упросил Шереметева не штурмовать, а принять крепость на аккорд без штурма. Однако несколько чинов гарнизона «того города артиллерии прапорщик, и штык-юнкар и несколько салдат» отказались сдаться и, «когда комендант из города вышли, вшед в полату, где был порох, подорвали, и не токмо что сами пропали, но и многих побили»[1670]. В письме от 25 августа 1702 г. Шереметев сообщал царю о том, что сам мог бы погибнуть от взрыва, если бы не сожженный мост, по которому намеревался въехать в крепость на острове. При пожаре в крепости пропали большие запасы хлеба и прочей «рухляди», сгорели и гарнизонные знамена, которые шведский артиллерист унес с собой в подвал. Таким образом, офицер гарнизона нарушил условия капитуляции крепости, о которых комендант договаривался с осаждающим. «И взятые того проклятого клянут», – писал Шереметев об отношении остальных шведов к офицеру-самоубийце [1671]. Их можно понять, поскольку теперь, после взрыва крепости вопреки заключенному аккорду, все обитатели – и гарнизон и жители – были взяты в плен. В Гистории уточняется, что отчаянным шведским офицером был капитан артиллерии Вульф, а штык-юнкер «и жену свою неволею с собою взял» в погреб [1672]. Упомянем, что благодаря этому взрыву в русский плен среди прочих жителей попала будущая царица Екатерина I.

Этот случай еще долго вспоминали при последующих осадах. Буквально через два месяца, принимая капитуляцию Нотебурга, Шереметев требовал, «чтоб такова безбожества над своими и нашими кто из офицеров или салдат не учинил, как учинено в Мариентурхе за паролем от прапорщика артиллерии, которой подорванием пороховой казны не токмо наших, но и своих несколько сот погубил»[1673]. И много позднее, в 1710 г. один из аккордных пунктов о сдаче Риги оговаривал, чтобы «шведы нам указали оные [мины. – Б. М.] при уступлении ворот без всякой утайки и коварства; и чтобы принято было всякое предостережение, дабы какой-нибудь бездельник или смельчак, вопреки договору и обещанию, не причинил, как в Мариенбурге, великое бедствие и тем не подал бы повода ко многим козням и неприятностям»[1674].

Еще один пример того, как переговоры о сдаче были сорваны побежденной стороной, мы находим в описании сражения при Лесной. Точнее, этот эпизод относится не к самому сражению, а к фазе преследования, когда после победы при Лесной русский отряд генерала Пфлуга (3 тысячи гренадер и столько же драгун) преследовал шведов. «Не был тот генерал ни полутора часа в дороге, как наехал в лесу две партии от войска Левенгоуптова, на которые во всем своем пылу напал, и великое убийство произвел даже до Пропойска; куды пришло достальных утеклецов с три тысячи, кои предупредили сделать себе шанцы в кладбище некоторой кирхи. Генерал Флеминг [Пфлуг. – Б. М.] немедленно наступил для выгнания их оттуда силою, но некоторые из их офицеров, дали знак о сдаче себя на договор; чего ради послал он к ним подполковника с шестью человеки гранодеров, для принятия их договора. А как случилося по большой части из солдат их быть пьяным, кои не хотели своих начальников послушаться, а особливо что еще и стали по гранодирам палить из ружья, и убили из них двух человек; то подполковник видя их продерзость, возвратился в лагерь к своему генералу. Генерал разсудя за справедливо, что не надобно уже более щадить тех забияков, вломился в кладбище, где его солдаты побили всех кто там им ни попался; а между тем пока происходило сие кровопролитие, ушли из них некоторые, и дошли до реки Сожи. Генерал Флеминг [Пфлуг] гнался за ними несколько времени, и увидя графа Левенгоупта, что он переправлялся с солдатством в плавь чрез реку, переправился и сам с партиею своих солдат; и как большее число из офицеров шведских стали у него просить себе милости, то взял их в полон даровав им живот, а солдат порубил»[1675].

Дальнейшая судьба крепости

Распоряжения новых хозяев

Рекомендации победителю о порядке вступления во владение крепостью даны в трактате М. Малле. Первыми в город входили квартирмейстеры, чтобы назначить квартиры для войск, и инженеры, чтобы расчистить улицы и проходы. После этого входила часть пехоты и занимала все важные посты, затем – артиллерия, затем – все больные и раненые. Перед тем как в город вступит остальная пехота, инженеры следили, чтобы был свернут лагерь, уничтожены батареи, траншеи и все то, что могло бы послужить неприятелю, если он решит осадить крепость и воспользоваться уже готовыми осадными сооружениями. Новые хозяева должны были привести крепость в обороноспособное состояние: восстановить палисады, заровнять ямы, заделать бреши и т. п.[1676]. Также победители составляли подробные описи всего доставшегося вместе с крепостью имущества, переписывали остающихся в городе и пожелавших уйти вместе с гарнизоном (если таковы были условия договора) жителей, выделяли обещанные по договору транспорт, провиант и конвой для неприятельского гарнизона и проч.

Свидетельства о действиях новой администрации в занятых шведских крепостях не всегда полны, но тем не менее показательны. После взятия каменной, но устаревшей крепостицы Ямы в мае 1703 г. русские начали оперативно возводить новую современную земляную крепость с бастионами[1677]. Это было особенно необходимо, поскольку Ямы находилась недалеко от крупной (и тогда еще шведской) крепости Нарвы.

Заботы новой власти в Дерпте изложены в письме Б. П. Шереметева к Ф. А. Головину от 21 июля 1704 г.: «Двои шанцы заровняли, а третьи заравнивают, и будет дела толко на три дни. Полисад около брешу и башен прабитых поставили». Предстояло починить один из бастионов, согласно царскому указу, и восстановить предмостное укрепление на другом берегу реки. Шел восьмой день со дня капитуляции, а войска осадного корпуса продолжали стоять вне города, но теперь одним лагерем, а не тремя, как во время осады; шведский гарнизон стоял в поле за городом; в городе разместили всех раненых[1678].

После прекращения «грабежа и конфузии» во взятой Нарве тоже занялись наведением порядка: «учредили в городе квартиры, сравняли апроши, начали домы и бреши починивать, також и улицы чистить, по которым поставили фонари». Судя по журналу барона Гизена, в тот день, 15 августа 1704 г., в городе освятили новую церковь (бывший костел), провели молебен и стреляли салют пушками с бастионов и пехотой из лагеря; Петр объявил Меншикова нарвским генерал-губернатором, и тот велел поставить перед своим домом «триумфальные и изрядные ворота». В ратуше и во всех прочих домах были иллюминации с надписями и эмблемами, а сам царь ходил по городу с певческой капеллой, поющей «музыческие благодарные песни во хвалу бога»[1679].

В переписке по поводу взятого Митавского замка упоминаются заботы о том, чтобы сделать запасы продовольствия, заготовить жернова, найти и укрепить подвалы для хранения пороха, завезти для нового гарнизона шубы и т. п.[1680]. В Митаве же, еще при передаче караулов от шведов, русские обнаружили, что в церкви тела «из гробов выброшены и ограблены»: чтобы оградить себя от необоснованных обвинений в бесчинствах, «[караул] не сменили, но призвали полковника Кноринга, у которого взяли во свидетельство письмо, что его люди то зделали, и потом приняли все караулы» [1681].

На момент сдачи Выборг был сильно разрушен бомбардировкой, поэтому 14 июня 1710 г. победителями были «побиенные неприятельские тела собраны и погребены и в некоторых улицах земля к торжественному входу уровнена, ибо во всей крепости не было ни на одну сажень целого места, где была бы ровность и не взорвано ямами от бомб, многие улицы завалены от развалившихся зданий и не было прохода» [1682]. Вскоре, 22 июня, Петр написал «Указ, что делать в сей короткий час для укрепления города Выборха» [1683].

Одной из первоочередных задач для новых владельцев было проведение описи полученной в городе добычи. О чем-то осажадющие могли догадываться еще до капитуляции; например незадолго до падения Риги, 7 июля 1710 г. Петр уже наставлял Шереметева, чтобы при взятии города не упустить королевскую казну, долговые расписки и прочие ценные вещи; «и оное все забери к себе, ибо оная крепость в Европии счисляетца не последняя, в которой доволно, чаю, есть всяких вещей»[1684]. Однако, вступив в Ригу и пытаясь разобраться в крепостных запасах, новые власти столкнулись с серьезными проблемами из-за морового поветрия. Я. В. Брюс доносил Петру в октябре 1710 г.: «Невозможно никому поверить, аще да сам, кто не видал, в какой конфузии артилериские припасы здесь в Риге, что уже стыдно было во многих местах приступиться, понеже ядра, гранаты, разсыпаная селитра, сера, кремни, патроны и прочее разбросанное лежало и ни от кого не могли ведомости получить, колико чего есть, понеже старый и новый цейхвартер умерли, також и наших немало захватило, егда было сперва начали припасы переписывать, ибо тут же множество старого мундирунга от умерших язвами лежало» [1685].

Овладение крепостью и утверждение в ней нового гарнизона не означало, что война отступила от этих мест. Боевые действия вокруг могли продолжаться, хоть и с меньшей интенсивностью. Новые хозяева крепости теперь сами готовились к обороне. Но даже без угрозы осады гарнизон не мог чувствовать себя в безопасности вне крепостных стен; владение крепостью не могло автоматически обезопасить войска на прилежащей территории. (Вспомним, что сильный гарнизон тогда еще шведской Нарвы не мог предотвратить многочисленные набеги русских войск под самые стены крепости между 1700 и 1704 гг.) А в 1706 г., несмотря на то что русские уже два года были хозяевами Дерпта, шведы все равно беспокоили русский гарнизон, как доносил о том государю К. А. Нарышкин: «Сентября в 6 день приезжали шведы по колыванской дороге, и доехали до посаду, и отогнали рейтарских 37 лошадей, да 2 салдат убили, 3-го ранили, которые были посланы дерн резать у посаду» [1686]. (Дерн резали на куски, чтобы обкладывать ими крепостные валы, – с таким покрытием земляные склоны не оплывали.)

В случае с Эльбингом после взятия города приходилось опасаться даже союзников-пруссаков. Еще до начала операции, на случай сдачи крепости Петр указывал генерал-майору Ностицу не впускать во взятый город какие-либо чужие войска, включая союзные прусские[1687]. Это было связано с тем, что союзников подозревали в сговоре со шведами. Судя по запискам Крекшина, стало известно, что «из Стокголма к элбинскому коменданту прислан указ чтоб город Элбинг здать королю прусскому, а войско и ортиллерию свести в Померанию, от чего возымелось мнение что король прусский в некакое согласие приходит с шведами»[1688].

Во время Северной войны известно немного примеров, когда взятая однажды крупная крепость потом была осаждена своими прежними хозяевами. История небольшого города и крепости Быхова на Днепре показывает, как место могло переходить из рук в руки за годы войны. В 1701 г. его заняли войска рода Сапеги (литовской прошведской партии) и «переманенные на службу Сапег малороссийские казаки, возвращавшиеся на родину после службы под Ригою и Псковом» [1689]. Гарнизоном Быхова командовал некто Билдюкевич; в апреле 1702 г. его осаду начали литовские войска региментаря Михаила Халецкого, но они требовали у России помощи деньгами и войсками. По распоряжению И. С. Мазепы к Быхову были посланы казачьи полки во главе с наказным гетманом Михаилом Миклашевским, стародубовским полковником, а также генерал-майор Богдан Корсак с кавалерией. После шестимесячной осады 8 октября 1702 г. город сдался и был передан властям Речи Посполитой [1690]. В ноябре 1702 г. посол в Польше князь Г. Ф. Долгорукий сообщал Петру, что «казаки Быхов взяли… за что литовские господа… царского величества благодарили»[1691].

В 1707 г. литовский генерал-поручик Синицкий (который перед тем участвовал в осаде города на стороне союзников) перешел на сторону шведской партии, захватил русский обоз с казной и заперся в Быхове. В то время в город должен был вступить Мазепа с казаками, но Синицкий, по приказу перешедшего на сторону шведов литовского великого гетмана князя Михаила Вишневецкого, наотрез отказался впускать в крепость казаков, согнал из быховской волости людей, расположил их на валу для обороны и расставил на башнях пушки. Мазепа был вынужден отойти от Быхова, оставив под ним нового стародубовского полковника Силенку; российскому командованию снова пришлось выделять силы на взятие этой крепости. На этот раз осадой руководил генерал-поручик Боур и через четыре недели крепость сдалась. Синицкого как «клятвопреступника и злодея» взяли в плен, а в Быхов поставили русский гарнизон[1692].

В следующем году Быхов снова оказался в блокаде. В июле 1708 г. под Быхов, занятый тогда русскими стрельцами, солдатами и казаками, подошли поляки со шведами и удерживали местность вокруг крепости до октября. Комендант крепости стрелецкий полковник Дмитрий Воронцов и находившийся в крепости же полковник Василий Огарев засыпали Меншикова письмами о недостаточной силе гарнизона, о побегах казаков, о том, как шведы увели из-под крепости лошадей и скот, о стычках разъездов за пределами города, о запасах провианта, о том, как местным жителям поляки запрещают возить и продавать провиант в Быхов, и проч. [1693]. Лишь через несколько лет Быхов был оставлен русскими и снова передан Речи Посполитой, но на этот раз укрепления были разрушены.

Уничтожение и эвакуация крепостей

Прибегнуть к уничтожению крепости могли в случаях, когда взятая крепость была не нужна победителю или он не имел возможности ее оборонять, но в любом случае не хотел, чтобы укреплениями и ресурсами города воспользовался неприятель. Например, в июле 1701 г. после победы шведов в сражении на Двине саксонцы взорвали Кобер (Коброн) шанец напротив Риги – уходя, они проложили к пороховому магазину зажженный фитиль. Один из бастионов укрепления взлетел на воздух на виду у шведов так, что от испуга лошади шведской армии оторвались от коновязей и разбежались по окрестностям [1694]. В изменившейся обстановке саксонско-русский гарнизон был вынужден покинуть и крепость Коканауз (Кокенгаузен), т. к. не имел возможности ее оборонять от приближавшейся армии Карла XII. Князь А. И. Репнин в своих «отписках из Рижского похода» поведал, как комендант крепости саксонский полковник Бозен эвакуировал город: «Нарядные бомбы и ядра разные и пушечные да два маджера [мортиры. – Б. М.], которые лежали на берегу, сталкали в Двину… и в городе пушек с двадцать и больше зарядили ядра по три и по четыре и порохом насыпали как мочно ядра положить. А июля в 14 числе полковник Бозен… с солдатами со всеми из города пошел вон и в городеде людей никаких не осталось. И в то число в городе пушки и всякий снаряд почало рвать и городовую каменную башню и стену и земляной раскат взорвало… из Коканауза пошли они вон и тот город порохом подняли для того, что идут шведы, а держать им того города за малолюдством невозможно и подкоп под городом был у них сделан для случая неприятельского до сего времени за долго»[1695].

Так же поступили с сильно поврежденным в ходе штурма Мариенбургом: «Когда с тое крепости наши обрали пушки, и всее артиллерию и осадных сидельцов, тогда господин фельтмаршал тот город приказал разорить, и болварки и башни подорвали»[1696]. В письме от 27 авугста 1702 г. Шереметев отчитывался перед царем: «А Марин Бург разорил и раскопал без остатку; буду стоять до тех мест, докуля весь раскопаю; а держать было нельзя: удолела и около все опустела; так ж тот сумозбродной подорвал порохом»[1697].

Крепость Биржу шведы взяли у литовских войск, но были вынуждены ее оставить в октябре 1704 г. при приближении русского отряда. «Ушли до Митавы и Бовска, Биржу разоряя, валы раскопали, а иные места подорвали и палаты разломали и алтилерию вывезли; толко осталось 2 пушки и 2 бочки пороху, не на чем было вести», – доносил Петру о действиях противника князь А. И. Репнин 16 октября 1704 г.[1698]. Литовский великий гетман Вишневецкий жаловался Репнину, что неприятель «не по обычаю прав всенародных оную… до основания разорил»[1699].

К 1706 г. Митава и Бауск уже находились под российским контролем, однако перед наступавшей шведской армией русским пришлось отходить на восток и оставлять эти пункты. Ситуация осложнялась тем, что противник был близко. 12 марта Петр писал Г. Г. Розену и А. В. Кикину: «Когда сие письмо получите, тогда над замками учините по указу и подите к Друе… Зело б хорошо, чтоб замки подорвать на другой день по вашем выходе и для того несколко сот оставить драгун и с ними верного началного (да и сам для того с ними будь), для того чтоб неприятель не так скоро уведал о вас» [1700]. Через три дня царь повторил приказ, на что Кикин отвечал 6 апреля: «Над замками в Митаве и в Боуску и с пушками учинили по указу вашему, и пошли в путь свой из Боуска 3-го дня сего месяца» [1701]

В Пунктах генерал-майору фон Вердену от 12 июля 1706 г. Петр приказывал генералу занять Полоцк, а «ежели (от чего, Боже, сохрани) неприятель силно наступит, которому противитца будет невозможно, то, разоряя Полоцкий замок (кроме церквей), уступить к своей границе»[1702].

Готовясь в случае необходимости взорвать свои укрепления, русское командование не исключало возможности, что шведы будут поступать так же. Например, в начале августа 1705 г. Петр инструктировал Шереметева, как лучше осадить Митаву, чтобы гарнизон не успел взорвать цитадель: «Знатную партию послать в Митоу, и в ночь облокировать, и потом войтить в замок, чтоб (от чего я боюсь) не оставлены были малые люди, ради того, когда увидят многолюдство, то оные подорвут, а когда нечаемо город оступят, тогда не посмеют того учинить»[1703].

Вывоз пушек из крепостей, которые не предполагалось оборонять и которые могли достаться неприятелю, был разумной мерой предосторожности, однако подобные меры не устраивали союзников – хозяев разоружаемых крепостей. 22 февраля 1706 г. Петр приказал Мазепе: «Пушки медные из Бродов вели вывесть в границу нашу, куцы удобнее» [1704]. Операция эта была несложной, но повлекла за собой осложнения в отношениях с единственными союзниками. Крепость Броды принадлежала Великому княжеству Литовскому, и Мазепа доносил царю о недовольстве литовских аристократов Поцея и Радзивила тем, что перед лицом шведского вторжения край оставляли безоружным: «Велми негодуют, когда всюду пронеслося, что с фартецыею Бродскою сталося, с которой всю армату и амуницыю, по указу монаршему его царского пресветлого величества, забрано и до Киева попроважено, о чем ляхи велми негодуют… Уже обнаженную армат и з амуниции от шведа, неприятеля нашего, Полшу теперь его царское пресветлое величество до конца наказал дозормовати [разоружить. – Б. М.], когда мало не последнюю уже надежду и оборону речи посполитой з Бродов указал забрати»[1705]. Петр просил Г. И. Головкина разъяснить литовцам, что пушки «бы достались неприятелю, ибо уже не единой крепости не осталось, где бы неприятель не вывез, как Львов, Краков и прочие, а гварнизона там ныне держать невозможно»; чтобы успокоить союзников, Петр предписал пушки не ввозить в русские рубежи, а оставить в одной из приграничных литовский крепостей – Быхове или Могилеве[1706]. В письме Меншикову от 29 апреля Петр подтверждал, что пушки «вывезены не для корысти нашей, но для того, что та крепость воеводы Киевского [польского сановника Ю. Потоцкого. – Б. М.], и ежели бы не вывесть, то б оный воевода шведов туда ввел и крепкий путь неприятелю к нашим границам учинил; а оные пушки чтоб отдать в крепости полские, Могилев и Быхов, и как возможно их в сем деле утешить, дабы вовсе не озлобить»[1707].

Однако Могилев лишили артиллерии лишь через год и почти перед самым приходом шведов. 3 августа 1707 г. генерал Репнин из Минска прислал команду из двухсот кавалеристов с майором, которые после трех дней пребывания в городе рано утром в воскресенье собрали и увезли в замок собственные городские пушки (т. е. орудия, принадлежавшие городу, а не вооруженным силам Речи Посполитой). Забранные 25 пушек доставили в замок, где колеса и лафеты порубили, железные оковки ободрали, а стволы погрузили в байдак и отправили в Смоленск. Горожанам удалось утаить от русских замурованное в Олейной браме помещение цейхгауза, где хранился порох, пули, сотни брусков свинца и «три мортиры с русскою вокруг надписью». Однако через несколько дней «москвитяне», узнав о секретном хранилище, опустошили и его. Говорили, будто секрет выдал служивший долго в Могилеве «москаль Стенька Понарский». Порох, пули и свинец роздали по полкам, а все тяжелые ядра, чтобы не достались шведам, затопили в Днепре [1708].

В 1708 г. опасность шведского вторжения в российские владения стала реальной. Армия самого короля двигалась на Смоленск, а со стороны Риги собирался выдвинуться корпус генерала Левенгаупта. Сегодня мы знаем, что Левенгаупт отправился на соединение с главной армией и был разгромлен под Лесной, но в начале года направление его удара было неизвестно, и самым угрожаемым городом был Дерпт, который располагался заметно дальше на запад, чем все остальные на тот момент российские крепости. Удерживать его возможности не было, поэтому было решено выслать население в глубь России, а крепость разоружить и уничтожить при приближении шведов. Высылка населения произошла 18 февраля 1708 г., но русские войска занимали окрестности Дерпта до июля, когда эвакуация города была возложена на генерал-поручика Р. X. Боура[1709]. К первым числам июля из города вывезли все запасы пороха и артиллерию в Псков; затем началось разграбление опустевшего города – вплоть до жести церковных кровель. А 12 июля начали уничтожать укрепления. Каменные стены взрывали, но на срытие земляных валов требовалось слишком много времени, поэтому они уцелели; под конец зажгли цервки и дома и покинули город 17-го числа [1710]. 21 июля Боур докладывал царю об исполнении: «Дерпт по вашему царского величества особому указу все управил и так зделано, что башни и болварки все до подошвы подняты и заровняно, и полатное строение все от огня розвалилось» [1711], а в письме от 30 июля уточнял, что Дерпт был «подорван и заровняй» 15–16 июля 1708 г.[1712].

На направлении главного удара Карла XII русская армия, отступая и следуя «стратегии выжженной земли», намеревалась разорить Могилев, однако поначалу горожанам удалось спасти свой город. Строго говоря, это не крепость, каковым посвящена наша работа. Но Хроника города дает нам уникальный шанс увидеть события Северной войны глазами горожан, попавших «между молотом и наковальней», им стоит дать слово. В Хронике записано, что 3 июля 1708 г. «москвитяне хотели выжечь город, но значительными подарками такое предположение устранено. [Гибельное это намерение имел генерал-адъютант Шилинг.]» [1713]. В тот же день в Могилев вошли волохи (иррегулярная конница) Карла XII, а через три дня город был занят шведскими войсками, которые стояли там до середины августа. В могилевском замке русские оставили 12 человек для наблюдения за передвижениями шведов, и Хроника описывает события, сопровождавшие переход города из одних рук в другие: «В Могилев въехало около пяти сот валахов (Wolochow), каждый из них, для знака, имел пришитый к шапке пучек соломы; они разсыпавшись по улицам отыскивали москвитов, но москали бывшие в замке, числом двенадцать, заметив валахов возле столба, против дома Горянина, и тотчас известив прочих оставшихся в доме, немедленно ушли на байдак и забрав бывшие при них три пушки, отрубили канат и распустили мост. Валахи хотя и поспешили сюда, но уже ничего москвитянам не могли сделать и выстрелы их чрез Днепр были безвредны, а москвитяне дав из небольшой пушки один выстрел убили только одного невинного могилевского жителя, байдаки между тем уплывали, и ратуша распорядилась их перенять. Когда валахи собрались на рынке, некто из именитых могилевских обывателей возгласил: «ей, Господи, защити нас от этих москалей, они нас догрызли до костей», но провозгласитель, как мы увидим ниже, попал из огня да в полымя (zedzdzu podryne)»[1714].

Неизв. автор

Вид Дерпта

1726 (?) г.

Отдел рукописей БАН

Пучки соломы на шапках «своих» волохов помогали шведам отличать этих восточноевропейских воинов от иррегулярных конников Петра. Например при осаде Вены в 1683 г. «веревки из соломы» повязали себе все поляки, одежду которых от турецкой мог отличить не каждый союзник-немец [1715].

Шведы пришли в город после долгой изнурительной кампании и были истощены. Ходили слухи, что если бы они задержались на походе еще три дня, то они пропали бы от голода, т. к. хлеба на их пути не осталось. Явившемуся на встречу короля магистрату Карл сказал: «Вы давали провиант москалю, то следует давать и мне»[1716]. На город были наложены жестокие повинности по обеспечению армии провиантом и деньгами. И хотя город в течение всех предыдущих лет войны подвергался многочисленным и немалым контрибуциям со стороны литовских и русских войск, а также поборам частных воинских начальников, кратковременное пребывание шведов в Могилеве отмечено как исключительно разорительное для горожан. «Когда затем тяжкими экзекуциями город истощился и мещане пришли в убожество, так что негде было взять, ни получить взаймы денег, а требовалось еще в выдачу на пять региментов…, то за всеми короля шведского ассигновками, экзекуция преследовала зажиточнейших граждан, их заключали в погреба, морили голодом, обнаженных погружали в холодную воду, вешали на балках и мучили разными истязаниями [и такими средствами вымучили еще 1133 битых талера, которые, присоединив к прежней сумме, составили все количество 10 648 битых талеров.] Шведский король, не довольствуясь продовольственными и денежными контрибуциями, сам объезжал знатнейшие цервки, и хотя мало видел серебра на иконах, ибо все лучшее припрятано было в землю, но получив от услужливых евреев извещение, что в церквах хранится значительное количество серебра, выдал приказ, чтобы из храмов немедленно было выдано несколько сот фунтов серебра, ибо в шведском обозе постоянно была чеканена монета. Причем король угрожал, в случае невыдачи, разграбить и сжечь город. Мещане, оставаясь во власти грозного неприятеля, уступили необходимости выдать требуемое серебро» [1717]. «Шведы прибыв к Могилеву тотчас разграбили Буйницкий монастырь, разогнали монахов, так что в монастыре ни одной души не осталось. Древнюю деревянную церковь Успения Пресвятой Богородицы разобрали и ее деревом помостили в хижинах, бывших под горою и по дорогам…Пехотные шведы, а наиболее порядочные (charakternicy) финны, немного отдохнув, принялись строить мост на Папинском урочище, против дома Горянина; для сего моста не мало хороших строений, стоявших на Дубровенкой, разобрано и сплавлено речкою в Днепр и до моста. По окончании же моста поставили при нем десять пушек и закрыли их хворостом»[1718].

Детальное описание всех материальных потерь города (в Хронике подробно расписано, сколько хлеба ежедневно предоставлял каждый городской квартал и сколько денег горожане выплачивали каждому шведскому полку) позволяет понять, почему воюющие стороны старались не отдавать в руки неприятеля такие обильные ресурсами поселения. К концу августа армия короля ушла дальше на юго-восток, и у Могилева снова появились царские войска, которые на этот раз имели твердый приказ разорить город. Петр писал Р. X. Боуру 1 сентября: «Не точию хлеб или фураж, но и строенье жгите, (дабы под сей холодный час неприятель не имел ничего себе выго… но Горки, Горы и прочие места разоряй»[1719]. Несколькими днями позже Петр повторял: «Чтоб все (как уже и прежде указ дан вам) пред неприятелем жечь, не щадя отнють ничево (а именно знатных мест)…Також главное войско [неприятеля] обжиганием и разорением утомлять, для чего столко и войска вам прибавлено; також комоникацию с Могилевым отсечь. А ныне слышали мы, что в Могилеф несколко сот возоф с аммуницеею прошло, а вы никокого поиску на них не учинили, и то не за добро приемлетца, к чему и ныне паки поттверждаем, чтоб вы чинили с помощию Божиею по данным вам указам. К тому ж придается сие: ежели неприятель пойдет к Витепску, оставя дороги к Смоленску, тогда наперет перейтить Днепр и Витепский уезд (или куда обращение неприятельское будет) разорять без остатку (хотя польское или свое)» [1720]. Боур, который незадолго перед тем выполнил аналогичную задачу в Дерпте, докладывал об исполнении 6 сентября: «И в правде своей вашему царскому величеству доношу: где обретение мое было, то все выжег; а в Горы для пожегу строенья посылал отъютанта своего, и в том месте стоит генерал-порутчик Генскин и выжечь не дал и сказал, что по походе своем то место велит выжечь. В Магилев сего числа отправил в партию маеора Видмана, с ним драгун 300, казаков 500, и по указу вашего величества приказал управить повеленное, а с оным маеором поехал вашего царского величества господин отъютант Бартенев» [1721].

Хроника рассказывает об исполнении петровского приказа, в результате которого город, ограбленный шведами, в один день обратился в прах и пепел.

8 сентября русские, калмыки и татары, окружив со всех сторон город, заперли городские ворота, ударили в барабаны тревогу и зажгли замок. Жители вымолили отсрочку на один час, чтобы перенести городские книги из ратуши в подвал. Затем калмыки разорили и подожгли лавки и дома, а потом уехали из города.

Сначала распространился слух, будто московиты вырезают жителей; позднее говорили, что горожане избежали истребления, т. к. не стали оказывать вооруженного сопротивления. Разграбление церкви Св. Николая начали тоже калмыки, но довершили его «смелейшие мещане и священники с причтом». Одни горожане бежали и скрывались в лесах, в то время как другие остались в Могилеве и мародерствовали. Огнем были уничтожены самые богатые постройки города: «Пылающие храмы Божии и украшающие их кресты от жара склоняющиеся вниз и падающие на землю; дорого стоившие церковные куполы горят, а оторванные от них ветром железные листы, как птицы, летают в воздухе, колокола сами звонят, а частные хозяйские дома без всякой обороны обращаются в пепел»[1722].

Тем временем шведы продолжали движение, теперь на юго-восток. Среди других слободских городков Шереметев готовил к обороне Почеп и предусматривал разные варианты развития событий. Для обороны от небольших неприятельских партий туда введен один батальон пехоты и 100 драгун, «а ежели неприятель всею армеею обротит к Почепу, то по генералному совету предложили тому коменданту почепскому пушки медные и порох взять и отступить за реку Судость и последовать за главною армеею, а при отступлении Почеп зжечь» [1723], – сообщал фельдмаршал Петру 12 октября 1708 г. Был ли в результате сожжен Почеп – неизвестно. Например, соседний городок Мглин Шереметев тоже приказывал сжечь, но сделано это не было, и немалые запасы продовольствия достались шведам [1724].

Как известно, в итоге шведская армия повернула на юг, на Украину, где немало городков было ей занято (с боем или без боя), а потом сожжено при оставлении. Подобная участь, согласно Адлерфельду, ждала Смелое, Недригайлов, Тернов, Веприк, Олешню, Гадяч, Красный Кут, Городницу и Коломак [1725]. Подробнее о судьбе небольших украинских крепостиц мы остановимся в отдельной посвященной им главе.

После неоднократных попыток снять шведскую осаду Полтавы у Петра появились оправданные сомнения, что эту крепость удастся выручить. Перед тем как перейти Ворсклу и пробовать атаковать шведскую армию в поле, царь отправил полтавскому коменданту А. С. Келину 19 июня 1709 г. письмо с инструкциями на случай неудачи и необходимости экстренно эвакуировать крепость: «Усматря время (в день или ночью), вытте вон за реку, куцы удобнее, и тамошних жителей вывесть мужеска полу таким образом: сказать им, бутто указ вы получили иттить всем на шанцы неприятелския, а когда реку перейдете, тогда удобнее с ними можете дойтить до нас. И сие надлежит зело тайно держать, дабы неприятель не проведал, а мы к тому дню пришлем несколько конницы к сему месту, где был наш обоз. Також надлежит вам наши пушки, которые вы привезли с собою, или тайно розорвать или в колодезь бросить, чтоб отнюдь не нашли, а знамена зжечь, також пороху в нескольких хоромах помалу поставить и при выходе, фитиль положа, замкнуть, чтоб после вас загорелся город, как сюды перейдете. И сие все объявить вам надлежит немногим из главных афицеров, а перво на том присягаю обезатца, а от жителей веема таить, також; вам пожитков с собою отнюдь не брать, дабы не догадались»[1726]. Впрочем, уже скоро, 26 июня, за день до генеральной баталии, Петр смотрел на шансы на успех гораздо более оптимистично («понеже мы лутчаю надежду отселя, с помощиею божиею, имеем вас выручить»), отменял свой прежний указ об оставлении крепости и повелевал Келину, чтобы защитники крепости «еще держались, хотя с великою нуждою до половины июля и далее»[1727].

После Полтавской катастрофы и поражений 1710 г. ситуация изменилась для шведов и в Померании, где некоторые крепости они были вынуждены оставить без боя (очевидно, по невозможности держать оборону во многих городах одновременно). Причем, видимо, гарнизоны эвакуировались поспешно, а крепости не разоружались и не уничтожались, что было для союзников приятным сюрпризом. Так, в 1711 г. из Померании были получены ведомости о том, что «войски наших алиртов все случились [соединились] и блаковали Стралзунд, а шведы не токмо баталию [не] дали, но и 5 городов зело крепких (и одну крепкую переправу с шанцами) покинули, а именно: Демин, Грипсвалд, Анклам, Волгаст, Уздум с островом и Швейншанц, из которых людей токмо вывели, а ортилерию оставили, и так скоро ушли, что и мины под контрошкарпами в вышереченных крепостях покинули, не подорвав, и всю свою пехоту в три главные крепости посадили: в Штетин, Висмар и Стралзунд, а конницу на Руген остров переправили» [1728].

Остро встал вопрос об обороне приграничных крепостей, когда разразилась война с Турцией, – укрепления были недостаточно сильны, и на население нельзя было положиться, о чем докладывал генерал И. Бутурлин царю 9 марта 1711 г.: «А о Чигирине, по доношению тамошнего полковника Галагана, с общего-ж совету с г-ном гетманом, предложили: велели людей оттуда выслать на сю сторону Днепра и его выжечь и разорить, как возможно, для того, что место некрепкое и сидеть в нем в приход неприятельских людей невозможно; а вышепомянутый Чигиринский полковник на тамошних людей, которые были в Чигирине, надежды не имеет»[1729].

Прутский поход 1711 г. закончился для России неудачей, ради спасения армии и царя пришлось согласиться на оставление недавних завоеваний на юге и уничтожение крепостей. Пожалуй, самой необычной с точки зрения переменчивого военного счастья, была операция по возвращению туркам Браилова – эта крепость была взята штурмом русскими драгунскими полками, гарнизон Дауд-паши был выпущен по договору без оружия 14 июля, но уже 17 июля русский генерал Ренне получил приказ вернуть крепость прежним хозяевам, и «паки паша Дауд призван и оный город ему вручен»[1730]. Туркам возвратили «город с пушки, что в оном было»; вероятно, отдать полагалось также взятые в крепости припасы, но часть скота и лошадей забрали себе «волохи и мултяне», и Ренне не представлялось возможным отыскать и вернуть эту добычу [1731]. Отметим, что договор на Пруте был подписан 12 июля, и действия вокруг Браилова велись уже после заключения перемирия; это неудивительно, ведь информация передавалась посыльными, которым было нужно преодолеть большие расстояния по обширной и опасной степи. Турки также атаковали местечко Сорока 17 июля – через несколько дней после заключения договора на Пруте [1732].

Известие об условиях Прутского договора, тем не менее, быстро распространилось, и военно-административная машина Российского государства пришла в движение, чтобы отработать новые вводные. Посмотрим, какие поручения об эвакуации крепостей получали российские генералы и чиновники и как их выполняли. Отдавать пришлось крепости, которые еще недавно были ареной драматичных событий 1709–1711 гг. Князь Д. Голицын сообщал адмиралу Апраксину о возложенной на него миссии: «Понеже при Пруте по жестоком бою от войск наших с турками учинился с Его Величествием у турков мир, на котором положено, что Каменный Затон и Самар разорить, из которых из последнего артиллерию вывезть, а каменно-затонскую отдать туркам, а провиант и артиллерию вывезть, и для того велено ехать в те городы мне»[1733]. Войска гетмана И. Скоропадского и генерала И. Бутурлина новости настигли в походе, когда они спешили на защиту «наших украин или великороссийских слободских городов» от очередного крымского набега: «Прибыл до нас от Пресветлого Монарха нашего офицер, поручик Лаврентий Хопилев, и с ним от стороны султана турского офицер же, именуемый Смайл, с императорскою Его Царского Величества грамотою, объявляющею, что он, Великий Государь, с султаном турским учинил вечный мир и определено оный такими трактатами, абы Каменный Затон и Самарский город разорите и запасы борошенные с обоих, а с Самары и артиллерию, вывести, що именным его монаршим указом нам своим войском управить велено, а для одобрания в Каменном Затоне аммуниций визирь и губернатор войска крымского Смаил-паша назначен» [1734].

Отчитываясь о своих действиях в кампанию 1711 г., генерал И. И. Бутурлин писал, что был отправлен «на службу на Украйну с полками в степной поход в Каменный Затон»; очевидно, в начале кампании войска были посланы в Запорожье для удержания контроля над мятежной территорией, а с изменением обстановки им пришлось выполнять условия договора с турками. В июле отряд полковника Постельникова с четырьмя батальонами был отправлен генералом к Новой Сечи с заданием «ее разорить, а изменников казаков велел брать, а которые не станут сдаваться, велел рубить; и он взял 3 или 4 пушки медных по 3 фунта ядром или с лишком, да 3 колокола небольших, а люди, которые в Сечи были, все ушли». В последних числах августа Бутурлин разорил русские крепости на Днепре Каменный Затон и Новобогородицкую, после чего пошел с полками в Украину на квартиры [1735]. В том походе принимал участие есаул Лубенского полка Андрей Петровский, вспоминавший: «Когда ходили до Камяного Затону з генералом Бутурлиным, запаси повыберали и Самар роскидали и Кодак розгребли»[1736].

Другую крепостицу – Сороку – Шереметев приказал эвакуировать полковнику Фливерку: «Забрать майора Сколкова со всем гарнизоном, и с полковыми припасы и обозы следовать в Немиров, и оттоль прямо до Киева… А что неудобное есть и тягостное, то все бросить и пожечь». Майору же Сколкову 17 июля 1711 г. был направлен отдельный приказ следовать за полковником Фливерком, «забрав все, не оставляя ничего»[1737].

Договором с турками было «постановлено: Азов отдать в сторону султанова величества в таком состоянии, в каковом он с турской стороны взят, а Таганрог разорить»[1738]. Со времени завоевания Азова в 1696 г. в этих краях велось активное крепостное и корабельное строительство: сама Азовская крепость была значительно обновлена, появились новые укрепления Троицкое (на мысе Таганрог), Алексеевское, Петровское, Павловское; теперь плоды работы последних 15 лет предстояло уничтожить своими же руками. Приводимые ниже документы звучат иначе, если мы представим за ними не только огромные материальные ресурсы, но и долгие годы упорного труда в тяжелых условиях многих тысяч человек. Адмирал Ф. М. Апраксин начал докладывать о предпринимаемых усилиях по вывозу крепостной артиллерии и подготовке к уничтожению укреплений Троицкого в письме Петру от 4 августа 1711 г.: медные пушки, мортиры и колокола начали грузить на суда, железные пушки выбирали лучшие, каждую вторую; в Троицком начали рыть мины, чтобы взорвать укрепления[1739]. На следующий же день адмирал сетовал на невозможность организовать эвакуацию в короткие сроки: «По тому указу на краткое время исполнить невозможно, хотя-б было при нас 2000 чел. и 1000 будар; одних пушек, кроме корабельных, в обеих крепостях и по гавану без мала тысяча, а и корабельных есть число не малое, также и припасов корабельных многое число, и провианту от предбудущего генваря слишком на год. И что мне делать, не знаю, однакож по возможности исправлять будем»[1740].

К 15 августа все бронзовые орудия, 10 000 пудов пороха, запасы меди и олова были отпущены в Россию, также были отправлены более семи тысяч солдатских и пушкарских жен и детей. Вместе с тем Апраксин спрашивал дополнительных инструкций. «В указах-же Вашего Величествия написано: Азов отдать в таком состоянии, как взят от турок. А известно Вашему Величествию, что того положения осталась малая часть и сделан весь вновь, и все куртины и бастионы подделаны камнем, также и от Дону сделано камнем. Изволишь-ли каменную работу и что вновь сделано разорить или оставить так? В Троицком… такожде, Государь, намерены мы казематы и цитадель морскую, ежели время допустит, разорить, а повеления на сие не имеем. Изволишь-ли Ваше Величество оное разорить?»[1741] Помимо этого, адмирал писал, что пушки следовало оставлять на валах до последнего момента, чтобы турки не решились отобрать крепости силой.

Время поджимало, и Апраксина торопил не только царь; 19 августа адмирал получил от находившихся в турецком лагере государственного подканцлера П. П. Шафирова и генерал-майора М. Б. Шереметева категорическое указание отдать Азов в двухмесячный срок, а Таганрог с прочими крепостями разорить за четыре месяца; в противном случае турецкая сторона угрожала возобновить боевые действия[1742]. В октябре турецкие войска уже стояли под Азовом в ожидании передачи крепости, и между их командиром Мехмет-пашой и адмиралом Апраксиным происходила активная переписка по поводу того, когда именно должен считаться истекшим оговоренный двухмесячный срок сдачи[1743]. Азов был отдан туркам лишь в начале января 1712 г. и тогда же было приступлено к разорению Троицкого и Таганрога. Паша, который не смог добиться от русских своевременной передачи крепостей, по сведениям резидента Дашкова, был удушен «за то, что сказывал султану, будто уже Азов отдали, а потом доведались, что еще не отдан»[1744].

К концу 1711 г. был определен долгое время остававшийся неясным статус правобережья Днепра. Напомним, что де-юре эта территория принадлежала Речи Посполитой, однако с начала 1700-х гг. поляки были оттуда изгнаны и земли активно заселялись неподконтрольными властям украинскими казаками – если не по указу гетмана и царя (Польша была союзником, и такие недружественные шаги формально предпринимать было нельзя), то при их явном попустительстве. Принимая во внимание нестабильную внутриполитическую обстановку в Польше, царское правительство не отказывалось вернуть Правобережье полякам, но и не спешило это делать. И вот в 1711 г. (в рамках исполнения условий Прутского договора) было принято решение передать эти земли Речи Посполитой. Однако, осознавая, что оставляемые города со всеми их припасами с некоторой вероятностью станут добычей прошведской партии, Правобережье решили отдать опустошенным, а все население перевести на российский берег. Фельдмаршал Б. П. Шереметев побывал в Белой Церкви в середине декабря, а после отъезда оставил генералу от кавалерии Ренне «пункты»: «Его Царское Величество предложити изволил перешедших из малороссийских городов на сю сторону Днепра, как полковников, так и старшину и всех казаков, и мужиков пашенных, выслать за Днепр… Предложить драгунским полкам, обретающимися при Немирове, дабы Немировскую крепость всю разорить, а жителей, казаков с их женами и с детьми, и с их пожитки, выслать всех за Днепр; а которые тутошние обыватели идтить не похотят, тех оставить в Немирове, токмо у тех оставших, как хлеб, так и сено, все забрать и ничего не оставить того ради, дабы воевода киевский с своими адгерентами во оное место не вступил и довольство ни в чем не имел»[1745]. При этом войскам запрещалось озлоблять переселяемых: «Особливо тем драгунским полкам и всем нерегулярным предложить под смертным штрафом, дабы, как вышних, так и нижних чинов, офицеры и рядовые тем людям, кои за Днепр будут высылаться, никаких обид и грабежей не чинили и выход не запрещали, и досаждения или непорядков не показывали, но во всем со оными ласково поступали» [1746]. Вооружение крепостей, как заведено, вывозили либо уничтожали: «А в которых городках изобретут пушки медные, или железные годные, и аммуницию, из тех велеть вывозить в Киев; буде же не годные, те побросать в воду в глубокие места или зарыть в землю» [1747].

В 1713 г. русские войска заняли ряд городов в шведской Померании, однако из-за трудностей с провиантским снабжением содержать гарнизоны в этих городах стало проблематично. Чтобы эти города с их укреплениями и запасами не достались шведам, их предлагали занять римскому императору и прусскому королю, однако те отказались. Тогда было принято решение гарнизоны вывести, а сами города разорить. Петр в письме В. Л. Долгорукову от 17 апреля 1713 г. объяснял причины такого решения: «Войска наши, тамо обретающиеся, от оставшихся в Померании неприятелей так были тесно окружены, что не могли себе в тех городех, где были, пропитания получить. И того ради, принуждены ис тех мест выти и с ними неприятелскою манерою поступить» [1748].

«Неприятельская манера» – это разорение, которому шведский командующий граф Стенбок подверг датский город Альтону 8–9 января 1713 г. (н. ст.). Подойдя с войсками к этому богатому торговому городу недалеко от Гамбурга, шведский генерал потребовал от магистрата контрибуцию в 200 000 риксдалеров, и когда горожане ответили, что не могут собрать сумму более 50 000, несколько шведских отрядов вошли ночью в город и подожгли его. Были уничтожены около трех тысяч домов и католический собор, уцелело до 80 домов, лютеранская и реформатская церкви. После сожжения Альтоны граф Стенбок распространил письма, в которых заявлял, что был вынужден так поступить в наказание за аналогичные действия союзников; правда, конкретные примеры не были названы. Затем шведский генерал-губернатор Бремена граф Велинг в письме датскому и саксонскому командованию добавил, что Альтону сожгли в отместку за сожжение датчанами города Штаден (Staden), и намекнул на многочисленные бесчинства русских войск. В ответ союзные генералы Флемминг и Шлотен отвечали Велингу в том смысле, что Штаден как крепость был законной целью для бомбардировки, что московиты если где-то и бесчинствовали, то не по приказу своего командования, а шведы вообще первые открыли счет незаконным поступкам в этой войне – в сражении под Нарвой, поэтому любые претензии шведской стороны к союзникам относительно способов ведения войны неуместны[1749].

Так вот, ссылаясь на шведское разорение Альтоны, Петр приказал генерал-майору Штафу 28 февраля 1713 г.: «Городы померанские Анклам, Демин, Гарц, Вольгаст – фартеции сколько возможно разорите. Также и домы сожгите, кроме церквей, все, не щадя, ниже оставляя что»[1750]. Чуть более подробную инструкцию Меншиков переправил генерал-майору Буку 12 марта: «Незамедлительно прежде всего, насколько возможно, разрушать и сносить фортификационные укрепления; после того следует отбирать у жителей имущество, однако не допуская беспорядка, все такое, что может пригодиться солдатам, как например, полотно, одежда и т. п. для распределения между ними. Однако звонкая монета пойдет в казну его царского величества. После выполнения предыдущего, ваше благородие, можете перейти к поджогу со всех углов вышеназванных городов. Однако при том нужно принять меры, чтоб церкви не были объяты пламенем, чтобы церкви были сохранены. Жителям можно разрешить уйти, куда они пожелают» [1751]. Но причин для опасения становилось все меньше – шведская армия заперлась в Тенингене и была обложена союзниками, поэтому занять померанские города уже была не в состоянии; видимо, в связи с этим 16 марта Меншиков отменил приказ Буку. За это время русские войска успели разорить города Гартц и Вольгаст, а против дальнейшего выполнения царского приказа протестовали датский король, ганноверский курфюрст и представитель польского короля [1752]. В частности, город Анклам подлежал сожжению, т. к. указ об отмене еще не прибыл, и генерал-майор Штаф намеревался выполнить первоначальное распоряжение о сожжении города. Город был спасен датским морским офицером по имени Христиан Томсен Карл, который вызвал на дуэль Штафа и был тем заколот, но тем не менее сожжение было отложено[1753].

Последний и при этом малоизвестный случай взятия шведской крепости русскими войсками за годы Северной войны относится к зиме 1716 г., когда в результате пятинедельной осады был взят и разрушен замок Каянеборг в центральной Финляндии [1754].

Особый случай оставления города армией представляет отступление из Гродно в марте 1706 г. Русская армия провела пять месяцев на зимних квартирах в этом литовском городе, и половину этого срока – на осадном положении.

Карл XII в январе подошел вплотную к городу с намерением атаковать, однако неприступность гродненских укреплений и превосходящие силы гарнизона заставили короля отменить штурм [1755]. Отказавшись от атаки, шведы прервали коммуникации Гродно с Россией, и блокированная в городе армия стала таять от голода и болезней. В зимний период шведы не смогли атаковать русскую укрепленную позицию, но с наступлением весны, которой хотел дождаться Огильви, угроза такого развития событий возрастала. Петр распорядился вывести армию на Украину, но сделать это надо было так, чтобы не спровоцировать стоящего неподалеку Карла на нападение.

Инструкции царя к фельдмаршалу Огильви и к генералу Репнину подробно описывали меры к скрытному и быстрому отходу. В частности, так необходимые блокированной армии лошади и деньги не отправляли прямо в Гродно, чтобы не раскрыть противнику планов по отступлению; конвой с ними ожидал войско на значительном удалении (7 миль, т. е. ок. 50 км) от города. Пушки разрешалось взять с собой лишь легкие трехфунтовые, а остальные велено побросать в Неман («ибо они так вас свяжут своею тягостию, что вам скоро отнюдь иттить будет невозможно») [1756]. Огильви, получив приказ царя оставить позицию, в первую очередь выслал из города больных и пленных, приказал обновить укрепления ретраншемента и распространить дезинформацию среди местного населения («жидам приказал сказать… будто я неприятельскую грозную атаку… конечно ожидать хощу»). На следующий день вокруг города была произведена перегруппировка драгунских полков под видом смены караулов. Затем – отправлен весь багаж и перекрыты выезды из города, чтобы три дня после ухода армии никого не впускали и не выпускали из Гродно. На третий день после получения приказа начали выходить войска. На месте оставался один драгунский полк, который перегородил входы в ретраншемент палисадами и поддерживал огни в лагере и ушел на седьмой день; первый шведский отряд появился у оставленного города лишь на девятый день[1757]. Таким образом была достигнута скрытность отступления и выиграно время, чтобы оторваться от возможного преследования. Город и укрепления не уничтожали, поскольку рассчитывали вскоре снова занять его.

Из-за нехватки упряжных артиллерийских лошадей («в полках под пушки лошади зело худы и не подут пол мили») было приказано взять лошадей у офицеров и в Преображенском полку, где «под бездельными вещами лошади добры» [1758]. В журнале Репнина сохранились другие подробности организации движения. Телеги запряжены двумя-тремя лошадьми и гружены так легко, чтобы могли идти четыре дня и четыре ночи. Офицерам всех чинов запрещалось иметь повозки, при полках везли лишь телеги с рогаточными брусьями. Для соблюдения тишины под страхом смерти приказано «не стрелять и не пьянствовать» [1759].

Судьба пленных

Тема плена и пленных периода Северной войны хорошо изучена отечественными и шведскими историками. Правовое положение пленников, условия их содержания, история их скитаний и возвращения на родину описана достаточно полно, чтобы мы могли просто отослать читателя к работам современных исследователей [1760]. Тем не менее, поскольку мы взялись рассказывать о людях и обычаях крепостной войны, стоит рассказать о том, как складывались судьбы попавших в плен в ходе осады. Без этой стороны военной жизни повествование было бы незавершенным; еще несколько человеческих историй в историческом и культурном контексте, надеемся, будут интересны читателю.

За годы войны обе стороны захватили немалое количество пленных. Поскольку со временем военная удача все более и более склонялась на сторону России, шведских пленных у нее оказалось больше, чем в Швеции – русских. Коменданты крепостей крайне редко сдавались на дискрецию и попадали в плен лишь в случае успешного штурма (Нарва, Эльбинг) или полной безнадежности сопротивления (Мариенбург, Веприк). Как мы видели, гораздо чаще гарнизоны уходили к своим, сдавшись на более или менее приемлемых условиях. Особым случаем можно считать удержание в плену вопреки договоренностям (Выборг, Рига). Массовые пленения происходили в ходе полевых сражений и по их результатам, с самыми яркими примерами – Полтавской баталией и сдачей у Переволочной. Также значительное количество военных и гражданских пленных захватывалось в многочисленных мелких стычках, рейдах и набегах.

Вопрос о правовом статусе пленников, о сроках и порядке возвращения их на родину и т. п. в обоих государствах ставился в первую очередь в зависимость от дипломатической и военной целесообразности. Как резонно полагает С. А. Козлов, современный российский исследователь вопросов военного плена периода Северной войны, Петр опирался на прецеденты международного права и учитывал опыт предшествовавших войн России с соседними государствами. Основными соперниками русского государства в XVI–XVII веках были Речь Посполитая, Крымское ханство с Турцией и Шведское королевство; с каждым из них сложились свои традиции в разрешении конфликтов.

Главной целью набегов крымских татар был захват «полона» для дальнейшей продажи на невольничьих рынках Востока. Соответственно, возвращение пленников на родину было возможно в первую очередь за выкуп, и лишь мирные договоры 1700 и 1711 гг. стали предусматривать безоговорочное и полное возвращение пленников[1761]. Несомненно, многовековой опыт борьбы со степью наложил известный отпечаток набеговой тактики и на русскую военную силу.

Изматывающая борьба с Литвой и Польшей отличалась тем, что противник не был заинтересован в возвращении попавших в плен русских воинов, чтобы таким образом не усиливать московское войско. По окончании очередных военных действий стороны, как правило, безрезультатно обсуждали обмен пленниками; существовала практика частного выкупа, но характерной была ситуация, когда несчастные «вязни» долгие годы и десятилетия томились в неволе по обе стороны рубежа. Ко второй половине XVII века в России пленные стали одним из важных источников (от четверти до трети) холопства[1762].

В истории конфликтов со шведами при подписании мирных договоров сторонам удавалось достигнуть соглашения об освобождении пленных без выкупа и обмена, за исключением тех, кто по доброй воле захотел остаться (в частности, принявшие в плену православие шведы не возвращались). Подобные нормы включали мирные договоры Тявзинский 1595 г., Столбовский 1617 г., Кардисский 1661 г. и Плюсский 1666 г. [1763].

Таким образом, отношение к плену и пленным в Росссии в начале XVIII века опиралось на опыт, насчитывавший не одну сотню лет.

Основным способом возвращения пленников на родину был обмен; причем он мог проводиться как во время войны, так и по ее завершении. В европейской воинской традиции к концу XVII века существовал обычай заключения между воюющими сторонами «картелей» – соглашений об условиях содержания и обмена пленными. В этих договорах устанавливался срок обмена со дня пленения (например, две-три недели); солдаты, офицеры и генералы обменивались «чин на чин», а при отсутствии соответствующих чинов устаналивались расценки для выкупа (например, Франция и Священная Римская империя выкупали друг у друга пехотных полковников за 600 гульденов, рядовых пехотинцев за 4 гульдена, а Швеция и Дания возвращали рядовых безвозмездно) [1764].

Фекьер писал, что по картелям обычно обменивали только тех пленных, кто был взят в стычках; сдавшиеся в крепостях и в крупных сражениях оставались в плену до конца кампании – иначе какой смысл брать множество пленных, чтобы тут же их возвращать? Однако когда французы в 1695 г. взяли крепость Дисмюнде и отказались отпустить ее гарнизон по картелю, английский король Вильгельм обвинил их в нарушении картеля и на этом основании вскоре сам задержал в плену французский гарнизон Намюра, вопреки подписанному аккорду [1765].

Потеряв много пленных офицеров под Нарвой, Петр первым выступил с инициативой о размене – в качестве первого шага в январе 1702 г. были отпущены два шведа. В апреле 1703 г. Карл разрешил отправить на границу для размена всех русских пленных, за исключением генералов; но в связи с раскрытой неудавшейся попыткой побега трех генералов условия их содержания были ужесточены, а размен приостановлен не начавшись. В целом шведская сторона была менее заинтересована в освобождении пленников, чем российская. Русский резидент в Стокгольме А. Я. Хилков 26 августа 1703 г. объявил шведскому Государственному совету о желании Петра I «учинить картель». Ссылаясь на опыт обмена пленными между Англией и Францией времен Столетней войны и «недавний картель» 1690 г. между Францией и морскими державами, российская сторона предлагала договориться о размене пленников в соответствии с их чинами либо освобождать их за выкуп. В 1705 г. шведы предложили воспользоваться условиями шведско-датского картеля 1642 г., и стороны обменялись списками военнопленных, но дальнейший переговорный процесс застопорился.

В 1708–1709 гг. в связи с возросшим накалом борьбы двух армий активизировался и обмен пленными. В этот период русская сторона разменяла около 500 пленных шведов[1766]. В «пасе», т. е. пропуске, шведского трубача, отправленного от имени генерала Левенгаупта к царскому войску 15 января 1709 г., царским генералам обещалось, «что ежели в мысли имеют наших протчих пленных розменить и сюды прислать, оным противно из их пленных подобного числа паки отосланы будут»[1767]. Известна инструкция Петра о размене пленных Ф. М. Апраксину от 21 мая 1709 г.: «Разделить полоняников швецких на три доли, вышних и нижних (по числу наших там будущих), и одну треть ныне отпустить с Москвы в Стеколну. И как услышите, что на их наших столко же отпустили, то и другую отпустить, а потом и третью. Толко тово надлежит смотреть, которые за числом останутца у нас, чтоб лутчие остались»[1768]. Апраксин в ответ сообщал о своих распоряжениях: из Москвы в Новгород для дальнейшей отправки морем или в Выборг было отослано 25 шведских офицеров и 140 нижних чинов[1769]. Чем закончился тот размен – неизвестно, но после Полтавского сражения, когда в русский плен попало небывалое количество шведов, ситуация изменилась.

Теперь более заинтересованным в размене стал Карл, а Петр, наоборот, проявлял несговорчивость. Шведское правительство предлагало выкупить своих военнопленных, но Петр отказался «армию их им продать, а себе беду купить». Обменивались лишь небольшие партии, исчисляемые единицами и десятками человек. Происходил обмен в ходе боевых действий; например, во время осады Выборга в 1710 г., незадолго до сдачи, к русской армии пришел корабль из Швеции, который привез русских пленников («Штаб и Обер-офицеров и рядовых 70 человек») для обмена[1770]. Отпускавшиеся пленники обязаны были подписать «реверс», т. е. дать обещание не воевать против России и ее союзников. Это обещание часто нарушалось, на что пеняла русская сторона, и в дальнейшем Петр велел отпускать по обмену лишь старых и плохих здоровьем пленников[1771]. Ф. М. Апраксин еще в 1709 г. отмечал, что «много из них есть лутчих пород престарелые»; т. о., хотя Петр возвращал шведам старых небоеспособных воинов, часто это были родовитые и ценные пленники.

В целом процесс обмена пленными за всю войну не был ни массовым, ни регулярным. Даже высокопоставленные узники не обменивались сколько-нибудь оперативно. Об этом свидетельствует судьба русских генералов, взятых под Нарвой в 1700 г.; за их освобождение Петр ратовал с начала войны, но большинству из них пришлось провести в неволе более десяти лет [1772].

Генерал князь Иван Юрьевич Трубецкой (1667–1750), Новгородский воевода (губернатор), и генерал Автамон Михайлович Головин (1667–1720) вдвоем обменяны на генерал-фельдмаршала К. Г. Реншильда в 1718 г. Генерал Адам Адамович Вейде (1667–1720) обменян на рижского коменданта и лифляндского генерал-губернатора графа Н. Стремберга и вернулся из плена в 1711 г. Генерал-майор Иван Иванович Бутурлин (1661–1738) после Полтавы обменян на шведского генерал-майора А. А. Мейерфельда.

Из этого списка выделяется лишь генерал-лейтенант польской службы, шеф-инженер Людвиг-Николай Алларт (1659–1727). Находясь формально на саксонской службе, он сам сдался шведам во время сражения под Нарвой вместе с главнокомандующим герцогом де Кроа. В 1705 г. его обменяли на шведского генерал-лейтенанта Арвида Горна, взятого в плен войсками Августа II в Варшаве в сентябре 1704 г., и впоследствии поступил на русскую службу.

Комендант Нарвы Хеннинг Рудольф Горн (1651–1730) попал в плен во время штурма, его посадили в городскую тюрьму, а потом перевезли в Россию, где до 1709 г. он был единственным пленным шведским генералом и являлся старшим среди пленных шведских офицеров. В 1714 г. Горна отправили на галере из Финляндии в Швецию для размена на нарвского пленника А.М. Головина; генерал-майор оставил в России своих детей в качестве заложников и дал поручительство вернуться, если его размен не состоится. Жена его умерла незадолго до штурма, его сын и дочери были отданы на попечение генерала Чамберса (того, кто первый с преображенскими гренадерами ворвался в Нарву). Однако шведская сторона не произвела размена, не вернула Горна обратно и к тому же задержала галеру с экипажем под предлогом того, что судно якобы шпионило за шведским побережьем; с российской стороны это вызвало протест. Приезд нарвского коменданта в Швецию сложно назвать возвращением на родину, т. к. всю жизнь он прослужил в Германии, Карелии и Ингерманландии[1773].

Судьбы пленных генералов изучены лучше всего – их высокие чины и роль в исторических событиях предопределяли повышенный интерес к ним и то, что о них сохранилось больше сведений, чем, скажем, о простых солдатах. Сотни и тысячи менее знатных людей не оставили после себя ничего важного, кроме личного участия в исторических событиях; можно, однако, привести пример человека, который получил известность и признание благодаря плену. В 1710 г. недавний студент Абоской академии попал в плен со всем гарнизоном Выборга в чине аудитора по артиллерии. В России он провел четыре года, и как ему удалось освободиться, мы не знаем, однако уже в 1714 г. он вернулся в Швецию. За годы, проведенные в плену, он написал объемный труд «Заметки о нынешней силе и могуществе Русского государства…», в котором для шведской королевской администрации подробно описал собранные им сведения о населении страны, плодородии земель, мануфактурах, торговле, доходах, армии и флоте, а также о новопостроенном Петербурге. Это сочинение Ларса Юхана Эренмальма, так звали выборгского пленника, и поныне остается ценнейшим источником для историков Петровского времени [1774].

В результате капитуляции Тенингена пленных и оружие разделили поровну на три части (датчанам, русским и саксонцам), а знамена, штандарты и литавры разделили пропорционально доле каждого из трех контигетов в союзной армии[1775]. Шведские солдаты должны были быть разменяны на пленных союзников, содержавшихся в Швеции. Однако после того как Королевский Совет в Стокгольме отказался освобождать русских пленных, датский король, по требованию Меншикова, перестал отправлять солдат Стенбока в Швецию. В результате пленные продолжали оставаться на датских землях, нанимались на работы к крестьянам и не желали возвращаться в Швецию (в частности, видимо, потому, что многие из них были наемными солдатами других наций и в Швеции их ничто не привлекало).

Лишь с заключением Ништадтского мира в 1721 г. стал возможен генеральный и безвозмездный обмен военнопленными, за исключением принявших новую веру и поступивших на новую службу. Среди освобожденных были и украинские казаки, взятые в плен в 1706 г. в Несвиже и в Ляховичах. Отправленные через Штеттин в Швецию вместе с другими пленниками, они испытали разную судьбу. Кто-то бежал еще по дороге в Польше, а из тех, кого довезли до Скандинавского полуострова, некоторые умерли, некоторые 15 лет работали в неволе и потом вернулись домой, а немногие даже женились на шведках и остались там [1776].

Другим способом освободиться из плена был отпуск «на поруки», или «на пароль». Формально это было временное освобождение, поскольку пленник обязывался отправиться на родину, чтобы там договориться о своем обмене, и вернуться обратно в плен. Для этого он, во-первых, предоставлял поручителей из числа высокопоставленных пленников, и во-вторых, подписывал письменное обязательство («пароль») вернуться в срок. Этот способ широко использовался, но в первую очередь касался старших офицеров и сановников, которых можно было использовать как посредников на переговорах. Но основной проблемой было недоверие сторон и частое невозвращение пленников. Например, Петр отказывался отпустить гарнизон Эльбинга на пароль и так объяснял это Ностицу в письме от 26 мая 1710 г.: «Мы наименьше того ради имеем причину соизволить тех свейских пленников на пароль отпустить, понеже многие, при Полтавской баталии полоненные и на пароль отпущенные, оный злодейственно нарушили и не токмо на уреченный срок не возвратились, но и против нашего высокосоюзника, его величества короля дацкого, употребляти себя допустили»[1777].

Тем не менее в качестве примера сдержанного слова можно привести историю Густава Вильгельма Шлиппенбаха, бывшего коменданта Нотебурга. После сдачи своей крепости по договору он с гарнизоном ушел в Нарву, где был обвинен в поспешной капитуляции. В то время шведские крепости впервые сдались перед русскими, и резонанс в шведском обществе был велик; сам Шлиппенбах настаивал на судебном разбирательстве, в ходе которого намеревался доказать, что сделал все возможное для обороны. В Нарве генерал-майор Горн сперва собирался отложить расследование до окончания войны, но в феврале 1703 г. процесс начался, и Шлиппенбаха поместили под арест, где он находился еще в марте 1704 г. Об этом русское командование знало от языков. 29 марта русские драгуны в 20 верстах от Нарвы по Ревельской дороге взяли языков, от которых узнали, помимо прочего, что «камендант в Ругодеве прежней: генерал майор Горн, а Нютебурской де камендант Шлипембах в Ругодеве и доныне за караулом, для того что город здал скоро, а Канецкой камендант Опалев в Ругодеве на свободе ж»[1778].

При взятии Нарвы Шлиппенбах вместе со всеми защитниками оказался в русском плену, однако он был отпущен Петром «на пароль» с целью посетить Стокгольм и доказать свою невиновность. Позднее бывший нотебургский комендант вернулся в Россию, где и умер в плену, не дождавшись окончания войны. Объемное архивное дело с материалами этого разбирательства (которое, по-видимому, ничем не закончилось) выявил шведский исследователь Бенгт Нильсон [1779]. Надо отметить, что это была довольно необычная цель отпуска на пароль; по всей видимости, она свидетельствовала о расположении Петра к Шлиппенбаху и о желании произвести впечатление на шведское правительство на том этапе войны, когда Петр был более заинтересован в размене пленных и сам инициировал такие переговоры.

Из переписки царя с царевичем Алексеем в мае 1708 г. мы узнаем, что находящимся в плену нарвскому коменданту генерал-майору Горну и его офицерам было объявлено, чтобы они написали на себя пароль и поручительство, но генерал, ссылаясь на то, что не имеет королевского разрешения, отказался подписывать сам и запретил своим офицерам. Офицеры, опасаясь гнева генерала и короля, подписывать пароль не стали, но позднее некоторые из них написали письма в Швецию [1780].

Видимо, Горн не был уверен, что его командование захочет или сможет его обменять, или просто не хотел давать русским такой козырь в переговорах. И действительно, шведское командование не всегда было склонно вступать в переговоры через отпущенных на пароль офицеров. Так случилось во время похода на Украину: «Между тем как Король стоял при Котильве, явился шведский обер-аудитор Эренкас (Ehrenkas), отпущенный на слово для переговоров об обмене пленных… По прибытии в Котильву графа Пипера с главною квартирою, аудитора отослали назад. Обмен пленных не состоялся»[1781].

С русской стороны схожий эпизод относится к декабрю 1712 года, когда Петр писал в Сенат: «Понеже маеор Сомов, который попал в Штетин своею глупостию с нужными табельми в полон, отпущен за паролем к Москве и обещал вместо себя отпустить с Москвы из полонных щвецких маеоров, и вместо ево отнюдь никакова не отпускайте и вышлите ево, Сомова, паки в Штетин за ево вину, что он отдал неприятелю табели» [1782]. Несмотря на повторное распоряжение, обмен состоялся, что вызвало гнев царя: «Я зело со удивлением услышал, что вы плута Сомова, который табели потерял и достоин жестокого наказанья, на маеора шведского разменяли, чего не надлежало вам делать, и будете в том жестоко штрафованы»[1783].

Заметим, что отпуск под честное слово практиковался и на южном направлении: «А вышедший из Бендер сего числа [9 октября 1711 г.] волох Иваненкова полку Андрей Истратов сказал, что в июне месяце у реки Прута на акции с татарами взят он к ним в полон и был у буджацких татар у Черин-мурзы, от Бендер с 10 миль, и тому назад 20 дней помянутый мурза освободил его на пароль, что ему за себя привесть татарина, которые есть в полону у московского войска, или 500 ефимков»[1784].

Пленники, бывало, переходили на службу к победителям. Систематизированных данных об этом явлении нет, но можно привести отдельные примеры. Известно, например, что в феврале 1705 г. на русскую службу были приняты 67 пленных шведских артиллеристов из Нарвы. После Полтавы количество таких переходов возросло, а самым высокопоставленным стал генерал-майор Вольмар Антон Шлиппенбах, произведенный на царской службе в генерал-лейтенанты, пожалованный поместьем в Курляндии и баронским титулом[1785]. Из взятых в Выборге шведов 400 человек поступили на службу к недавнему противнику и отправились в Петербург – по дороге их колонну наблюдал Ю. Юль [1786].

За долгие годы войны при нерегулярном обменном процессе многие пленники умирали на чужбине, не дождавшись освобождения. Плененный под Нарвой в 1700 г. генерал-фельдцейхмейстер Александр Арчилович Багратиони (1674–1711), Имеретинский (грузинский) царевич, умер в плену на острове Питео в Ботническом заливе 3 февраля 1711 г. Фельдмаршал герцог Карл-Евгений де Кроа (ранее бывший на имперской службе) сдался сам в ходе того же боя и умер в 1701 г. в Ревеле [1787]. Плененный в Ляховичах в 1706 г. казачий полковник Иван Мирович был отправлен сначала в Штеттин, а потом в Стокгольм. Карл XII отказал жене Станислава Лещинского в ее просьбе об освобождении Мировича. Гетман Мазепа отправил Мировичу «1170 ефимков на милостыню малороссийским пленным в Швецию»; но полковник так и умер в плену[1788]. Находившийся после Прутского похода послом (по сути, заложником) в Турции генерал-майор Михаил Борисович Шереметев, сын фельдмаршала, скончался по пути на родину в 1714 г.[1789].

Среди шведов схожая судьба постигла нотебургского Шлиппенбаха и вслед за ним ряд других офицеров. Комендант Ниена Яган Аполлов (Иван Опалев) в 1703 г. по аккорду ушел в Нарву, где был взят в 1704 г. и умер в плену в 1706 г.; его брат, Василий Аполлов, сдал Копорье и ушел в Выборг, где попал в плен в 1710 г. и впоследствии умер; Захариас Аминов, престарелый комендант Выборга, скончался вскоре после сдачи крепости[1790]. (Упомянутые русские фамилии шведских комендантов – Опалевы и Аминовы – относятся к родам «байоров» (шведск., от русск. боярин), русских дворян, перешедших на шведскую службу в начале XVII века). А сдавшийся после осады Тенингена в 1713 г. фельдмаршал Магнус Стенбок умер в датском плену в 1717 г.[1791]

Понятие частного плена сохранялось в России к началу XVIII столетия. Оно регламентировалось законодательством, и, согласно пункту 99 «Уложения или права воинского поведения генералам, средним и меньшим чинам и рядовым», все пленники, взятые в большом сражении или при штурме («общим военным случаем»), оказывались в государевой собственности. Плененные в мелких стычках и небольшими отрядами («в разных починках или в уездах») доставались тем, кто их захватил. Тем не менее, согласно пункту 100, всех пленников необходимо было тотчас представить командующему, записать и допросить у генерал-аудитора и оставить под надзором у генерал-гевалдигера. «Полоненников, которым пощада обещана» никто не имел права ни убивать ни отпускать (п. 101) [1792]. На практике это означало, что, как и раньше в XVII веке, во время походов по неприятельским землям большое количество селян захватывалось и уводилось в Россию, где они попадали в услужение новым хозяевам или перепродавались. Как при Алексее Михайловиче «полоняники иных земель» составляли значительную долю холопского сословия, так и при Петре Алексеевиче пленники продолжали попадать в личную зависимость под названием дворовых людей или служителей; по существовавшим тогда нормам их можно было продавать, наследовать и т. п. В социальной структуре российского общества рубежа веков это сословие было одним из самых многочисленных, причем в услужение к себе приобретали людей не только дворяне, но также купцы, посадские, чиновники, священнослужители и даже зажиточные крестьяне. Например, по переписи 1710 г. в одной из дворянских семей в Тобольске значились «купленыеж на Москве полонные люди из Нарвы чюхонской породы Яков Кузьмин 28 лет да из уезду чюхонскиеж породы Лаврентей Данилов 50 лет а служили де они в шведцких полках в салдатах»[1793]. В Санкт-Петербурге 1718 г. дворовые составляли немногим менее половины населения города, а из них 6 % были пленными иностранцами [1794]. Во время вторжения армии Карла XII на Украину шведы обнаружили там немало финнов и лифляндцев, уведенных ранее казаками[1795].

Очевидно не всегда соблюдались правила захвата частных пленников, и их могли брать после «общего военного случая». Лейтенант ивангородского гарнизона Ганс-Адам Гальд после сдачи перешел на русскую службу и стал разыскивать свою семью, пропавшую в Нарве после штурма. В деле принял участие сам Петр, по указу которого в полки рассылалось требование найти тех, кто захватил жену поручика Марию Беркбом «с тремя детками», и под страхом наказания доставить пленников генерал-майору Я. В. Брюсу[1796]. Датчанин Юст Юль видел, как во взятом Выборге «русские офицеры и солдаты уводили в плен всех женщин и детей, попадавшихся им на городских улицах…Когда я вернулся в Петербург, женщин и детей продавалось повсюду сколько угодно задешево, преимущественно казаками» [1797]. Самым известным представителем этой категории пленников стала будущая императрица Екатерина I, взятая в плен в Мариенбурге в 1702 г. По Ништадтскому мирному договору «все во время сей войны от одной или другой стороны увезенные люди» получали право вернуться наравне с военнопленными.

При наихудшем стечении обстоятельств пленного могли убить. Как правило, такое случалось во время боя при угрозе освобождения. Например в 1704 г. русская «низовая» конница взяла в плен 12 шведов, но, уходя от преследования, их перекололи, «потому что с ними тогда ехать неспособно»[1798]. В ходе рейда Боура на Митаву в 1705 г. были захвачены 78 шведских офицеров и нижних чинов; во время последовавшего вскоре неудачного для русских полевого сражения между Шереметевым и Левенгауптом при Мурмызе (Гемауэртхофе) «шведов, взятых в Митаве, всех в обозе нашем побили, дабы они к неприятелю паки не возвратились», как было беспристрастно записано в военно-походном журнале Шереметева[1799]. Во время атаки на Сенжары, где под стражей содержались русские пленные, шведы «наших полоняников начали тамо побивать. И как оных уже более 100 человек убили, то оные, сие увидя, стали бораниться сами дубьем и кольем и что могли в руки получить и великое число неприятелей побили» [1800].

В Прутском походе, 3 июня 1711 г., «от нерегулярных войск Царского Величества донские казаки, напав на запорожских казаков… в полон взяли турченина одного, запорожцев три человека, и оные отданы за караул»; на следующий день, «по утру, прежде походу войска, запорожцы три человека, которые приведены вчерашнего числа, при помянутом урочище Куле разстрелены»[1801]. Взятых в плен запорожских казаков казнили как изменников и раньше. Судя по Крекшину, 28 апреля 1709 г. отправленные Карлом XII запорожцы напали на партию чугуевских казаков, возвращавшихся из рейда по шведским позициям. Чугуевцы, «поколов пленных, напали на запорожцев до полутораста из оных порубили, в плен взяли 29… Приведенные запорожцы за измену колесованы и четвертованы»[1802].

Самый мрачный случай относится к уничтожению пленных противника вне боевой обстановки. После разгрома союзных войск при Фрауштате в феврале 1706 г. царь отправил князя В. Л. Долгорукого к королю Августу II, и один из «пунктов» князю от 12 марта 1706 г. предписывал «уведать о войсках наших, сколко осталось живых и что побито, ранено и в полану» [1803]. В своем отчете от 3 апреля Долгоруков, помимо прочего, поведал: «Расспрашивал я у солдат 2 человек, которые были в неволи у шведов, каким образом их шведы побили, взяв в полон. Один сказывает: как взяли их в полон, и посадили в ызбу капитана и 15 человек салдат здоровых и раненых, и держали их за караулом до вечера в той избе; в вечеру стали брать по одному человеку и выводить на двор, первова капитана вывели и закололи, потом и салдат всех, по одному выводя, перекололи; каптенармус вшел раненой, просит пить, в ту избу, и тово, выветчи, закололи; а тот салдат сказывает, пролежал пот кроватью, прикрывся соломою, и ночью ушел. Другой сказывает: на 4 день после бою приехал швецкий генерал и сказал им, чтоб болные и раненые, которые не могут иттить, чтоб отбирались в одно место, обещал им дать квартеры для покою, и, отделяя, велел отвесть на особый двор дале от здоровых; потом приехал сам на тот двор и приказал их загнать в сарай, и послал двух человек, велел их переколоть. Как те два человека вошли и стали их колоть, наши салдаты, у которых были ножи в зепях, выняв, тех двух человек изрезали; увидели то шведы, бросились много и с шпагами в тот сарай, и все перекололи; толко, сказывает, 4 человека их осталось, которые пролежали под мертвыми, а вышли оне, как шведы ис той деревни поехали. А было наших салдат в том сарае слишком сто человек»[1804]. Доставленные в Швецию после Фрауштатского поражения русские пленники рассказали резиденту Хилкову, что «взято их в плен 15 офицеров, да 340 солдат, из которых на другой или на третий день выбрали шведы 80 ч. больно раненых, разлучили с ними и куда девали, не знают; чают, что порубили»; сами же привезенные в Швецию были «рассажены в разных городах, дочиста ограбленные шведами, босые, нагие, даже без рубах» [1805].

Иногда пленные делали попытки, хотя и не всегда успешные, бежать. Генерал Алларт, как сообщал Паткуль из Вены 2 сентября 1702 г. «сам хотел высвободиться из темницы, но был пойман, и теперь будут смотреть за ним строже» [1806]. Адам Вейде жаловался в письме Меншикову от 31 мая 1704 г.: «Пребываем все времена непрестанно взаперте, и провожаем дни в тасках и в великих скуках зело горко. Особливо нас троих которые питались уходить пуще всех теснотою мучят» [1807]. Взятые также под Нарвой полковник Яков Гордон и майор Яков Гордон смогли «уйти» из Стокгольма 30 мая 1702 г., что, по свидетельству А. М. Головина, привело к ужесточению режима для остальных пленников [1808]. Полковник Яков Петрович (Джеймс) Гордон, сын знаменитого петровского генерала Патрика Гордона, до войны успел поучаствовать в якобитском восстании в Шотландии 1689 г., вернулся в Россию, попал в шведский плен под Нарвой, но уже через несколько месяцев после побега штурмовал Орешек, брал Ниеншанц и Нарву. Путешествуя по Европе, он был захвачен поляками Лещинского и в 1707–1711 гг. снова находился в шведском плену, потом служил на Мальте и вернулся в Москву в 1715 г., получив чин бригадира [1809].

Во время обороны Полтавы бригадир Алексей Алексеевич Головин с отрядом пехоты смог пробиться в осажденную крепость, но вскоре на вылазке был взят в плен. Захватил этого знатного пленника драбант шведского короля лифляндский дворянин Иоган Кампенгаузен, который через три года после описываемых событий стал полковником русского гренадерского полка[1810]. Про пребывание Головина в плену оставил сообщение князь Б. И. Куракин, непосредственный участник полтавских событий, в своей истории Русско-шведской войны он записал, что в плену бригадир Головин «неосторожно себя повел и хотел уйти, за что был посажен в клетку и с ругательством» [1811]. Любопытную деталь об этой попытке побега сообщает Адлерфельд: «Двадцать второго [мая, шв. ст. – Б. М.] бригадир Головин попытался бежать, подкупив часового, который отклонил его взятку и публично объявил о его предложении; в награду за верность король дал ему шестьдесят крон» [1812]. Головин оставался в плену во время Полтавского сражения и был освобожден при сдаче шведской армии под Переволочной [1813]. Этот человек из ближнего круга царя был зятем А. Д. Меншикова и братом адмирала Ф. А. Головина. Будучи капитаном гвардии, А. А. Головин командовал ротами Преображенского полка, которые отбили вылазку шведов под Митавой 28 августа 1705 г.[1814].

Наверное, самый нашумевший побег совершил нарвский пленник лейтенант-фельдмаршал князь Яков Федорович Долгоруков (1634–1720). В 1711 г. его в числе 44 русских пленников перевозили на шхуне в Ботнический залив, ближе к границе в связи с ожидавшимся вскоре разменом. 3 июня, воспользовавшись малочисленностью шведов на корабле (20 человек), Долгоруков с товарищами захватили шхуну. Они заранее договорились, что сигналом к выступлению были финальные слова субботней вечерней молитвы, и план полностью сработал: набросившись на потерявших бдительность шведов, россияне «одних покололи, других посталкали в море, третьих повязали и заключили под палубу. Оставили свободным только шипора, и князь Долгоруков, приставя к груди его шпагу, сказал: «Ежели хочешь быть жив, то вези нас к Кроншлоту или к Ревелю, но берегись изменить»; 19 июня пленники прибыли в ставший к тому времени российским Ревель [1815].

Нижние чины также совершали побеги, хотя мы не можем знать, насколько часто и были ли они так же успешны, как у солдата Преображенского полка Матвея Бавина, который провел в плену в Риге пять лет и бежал, разбив кандалы[1816]. Среди многочисленных полтавских пленников также были беглецы, но если говорить о тех, кто попал в плен при взятии крепости, можно рассказать о двух шведских артиллеристах, взятых в Нарве в 1704 г. После пленения они были определены на работу «по специальности» на Пушечный двор в Москве. Спустя десять лет, весной 1714 г., они отправились на Запад в надежде пешком дойти до Польши и дальше к шведским владениям. Однако после нескольких месяцев блужданий их задержали под Смоленском и отправили обратно в Москву [1817].

Случалось, что пленников освобождали с боем. По-видимому, самым массовым случаем сдачи в плен русских войск было взятие шведами Веприка; эти же войска были вызволены позднее. Адлерфельд пишет, что при сдаче офицерам был сохранен их багаж, а коменданту вернули его шпагу; в крепости обнаружили разорванные пушки (очевидно, их уничтожил гарнизон перед сдачей). Из Веприка в качестве пленных были выведены 1100 солдат и какое-то количество «вооруженных крестьян»; их конвоировали в Зеньков, но большинство из них умерло от холода; саму крепостицу шведы оставили 10 января и сожгли [1818]. Полковник Юрлов, второй по старшинству офицер в гарнизоне, позднее подтверждал, что сдавшийся гарнизон был выведен на следующий день после штурма [1819]. Поначалу русское командование располагало о произошедшем неполными и противоречивыми сведениями, как видно из переписки Г. И. Головкина. 12 января 1709 г. он сообщал В. Л. Долгорукову, что «комендант оной [Вилим Юрьевич Фермор. – Б. М.], которой имел указ от царского величества даже до последнего человека в крепости оной боронитца, восприимет на себя гнев и воинский суд, ибо велено ему боронитися до последняго и ожидать сикурсу, который уже послан был и в малых милях от Веприка обретался» [1820]. Вскоре обстоятельства сдачи прояснились, но пленников по-прежнему искали; в письме к гетману Скоропадскому от 15 января 1709 г. мы читаем: «Ныне уведомилися подлинно, что наши люди, по отбивании трех жестоких штюрмов, принуждены были здаться неприятелю за тем, что не имели пороху ничего. И естли те наши взятые солдаты уйдут, или от неприятеля посланы будут, того ради изволте ваша велможность послать в ближние городы от неприятеля свои уневерсалы, чтоб оных хватали и присылали к войскам царского величества»[1821].

Некоторые пленники освободились из плена в том же месяце, но большинство провело в заточении полгода. Меншиков сообщал царю, что 29 января 1709 г. при нападении на малочисленный шведский гарнизон Опошни было отбито «сто наших…. которые у шведов за караулом были» [1822]. Из письма г. И. Головкина к В. Л. Долгорукому от 18 февраля мы узнаем, что атакой на Опошню руководил полковник Петр Яковлев и что выручены были взятые в Веприке [1823]. По-видимому, это была лишь небольшая часть гарнизона, поскольку известно, что веприкских пленников выручили шесть месяцев спустя: в бою 14 июня из заключения в Старых Сенжарах были освобождены более 1200 русских из Веприка и других мест [1824]. Согласно реляции о том бою, шведы стали убивать содержавшихся в крепости пленников, как только русские полки атаковали Сенжары. Погибли более 100 человек, прежде чем пленники стали защищаться подручными средствами («дубьем и кольем») и сами внесли весомый вклад в разгром шведского гарнизона[1825].

Командиры сдавшегося гарнизона Фермор [1826] и Юрлов наказания по-видимому не понесли; известно, что составлявший гарнизон Переяславский пехотный полк был в 1711 г. раскассирован [1827] Судя по сказке офицера этого полка С. И. Панова, освободившись с боем из плена, он был при Полтавском сражении на должности полкового обозного в полку Ю. И. Буша. На этом основании П. А. Кротов делает вывод, что все чины полка были распределены нестроевыми в обозы разных полков и находились в тылу. Таким образом, побывавший в плену полк был фактически распущен уже перед генеральной баталией [1828]. Можно, вслед за П. А. Кротовым, предположить, что Петр таким образом исключал психологическое воздействие бывших пленников на строевых чинов остальных полков. Возможно также, что это было наказанием за сдачу в плен. Однако представляется более логичным объяснение практического характера – когда в полевых условиях к армии присоединилась тысяча невооруженных людей, пристроить их и поставить на довольствие можно было, лишь разослав в обозы других воинских частей. Более того, из освобожденных веприкских пленников многие офицеры вскоре получили повышения («чином переменены»)[1829]. Об этом сообщает другой офицер того же полка, капитан Федор Петрович Кушников. Спустя 22 года после событий он записал в своей сказке, как «ис того полону чрез трудное домогателство с протчими российскими пленники, швецкой караул побив, свободу получили». За свое «полонное терпение» Кушников был назначен секунд-майором в рижский гарнизон [1830].

Бывало, что осаждающие сами попадали в плен во время стычек под стенами крепости. Например, под Нарвой 30 июня 1704 г. шведская вылазка смогла окружить и увести в крепость 8 преображенцев, хотя остальных подоспевшим на выручку солдатам удалось отбить [1831]. За пять дней до падения Нарвы при бомбардировке замка погиб содержавшийся там русский драгун [1832]. При Выборге русские гренадеры попали в плен в бою за капонир и были вызволены после сдачи города [1833]. Во время осады Штетина шведам тоже удалось захватить пленных, но задерживать их не стали. Шведский гарнизон 9 сентября 1713 г. сделал вылазку, отбил местечко Дам и захватил в нем некоторое количество пленных; 12 сентября из города к осаждающим были высланы русские раненые поручик и 15 рядовых [1834]. Очевидно, коменданту не хотелось тратить ресурсы на раненых пленников; возможно, немаловажную роль играло предчувствие неминуемой сдачи города, при которой гуманное обращение с пленниками могло быть «зачтено».

Примеры великодушного обращения с пленным противником действительно встречаются, несмотря на всю жестокость военных реалий той поры. В какой-то мере их можно объяснить особыми отношениями между офицерами, которые причисляли друг друга к одному сословию и считали в некоторых случаях приличным помогать попавшему в беду противнику. С другой стороны, известные нам примеры такого рода относятся к «южному фронту», где европейцы вызволяли европейцев из татарского рабства. В двух случаях благодетелем выступил Воевода киевский Речи Посполитой – Юзеф Потоцкий, находившийся в изгнании в Турции после 1709 г. сторонник шведской партии. Он выкупил у татар за 150 золотых червонных Московского полка капитана Нелидова, взятого на Пруте в плен; подарив капитану «от себя кафтан немецкий с позументом», воевода отправил его к русской армии[1835]. Тот же Потоцкий выкупил у татар в Бендерах пленного капитана иноземца Андрея Каленштена за 300 левков; отпустил ли воевода капитана Каленштена как ранее капитана Нелидова – мы не знаем, известно лишь, что иноземец «ушел оттуда и вышел на Немиров», где и был обнаружен царскими войсками [1836]. Сам Карл XII, находясь в Бендерах, спас из татарского плена российского офицера-иноземца. В августе 1712 г. из Бендер в Каменец-Подольский прибыл капитан Карл фон Рохенвилле «гренадерского Ропова полка, который прошлого года взят от татар в неволю и ранен, и оного король шведский выкупил и лечить велел; а понеже он, капитан, службы принять не хотел, то отпущен в Лоторанг в свое отечество. Ныне оный едет в Польшу к Царскому Величеству» [1837].

Достойна упоминания история бендерского жителя Юсуф-баши. Он был «взят к нам в неволю под Кази-Керменем [т. е. в 1695 г. – Б. М.] и был во Пскове и в Петербурге»; видимо, со временем его отпустили домой. Возможно, знакомство с тяготами плена на чужбине или зародившаяся за время пребывания в России симпатия к русским побудили его проявить участие к русским пленникам после Прутского похода. «Он к нашим невольникам, пребывающим в Бендере, и к проезжающим курьерам показывал всякое добродеяние, тако-ж некоторых невольников свободил и квартермистра нашего, на свои деньги выкупя, отпустил». Интересно, что Казикермен брали войска Шереметева и Мазепы, а 12 января 1712 г. фельдмаршал Б. П. Шеретемев и Юсуф встретились в Киеве и имели продолжительную беседу («довольный разговор»)[1838].

Говоря о судьбе пленных на этом театре военных действий, хочется упомянуть о случаях, когда участники недавно закончившегося конфликта ездили к неприятелю для выкупа своих пленных родственников. В военно-походном журнале Б. П. Шереметева за 1712 год эти случаи упоминаются исключительно потому, что царские люди ездили в неприятельскую землю и привезли ценную разведывательную информацию, но нас в данном случае интересуют человеческие истории: «Ахтырского полку богодуховский сотник Федор Павлов… был в Крыму для сыску отца своего и матери», а «сотник перекопский Иван Турчин… ездил в Крым для свобождения жены и детей своих из неволи»[1839]. В феврале 1712 г. хорунжий полка Иваненкова Таврило Михайлов был отправлен от русской армии в Бендеры с заданием проводить одного татарина, который ездил в Киев «для отыскания своих братьев и не сыскал для того, что будто татары в Москве» [1840]. В Бендерах хорунжий видел, как на строительстве укреплений работали «русские невольники, которых он видел в 100 человек, перекованы». Когда Михайлов возвращался из Бендер, турки не стали его провожать далее Дубоссар «за опасностию запорожцев; а междо Бендером и Дубосаром шведы с ним съезжались и не познали для того, что на нем был плащ, как и на турках» [1841].

Крепость сдалась, трофеи захвачены, гарнизон отпущен или взят в плен – на этом можно было бы и закончить рассказ об осадах Северной войны. Однако в нашем повествовании остаются неохваченными события, которые нельзя назвать настоящей осадой, и укрепления, которые не назовешь полноценной крепостью.

Оборона и атака малых укреплений

Небольшие крепости

Многие эпизоды Северной войны были связаны с атакой и обороной небольших укрепленных пунктов. Эти операции не являлись полномасштабными осадами, в них участвовали ограниченные силы, и часто для их подробного описания не хватает сведений. В некоторых случаях укрепления были значительны, но вовлеченные в их оборону или атаку войска были невелики, а результаты и резонанс – минимальны; такие эпизоды также отнесены к настоящей главе. Без упоминания такого рода боев характеристика военных действий эпохи была бы неполной, поэтому мы приведем свидетельства о подобных столкновениях в разные периоды войны и на разных ее театрах. Это позволит еще немного приблизиться к ответу на вопрос: «В чем заключались военные действия во время Северной войны?»

В военное время часто приходится содержать малые посты, которые не имеют никаких укреплений, но служат для охранения пути конвоев, подвозящих военные и съестные припасы для армии, или служат для недопущения неприятеля к лагерю, или являются пристанищем войску в зимнее время, – говорится в труде Н. Г. Курганова, и все это в полной мере относится к опыту Северной войны. Теоретические представления эпохи «о обороне малых городов, замков и прочих мест» были обобщены в одноименной главе его книги. По занятии «малого поста» следовало подновить его стены, сделать на них зубцы (для прикрытия стрелков) и вырыть ров. Внезапность нападения предупреждалась дозорами на подступах. Особенное внимание следовало уделить воротам: перед ними соорудить земляной «полумесяц» (чтобы противник не мог разбить ворота прямыми выстрелами), а ночью подходы освещать горючими веществами. «Когда есть причина опасаться разбития ворот, а нет ни времени, ни людей для сделания против ворот небольших наружных земляных укреплений, то надлежит позади ворот навалить великую кучу земли, смешанной с навозом, к умалению действия петарда». Против «эскалады» должны были помочь бревна, камни и «огненные составы», а также вилы и крючья для отталкивания приставных лестниц. Все эти советы годились для сопротивления небольшим отрядам, которые из-за полученного отпора либо полностью откажутся от намерения захватить позицию либо будут вынуждены ждать подкреплений[1842].

Для нападающего (офицера, командированного с подразделением для занятия места) у Курганова приведены рекомендации в главе «Об атаке небольших городов, замков и пр.». Крепостицы и городки, как правило, были обнесены невысокими стенами, с «худыми» рвами и палисадом. Но как бы ни были слабы укрепления, попытка взобраться на них открытой силой при свете дня могла привести к большим потерям. В наиболее благоприятной ситуации у нападающего были пушки и мортиры для пробития стен; привезти их к крепости следовало в сумерках, за ночь возвести эполемент (земляное укрытие для пехоты и артиллерии), а на рассвете начать действовать без значительного риска. Однако если артиллерии не было, не оставалось ничего, кроме приступа с лестницами.

В таком случае разумно было отвлечь гарнизон ложной атакой и взойти на стену по лестницам в другом месте. Проникнув в город, сперва надо было открыть ворота изнутри, затем напасть на гарнизон, действующий против ложной атаки. Для штурма нужно было расставить солдат для ведения постоянного огня, чтобы защитники не могли показаться из-за стен. Под прикрытием этого огня ворота старались разбить петардой или топорами; после этого оставалось сломать баррикады за воротами внутри крепости и, не давая противнику опомниться, преследовать и брать его в плен.

После неудачной нарвской кампании 1700 г. на русско-шведских рубежах происходили стычки небольших отрядов, совершались рейды и нападения на пограничные посты и селения. Зимой 1701 г., по выражению «Журнала или поденной записки», «над неприятелями чинили партиями поиски, також и с неприятельской стороны были партиями ж наезды» [1843]. Такое обобщение и упрощение на уровне официальной историографии привело к тому, что многие интереснейшие эпизоды оказались забыты; постараемся хоть отчасти заполнить этот пробел.

Карелия и Северное Приладожье за годы войны не стали ареной крупных столкновений, однако этот пограничный район был крайне важен, поскольку в первое десятиление века в нем была сосредоточена значительная часть российской металлургической промышленности и корабельного строительства. Войск у России и Швеции в этом регионе было немного, укрепления устарели, а местное население по обе стороны границы часто объединяли конфессиональные и торговые связи; поэтому до поры поддерживалось «крестьянское перемирие». Однако потом местные крестьяне активно участвовали в набегах на соседей вместе с военными; широко известен «партизанский отряд» священника Ивана Окулова.

Опорным пунктом на границе со шведской территорией на восточном берегу Ладоги была пограничная застава Кондуши (совр. дер. Погран-кондуши). Именно через нее выдвигались русские отряды для совершения набегов на пограничные земли противника начиная с конца 1700 г., а в начале 1701 г. Кондушской заставой под командованием прапорщика Ходыченкова был остановлен шведский отряд, шедший из Салми на Олонец[1844]. В сентябре 1704 г. шведы предприняли неожиданное нападение на заставу. Благодаря шведским источникам мы узнали, что из себя представляли укрепления заставы и как протекал бой за них. Шанец о пяти исходящих углах имел двойные деревянные стены, засыпанные землей, четыре башни и ограждение из рогаток. Шведы атаковали и, несмотря на упорное сопротивление защитников, приблизились к стенам настолько, что могли стрелять из ружей внутрь шанца через бойницы, – это вызвало пожар, от которого укрепление полностью выгорело. В огне погибла часть гарнизона, около 50 человек скрылись в подвалах и были пленены, а еще 70 человек во главе с комендантом вырвались и пытались спастись в лесу, но шведы их преследовали и добили либо пленили. Согласно Адлерфельду, разрушенную заставу шведский генерал Майдель занял под свои зимние квартиры [1845].

Ответом на разгром Кондушской заставы стал поход воеводы П. М. Апраксина на Сортавалу в январе 1705 г. по льду Ладожского озера. Взаимные нападения продолжались – под угрозой находились и Олонецкие Петровские заводы. Записки Крекшина, со ссылкой на дела Меншикова, сообщают о шведском рейде на будущий Петрозаводск 19 февраля 1709 г.: «Приходила к Петровским заводам неприятельская партия в 700 человек, но прежде приходу, за день, уведано и пред посадом в прикрытии поставлен полк солдатский, и как следующая неприятельская партия около полуночи пришла, по оной учинено несколько залпов из ружья; неприятель видя, что о его приходе известны, не учиняя ни одного залпа, в бегство обратился, за которым гнав кололи и стреляли чрез все поле; сочтено убиенных 181, в плен взято 23»[1846].

Примечательные события происходили на раннем этапе войны и южнее Ладоги. В течение нескольких недель после нарвского сражения, уже в декабре 1700 г., командующему шведскими королевскими войсками в Ингерманландии генерал-майору Абрааму Крониорту было приказано перейти границу и на русских территориях заняться сбором контрибуции, а также разорять и уничтожать селения. В январе 1701 г. шведы предприняли наступление в направлении Ладоги (совр. г. Старая Ладога). Для защиты рубежей с русской стороны был выслан отряд из 400 белгородских стрельцов и полутора тысяч дворянской конницы, расположившийся в «пустом дворянском дворе» на реке Лаве. Согласно показаниям некоего сумского стрельца, когда «свейские немцы» силой до пяти тысяч внезапно атаковали 28 января, конница вышла в поле, дала бой, но не выстояла и бежала в Ладогу, произведя в городе великий шум. «А белогородцкие стрельцы в том пустом дворе засели и приступ к ним от немец был не малой. И… свейских немец побили оне з двести человек и взяли языков 5 человек» [1847]. На первый взгляд, это скупое описание можно отнести к числу не всегда достоверных донесений, в которых преувеличиваются как силы врага, так и собственные заслуги. Однако благодаря новейшему исследованию шведских архивов, у нас есть возможность увидеть этот бой с другой стороны и оценить весь драматизм практически неизвестного эпизода обороны русской границы в самом начале Северной войны.

Согласно донесениям самого генерала Крониорта, его отряд силой около 6000 ч. выступил к селению Saari (совр. дер. Шум на р. Сарья, притоке р. Лавы) 17 января. После перехода реки русские всадники отступили, а пехота скрылась в укрепленной деревянной усадьбе. Им было предложено сдаться, они отказались. Затем шведы попробовали поджечь строения, но под огнем стрельцов сделать этого не удалось. Безуспешная попытка повторилась 21 января. Крониорт приказал приготовить трое саней с горючими материалами, и утром 23 числа эти «зажигательные снаряды» покатили к стенам усадьбы. Стены дважды загорались, однако русские смогли потушить пламя, заливая его водой через крышу, а одни сани просто оттолкнули назад. Шведская пехота не смогла атаковать из-за глубокого снега, и нападение было отбито. Генерал потерял 81 ч. убитыми и ранеными и прекратил попытки; приказав своим войскам подготовить больше зажигательных саней, он отправил королю просьбу прислать в подкрепление мортиры и добавил, что, по его мнению, командовал обороной, должно быть, саксонец или поляк – настолько умелыми были действия защитников. 26 января прибыли запрошенные орудия, но вечером 28-го в темноте защитники сами покинули двор и скрылись! Карл XII задавался вопросом: как Крониорт со своим корпусом собирался дойти до Новгорода, если он не смог взять какой-то деревянной усадьбы?[1848] Это и вправду была первая неудача шведских войск на русском фронте после их оглушительной нарвской победы. Нам известны показания шведского участника тех событий; Ротка Мартинов был в войске Крониорта и попал в русский плен осенью того же 1701 года. На допросе он рассказал, что во время атак на усадьбу у шведов погибли до 500 и замерзли до 400 человек, что в шведском корпусе было две пушки и две мортиры, что в оставленной усадьбе шведы «застали болных и раненых немного и тех де людей они сожгли» и что из них одного стрельца оставили в живых, и он указал, где были зарыты русскими пушка и сорок мушкетов, этот арсенал отвезли в Ниен [1849].

Осада эта интересна еще и тем, что о ней сохранилось одно необычное свидетельство – церковная реликвия, «Сарский осадный крест». Согласно надписи на нем, ратными конными людьми командовал князь Григорий Путятин, а 400 ч. пехоты составляли «новгородских полков капитаны» с белогородскими и ладожскими стрельцами. Шведов было более пяти тысяч с четырьмя пушками и мортирой. Осада началась 17 января и длилась 11 дней; за это время произошло 12 «боев и приступов», но запомнилась она двумя событиями мистического характера. 21 января ладожскому стрельцу Иоанну Васильеву было явление Честного креста – именно эту реликвию стрельцы вынесли с собой из осады, позднее вокруг нее была сделана икона-складень, снабженная табличкой с надписью, ставшей источником приводимых здесь данных. Второе явление было во сне ладожскому конному казаку Петру Лосовикову – святые мученики предупредили спящего о неприятельском поджоге; и действительно, «неприятели привезли щит к конюшне на девяти санях и зажгли, и святых мученик заступлением от огня невредимы быша» [1850]. По другой версии, святые рекли Лосовикову, чтобы защитники не медлили, но шли в дом свой не страшась неприятелей. «Осажденные, благодаря Всевышняго за такой человеколюбивый промысел, и 28 числа того же месяца, в ночи, взяв с собой честный и животворящий крест, нося перед собой, прошли сквозь шведское воинство заступлением распятаго Господа и молитвами Пресвятой Богоматери, ничем невредимы»[1851]. Такой способ защиты как незаметное оставление обороняемого строения, описан в трактатах, мы встретим его ниже.

Той же зимой, в феврале 1701 г., шведы повели наступление на псковском направлении, где русским пограничным пунктом служил Свято-Успенский Псково-Печорский монастырь, обнесенный стенами и башнями XVI века. (Массивные и протяженные каменные укрепления обители сохранились до наших дней и их нельзя назвать небольшой крепостью; к этой главе Печоры отнесены потому, что здесь сражались незначительные силы и переломных событий здесь так и не произошло.) Карл отправил в набег на Печоры генерал-лейтенанта Спенса с полком конной гвардии, в дороге к нему присоединился полковник Шлиппенбах с драгунами и пехотой из Мариенбурга, а также с множеством лифляндских крестьян, готовых поучаствовать в разорении русских земель. Шведы подошли на рассвете 12 февраля и атаковали город (посад перед монастырем) так стремительно, что располагавшиеся там русские войска не успели занять оборону, отступили и забаррикадировались в домах, где отчаянно отстреливались, пока ливонские крестьяне не зажгли город с четырех сторон. Там же огнем были уничтожены большие запасы кож и пеньки. Часть русских спаслась в монастыре, который имел высокие стены и пушки на них. У шведов не было артиллерии для атаки обители, поэтому, потеряв убитыми майора и несколько десятков солдат, генерал Спенс приказал отступать [1852]. Об этих событиях вокруг Печорского монастыря со слов своих подчиненных писал Б. П. Шереметев: «Сего де февраля против 12-го числа за два часа дни пришли к тому монастырю неприятельские свейские конные и пехотные войска многое число с пушками. И с теми де неприятельскими войски был у них на поле бой. И от многолюдства тех неприятельских войск отступили они в тот монастырь. И те де свеяне, пришед к тому монастырю, приступом железные ворота вырубили и ис пушек по тому монастырю и по башням стрельба у них была многая. И божиею милостию и твоим великого государя счастием, вышед ис того монастыря на выласку, с теми неприятельскими людьми бились. И на том бою их, свеян, побили многих, а иных в полон взяли, и от того монастыря прогнали их за границу верст с пять. А около де того монастыря посады и деревни те неприятельские войска многие пожгли» [1853].

Незадолго до этих событий скончался наказной гетман малороссийских войск на этом театре военных действий, нежинский полковник Иван Обидовский, и большая часть казачьих войск возвратилась с его телом на Украину. Новым наказным гетманом был выбран черниговский полковник Ефим Лизогуб; под его началом монастырь обороняли несколько сотен казаков Черниговского полка и два полка сердюков (пеших наемных казаков) – Дмитрия Чечеля (будущего защитника Батурина) и Лукьяна Шульги[1854]. «И вышли было к Печерскому монастырю к воротам их шведов человек с 2000, а Черниговский полковник Лизогуб допустя их до монастыря, ударил на них с козаками со стороны, и… тех неприятелей от того монастыря отбили»[1855]. Шлиппенбах после Полтавы перешел на русскую службу, и в 1719 г. на основании своих походных записок писал: «Был я под Печорским монастырем, где убит майор Валберштет, под самыми монастырскими воротами, к которым он хотел приставить петарду» [1856]. Лизогубовская летопись добавляет, что шведского офицера «под брамою печерскою сердюк забил, з которого добычи не мало ему, козаку тому, Свириду Перебенди, досталось» [1857].

Поскольку угроза нападения сохранялась, в том же 1701 г. средневековые каменные стены Печорского монастыря было велено обнести земляными валами бастионного начертания («рвы копать, и раскаты делать, и палисады ставить с бойницами, а около палисад с обеих сторон окладывали дерном»). В присутствии царя был заложен бастион у Святых ворот монастыря, к работам были назначены солдаты полка Айгустова во главе с подполковником Михаилом Юрьевичем Шеншиным. Вскоре Петр обнаружил, что подполковник не наблюдает за работами лично, «приказал его сыскать, и за то учинено Михайле наказанье, бит плетьми снем рубашку нещадно у того раската и послан в Смоленск в солдаты» [1858]. Последняя попытка была предпринята шведами в июле 1703 г., но была остановлена в бою на подходах к Печорам кавалерией стольника И. Т. Назимова [1859].

Несколькими месяцами позднее обстановка в регионе изменилась. 3 июня 1701 г. генерал-фельдмаршал Б. П. Шереметев со своим «большим полком» был назначен царским указом действовать из Пскова и Новгорода в направлении Лифляндии. Под его началом была регулярная пехота, кавалерия, а также некоторое количество нерегулярной конницы – казаков, татар и калмыков. Эти воины наиболее подходили для поставленной перед ними задачи – разорять неприятельскую территорию. Примеры действия нерегулярных войск на ливонском направлении летом 1701 г. отражены в журнале Гизена, в том числе так: «Един из наших татарских подъездников именем Мурзенок с несколько тысящи татаров глубоко в неприятельскую землю набег учинил, много побрав и раззоря, больше 50 городов и деревень пожег»[1860]. «Наши же казаки своими набегами, от Печерского монастыря в Ливонию, немалую також шкоду учинили, и многих побивали, и в полон брали» – подтверждает Поденная записка [1861]. Как правило, деревни и города доставались без боя, но в случае сопротивления итог был тем же. Так, в августе

1701 г. «сильный татарский подъезд в великой неприятельской деревне 700 шведов нашед их осадил; и когда они крепко к обороне засели, и их не возможно было выволочь, то татары деревню сожгли, и шведов купно порубили, и в полон взяли, что ни един не спасся» [1862]. Возможно, нападения казаков на какие-то шведские селения и были отбиты, но в отечественных источниках такие случаи не отразились. Впрочем, большинство этих эпизодов были нападениями на незащищенные пункты, но коль скоро нас интересуют атаки на укрепления, нужно упомянуть бой за мызу Менза.

Еще в январе 1702 г. это селение в шведском пограничье по приказу генерала Шлиппенбаха было занято отрядом в 168 человек подполковника Икскуля. В августе того же года к укрепленному земляным валом и палисадом каменному строению мызы сначала подошли драгуны, рейтары и казаки, которым Икскуль отказался сдаться; затем подошел весь «Большой полк» Б. П. Шереметева. «И оступили кругом, и стали стрелять из гаубиц и ис пушек и из мелкова ружя; и был бой многое время, и князь Василева полку Вадбалского драгуны да Мурзенкова полку казаки, подшедчи, подсекли полисад и, заметав ров, зажгли анбар и во все стороны пошли все на приступ… и… увидя меня, тот полуполковник [Икскуль. – Б. М.] замахал в окно шляпою, и велел бить в барабан, и просил милосердия, чтобы им вместо смерти дать живот» [1863], – писал Петру Шереметев 7 августа 1702 г.

Войскам окольничего и воеводы П. М. Апраксина была назначена другая зона действий – от Новгорода «к Ижорской земле». Летом 1702 г. в боях против шведского генерала Крониорта был взят целый ряд населенных пунктов, например Сарская мыза (будущее Царское Село) и мыза Домдоровчина (вероятно, Дудергоф). Для «промысла над неприятельскими людьми» был отправлен ротмистр Федор Квашнин Самарин с тремя драгунскими ротами на мызу Порецкую, «на которой было неприятельских ратных людей и драгун с начальными людьми 90 человек; и тое Порецкую мызу ратные люди взяли и неприятельских людей, которые в ней были, побили, оружие их, лошади и конскую збрую побрали». О другой победе сообщалось, что воевода Апраксин со своими ратными людьми взял «неприятельскую крепость Палголуки шанцы»[1864]. По всей видимости, это был бой за переправу через приток Невы реку Тосну. Сам Петр Матвеевич сообщал царю подробности этого дела. «И на той реке у неприятелских людей, которые поставлены были от генерала Крониорта с четыреста человек, чтоб нас чрез тое реку не перепустить, учинен был городок и отводные шанцы, и поставлены три пушки, и мост разведен; и того ж августа десятого числа с теми неприятелскими людми об тое реку Тосну был у нас бой ис пушек и из мелкого ружья, и… тое неприятелскую крепость и шанцы взяли. И ис той крепости от реки Тосны они, неприятелские люди, с моеором Берием побежали с пушками, оставя табор свой и розметав всякие припасы» [1865]. Затем последовала переправа и преследование шведов 15 верст до самой Ижоры с захватом барабанов, оружия, седланных лошадей и пушечных лафетов с колесами. К сожалению, о конфигурации укрепения и тактике штурма более подробных сведений у нас нет.

В сентябре 1703 г. войска Б. П. Шереметева преследовали шведского генерала Шлиппенбаха по Эстляндии; множество городов были оставлены защитниками без боя при подходе русских, которые «те города и посады разорили», «все жгли и разорили без остатку». Эти события коснулись городов, в которых стояли средневековые замки, – Ракобор/Везенберг (совр. Раквере), Фолин/Вильян (Вильянди), Пылцов (Пылтсамаа), Пай-де, Руик. Очевидно замки не могли выдержать нападения крупных сил и гарнизоны их были слабы. Например в Раквере шведы сами сожгли склад с 5000 драгунских седел и «выпустили» множество «фряжских питей», зато русским досталось большое количество «хлеба, и масла, и сала, и селдей, и табаку и соли»; простояв на месте с 5 до 9 сентября, Шереметев выжег весь город и окрестности и отправился к Пайде, который подвергся той же участи. Про Вильянди было известно, что «фартецыя каменная зело крепка, около которой великие полисады», но небольшой шведский гарнизон из трех рот пехоты и четырех рот кавалерии, узнав о приближении конницы Шереметева, предпочел зажечь запасы и оставить замок[1866].

Борису Петровичу Шереметеву довелось руководить взятием еще одной крепости, хотя эти события нельзя отнести к войне со шведами (или с другим внешним противником России), – подавление Астраханского восстания в 1706 г. являлось внутренним делом. Выступление стрельцов было вызвано недовольством «административным произволом» и экономическими проблемами, а также насаждаемой реформой костюма и бритьем бород. Конфликт можно было разрешить мягкими мерами, в частности, Петр сам советовал «над Астраханью без самой крайней нужды никакого жестокого и неприятелского поступка не восприимать»[1867]. Однако Б. П. Шереметев, отправленный из действующей армии на «внутренний фронт», предпочел действовать жестко. Подробно все произошедшее отражено в письме фельдмаршала адмиралу Ф. А. Головину от 13 марта 1706 г. Ночью на 12 марта «астраханцы» заперлись в городе и начали сжигать слободы вокруг города – очевидно, готовясь к приступу со стороны правительственных войск. Послав им письмо с требованием сдать город и не получив ответа, Шереметев отправил один полк в находящийся рядом с городом Ивановский монастырь – чтобы мятежники не разорили его и хлебные запасы при нем. Утром фельдмаршал лично прибыл в монастырь; астраханцы предприняли на него нападение, бросили три бомбы, но были отбиты. К Шереметеву подошли остальные войска, а мятежники вышли из города на вылазку «с пушки и знамены». В полевом бою под стенами Астрахани «изменников, побили, и в земляной город вогнали, и пушки и знамена побрали, и они на земляной город стали с ружем и с копьи и ис пушек и из мартиров стрелили и бились в другой ряд, и наши земляной город взяли приступом, и гнали за ними даже до Белова города к самым Вознесенским воротам, и побрали дорогою пушки и мартиры….; а они в город ушли, и ворота заперли, и поставили пушки, а з города стреляли ж, и я, усмотри, чтоб многих людей непотерять, велел от ворот уступить, и поставил полки свои по улицам, и, зделав батарею, велел в город метать бомбы. И как от тех бомбов почало быть в городе разорение, и они, видя свою беду, того ж числа ввечеру выслали из города конных и пехотных полков пятидесятников и десятников с повинною»[1868]. Этот отчет напоминает реляцию о взятии неприятельской крепости – со штурмом, вылазками, бомбардировкой и сдачей гарнизона после посильного сопротивления. В любом случае для участников это была боевая операция, сопряженная с риском для жизни. Астраханским же стрельцам предстояло понести наказание и, в частности, участвовать в осаде Выборга в 1710 г., где им предполагалось поручить особо опасные задачи.

Рейд шведской кавалерии на занятые русскими пункты в Польше в начале 1706 г. известен нам благодаря Адлерфельду. В то время как русская армия фельдмаршала Огильви была блокирована в Гродно, Карл XII отправил полковника Круза с тремя сотнями кавалеристов и валахов захватить польский городок Августов – в нем, как стало известно, русские драгуны разместили магазин с припасами. В начале отряд Круза напал на 70 русских драгун под командованием капитана-англичанина – драгуны засели в некой деревне и отстреливались, но после того, как большинство из них было изрублено, сдались шведам. В городке Nowiword (Новый Двор?) были застигнуты врасплох и перебиты 60 драгун; их поручик взят в плен и еще два драгуна скрылись. Еще 70 русских с двумя офицерами были внезапно атакованы и «преданы мечу» в деревне недалеко от Августова. Сам город к тому моменту был оставлен основным гарнизоном под командованием русского майора, в нем оставалось 70 драгун с поручиком и корнетом. При взятии Августова все они были убиты, лишь корнету сохранили жизнь, так как он оказался шотландцем[1869]. В русских источниках из этой серии неудач известен бой при Индуре[1870]. Это была «нечаемая» атака шведов на отряд полковника Штольца 11 февраля (н. ст.) 1706 г., и Огильви жаловался царю, что внезапные нападения шведов были успешны из-за неисправного несения караульной службы – об этом Огильви жаловался царю после «нечаемой» атаки шведов на отряд полковника Штольца 11 февраля 1706 г.: «Драгуны обыкли токмо в деревнях сидеть, доброй стражи не иметь, с мужиков воцку, ветчину, куры, гуси ограбливать и все государево неприятелем себе чинити» [1871].

Эпицентр русско-шведского конфликта в 1708–1709 гг. переместился на Украину, и многочисленные казачьи городки превратились в пункты, оспариваемые современными регулярными армиями. Бои за укрепления Гетманщины в этот период характеризуются целым рядом особенностей, и, в первую очередь, суровыми климатическими условиями – наиболее активные действия (не считая полтавской операции) проводились поздней осенью и зимой. Во-вторых, крепости этого региона представляли собой земляные валы с частоколом, деревянными башнями и рвом – они строились в течение XVII века для защиты от набегов, и ни прочность укреплений, ни их очертания не годились для обороны в случае регулярной осады с методичным применением артиллерии. Все эти особенности обусловили и характер боевых действий: морозы не позволяли вести длительные осады (а часто политическая или оперативная обстановка требовали быстрых действий), укрепления казались слабыми, поэтому регулярные армии чаще обычного прибегали к открытым штурмам. Еще одной особенностью была необычно высокая для Северной войны вовлеченность местных жителей не только в роли зрителей и жертв войны, но и как активных участников на той или иной стороне. Не вдаваясь в военно-политические перипетии, опишем обстоятельства обороны или атаки тех украинских городов, о которых имеются сведения в опубликованных источниках.

Шведская армия начала вторжение с продвижения в глубь Северской Украины. Российское командование стремилось удержать укрепленные пункты на пути противника. Авангард шведской армии силой в 200 ч. под командой майора Коскуля подошел к Мглину, первому гетманскому городу на пути шведов, 25 сентября 1708 г. Стоявший в дефиле на подступах к городку русский пост был выбит из своих рогаток и отступил в крепость. Коскуль со всадниками с ходу атаковал город, но был отбит. Выдержав первый приступ и не дожидаясь подхода основной шведской армии, гарнизон, состоявший, по мнению шведов, из 300 русских солдат и вооруженных крестьян, очистил город и отступил на Почеп[1872]. Лизогубовская летопись подтверждает, что «шведов, прийшовших под городок Мглин, сотенный полку стародубовского, много побито и з города прогнано; – однакож после все з городка выступили в лесы, а король шведский сам пришол и стоял болше недели у Мглине»[1873].

Развитие событий вокруг Мглина Петру описывал адъютант Ф. О. Бартенев в серии донесений. Из Почепа 23 сентября он писал, ссылаясь на сведения мглинского сотника: «Неприятельские люди пришли на границу конницею, полков с восемь, к местечку Млыну к реке Ипуте и через реку по них казаки стреляли; а неприятель уговаривал казаков: мы де у вас брать не будем ничево, только за денги будем покупать; а казаки им на то ответствовали: мы де вам будем пули продавать»[1874]. Днем позже Бартенев сообщал, что казаки собираются в городках, жен и детей вывозят в леса, а хлеб прячут по ямам. При этом они с радостью приняли известие о скором приходе русских полков. На рынке, согласно царскому указу, во всеуслышанье объявляли, «чтобы хлеб и скотину неприятелю не оставляли, а которые оставят и то все будет пожжено»[1875]. Наконец, 26 сентября пришло донесение об атаке шведами городка: «Неприятелские люди перебрались через реку Ипуть и приходили штурмовать городок Млын сентября дватцеть четвертое число на зоре. И городка не взяли и отступили с уроном, которых я видел и считал пятьдесят тел у стены городовой, да у ворот городовых убито из пушки два офицера, один маеор, шпаги и платье сняли казаки, и книшка у маеора записная взята из карману, что было у паролю приказано тое ночи. А в городе сидит сотник млынский и с ним казаки сто человек того города и мужики из деревень. А черкасы нам верно служат, неприятелю правиянту никакова продавать не возят и все бегут по городкам и по лесам и нашему войску зело рады, что вступили» [1876]. Оставляемый перед лицом неприятельской армии город следовало эвакуировать. «Из местечка Мглина черкасы выбежали вон – доносил Шереметев Петру 1 октября 1708 г. – Ия указ к Рену послал, дабы пушки и порох ис того местечка вывезчи, оное зжеч, понеже оное близко швецкого лагару и удержать ево невозможно» [1877]. Однако, судя по письму Шереметева несколькими днями позже, 14 октября, Мглин не был сожжен и шведское войско «немалое себе доволство получило от местечка Мглина»[1878]. Анонимный мемуарист в рядах шведской армии подтверждает, что в Мглине было найдено столько водки, сала, зерна и прочего провианта, что его хватило бы на целую армию [1879]. Адлерфельд же говорит, что «эта восхитительная страна представляла собой пустыню»: в селах не было ни души и никакой провизии – все было заперто в городах [1880].

Северская Украина могла стать районом зимних квартир для утомленного шведского войска. Однако после оставления Мглина российские войска заняли своими гарнизонами крупные центры – Почеп, Стародуб и Новгород-Северский. Шведы на штурм этих городов не решились и проследовали дальше, к р. Десне в направлении Левобережной Украины и Батурина. Занятие городов Северщины позволило россиянам упрочить лояльность местного населения, удержать местные элиты от перехода на сторону врага, а также использовать их как базы для «разведывательнодиверсионных действий» – отряды конницы «висели» над армией противника, нанося жалящие удары, захватывая языков и раскрывая местоположение и направление движения шведов[1881]. Отметим, что участники событий с российской стороны рассматривали свое нахождение в гарнизоне Новгорода-Северского как «сидение в осаде» («были в атаке от шведской армии»), причем длительной – с сентября по декабрь[1882].

Городок Смелое в 30 км от Ромен стал ареной боевых действий в 20-х числах ноября 1708 г. Шведские полковники Тауб и Дукер получили приказ занять квартиры в Смелом 19 (20 по шведскому стилю) ноября; однако впустить их в город местный «магистрат» отказался, требуя письменного приказа от гетмана Мазепы. Пока шведы оставались в предместье, жители Смелого впустили в город с другой стороны генерала Ренне с русскими драгунами, которые подготовили местечко к обороне с помощью баррикад. Король Карл, узнав о произошедшем, отправился туда и приказал двум колоннам войск следовать за собой. Адлерфельд сообщает, что Ренне покинул Смелое 22-го числа, не дожидаясь атаки шведов, а перед тем, 20-го числа, сделал вылазку, но был отбит [1883]. По русским источникам, в предместье Смелого действительно произошел бой, в котором был захвачен шведский обоз и взяты пленные [1884]. Так или иначе, драгуны Ренне при поддержке населения удерживали Смелое несколько дней перед лицом неприятеля, а оставленное русскими местечко шведы сожгли.

Неудачным для шведов оказался приступ к украинскому городу Недрыгайлову. Вот как поведал об этом Б. П. Шереметеву местный священник Андрей Александров: «Вчерашнего ноября 30 дня перед вечернею к Недрыгайлову приехали волохов шведских в 50 конях и говорили жителям, чтоб их в город пустили, и они им в том отказали, и те волохи отъехали. Потом, помешкав с полчаса, пришли к Недрыгайлову шведы конницею с 1500 человек, и под городом спешились, и шли в строю к городу с ружьем, и прежде стрельбы говорили они шведы Недрыгайловским жителям, когда они от них ушли в замок, чтоб их пустили в тот в замок, а сами б вышли, и обещали им, что ничего им чинить не будут. И они из города с ними говорили, что их в город не пустят, хотя смерть примут. И те слова они шведы выслушав, стали ворота рубить, потом по них в город залп дали, а по них шведов из города такожде стреляли и убили шведов 10 человек. И они шведы, подняв тела их, от замка отступили, и стали на подворках и церкви, и дворы все сожгли»[1885]. Однако город все же был взят шведами спустя десять дней в ходе карательной операции подполковника Функа [1886].

Драгунский подполковниц Функ из полка Дукера 9 декабря с пятью сотнями драгун был отправлен, чтобы «урезонить» враждебных шведам крестьян. Согласно Адлерфельду, в городке Тегеу было уничтожено более тысячи казаков, само место было сожжено, та же участь постигла Drihalow (Недригайлов) и множество деревень враждебно настроенных казаков; все обнаруженные жители были преданы мечу в назидание остальным [1887]. Под «Тегеу», вероятно, имелся в виду населенный пункт под названием Терны, Тернов или Чернухи, про оборону которых сохранились более подробные свидетельства [1888].

Капитан-поручик А. И. Ушаков сообщал царю 12 декабря 1708 г.: «Неприятель… был до Тернова, и оный, пришед, то местечко выжег. Тутешний народ засели было в замок и стрелялися часа з два, однакож неприятель силен: пришед пехотою з дву сторон, взяли оный замок и жителей несколко стратили, и то малое число. У неприятелей убили человек з дватцеть, в том числе офицер, знатно, что не нижний» [1889]. Существует также свидетельство шведского полковника Поссе: «Когда шведы вошли в местечко, то все казаки и селяне сбежались на церковное подворье, так что все подворье и вся церковь были полны народу. Вокруг подворья шел вал, а где он был разрушен – обнесен палисадом. Шведы атаковали два раза церковное подворье, но встретили сильный отпор, даже женщины стояли на валах и бились против шведов, и неприятель был отбит. На третий раз шведам удалось влезть на валы, и драгуны стали рубить всех, кто им попадался под руку, – всего 1600 человек. Тех, кто укрылся в церкви (она была полна народу) и не хотел отворять дверей, Функ велел поджечь, и все, кто был в церкви, сгорели»[1890].

При подходе шведов к городу Зенькову, неподалеку от Веприка, местные жители также заперлись в крепости и вышли на стены. О дальнейших событиях сведения рознятся; некоторые авторы говорят о том, что Зеньков был взят с боем и сожжен [1891]. Однако Адлерфельд рисует иную картину. Подойдя к Зенькову, шведы увидели, что это обыкновенный маленький город, укрепленный «по обычаю той страны» – палисадом, небольшим валом и рвом. Много крестьян вышли на вал и притворно заявили, будто остаются нейтральными и не пустят к себе ни шведов, ни русских. Шведы начали сжигать предместья. Вечером прибыл король и обнаружил, что ворота заперты, а горожане с крестьянами, пьяные, шумные и сильно возбужденные, стоят на стенах. Солдаты короля сожгли еще несколько домов в округе и остались ночевать в поле. На следующий день городу был выставлен ультиматум и дан час на раздумье. Король с полком пехоты подошел к самым воротам и уселся на рогатки в ожидании сдачи, каковая и произошла менее, чем через час. Город был сдан на милость победителя, и в нем Карл XII встретил новый 1709 год[1892].

Местечко Груня, занятое русскими, было внезапно атаковано и взято шведами. Меншиков уведомил царя, что неприятель «пришел к Груне внезапно, потому что провел их наш драгун (которой за день неприятелского приходу из Груни ушел) чрез лес между дорог к самому месту, о котором неприятеле наши в то время сведомы как ево в лицо увидели, и для того принуждены были дать с ним бой и отступить отсюда» [1893]. Шведов, по данным языков, было 4000 кавалеристов и 300 валахов. В Груне пропал обоз трех драгунских полков; командовал русским отрядом полковник Кампель. По итогам этого неудачного дела было начато разбирательство: со всех капитанов затребовали показания («сказки») о ходе боя и отступления; Петр хотел знать, не произошла ли неудача из-за неподобающего несения караульной службы. И Меншиков, и царь сошлись во мнении, что драгунские офицеры сами виноваты в потере своего багажа, т. к. не следовало везти его с собой на передний край[1894]. Адлерфельд называет населенный пункт «Horogni» и сообщает, что 18 января в 6 вечера король приказал двигаться туда полковнику Дукеру с 2000 кавалерии. На следующий день шведы пришли к местечку (где стояло пять полков бригадира Carrupel, т. е. Кампеля), были атакованы пехотой, опрокинули ее, убили 300 русских, взяли две пары литавр, несколько знамен, обоз и более тысячи лошадей [1895].

Полковнику Кампелю (Campbel) не везло; Александр Гордон записал, что в местечке Miklow (по-видимому, Царичанка), где стоял полковник со своими драгунами, местные козаки открыли шведам ворота, так что Кампелю пришлось спасаться с большими потерями [1896].

Крепость Сорочинцы на реке Псёл также была атакована шведами. 21 января 1709 г. Карл приказал полковнику Галле внезапно захватить город: наружные ворота были захвачены, но взять укрепление сходу не удалось, а на полноценный штурм шведы не решились [1897]. Адлерфельд упоминает лишь, что из фальконета со стен Сорочинец «во время рекогносцировки» был убит подполковник Врангель, командир Сконского драгунского полка (кстати, этот Врангель, а его однофамильцев и родственников служило в шведской армии множество, в 1701 г. попал в русский плен при Эрастфере и бежал в 1704 г.)[1898]. Возможно, он погиб в ходе неудачного приступа. Шведы не вели планомерной осады городка, однако Сорочинцы находились в непосредственной близости от района расквартирования их армии, поэтому чины сорочинского гарнизона считали, что находились в осаде шесть месяцев [1899].

«Князь Меншиков с кавалерийской дивизией… застигнут был в одном городе между Ахтыркой и Полтавой и наголову разбит шведами, – сообщал британский посланник Чарльз Витворт. – Дело князя Меншикова происходило 27-го января близ Опошни. Он рисковал попасться в плен и потерял 300 человек, у шведов же убито только 17 человек. 28-го король со всею армией двинулся к Ахтырке, но, узнав, что там русские готовы встретить его, остановился, не доходя двух миль. 29-го партия русских и казаков неожиданно ворвалась в Опошню, перебила около ста шведов, захватила 53 человека в плен и освободила 48 человек русских, взятых в деле 27-го»[1900]. В докладе другого иностранца в России, датчанина Георга Грунда рассказывается, очевидно, о том же эпизоде недалеко от Ахтырки, который закончился «с очень скверным для князя Меншикова исходом»: «Он со своими людьми задержался ночью в одном монастыре и был там обнаружен вражескмии лазутчиками, после чего наутро неприятель, ринувшись на монастырь, так сильно его осадил, что русским едва удалось уйти, бросив весь обоз, принадлежавший по большей части ген. – майору Шаумбургу, сохранившему из него одну только лошадь, на которой сидел. Князь Меншиков со всеми остальными, без сомнения, был бы захвачен в плен, если бы глубокий снег не помешал неприятелю их догнать, и ему пришлось довольствоваться несколькими из отставших»[1901].

Попробуем разобраться, что же происходило в Опошне 27–29 января 1709 г. Сам Меншиков о событиях 27 января писал Петру в тот же день. В Опошне находился форпост драгунского соединения генерал-майора Шомбурга; со стороны полтавской дороги к местечку стали подходить шведы с пехотой и конницей и охватывать его с двух сторон. Меншиков возглавил оборону, вывел драгун из Опошни и построил их в поле, чтобы дать бой. В полевом сражении при поддержке пехоты шведская кавалерия оттеснила русских драгун, но с поля не сбила и не преследовала. Потери князь оценивал как небольшие и одинаковые («ущерб на обе стороны ровный») [1902]. По Адлерфельду, у Опошни король с 2000 кавалерии атаковал Шомбурга (6 полков драгун, 600 конных гренадер и 2000 казаков)[1903], первой же атакой сбил их с поля и преследовал; Меншиков с генерал-майором Ренне прибыли незадолго до начала боя и убегали вместе со всеми. Было взято пять штандартов и литавры, а в захваченной Опошне шведские валахи разграбили обоз драгунских полков. Через два дня Карл выдвинулся в сторону Котельвы с целью разбить еще один русский отряд, а в Опошне оставил капитана с 50 кавалеристами – для охраны раненых и взятых трофеев. Тогда «партия» драгун полковника Яковлева внезапно «в Опошню вошла и около 100 человек шведов там изобрели [т. е. нашли. – Б. М.], между которыми болшая часть болных….; також человек со сто наших, в полон побранных, там же в Опошне застали, которые у шведов за караулом были» [1904]. О том, что в местечке разгорелся жаркий бой, свидетельствуют слова Меншикова: «Которой швецкой камендант в Опошне взят, тот сего часу здесь от жестокой раны умре, ибо оные хотя были и малолюдны, однакож, зело жестоко держались и не вдруг здались, пока их к тому наши огнем и гранатами не принудили» [1905]. Захватив трофеи и забрав освобожденных пленных, драгуны оставили Опошню. Когда шведский генерал-майор Ранк прибыл туда со своей пехотой, он обнаружил лишь мертвые тела [1906].

Карл отправил генерал-майора Гамильтона с четырьмя кавалерийскими полками к укрепленному пункту Олешне 10 февраля 1709 г. Прибыв туда, шведы взяли город силой оружия, перебив большую часть гарнизона, взяв оставшихся, включая местного воеводу, в плен; затем город был сожжен [1907]. Шведский историк А.Г.Г. Стилле подтверждает, что Гамильтон взял Олешню атакой холодным оружием, изрубил несколько сот человек из ее гарнизона и затем сжег город[1908]. Исследователь Я. Г. Иванюк сообщает дополнительные подробности: последние защитники Олешни заперлись в деревянной башне и были сожжены в ней, были казнены 400 местных жителей и 70 русских драгун [1909]

В тот же день сам король с гвардией, кавалерией, драгунами и пехотой отправился в Красный Кут. Адлерфельд сообщает, что при приближении шведов русские вышли из этого местечка и построились в боевой порядок на его дальней окраине; шведы прошли через селение и атаковали, а русские драгуны, дав один залп, ретировались в сторону Городни. Карл преследовал бегущего в беспорядке противника и многих побил не только по дороге в Городню, но и в предместьях, в воротах и на улицах этого села – толпящиеся на улицах не могли спастись и село было завалено трупами. Про генерала Ренне, стоявшего у того места со своими полками, лаконично сказано, что он отступил той же ночью[1910].

Оставление Красного Кута в отечественных источниках подробно не описано, зато бой при Городне считался успешным для русской армии; отражение атаки самого короля описано в донесении К.-Э. Ренне от 11 февраля 1709 г. Неприятель преследовал шесть драгунских полков генерал-майора Шомбурга из Красного Кута до Городни, где стоял Ренне. «И я, увидя оное ево наступление, Семеновской и драгунские полки отпустил, только оставил гранодерские полки и Семеновских 200 и других полков несколько рот. И по рассмотрению, что потребно, также и Семеновских 200 спешил и учинил неприятелю доброй отпор, и погнали с одной стороны до самого Красного Кута назад»[1911]. Это был динамичный кавалерийский бой с поочередными атаками и отступлениями; по словам Ренна, противники гоняли друг друга с одного места не менее пяти раз, пока шведов не прогнали окончательно, побрав знамена, литавры и пленников. Сохранившаяся выписка из журнала Ренне подтверждает, что шведы «незапно наткнулися на поставленных от господина генерала Рена в замерзлом рву за засекою в закрытие гренадеров и пеших драгун, тогда неприятель от них так подхвачен, что в совершенную конфузию пришел». На другом фланге Ренне построил свои полки на ровном месте за городом, где они расстроили и с потерями обратили в бегство шведский рейтарский полк. Более того, по сообщениям взятых пленных, король едва не попал в плен, оказавшись окруженным русскими в какой-то мельнице, если бы его не выручил подошедший сильный отряд шведов. Будто бы «король часто сам объявлял, что он никогда в таковом страхе не бывал»[1912]. Таким образом, в тот день произошел редкий по своей ожесточенности бой за неукрепленное селение.

Гадяч удерживался шведами с 19 ноября 1708 г. до 13 марта 1709 г. Подробностями его захвата мы не обладаем, зато сохранились интересные соображения о возможном отбитии Гадяча. Они демонстрируют ход мыслей военных той эпохи об организации атаки на город и представляют интерес даже при том, что не были реализованы на практике. Во время нападений на разбросанные в районе Лохвиц шведские отряды, инженер Штаф 4 декабря 1708 г. отправил Петру свои предложения о том, как взять Гадяч.

Штаф (?)

План укреплений Гадяча

1708 г.

Отдел рукописей БАН

Предлагалось ночью окружить кавалерией крепость, чтобы из нее никто не мог уйти. Из артиллерии были нужны двенадцать 12-фунтовых пушек для делания бреши, 12 полевых пушек и 3 гаубицы для обстрела замка. Для атаки и в резерв предполагалось выделить 8000 пехоты. Пехоте, каждому солдату, предлагалось принести к палисаду связку соломы, потом гранатами эту солому поджечь и таким образом спалить палисад, после чего штурмовать брешь. Запершегося в замке противника предполагалось за полчаса принудить к сдаче бомбардированием[1913]. Сохранилась «сказка» участника несостоявшегося гадячского штурма Дмитрия Федоровича Сумина, полкового адъютанта Копорского полка: «Ходили под Гадич с лестницы для штурму неприятеля, и не дошед, возвратились» [1914]. Позднее Б. П. Шереметев в письме от 6 марта 1709 г. объяснял царю, что атака на Гадяч не была предпринята из-за угрозы подкреплений: «А Гадича атаковать за вышепомянутым случаем невозможно, того ради что большой город выжжен, а неприятель сидел в замку, а ежели-б мы тот город и атаковали и стали бомбардировать, тогда-б неприятель во всех местах солдат к тому городу привел на сикурс, чего-бы мы за таким временем ничего не могли учинить»[1915]. 13 марта шведы сами покинули Гадяч и подожгли его (очевидно, замок и то, что оставалось от посада); но казаки немедленно вступили в город и не дали распространиться пожару [1916].

Местечко Рашевка, недалеко от Гадяча, было занято немецким драгунским полком полковника Альбедиля, и день 15 февраля 1709 г. стал для этой шведской части, по словам Адлерфельда, роковым. Судя по реляции Шереметева, отправленной царю 18 февраля, Рашевка была атакована отрядом генерал-майора Бема в восьмом часу пополуночи. «И неприятельское войско, увидев наступающую на них партию, в порате [параде, т. е. боевом строю. – Б. М.] себя поставили и к рогаткам обметанным около того местечка спешась приступили. Тогда 2 баталиона Преображенских спешась на них наступили и по крепком бою оных от рогаток отбили и принудили их с потерянием в замок вступить. И наши за ними последовали в замок и замок овладели счастливо. Тот вышепомянутый драгунский полк и пехоту совсем побили и коменданта полковника Альфентейна [Альбедиля. – Б. М.]… с прочими обер и унтер офицеры и рядовых в полон взяли… Из той части неприятельского войска разве человек 50 ушло чрез леса, за которыми погонею наши лошади больше служить не могли; первое – немалый марш имели чрез всю ночь, второе – в нынешнем случае снеги и леса им на свежих лошадях послужило» [1917]. Адлерфельд подтверждает события того дня и уточняет, что перед атакой на село русские окружили и уничтожили 120 шведских драгун, охранявших лошадей своего полка [1918]. В анонимном документе Архива Министерства иностранных дел содержатся подробности о распоряжениях к штурму: «И как пришли к местечку Рашевинск, того же февраля 15 дня откомандированы по оное местечко на штурм Преображенского полка помянутые баталионы второй и четвертый и перед вторым баталионом майор Матюшкин, да капральство гренадер, перед четвертым майор Бартенев, да Астраханского полка гренадеры. А драгунские полки оставлены были позади местечка»[1919]. В записках Крекшина со ссылкой на журнал Его Царского Величества также сказано, что Бем «… драгунские 5 полков поставил по дорогам, лежащим к оному местечку, дабы неприятель во время штурма не учинил нападения, а сам с пехотою пошел к местечку Решевке» [1920]. Полковник Альбедиль месяцем ранее участвовал в неудачном штурме Веприка (это его колонна поспешила на приступ первой), а до того 7 лет служил в чине генерал-майора в армии польского короля Августа; при расспросе в плену он свидетельствовал, что во время боя за Рашевку местные жители побили немало шведов [1921].

Штурмовали местечко 4-й батальон Лейб-гвардии Преображенского полка майора Бартенева и гренадерская рота Астраханского полка; 2-й батальон с полуротой гвардейских гренадеров обходили Рашевку с фланга [1922]. Поэтому в бою основная тяжесть потерь легла на преображенцев, среди них было 57 раненых и 14 убитых (из 98 человек общих потерь отряда Бема) [1923]. В частности, был смертельно ранен майор Федор Бартенев, и Петр был этим крайне опечален. Несмотря на одержанную победу, царь досадовал на Шереметева: «И то кроме печали мне не принесло, как для смерти господина Бартенева, так от безделных, наипаче торопких поступок фелтъмаршала» [1924]. О переплетении судеб петровских гвардейцев и участии в них самого царя говорит тот факт, что Петр планировал устроить свадьбу Бартенева с вдовой преображенского подполковника Д. К. Карпова, погибшего под Нарвой [1925].

Огорчение монарха можно объяснить тем, что элитная воинская часть была брошена в бой на малозначительном участке, и дело не стоило таких жертв. Насколько близкими царю и закаленными в боях к тому времени были преображенцы, можно судить по биографии сержанта Автамона Алексеевича Веселкина, раненного при штурме Рашевки: он служил в «потешных» с 1689 г. (т. е. к тому моменту уже 20 лет!), участвовал в Азовских походах 1695–1696 гг., подавлении Стрелецкого бунта, первом Нарвском походе, штурме Нотебурга, взятии Ниеншанца и шведских кораблей в устье Невы, штурме Нарвы, взятии Митавы, в подавлении булавинского бунта и в сражении при Лесной. Без преувеличения, преображенец Веселкин «как в службе стал служить, во всех походех нигде не оставался, безотлучно был»[1926]. Такие воины составляли костяк петровской армии, и, очевидно, царь не был готов жертвовать ими понапрасну.

После некоторого затишья в марте 1709 г. военные действия возобновились, причем на этот раз на землях Запорожского войска, куда был отправлен отряд правительственных войск бригадира П. И. Яковлева. Царская грамота сообщала, что, помимо Переволочны и Сечи (о которых рассказано выше в главе про штурмы), отряд Яковлева в апреле 1709 г. встретил отпор запорожцев «в обоих Кодаках и в ыных местех». Возможно, одним из таких мест была некая Велинка, о взятии которой Крекшин сообщает, ссылаясь на неизвестное письмо царя к адмиралу Ф. М. Апраксину и за подписью генерал-майора Долгорукова: «Бригадир Яковлев атаковал запорожский городок Велинку, в котором сидели изменники Запорожцы числом до 3000, и по атаке послал барабанщика с объявлением, что принесли повинную Его Царскому Величеству. Но Запорожцы, уповая на твердость места и на многолюдство, о сдаче отказали, и по таком ответе послано 2000 на штурм оной крепости, которая по двучасном бою взята; во время штурма до 2000 побито, а по взятии порублено и перевешано 800, старшин и начальных 63, колесованы и четвертованы; в оном местечке взято шведского войска драгун 5, и великие стада скота и многие богатства изменнические; потом многие из Запорожцев приносили Царскому Величеству повинные, и в верности присягали» [1927]. Далее у Крекшина, со ссылкой на Келина, говорится, что Яковлев «во все запорожския места и на промыслы, послал многия партии, которыми в разныя числа побито и порублено и перевешано до 5000 запорожцев» [1928]. Сообщения Крекшина стоит воспринимать с осторожностью, но известия о преследовании запорожцев находятся и в более надежных источниках. В качестве примера можно привести отряд полковников Болтина и Галагана, посланный Яковлевым в степь и разбивший там сечевиков кошевого Михалки Симонова. 80 запорожцев «засели было меж каменья», но были перебиты; 14 из них взяты в плен, а кошевой попал в плен тяжело раненным и умер, ему отрезали голову и отправили «в Сечю другим на страх». Так сообщал царю в письме от 11 мая Б. П. Шереметев; Яковлев, тем временем спалив Старый и Новый Кайдаки (Кодаки), перебрался через днепровский порог и приближался к Каменному Затону[1929]. Запорожский полковник, начальствовавший в Старом Кодаке, не стал сопротивляться Яковлеву, вместе с большинством казаков принес повинную и был отправлен в Новобогородицкую крепость; но городок, тем не менее, был сожжен, чтобы не стать прибежищем для «воров» в будущем [1930]. В других письмах фельдмаршал упоминал о том, что город Чигирин стал базой драгунского отряда генерал-майора Волконского, и туда стекались запорожцы, которые не хотели «быть в измене» (т. е. считаться изменниками) и опасались действий отряда Яковлева [1931].

Тем временем под Полтавой продолжались попытки снять шведскую осаду – для этого предпринимались «диверсии» на занятые шведами селения. В том числе 7 мая 1709 г. было совершено нападение на Опошню (эта операция описана выше, в главе о подаче сикурса осажденной крепости). Реляция А. Д. Меншикова от 8 мая содержит подробности подготовки и проведения «акции». Первым этапом стала фронтальная атака генерала Гольца через мост на шведский ретраншемент – его защитники во главе с майором Лоодом были выбиты из укрепления, частью перебиты, частью взяты в плен и частью рассеяны. «И хотя безмерно великие болота и глубокие воды наши конница многажды и вплавь перебиратца принуждена, однакож изрядным порядком, несмотря на все трудности и жестокой пушечной огонь, без медления прямо на неприятельской ретранжемент… войска наши пошли и божию милостию едною шпагою оного неприятеля ис крепкого своего ретранжементу выбили и бежать врознь принудили». Затем шведский гарнизон Опошни попробовал остановить русских в поле перед селением: «По которой тревоге все неприятельские полки, в Опошне будучи, а имянно конных 3 и 2 пеших обреталося, на сикурс выступили и в ордер де баталии построились, однакож и те по первом огне, не дождався шпажного бою, с великою конфузиею и стыдом побежали и в город ретрет свой восприняли… Наши ж войска за неприятелем под самую городовую стену гнались, где неприятель все предместья зажег и со всею конницею и пехотою в замок ушол». Опошненский замок оказался хорошо укреплен, и русские генералы не захотели рисковать – открытый штурм был чреват крупными потерями, к тому же на выручку Опошне спешил сам король. Поэтому Меншиков приказал отступить, при этом в Опошенской замок бросили несколько десятков гранат, вокруг города подожгли рогатки и палисады, а ретраншемент разрыли. «Что видя неприятель, и получа себе сикурс, паки выступил и строю нашему помешку учинить хотел, но весьма наступать не осмелился и за пушечною стрельбою назад уступить принужден»[1932]. Адлерфельд пишет, что при отступлении русские оставили все материалы и инструменты, которые должны были быть использованы для осады Опошни (притом что осада и не планировалась), две пушки, захваченные в ретраншементе майора Лоода (две «зело изрядные» медные пушки числятся среди трофеев в реляции Меншикова), но увезли два знамени (а в реляции упомянуто лишь одно взятое драгунское знамя) [1933].

Очередной диверсией стала атака на два соседних местечка Старые и Новые Сенжары. 6 июня конный «разъезд» полковника Григория Рожнова побеспокоил неприятеля у Новых Сенжар («взял скотину и казаков прогнали»), в связи с чем в обоих селениях поднялась тревога. Разведчикам стало известно, что в замке Старых Сенжар содержались русские пленные и что во время тревоги «наши неволники, что в Веприке взяты, все были на готове»; узнали даже, сколько шведских войск размещено в Сенжарах, где какие караулы стоят и как часто сменяются [1934]. «Гистория Свейской войны» сообщает, что подполковник Юрлов, старший офицер плененного веприкского гарнизона, находившийся в Сенжарах, сам через шпиона сообщил русскому командованию, что «они со взятыми из Веприка нашими пленными в Старом Сенжарове содержатца за караулом, где неприятель не зело люден» [1935]. Судя по реляции и основанному на ней отрывку из журнала Гизена, в Сенжарах содержались не только солдаты веприкского гарнизона, но и взятые в плен в других местах; в гарнизоне было 4 шведских полка генерал-майора Круза. Для атаки на Сенжары Петр отрядил генерал-лейтенанта Генскина с шестью полками драгун и одним полком пехоты (Астраханским) на лошадях. Первым препятствием стала переправа на шведский берег Ворсклы – после нескольких дней ливней река разлилась, и броды затопило; однако хоть и «со многою трудностию», переход был совершен. Затем Генскин разделил свой корпус на три части: первая должна была сделать демонстрацию у монастыря недалеко от Сенжар, вторая – отрезать путь отступления Крузу и отбить возможный сикурс.

Третья часть из 2500 человек пошла прямо на город, который был окружен палисадами и оборонялся шведским полком и несколькими сотнями запорожцев.

«И потом оной генерал-лейтенант велел части драгуном и конной инфантерии Астраханского полку спешиться и в розных местах вдруг тот город атаковать. И то, хотя неприятели в пребывающей атаке еще силной сикурс за городом, в 3-х полках состоящей, з генералом-маеором Крузом к себе получили, толь счастливо окончалося, что наши по двучастном упорном бою вооруженною рукою город взяли и всех, от неприятелей там будущих, побили. Генерал же маеор Круз с малым остатком от своих 4-х полков бегом сластить трудился, за которым наши регулярные, також и нерегулярные войска, которые ради сего в поле поставлены были, гнались… Неприятели тотчас как наши город отаковали, наших полоняников начали тамо побивать. И как оных уже более 100 человек убили, то оные, сие увидя, стали бораниться сами дубьем и кольем и что могли в руки получить и великое число неприятелей побили… и потом как Старой, так и Новой Санжар веема созжены»[1936].

Адлерфельд скупо сообщает, что полк Круза был сбит превосходящими силами противника, багаж генерала был разграблен и сожжен, и было освобождено более тысячи московитов с полковником [1937].

После Полтавы военные действия сместились на запад и на север, но обстановка на юго-западных рубежах вновь обострилась в 1711 г., после того как Турция объявила войну с целью отбить Азов.

В феврале 1711 г. к Крынкской слободе недалеко от Таганрога подошел передовой отряд кубанцев и некрасовцев; они потребовали от атамана и жителей провиант и обещали не атаковать слободу и уйти прочь. Казаки оказали сопротивление, и перестрелка из луков и ружей длилась четыре часа. На следующий день слободу окружило большое войско кубанцев с калмыками, и начался «великий приступ». Атаман слободы Иван Калаберда с 70 казаками отстреливался из-за палисада в течение трех часов. Кубанские татары, потеряв около 80 человек, были вынуждены отступить; они довольствовались поджогом расположенной рядом мельницы и грабежом бахчей [1938].

В марте драматичные события развернулись вокруг Белой Церкви – города, который формально входил в состав Речи Посполитой, но с 1702 г. был центром казацкого антипольского восстания под руководством Семена Палея, а затем контролировался царским гарнизоном. Эта крепость представляла собой обнесенный невысоким частоколом нижний город и верхний город с сильным замком из нескольких бастионов. В ночь с 25 на 26 марта 1711 г. к Белой Церкви подступило объединенное войско Буджакской татарской орды, казаков Орлика и поляков киевского воеводы Потоцкого, при которых в качестве наставников состояло 40 шведских офицеров. Внезапным нападением они вошли в нижний город и начали возводить шанцы для атаки на замок, для чего привезли с собой на возах множество фашин. С валов был открыт огонь из 36 пушек, а в четвертом часу ночи комендант отправил на вылазку два отряда по 200 гренадер и солдат, вооруженных гранатами, а также резерв из 100 человек; к солдатам присоединились и казаки Белоцерковского полка. Выйдя из замка, отряд под командованием майора подошел к шанцам, сделал по работающим залп, забросал их гранатами, а затем ружейным огнем, гранатами и штыками гнал через весь город до Фастовских ворот. Вскоре осаждающие вернулись, подвезли пушки и с их поддержкой возобновили атаку. Тогда отряд прежнего состава повторил вылазку теми же средствами и с тем же результатом: «Неприятели… не выдержали и побежали все на утек, а наши по них, как стрелбою, так и метанием гранат, без умолку действовали, и гранаты на них метали непрестанно, и выбили их за город, побив из них неприятелей доволное ж число». Татарская и польская конница въехали было в нижний город, но были выбиты огнем пехоты и крепостных пушек, после чего «неприятели, видя над собою несчастие, со многим своим упадком и стыдом, от Белой Церкви отступили и пошли трактом мимо Перепитихи к Хвастову»[1939]. Потери защитников составили всего восемь раненых и, что особенно важно для войн с татарами, ни одного пленного; урон нападающих комендант оценил более чем в тысячу человек. Несколькими месяцами позднее описанных событий в Белой Церкви побывал датский посланник Юст Юль, который осмотрел крепость и узнал от ее коменданта, бригадира Григория Ивановича Анненкова, о подробностях того боя. Храброму гарнизону в качестве трофеев достались восемь знамен и четырнадцать татарских четырехугольных значков из черной камки. Из этой истории Юль сделал вывод о качестве татарского войска: «Многие тысячи их прогнаны пятьюстами человек, что впрочем не удивительно, ибо татары большею частью вооружены одними копьями и саблями; у иных есть лук и стрелы, и лишь у немногих хорошее огнестрельное оружие»[1940]. Тем не менее, орда представляла собой вполне серьезную силу, которой покорялись крепости.

Те же войска, что отступили от Белой Церкви, ранее, в феврале, смогли без боя получить крепость Новосергиевскую, где местные казаки предпочли не сопротивляться, а принудить русский гарнизон к сдаче. Зато возвращение города под царскую руку вылилось в серьезный штурм. Операцией руководил генерал-майор Ф. В. Шидловский, под командованием которого были сравнительно небольшие силы – драгуны Воронежского шквадрона, казаки Ахтырского, Чугуевского, Изюмского и Харьковского слободских казачьих полков, а также двести пехотинцев полка Анненкова (они передвигались на возах, для скорости). Действия своего отряда начальник описал в письме к Ф. М. Апраксину от 15 апреля 1711 г. Шидловский подошел к крепости 11 апреля, предварительно мятежникам было отправлено письмо («чтоб они без кровопролития склонились»), однако «изменники с татарами и с пехотой» встретили авангард на подступах к городу выстрелами, а затем вошли в крепость, выставили на башнях знамена и палили по правительственным войскам из пушек и ружей. Осаждающие расположили свой обоз близко от стен («в самых подворках»).

В первую атаку («идти под городок и чинить промысл») Шидловский отправил две роты воронежских драгун и две роты солдат, еще одну роту оставил в резерве. Чугуевским и изюмским казакам было велено атаковать с другой стороны, где на них напали шедшие на выручку крепости из-за р. Самары татары (во главе с «вором» Новосергиевским сотником Плякой) и запорожцы (с «вором» переволоченским полковником Нестулеем). Из города на вылазку вышла казацкая пехота, которую солдаты и драгуны при поддержке артиллерии «вбили» обратно в город. «Воровской» сикурс Шидловскому удалось опрокинуть с помощью резервов, которые кололи и гнали неприятеля обратно за Самару. После этого боя наступила пауза, во время которой изменникам снова предложено сдаться; однако те, в надежде на скорую подмогу от татарской орды, не хотели слышать о повиновении. В этой ситуации оставалось идти на штурм, подготовленный по всем правилам.

«И апреля против 12 числа за 2 часа до света, атаковав тот город с трех сторон, с одной стороны завел солдат, а с другой бригадира [Осипова. – Б. М.] с Ахтырскими и Харьковскими казаками, а с третьей подполк. Новикова с шкардоном [Воронежским драгунским шквадроном. – Б. М.] и Чугуевскими и Изюмскими казаками, и учиня с одной стороны из пушек стрельбу, а с другой отбив их от стены гранатами, подрубивши пали [палисады. – Б. М.], вошли в большой город и пушку и знамя взяли, и многих их тут изменников в труп положили, и одни из их изменников с женами и с детьми запершися в земляной замок, который сделан регулярно с больварками, а пущие их воры и запорожцы побежали вниз того города чрез реку Самар, из которых многих побили, а иные и сами во время ночное потонули. А по прогнании их воров велел я в большом городе поселения зажечь, а к ним [в замок. – Б. М.] послал их же попа, чтоб они сдались, обещаючи их даровати душами. И они, видя, что воду у них отняли и в замку учинилась от дыму духота великая, також и от нас неотступно под замок штурм, того-ж числа в пятом часу дня сдались. И по взятию того города и остатнюю того города крепость их велел выжечь, и по части и разорить»[1941]. В другом письме на ту же тему Шидловский добавил, что в Новосергиевском было взято: «Одна пушка, 1305 казацких пищалей, 3 знамя, 1 литавры, волнянских жителей 700, в том числе запорожцев 46 чел., да 3240 жен и детей оставших, у которых во время штурму мужья и отцы побиты. На том штурме наших драгун и солдат, и казаков было 4112 чел., из которых побито, драгун и солдат 14, казаков 8; ранено 1 капитан, 2 поручика, 1 прапорщик, 35 драгун и солдат, 1 сотник казацкий, 29 казаков»[1942]. Как видно, взятие Новосергиевского происходило во многом по тому же сценарию, что и Батурина в 1708 г.: неоднократные попытки договориться со стороны осаждающих, вылазка, штурм с нескольких направлений, массовая гибель защитников и разорение крепости.

Новобогородицкая крепость недалеко от места впадения р. Самары в Днепр была построена на месте старого запорожского селения Самар в 1688 г. и являлась форпостом русской армии в Запорожье. Как и построенный в 1701 г. Каменный Затон, эта крепость вызывала недовольство казаков; они считали ее очередным актом притеснения Москвой исконных казачьих вольностей [1943]. В марте 1711 г. она также подверглась нападению запорожцев и татар, которые разорили посад, но взять крепость не смогли. Как писал Шидловский Ф. М. Апраксину, «крепость земляная и делана регулярно и… не запорожцам такую крепость добывать; артиллерии и зелья достаток, только мало людей» [1944]. Вывод генерал-майора можно распространить на все случаи атаки малых крепостей: нерегулярным войскам (татарам и казакам), как правило, не удавалось ни успешно оборонять крепости, ни атаковать их, если противником выступали регулярные силы.

Надо отметить, что событиями 1711 года Русско-турецкая война не закончилась – в 1713 г. в отношениях двух стран произошло очередное обострение, в ходе которого снова велась борьба за небольшие крепо-стицы. Русская армия вопреки соглашению от 1711 г. вновь вступила на территорию Речи Посполитой, на этот раз для прохода на запад в Померанию, и это дало повод Порте снова объявить войну Москве. С февраля по август 1713 г. крымские татары, кубанские ногайцы и казаки-не-красовцы совершали дальние набеги на южнорусские земли, включая окрестности Киева, Тамбова, Пензы и Саратова, и взяли большой полон. Помимо прочего, был атакован и сожжен ряд казачьих городков в верховьях Дона[1945].

Как видно, именно при атаке этой категории крепостей, которую мы обозначили как небольшие, армии чаще всего прибегали в тактике открытого штурма. Ожесточение участников в этих случаях было сильнее, чем в размеренных и «технологичных» постепенных осадах больших европейских городов на русско-шведском театре.

Отдельные строения

Помимо защиты больших и малых укрепленных пунктов, на войне случалось отбиваться от неприятеля в отдельных домах, усадьбах и т. п. Практические советы для таких ситуаций подробно описаны в книге Н. Курганова в главе «Об обороне простых домов».

В верхней части стен и в крыше (если она была железная или черепичная) следовало проделать дыры; через отверстия в стенах можно было видеть, в каком месте штурмующие приставляют лестницу; а через дыры в кровле шпагами и копьями можно было поражать «лезущих на верьх и хотящих продраться в дом». На первом этаже было разумно сделать бойницы на уровне сажени (чуть более двух метров) от земли – чтобы неприятель не мог легко влезть в них; изнутри к бойницам приставлялись «подмостки, сделанные из бочек, досок и прочего, на кои взойдя палить в те скважины». Ворота необходимо было завалить изнутри и снабдить «дырами для стрельбы» на той же высоте. На случай, если противнику удастся разбить или сжечь ворота, напротив них необходимо было приготовить ретраншемент (из целых деревьев с заостренными сучьями либо из любых других подручных материалов). Мушкетеры в ретраншементе должны были стрелять, как только враг «разбив ворота покажется». Внутренний двор, когда в него врывался атакующий, удобно было простреливать со всех сторон с верхних этажей – «такая оборона порядочно исполняемая причинит злодею великую гибель».

При невозможности оборонять верхнюю и нижнюю части дома одновременно, рекомендовалось оборонять лишь верхнюю: «надобно скоро сделать в половых досках дыры, и стрелять в появившихся в низу… Для сбережения пороху можно в низу находящихся колоть штыками». Узкие двери легко обороняли два человека, вставшие по сторонам от входа, – они могли «положить их [атакующих. – Б. М.] штыком столько сколько их на пороге покажется. Таким образом два человека переколят до двух сот без всякого себе вреда». Другой эффективный способ держать противника на расстоянии от дверей – «прорубить пол пред дверьми по больше их ширины, что послужит вместо рва; и когда есть время открыть пол во многих местах, то весьма трудно войти злодею в покой, и напасть на обороняющих оные». Успешно отбив один штурм и не желая рисковать со следующим, осажденные могли тайно уйти ночью, «всем вместе сжавшись и соединяясь сколько возможно, в великом молчании, и отнюдь не палить, дабы выстрелом не показать дороги, куда пробираются, но поражать штыками тех, кто возпрепятствует их проходу»[1946].

Этот способ обороны почти наверняка позаимствован из опыта Морица Саксонского, который в январе 1716 г. с пятью офицерами своего саксонского кавалерийского полка и двенадцатью слугами в течение пяти часов отбивался в доме от многочисленных поляков и ушел, прорвавшись из окружения [1947]. (В это время в Польше вспыхнуло восстание т. н. Тарногродской конфедерации против короля Августа II.)

Поджог был простым и эффективным способом преодолеть сопротивление засевшего в укреплении или доме противника. За атакующим признавалось право обратиться к этому страшному средству: «чтоб выгнать неприятеля из малых постов, коих он не хочет оставить, а преодолеть его трудно, то надобно оные зажечь. Сие средство хотя несколько жестоко, но война то позволяет»[1948]. Соответственно, защитники должны были опасаться пожара, «и для того ежели дом покрыт соломою или досками, должно кровлю скоро разломать и сжечь, дабы злодей неучинил того над самым домом» [1949]. Применение этого способа на практике неоднократно встречается в описаниях боевых действий Северной войны. Например, в феврале 1701 г. шведы атаковали посад Печорского монастыря на границе с Ливонией и зажгли город с четырех сторон, когда защитники стали обороняться в домах [1950]. В преследовании и разгроме войск Левенгаупта после сражения у деревни Лесной принимала участие конница бригадира Ф. И. Фастмана, который, «увидя неприятелских людей шквадрона четыре, комендровал господина полковника Леонтьева с 4 шквадроны и господина капитана Петрово-Соловова с казаками и колмыки. И те шквандроны неприятелских людей побили, и из тех шквандронов ушло малое число. Да в полон взяли от ковалерии вахмистра, драгун 4 человека; да от инфонтерии капитана, а других пехотных, которые, не хотя выти, засели в деревне, и тех неприятелских людей за ночною порою в деревне сожгли» [1951].

В феврале 1713 г. шведскому королю Карлу XII со свитой пришлось оборонять свою резиденцию в Бендерах от татар и турок. Отчаянная оборона длилась три дня, и шведы были вынуждены сдаться после того, как нападавшие подожгли строения [1952]. Этот эпизод известен в историографии под названием «калабалык» [1953].

По ситуации, поджог можно было применить и для активной обороны. У Адлерфельда описан бой сотни шведских кавалеристов (реквизиционной партии) против многократно превосходящих сил поляков в феврале 1705 г. в деревне Couallen в Польше. Шведы заняли обнесенный стеной церковный двор и упорно защищались. Когда часть штурмующих влезла на крышу соседнего дома и обстреливала оттуда обороняющихся, те сделали вылазку и подожгли дом, чтобы выгнать противника [1954].

Каменные культовые постройки – как упомянутый выше церковный двор или монастыри – хорошо подходили для обороны и потому нередко использовались во время боевых действий в Речи Посполитой в качестве укрытия. Так, стародубовские казаки укрылись в бернардинском монастыре в Несвиже во время шведского нападения в марте 1706 г.[1955]. В июне 1712 г. в районе Познани русская кавалерия совместно с польскими королевскими драбантами атаковала и сбила «противных» поляков, казаков, татар и волохов; при этом «рейтары и драгуны противной стороны, на отводе идущие, не могли удержать не равной против себя силы московской, ушли до Казимира и в кляшторе бернадинском заперлись, где отовсюду атакованы» и, судя по военно-походному журналу Шереметева, были вынуждены «для скудости провианта на дышкарецию отдаться» [1956].

Таким образом, бои за отдельные дома были если и не частым, то по крайней мере достаточно повторяющимся явлением, о котором необходимо упомянуть в общей картине осад и штурмов Северной войны.

Полевые укрепления: линии, ретраншементы, редуты

Повествуя о полевых укреплениях русской армии при Петре Великом, Ф. Ф. Ласковский разделял их на два подмножества – собственно полевые окопы, которые возводились в непосредственной близости от противника, усиливали полевую позицию, поддерживали осадные работы, обороняли переправы и т. п., а также временные укрепления, составлявшие отдельные самостоятельные посты или пограничные линии [1957].

Присущие действиям русской армии медлительность, осторожность и оборонительный характер Ласковский объяснял, небезосновательно, «недостаточностью тактического образования наших войск и преимуществом в этом отношении неприятельских»; «при таком положении дел употребление полевых укреплений должно было принять большие против обыкновенного размеры» [1958]. В другом месте своего второго тома автор говорит, что русские неукоснительно следовали существовавшим «правилам военного искусства того времени, относительно общего употребления и частного применения этих укреплений»[1959]. Нас, как и в других главах, интересует, каковы были «правила» того времени относительно полевой фортификации и как им следовали русские.

Земляные укрепления, предназначенные для усиления полевой позиции, в русских источниках называются чаще всего «транжаментами», «ретраншементами», «шанцами» или, по-русски, «окопами». Названия эти относились к разного вида фортификационным сооружениям – правильной формы лагерям, замкнутым или протяженным линиям. В военной литературе ретраншементом в узком смысле считались окопы, возведенные в тылу угрожаемого участка первой линии обороны (например, за брешью). Однако в широком смысле также подразумевались любые земляные укрепления.

В отличие от атаки и обороны крепостей – предмета широко представленного в европейских трактатах по военному искусству и также часто встречавшегося на практике – полевые укрепления применялись нередко, но описаны в теоретических трудах крайне скупо. Наставления, как правило, описывают построение укрепленного лагеря, а также циркум– и контрвалационных линий. Очевидно, они должны были являться примером для других полевых окопов, поскольку специальных рассуждений о назначении и рекомендаций по применению последних нам найти не удалось. При этом на практике полевые укрепления применялись очень широко как в России, так и в Европе.

Таким образом, налицо разрыв между теорией (дошедшей до нас в трактатах) и практикой. Из французского «Искусства войны», переведенного на английский язык и изданного в 1707 г., можно узнать некоторые общие соображения об окопах. В частности, хорошо укрепленный окоп должен был иметь ров шириной 12 футов и глубиной 8 (3,6 и 2,4 м соответственно) и аналогичных пропорций бруствер с банкетом для стрелков. Если же ров был менее 6 футов в глубину и 9 в ширину, то ретраншемент считался слишком слабым и более выгодным признавалось принимать бой в открытом поле. На линии через каждые 80 саженей следовало строить реданы и устанавливать в них пушки. Эти выдающиеся углом в поле участки вала были необходимы для эффективной огневой обороны, поскольку замечено, что 20 фланкирующих выстрелов наносят больше вреда, чем 60 фронтальных [1960].

Более того, в рассуждениях военных авторов эпохи можно встретить критику полевых укреплений как позиции для сражения. Опыт войн Священной Римской империи в третьей четверти XVII в. подсказывал Монтекукколи, что давать сражение в окопах не имело смысла: «Нападающему хватит для победы одной-единственной успешной атаки после череды бесплодных, – но обороняющийся, рассчитывая на свои укрепления, если видит, что на одном участке их захватили, падает духом и перестает защищать остальные»[1961]. Признавалось, что окопавшаяся сторона в лучшем случае отобьет атаку, но, находясь в укреплениях, не сможет разгромить противника [1962]. Вобан и Фекьер также описывали свои соображения о невыгодах обороны в линиях, их можно найти выше в соответствующей главе о циркумвалационах.

Несмотря ни на что, возведение окопов и укрепленных лагерей на поле боя, а также строительство длинных линий для обороны рубежей широко применялось европейскими войсками в конце XVII в. и в ходе войны за испанское наследство [1963]. То есть, вопреки скепсису теоретиков, для армий Петра и Карла недавний предшествующий опыт европейских войн и практика современников на Западе позволяли считать частое употребление полевых укреплений общепринятым подходом. Рассмотрим известные нам случаи атаки и обороны таких позиций в годы Северной войны.

Так же, как при осаде крепостей, инженерные работы в полевой армии чаще всего выполнялись войсками (иногда могли привлекать «пионеров», как называли в Европе согнанных на земляные работы крестьян). И так же как при осадах, ведение работ подчинялось строгому распорядку (в той мере, в которой позволяло время и ресурсы). В отличие от описанных в трактатах по фортификации траншейных работ, труд на полевых шанцах не описан в наставлениях; зато некоторые примеры организации шанцевых работ в поле можно найти в опубликованных документах – приказах по армии и по полку, в письмах и личных воспоминаниях.

В частности, по «репорту от дивизии господина генерала от пехоты, господина фон-Аларта» от 19 июля 1708 г. можно представить размеренную жизнь военного лагеря в Горках, где от полков наряжаются партии, в условленных местах собираются материалы, а работами руководят артиллерийские офицеры. «… 6. Чтоб завтра после побутки из дивизии господина фельтмаршалка отнесли в слободку 500 фашин, 150 туров и дожидалис бы у церкви полковника Гинтера и что он поковник прикажет то бы и делали. 7. Чтоб з дивизией господина генерала князя Репнина и господина генерала фон-Аларта были б в готовности перед знаменным караулом с каждого полку по тридцати человек и куцы их полковник Голонт пошлет носить фашины туда б и носили. 8. Чтобы со всякой дивизии были б на работу б кумандрованных доброй капитан порутчик, подпорутчик и к тому надлежащие ундер-афицеры и урядники, три барабанщика, сто пятьдесят редовых салдат с топорами без ружья мосты мостить где указано от господина фон-Аларта; збиратца у Московского полку и у той работы быть маеорам безпременно покамест та работа кончитца, а мосты мостить добрые, чтоб можно по ним итти ломовым пушкам, а брать на те мосты пустые избы и овины»[1964]. Вероятно, далеко не всегда войска беспокоились о сохранности обывательских построек, но в данном случае приказ предписывает разбирать на стройматериалы лишь нежилые строения.

Помимо солдат, к работам привлекали и нестроевых чинов. О такой разнарядке Яков Брюс писал из обоза под Полтавой Ефиму Зыбину 19 мая 1709 г.: «Приказал его светлость господин генерал князь Меншиков, дабы со всех офицерских денщиков и людей их собрать от пяти по четыре человека. И вы також прикажите по оному от себя и дворянам с числа людей их и денщиков взяв сказки, что при них ныне обретаются, собрать и прислать ко мне сего числа немедленно с лопатками, а быть им на работе транжамента с поля» [1965].

Ежедневные приказы по Семеновскому полку за июнь 1709 года – когда русская армия активно строила шанцы в попытках снять осаду с Полтавы – также позволяют увидеть, пусть лишь отчасти, повседневную жизнь занятых шанцевыми работами войск: 1 июня «туров и фашин на роты сделать против прежнего»; 9 июня «квартермистру Кнутову отдать на второй батальон железные лопатки»; 10 июня «туров и фашин не делать»; 11 июня «сделать на роту по большой рогатке и по одному туру, на каждого человека по фашине… Подать ведомость: лопатки железные все-ль целы и нет-ли ломаных? Сделать на роту по двадцати лопаток деревянных, как-бы можно с собою возить»; 14 июня «кирки и железные лопатки присадить на черенья и деревянные раздать по рукам»; 17 июня «по три тура на роту сделать малых, да по большому, да на каждого человека по фашине»; 22 июня «сделать сего числа по фашине на человека, а утре – по две»; 23 июня «подать ведомость: фашины все-ли сделаны? И вновь сделать по одной фашине»; 24 июня «сделать на человека по фашине»; 25 июня «к походу быть в готовности; взять с собою хлеба на сутки, да на каждого человека по фашине; кирки и лопаты взять все с собою-ж»[1966].

Приведенные примеры относятся, без сомнения, к относительно благополучному и спокойному состоянию армии, хорошо защищенной и снабженной. У «Летописца 1700 года» мы находим неожиданное описание случая, когда под Нарвой воинам пришлось окапываться буквально в панике и подручными средствами, «…во время великаго бою, иже с такого страшного приступу землею линию называли [очевидно, нарывали или насыпали. – Б. М.] еще же и городки сами лесом заплетали, без лопат руками землею насыпали, против того врагов на приступ к себе ожидали и тако до глубокой нощи в труде напрасном пребывали»[1967]. По-видимому, речь идет о моменте, когда дворянская конница Шереметева, введеная с поля внутрь укрепленных линий, после прорыва шведов попыталась огородиться на своем участке позиции (который так и не был атакован).

Распространенным подходом к защите позиции, как уже упоминалось, было строительство непрерывной линии от фланга до фланга. Частным примером был циркумвалацион, однако и вдалеке от крепостей линии возводили либо на поле сражения либо на предполагаемом пути неприятеля. Так, петровские войска построили линии в 1704 г. для надежного блокирования крепости Нарвы со стороны Ревеля, откуда гарнизон только и мог получить помощь. Идея принадлежала новоназначенному главнокомандующему Огильви – первую линию он велел построить силами драгун в шести немецких милях от Нарвы, а вторую линию силами 8000 человек «пионоров или работных» в трех милях [1968]. Последняя линия была построена на расстоянии около 20 верст от Нарвы по Ревельскому тракту, она шла по Вайваровским возвышениям от моря на севере до болота у Ампфере на юге. Шесть драгунских полков Карла Ренне были отправлены для рытья окопов 5 июля, 4 августа их сменили девять полков Б.П. Шереметева (драгунам, кроме мортирщиков, не было дела в осаде и штурме) [1969]. Ласковский, ссылаясь на Бутурлина, предполагает, что эта линия имела протяженность 6 верст, но ему не удалось обнаружить более подробных сведений[1970]. Поскольку шведский генерал Шлиппенбах не имел сил для оказания помощи Нарве, а свежего сикурса из-за моря, как в 1700 г., к шведам не пришло, построенные драгунами линии так и не были атакованы. Шведы их пересекли в ином направлении и при иных обстоятельствах – в конце августа сдавшийся шведский гарнизон Ивангорода уходил к Ревелю, и один из офицеров заметил, что русские укрепили проходы у Pihaseggi и Silaneggi с таким искусством, что преодолевать их было бы крайне сложно [1971]. Сегодня на восточной окраине г. Силламяе между таллинской трассой и побережьем можно увидеть остатки той линии – вал и ров отчетливо читаются на рельефе, а на спутниковых снимках хорошо видна линия с несколькими обращенными на запад реданами и бастионами. Надо отметить, что идея была вполне в духе времени. В 1708 г. Евгений Савойский вел осаду французского Лилля, а герцог Мальборо прикрывал союзника своей обсервационной армией; не полагаясь на маневр, герцог перерыл проходы окопами настолько сильными, что французы не решились их атаковать [1972].

Другая попытка построить линию и держать в ней оборону относится к 1708 г., когда произошло одно из немногих крупных полевых столкновений между русскими и шведами – сражение при Головчине 3 июля. Позиция русской армии на восточном берегу реки Бабич была прикрыта непрерывной линией ломаного расположения. В шести местах эту линию поддерживали отдельно стоящие батареи, и промежутки между окопами и батареями представляли безопасные и удобные выходы для войск. Головчинская позиция имела значительную протяженность, несоразмерную с количеством оборонявших ее войск, а также малую глубину и препятствия в тылу, которые мешали свободному маневрированию и отступлению [1973]. Стремясь перекрыть все возможные пути переправы для шведов, русское командование растянуло линию обороны и разделило армию на несколько изолированных частей. Карл XII в очередной раз продемонстрировал свой тактический талант: лично произведя разведку, он отвлек северный фланг русских и нанес концентрированный удар по дивизии князя А. И. Репнина. Ночная атака через болото и брод под огнем дались шведам нелегко, но из-за растерянности и нескоординированности действий русского командования переправа каролинов завершилась успешно, а петровские войска отступили, не исчерпав всех возможностей обороны[1974]. Несмотря на то, что в планы русского командования не входила упорная оборона и отступление предусматривалось, за проигранный бой при Головчине перед военным судом предстали генералы Чамберс, Гольц и Репнин. Материалы разбирательства наглядно иллюстрируют, с какими проблемами сталкивалась армия при обороне в окопах.

В допросе на военном суде Репнин поведал о позиции, которую занимала его дивизия в сражении: «Положение места в длину около 700 саж., ширина не равная, в одном месте можно было поставить баталион, в ином два, и в ином и три [в глубину. – Б. М.]… Фрунт был построен лицом к реке и для незапного неприятельского нападения зачат был делать транжамент который при наступлении неприятельском еще не совсем был в готовности, а именно в самом том месте, которую неприятель атаковал, сделано было того транжементу только вышиною в колено, а и зачат в том месте транжамент делать той ночи в которую неприятель атаку чинил… При приходе неприятельском пушки были каждая при своем баталионе, для того что батареи были не отготовлены; токмо для неприятельских набегов и для очищения моста три пушки поставлены во дворе крестьянском, который был по левую руку близ мосту»[1975]. Укрепления оказались скорее номинальными, они не представляли защиты для обороняющихся и препятствия для наступающих.

Дивизия к моменту начала сражения находилась на позиции уже четыре дня, но строительство укреплений было начато слишком поздно. У генерала на этот счет были свои объяснения, хотя очевидно, что ни одна из перечисленных им проблем не была неразрешимой. Итак, сначала не были собраны все люди, потом не хватало инженеров, которые работали на другом участке позиции («на первом транжаменте, который против Головчина»); за инженерами посылали три раза, но когда они наконец прибыли и разметили будущий ретраншемент, оказалось, что «к тому потребных фашин вскоре отготовить было не возможно» и работы так и не начались. Затем ночью не работали из-за ночной темноты и дождя; а на третий день солдаты были отправлены на заготовку фашин для другого участка. Лишь вечером перед нападением шведов войска Репнина приступили к постройке своего «транжамента» и, естественно, не успели его закончить [1976].

Причиной отступления перед неприятелем была не только недостаточность укреплений, но и неожиданность нападения на участке прорыва. Репнин на допросе поведал, что о внезапной атаке на позиции дивизии должны были предупредить «на карауле у пушек… капитан… Карцов с командрованною ротою а при мосту гренодерский порутчик с двумя капралствы гренадеров»[1977]. «Который офицер у моста стоял такой указ имел, что при приходе неприятельском мост разорить, и по тому указу исполнил»[1978]. В ожидании неприятельского наступления было велено, «чтоб как офицеры, так и рядовые были всегда в ружье, также которые были и на работе, и те свое ружье всегда б имели при себе»[1979].

Однако всех этих приготовлений было недостаточно, караулы не могли и не смогли предупредить о нападении заблаговременно – для этого следовало высылать дальние дозоры и пикеты, как советовал тот же Вобан при обороне укрепленных линий [1980]. «Как неприятель стал перебираться через реку… от караулов тамо будучих ведомости о том не учинено, а на тех караулах стояли два человека часовых» [1981]. Как сказано в обвинительном «изображении дела», в ночь неприятельского нападения «пикету ни какой при дивизии как звычайно есть выставлено не было и токмо обыкновенные караулы; и той ночи на пароли и рунты ходить никому не приказано» [1982]. Полковник Николай Краг на допросе по головчинскому делу показал, что «тревоги никакой не было в ночи, но поутру как разсвело, и ребят [очевидно, ревель, т. е. побудку] в полках наших бить зачали, тогда и шведы ис пушек стрелять зачали от чего и тревога учинилась» [1983]. Таким образом, как и при Нарве в 1700 г., причиной неудачи при Головчине в 1708 г. можно назвать чрезмерную растянутость оборонительной позиции и отсутствие эффективного охранения.

Четыре месяца спустя отряд русской армии снова попытался задержать шведов в окопах на берегу реки. 1 ноября 1708 г. шведская армия переправлялась через реку Десну у деревни Мезинь. Ласковский, опираясь на один трофейный шведский архивный документ, пишет, что на своем высоком берегу шведы поставили 15 пушек и 4 гаубицы. Русские войска под начальством генерала Алларта на противоположном низком берегу Десны возвели две батареи; каждая из батарей имела по 3 орудия, по флангам прикрывалась одна – отрядом из 250 гренадер и одним батальоном пехоты полковника Штейна, другая – двумя батальонами пехоты полковника Ласси; между батареями вдоль берега стояли 4 батальона пехоты и 4 эскадрона драгун под началом генерал-майора Александра Гордона. Переправа шведов на плотах началась в 5 часов пополудни, и три раза наступавшие войска были отбиты. Однако к 11 часам вечера часть шведских войск перешла на другой берег, и русские отступили со своих позиций. Ласковский относит успех переправы преимуществу шведов в артиллерии, подавившей две небольшие русские батареи с командующего (более возвышенного) берега, общему численному перевесу шведов, а также темноте, в которой переправа завершилась успешно для шведов и в которой обороняющиеся не могли оценить расположение и количество переправившихся войск. Отступив от места переправы, генерал Алларт занял позицию недалеко от берега и окопался цепной линией, состоявшей из трех реданных фронтов, соединенных длинными куртинами. Из-за кратости времени, употребленного на возведение этих укреплений, их профиль был незначительных размеров, и, простояв на этой позиции до полудня следующего дня, Алларт отступил, вероятно, не дожидаясь конца переправы шведских войск и нападения на его позицию[1984].

Адлерфельд повествует о других подробностях переправы. Внезапный мороз и ледоход помешали навести мосты через Десну, переправляться пришлось на плотах вдоль натянутых через реку канатов, причем спуск с высокого берега был настолько крутой, что солдаты и офицеры скатывались с него на заду; плоты собирали прямо у кромки воды и переправляли солдат группами по 15–20 человек, и до наступления темноты на русском берегу оказались лишь 600 шведов; русские в это время ничего не предпринимали, т. к. держались вне зоны действия 28 каролинских пушек, позднее они вели с переправившимися шведами лишь перестрелку в ночи, а потом были отогнаны шведской атакой со шпагами (шведы к тому времени расстреляли все 30 патронов в своих сумах)[1985]. Генерал-майор Александр Гордон, чьи русские полки противостояли шведам на берегу, записал, что шведские плоты из связанных толстых деревьев вмещали по сто человек, стоящих плотно друг к другу. Успешно отбивая атаки ружейным и артиллерийским огнем, войска Гордона держались до 11 часов вечера, когда, израсходовав боеприпасы, были вынуждены отойти под огнем шведов, а позднее совсем отступить по приказу Шереметева [1986]. В Гистории написано, что возведенные русскими укрепления оказались недостаточными для защиты от шведского огня, который велся пушками, поставленными в три яруса. «А наши, хотя в тот же день малой борствер имели перед собою, однако ж так ровное место луговое было, что в толко один человек с нуждою за оным борствером укрыватца могли, а в четыре человека стать было невозможно от неприятельской стрельбы» (имеется в виду, что бруствер не закрывал четырехшереножный строй пехоты)[1987]. В ночь после переправы русские генералы (Шереметев, Гольц, Алларт, Брюс, Далбон и Гордон) сообщили царю о том, что шанцы на берегу удержать было невозможно из-за превосходства шведской артиллерии. Но, отступив глубже, они намеревались на указанной Аллартом позиции построить с наступлением дня новую линию и ждали дальнейших указаний [1988]. Как видно, генералитет сохранял веру в спасительные свойства окопов.

Защищать укрепленную линию на берегу реки пришлось и шведской армии – в октябре 1713 г. в Финляндии на реке Пелкиной. Эту короткую широкую протоку между двумя озерами на северном (шведском) берегу генерал-майор Карл-Густав Армфельт прикрыл двумя рядами окопов, батареями, засеками и рогатками. Однако русский командующий генерал-адмирал Ф. М. Апраксин прежде чем штурмовать неприятельскую позицию в лоб, чтобы «раздвоить неприятеля», отправил в обход шведского правого фланга по озеру на плотах шеститысячный отряд генерал-лейтенантов князя М. М. Голицына и Бутурлина и генерал-майора Чернышева. Десант на плотах успешно вышел в тыл противнику и атаковал, после чего в бой вступили главные силы Апраксина (генерал-лейтенант Я. В. Брюс, генерал-майоры Головин и Волконский). По сигналу (второму залпу) с русских батарей «чрез реку драгуны мало не вплавь, а солдаты на плотах неприятелские крепости штурмовали» [1989]. «И хотя неприятель жестоко оборонял, где на обе стороны продолжался огонь близ трех часов, однако ж, видя войск наших сильное наступление, пришли в комфузию» [1990].

Последний бой за полевые укрепления (как и последнее крупное сухопутное столкновение) в ту войну произошел в 1719 г., когда боевые действия были перенесены на шведскую землю. Сухопутные силы Швеции в Финляндии, Прибалтике и Германии были окончательно побеждены, война велась на море, и все же обескровленное королевство, чей король-воин уже погиб, не шло на заключение мирного договора. Десантные партии из флота генерал-адмирала Ф. М. Апраксина с июля 1719 г. осуществляли набеги на шведское побережье для уничтожения железных и медных заводов и в целом для подрыва неприятельской экономики – конечной целью было принуждение Швеции к заключению мира. Атаковать Стокгольм не входило в планы командования, но проводилась разведка подступов с запада через пролив Стекет и крепость Ваксхольм. Шведы стягивали войска к своей столице и укрепляли подходы к ней; в частности, Стекет перекрыли затопленными судами и по берегам возвели ретраншементы. 13 августа контр-адмиралу галерного флота Змаевичу было приказано с инженерами и морскими офицерами осмотреть «все кругом обретающиеся проходы и крепости». На южный берег пролива высадили три батальона пехоты полковника князя И. Ф. Борятинского, на северный – три батальона полковника Стрекалова. Вскоре после высадки Борятинский вышел на шведский ретраншемент («усмотрел он тамо неприятеля, за каменьем в прикрытии стоящего»). Дальнейший ход боя сложно восстановить по имеющимся в нашем распоряжении источникам. Журнал Апраксина говорит, что последовало полевое столкновение с превосходящей шведской пехотой и кавалерией, и через полтора часа поле осталось за русскими; потери отряда составили 104 убитыми и 328 ранеными, то есть бой был упорным[1991].

Других подробных описаний боя пока не выявлено, но документы Второго гренадерского полка, входившего в отряд Борятинского, содержат несколько мелких, но тем не менее ценных подробностей. Капрал Григорий Кондырев на баталии «при урочище Зунстек [т. е. Стекет зунд]» был «ранен по голове шпагою» – а такую рану можно получить лишь в ближнем бою и скорее всего штурме укрепления[1992]. Полковой лекарь иноземец Федор Клементьев (рижанин Клейзенер до Полтавы служил в шведской армии) прямо пишет, что был «при штурме у урочища Стеки» [1993]. Производство отличившихся в деле офицеров породило долгое разбирательство, из документов которого следует, что отряд Борятинского состоял не из трех батальонов, а из 10–11 рот от разных полков к ним от галер был послан сикурс из еще нескольких рот, но он подоспел лишь после завершения «акции»; отряд к ночи оставался в боевом порядке («линии») на поле, где собирали убитых и раненых («стали тела разбирать») [1994]. Ведомость истраченных Вторым гренадерским полком (по-видимому, одной его ротой) 13 августа боеприпасов перечисляет 8891 патрон (что почти втрое превышает стандартный носимый запас патронов роты и говорит об очень интенсивном и продолжительном огневом бое) и 540 железных ручных гранат (которые более эффективны при атаке укреплений, чем в поле)[1995]. Таким образом, если реляция не говорит прямо о штурме ретраншемента, то косвенные источники на него указывают.

Укрепленные лагеря были еще одним видом полевых укреплений того времени. Обычай строить эти фортификационные сооружения, ведущий свои корни от Античности, в XVII в., по всей видимости, был подкреплен практикой войн Священной Римской империи против Османской империи. Как отмечал Монтекукколи, хотя турки отличались своим умением вести траншейные работы при осадах, они, в отличие от европейцев, не строили укрепленных лагерей в поле. Это было связано с тем, что стан турецкого войска, как правило, был очень обширным (якобы во всей армии не было человека, который бы спал под открытым небом, т. е. у всех, вплоть до последнего слуги, были палатки). Территорию такого размера было трудно обнести валами, и для ее обороны не хватало имевшейся у османов пехоты. Поэтому защиту лагеря возлагали на многочисленную турецкую и татарскую конницу. Европейцам же приходилось противостоять мобильным и многочисленным всадникам, чему помогали обнесенные валами, телегами и частоколами лагеря, защищаемые более дисциплинированной пехотой[1996]. В европейских войнах такие ретраншементы также широко использовались.

По-видимому, крупнейшее подобное сооружение русская армия построила в Гродно. Встать на зимние квартиры на сильной позиции у р. Неман для поддержки армии короля Августа было решено в сентябре 1705 г., и уже в октябре полки собрались на месте, выбранном А. Д. Меншиковым. Город был назначен местом сбора войск и укреплен на случай наступательных действий Карла XII. Гродно имел выгодное для обороны расположение – с южной стороны обрывистый берег реки практически не требовал искусственных укреплений, с запада – овраг с ручьем, на востоке пологие склоны и лишь на севере возвышенности невыгодно господствовали над лагерем. Обширная площадь лагеря, охватывавшего город с окрестностями, была окружена цепной линией укреплений, на некоторых участках – двойной, были также заняты крупные каменные строения. В целом гродненский лагерь был хорошо подготовлен – имел сильную перекрестную оборону склонов по фронту и особенно сосредоточенный огонь на угрожаемых участках. На этих позициях русским войскам под командованием короля Августа и фельдмаршала Огильви предстояло «держаться в оборонительном положении», что и пришлось делать вскоре. 14 января 1706 г. шведская армия по вставшему льду перешла Неман в трех верстах от города, оттеснила русских драгун к городу, простояла в боевом порядке перед городом ночь, затем приблизилась к городу на пушечный выстрел и имела трехчасовую канонаду с русскими полками, находившимися в своих ретраншементах. Несколько раз сменив позиции и обойдя Гродно с разных сторон, Карл так и не решился на штурм; не имея возможности продовольствовать свою армию рядом с городом, он отвел ее подальше и перерезал коммуникации с Россией. Запертая в таком положении армия Огильви (польский король покинул армию) за несколько месяцев понесла большие небоевые потери и покинула Гродно лишь 24 марта, совершив отступательный марш-маневр на Киев[1997].

Обширные полевые укрепления для армии возводились и позднее, хотя такого значения, как гродненский лагерь, они уже не имели. В 1713 г. русская армия в Финляндии стояла недалеко от Борго на укрепленной позиции близ острова Форсби и в том же году, по занятии Гельсингфорса, город был обнесен полевыми укреплениями[1998].

Под Полтавой перед генеральным сражением русская армия последовательно возвела два укрепленных лагеря (ретраншемента) – один на месте переправы через Ворсклу у деревни Семеновка 20 июня, другой – ближе к городу и к неприятелю 25 июня. Именно из второго лагеря полки Петра Великого вышли на решающую битву со шведами 27 июня. Эти ретраншементы не были атакованы шведами – как и многие другие укрепления, они сыграли свою роль одним лишь своим наличием, и тем не менее заслуживают изучения.

Один из ведущих исследователей Полтавского сражения В. А. Молтусов сравнивает укрепления русского лагеря с рекомендованными Вобаном укреплениями циркумвалационных линий и находит, что размеры реданов, бастионов и расстояния между ними в целом совпадают [1999]. Сопоставление построенного лагеря с современной периоду теорией представляется совершенно оправданным, при этом сделанные на основании его выводы ожидаемы, поскольку размеры любых полевых укреплений зависели от возможностей стрелкового оружия и не могли радикально отличаться. К тому же Вобан не давал рекомендаций по строительству именно полевого укрепленного лагеря. П. А. Кротов указывает на то, что длина сторон прямоугольного лагеря соотносилась как два к трем, что соответствовало рекомендациям римского автора Флавия Вегеция Рената[2000]. Из этого крайне интересного наблюдения, впрочем, не следует, что размечавшие лагерь инженеры руководствовались позднеантичными знаниями. Попробуем проследить, что из себя представлял лагерь и по каким канонам он строился.

Молтусов, ссылаясь на карту конца XVIII в., пишет о трапециевидной форме ретраншемента и изображает ее такой на картах в своей монографии[2001]. Такая форма полтавского лагеря встречается в русской историографии. Есть также ряд европейских карт, на которых изображен ретраншемент совершенно неправильной формы.

Официальная карта Полтавского сражения, опубликованная в Книге марсовой, показывает лагерь прямоугольной формы. Такая же конфигурация видна на батальных полотнах П.-Д. Мартена-младшего, посвященных двум фазам Полтавского сражения. Ее же подтверждают два опубликованные П. А. Кротовым чертежа, хранящиеся в Отделе рукописей БАН и происходящие, вероятно, из походной канцелярии Петра (они не датированы и немного отличаются друг от друга). Судя по этим изобразительным источникам, ретраншемент на южном (длинном) фасе имел шесть реданов и угловой полубастион, на западном (коротком) фасе – два бастиона по углам и три редана, на северном фасе – четыре редана и угловой полубастион. Земля для валов бралась с внешней стороны, образуя ров. Между реданами в валу ретраншемента имелись разрывы для вывода войск в поле. С востока и северо-востока территория лагеря оканчивалась обрывистым берегом и укреплена не была. В ретраншементе расположились лагерем 28 полков пехоты. Размеры его фасов, по Кротову, южного – 960 м и западного – 630 м; по Молтусову– 1200 и 550 м соответственно.

Однако имеющиеся изображения, скорее всего, фиксируют желаемый, но не достигнутый ко дню сражения вид ретраншемента. Генерал Алларт оставил важные подробности о постройке, и выходит, что соорудить укрепления лагеря как задумывалось за два дня (25–26 июня) просто не успели. Насыпали только реданы и установили в них артиллерию (вспомним приведенные выше в этой главе рассуждения о важности реданов в ретраншементе); а промежутки между ними заставили рогатками [2002]. Вероятно, также были насыпаны угловые бастионы.

Лармессен, Николя IV де (Larmessin, Nicolas IV de) (1684–1753) с живописного оригинала П.Д. Мартена Младшего Изображение преславной баталии… неподалеку от Полтавы июня в 27 день 1709. (Фрагменты).

Россия, 1722

Прямоугольный лагерь с бастионами на углах и реданами на фасах, с валами, рвом и выходами в поле – таков идеальный ретраншемент, который начали, но не успели возвести к началу Полтавского сражения (вместо вала участки между реданами были огорожены просто рогатками).

«Т»-образная система редутов, через которую прорывается шведская армия. Редуты прикрывают русскую конницу. На горизонте виден город, по-европейски украшенный островерхими шпилями и крышами и окруженный стеной с угловатыми горнверками, – такой далекой от реальности представлялась французским художникам легендарная и неприступная Полтава.

Если обратиться к трудам европейских авторов XVII в., то приведенные ими рекомендации по возведению ретраншементов можно сравнить с полтавским окопом. В одном из трактатов Вальгаузена есть изображение прямоугольного военного лагеря, укрепленного реданами и теналями, хотя и без бастионов в углах[2003]. Монтекукколи пишет о том, что лагерь нужно обносить реданами, редутами, блокгаузами, теналями, кронверками и горнверками[2004]. Множество вариантов укрепления лагерей упомянутыми средствами можно увидеть в книге инженера первой половины XVII в. Вильгельма Ди Личи, где, помимо прочих, изображен прямоугольный лагерь с бастионами на фасах и по углам – практически такой же, как на известных изображениях полтавского ретраншемента [2005]. Примечательно, что в еще одном наставлении, которое было доступно царю, – это французская рукописная книга по военному искусству из собрания Петра – прямоугольный ретраншемент с бастионами на углах рекомендован для лагеря армии без кавалерии, а если кавалерия находится в лагере, то у ретраншемента бастионов нет [2006].

Таким образом, получается, что прямоугольный периметр с бастионами на углах и реданами на фасах был к началу XVIII в. рекомендованным планом укрепленного лагеря. Отсюда можно сделать два предположения:

1. Полтавский лагерь и правда был прямоугольным, и его построили в строгом соответствии с теорией.

2. Очертания лагеря по факту отличались от стандарта (напр., трапеция вместо прямоугольника), но в официальных чертежах, гравюрах и проч, отложился идеализированный вид лагеря, знакомый авторам по трактатам.

Несправедливо было бы утверждать, что пехотный ретраншемент остался незадействованным в Полтавском сражении. После прорыва сквозь систему редутов, шведская пехота подошла вплотную к русскому лагерю (атака и разгром русской армии в ее лагере был целью шведского командования). Генерал Алларт, командовавший пехотной дивизией в ретраншементе, писал, что хотя неприятель «на расстояние от 15 до 20 шагов к нашему ретраншементу приблизился… только в намерении своем совсем не преуспел, и поэтому вынужден был обратно отступить, претерпевая нашу орудийную пальбу».

Неизв. автор

План полтавского лагеря и редутов

1709 (?) г.

Отдел рукописей БАН

Интенсивность огня наглядно иллюстрируется ведомостью о количестве выстрелов, сделанных во время сражения. Значительное количество картечи и «вязяной картечи» могло быть выстрелено только в момент, когда шведы были в зоне действия этого типа снарядов[2007]. В другом месте Алларт сообщал, что шведы выдерживали обстрел из ретраншемента в течение получаса, после чего, потеряв порядок, отошли из-под выстрелов[2008]. Решающая же фаза Полтавского сражения, как известно, заключалась в столкновении шведов с полками русской пехоты, вышедшими из ретраншемента в открытое поле.

Примером успешной обороны в большого замкнутого ретраншемента служит генеральное сражение Прутского похода 1711 г., произошедшее при урочище Станилешти. Напомним, что после объявления войны со стороны Турции и нападения татар на Украину русская армия вступила в Валахию. Расчет на поддержку христианских единоверцев живой силой и провиантом не оправдался, и армия Петра была вынуждена совершать длительные переходы по степи под палящим солнцем, испытывая нехватку питьевой воды, провианта и фуража (трава оказалась поедена саранчой). Двигаясь навстречу турецкой армии, русский генералитет намеревался встретить ее на переправе через реку Прут и дать там сражение. Однако драгунский авангард генерала Януса 7 июля обнаружил, что переправа турецкой армии уже началась. Вопрос о том, мог ли Янус самостоятельно опрокинуть противника и удерживать переправу до подхода главной армии, остается дискуссионным; в любом случае русская армия оказалась лицом к лицу с многократно превосходящими силами противника.

В течение 8 июля усиленный пехотой арьергард отходил к армии, отбиваясь от нападений турецкой и татарской конницы; замыкали отступление четыре элитных полка русской пехоты – по обе стороны строя солдаты несли рогатки, а внутри двигался обоз [2009]. Соединившаяся вечером 8-го армия утром 9 июля продолжила отступление, формируя одно большое каре – построение, способное отражать атаки с четырех сторон. В движении головная дивизия генерала Репнина ушла вперед, и в образовавшийся в строю разрыв тут же бросились кружившие вокруг татары и разграбили некоторые обозы.

Неизв. автор

План русского лагеря на Пруте

1711 (?) г.

Отдел рукописей БАН

Неприятельская конница не могла остановить марш большого регулярного войска; но необходимость поддерживать боевой порядок и охранять обозы замедляла движение русской армии. К середине дня последняя остановилась на отдых, «прижавшись спиной» к берегу Прута, и немедленно была окружена войсками противника.

Пехотные полки встали на позицию, которая обоими флангами упиралась в реку и имела неправильную форму трапеции или треугольника. Перед своим фронтом роты выставили рогатки – они и стали укреплениями русского лагеря. По всей видимости, о разменивании лагеря по правилам фортификации заботиться было некогда. Известные нам карты и планы сражения на Пруте не показывают правильных реданных фронтов, какие были, например, у полтавского ретраншемента. В центре расположились обозы, кавалерия и артиллерия; там же укрылись валахи и украинские казаки, от которых, если верить Гистории, «более комфузии нежели помочи было»[2010].

Рогатки были препятствием для конницы и пехоты турок, но не защищали от выстрелов, поэтому их завалили землей, быстро возведя таким образом бруствер. «И пока часть полков погребала нас, остальная производила беспрестанный огонь на неприятеля», – говорится в записках участника сражения драгунского бригадира Моро де Бразе.

Турки расположились полукругом, охватывая лагерь со всех сторон, кроме реки; на возвышенности напротив русского лагеря они выставили 22 знамени. На другом берегу расположились король Карл XII со своими немногочисленными шведами, воевода киевский с поляками и татары – впрочем, им была отведена лишь роль зрителей. К вечеру подтянулись турецкая пехота и артиллерия, которые усилили огонь по русским позициям: «Люди падали в числе необыкновенном, ибо неприятельская артиллерия почти не давала промаха. В восемь часов вечера три орудия были у меня сбиты», – записал тот же бригадир.

Вскоре началась общая атака турецкой пехоты, об отражении которой подробнее всего рассказывает журнал генерала Алларта, опубликованный датчанином Ю. Юлем. «В 7 ч. вечера неприятель в полном составе своих янычар и spahi снова надвинулся на этот острый угол и открыл по генералу Алларту пушечный и ружейный огонь, но встретил сильный отпор. Наши войска не отступили ни на пядь, а неприятель, несмотря на то что дошел до рогаток, должен был наконец отступить на 50 шагов и залечь за небольшим возвышением, за которым мы не могли нанести ему особого вреда. Тогда прибыл генерал-фельдмаршал Шереметев и, так как из-за дыма ничего почти нельзя было видеть, приказал одному гренадерскому капитану с 80 человеками команды прогнать неприятеля ручными гранатами. Неприятель действительно отступил на 30 шагов назад; когда же наши гренадеры, кончив свое дело, стали ретироваться, янычары преследовали их до рогаток, но тут мы отбили янычар сильными залпами. Оставив на месте много убитых, неприятель опять засел за тою же возвышенностью. Далее атаки с обеих сторон продолжались… Далее, той же ночью, неприятель с криком и (открыв) сильный огонь, снова атаковал тот же пункт. Дошел он до рогаток, но благодаря стойкости и храбрости русских офицеров и солдат был снова отброшен и отретировался на прежнюю позицию» [2011].

Турецкая пехота атаковала русский лагерь, построившись в подобие колонны, которая имела триста или четыреста человек по фронту и была глубиной около мили «все не строем». Вся эта огромная масса штурмовала русский ретраншемент на участке дивизии Алларта. «Сам генерал был ранен пулей в правую руку и, передав командование генерал-поручику фон Остену, поехал просить его «о присылке других полков на смену гренадерскому и Казанскому, которые были не только очень утомлены и ослаблены, но испытывали равным образом недостаток в патронах. Большая часть офицеров этих полков были ранены или убиты»[2012]. Если бы турки воспользовались своим численным преимуществом и атаковали сразу с нескольких сторон, «то б небезопасно было», – отмечается в Гистории. Но поскольку приступы велись только в одном месте, русское командование имело возможность подкрепить угрожаемый участок свежими людьми, поставить туда восемь 8-фн пушек и перевести несколько полковых пушек из других мест, поскольку видели, что там атак не предвидится. Артиллеристы вели скорую стрельбу «двойными выстрелы, то есть ядры и картечи» и наносили туркам страшные потери, посколько промахнуться по такой большой и плотной человеческой массе было невозможно[2013]. Взгляд на этот штурм глазами противника доносит в своих воспоминаниях польский генерал С. Понятовский. «Испуская дикие вопли, взывая, по своему обычаю, к богу многократными криками «алла, алла», они бросились на неприятеля с саблями в руках и, конечно, прорвали бы фронт, если бы не рогатки, которые неприятель бросил перед ними… Сильный огонь почти в упор не только охладил пыл янычар, но и привел их в замешательство и принудил к поспешному отступлению. Кегая [заместитель великого визиря] и начальник янычар рубили саблями беглецов и старались остановить их и привести в порядок. Наиболее храбрые возобновили свои крики и атаковали во второй раз. Вторая атака была не такой сильной, как первая, и турки снова были вынуждены отступить. Третья атака тоже была отбита, и тогда кегая сказал Понятовскому: «Мы рискуем быть разбитыми, и это неизбежно случится» [2014].

Бригадир де Бразе, француз на русской службе, чьи записки перевел и опубликовал А. С. Пушкин, оставил любопытные характеристики о командовании русской армией. «Могу засвидетельствовать, что царь не более себя берег, как и храбрейший из его воинов. Он переносился повсюду, говорил с генералами, офицерами и рядовыми нежно и дружелюбно, часто их расспрашивая о том, что происходило на их постах… Между тем как русские начальники показывались только ночью, а днем лежали под своими экипажами, генералы иностранные были в беспрестанном движении, днем поддерживая полки в их постах, исправляя урон, нанесенный неприятелем, давая отдыхать солдатам наиболее усталым и сменяя их другими, находившимися при постах, менее подверженных нападению неприятеля. Должно, конечно, отдать им эту справедливость, и не лишнее будет, если признаемся, что его царское величество им обязан своим спасением, как и спасением своей царицы, своих министров, своей казны, своей армии, своей славы и величия. Из русских же генералов отличился один князь Голицын, ибо если князь Волконский и был ранен, то так уж случилось от его несчастия, а не через его собственную храбрость».

Тот же мемуарист рассказывает, как в русской армии готовились применить секретное оружие. «При наступлении ночи роздали нам, по 800 на каждый полк, новоизобретенных ножей, с трех сторон острых как бритвы, которые, будучи сильно брошены, втыкались в землю; нам повелели их бросать не прежде, как когда неприятель вздумает нас атаковать». Подробнее о «тайных ножах» повествует, опираясь на архивные материалы, современный исследователь русской армии XVIII века К. В. Татарников. «Каждый солдат должен был получить пять «лезвий», гвоздь и футляр из воловьей кожи для их ношения. Десяти человекам, на 50 лезвий, выдавались также бурав и шило. Все это дополняли веревки. При отступлении, чтобы враг не узнал секрета, «тайные вещи» пометали в Прут.

Возможно также, что под названием «тайных вещей» скрывались небольшие железные рогатки, шосстрапы, состоящие из четырех шипов, которые следовало разбрасывать по полю перед строем, чтобы неприятельские лошади искалечили себе копыта. Еще в середине 1730-х годов по цейхгаузам разных городов среди прочего имущества продолжали числиться железные «осыпные» рогатки, «подметные каракули», «чеснок» или «арепьи», которые «употребляются при воинских тайных вещах» – «что под конницу бросают во время баталии». Веревки в том и другом случае, очевидно, использовались одинаково: привязанные к ним лезвия или рогатки можно было мгновенно разбросать и столь же мгновенно убрать с земли»[2015].

Турки осознали бесполезность лобовых атак, однако почему-то не атаковали с разных сторон. Зато в результате они перешли к позиционному роду действий – стали рыть траншеи, батареи и приближаться к русскому ретраншементу апрошами. Такой подход занимал больше времени, но надежнее доставлял победу над Петром, войско которого оставалось запертым при жестокой нехватке провианта и боеприпасов. Новые приготовления стали видны из русского лагеря с наступлением нового дня. «Как только стало рассветать, мы заметили, что неприятель укрепился и возвел высокие батареи. Вскоре он опять атаковал этот угол и часть нашего равнения, открыв пушечный и ружейный огонь, но встретил такой же отпор (как вчера), так что прорваться сквозь наши линии он не мог и, прекратив наконец атаку, отошел на прежние позиции. Тут он стал возводить высокие батареи и ретраншементы и обложил нас со всех сторон. В этом деле убит фальконетною пулей в голову, в лоб, генерал-майор Вейдеман.

Так как люди и лошади не отдыхали более трех суток кряду, к тому же всюду испытывался недостаток в боевых припасах и провианте, то у его царского величества снова собрался военный совет, (на котором) решили: 1) предложить верховному визирю приостановку военных действий для заключения с великим султаном мира; 2) в случае же его отказа сжечь и уничтожить весь излишний обоз, из остальных повозок сделать вагенбург, поместить в нем валахов и казаков и прикрыть несколькими тысячами пехоты, а с прочею армией атаковать неприятеля не на живот, а на смерть, никого не милуя и ни у кого не прося пощады. С предложением, значащимся в пункте первом, к верховному визирю послан был трубач. Визирь, пригласив к себе янычарского агу, сераскиров и пашей, в течение нескольких часов обсуждал оное и затем дал знать, что готов заключить перемирие на 48 часов и выслушать предложение (русских)»[2016].

На этом завершилась героическая оборона импровизированного ретраншемента русской армии на Пруте, а дальнейшее развитие событий раскрыто в главе о капитуляциях. Можно лишь добавить, что пока не было получено согласие на перемирие от турок, в русском лагере начали возводить вагенбург – окопанные землей сдвинутые вместе телеги. Он должен был стать опорным пунктом для нерегулярных войск и обоза на случай, если полевая армия пойдет в отчаянный прорыв налегке[2017].

Мемуары Питера Брюса, еще одного иностранца на царской службе, на поверку содержат не вполне достоверные сведения о Прутском сражении – будто атаки продолжались три дня и три ночи, будто у турок не было артиллерии, будто именно царица подкупила визиря своими и одолженными у офицеров армии драгоценностями. Поэтому сложно сказать, насколько правдиво его сообщение, что к началу переговоров в армии осталось всего по три выстрела на каждое орудие и мушкет. Другие детали представляются достаточно правдоподобными: после подписания мира армия покинула лагерь с играющей музыкой и развернутыми знаменами, но шла, огородившись рогатками; каждую рогатку несли два солдата. Шесть дней, до момента встречи с турками, армию преследовала саранча – ее безуспешно пытались отпугнуть стрельбой и сжиганием пороха на земле[2018].

Штурмом шведского ретраншемента закончилась ингерманландская экспедиция генерала Любекера в октябре 1708 г. Отправившись из Выборга, обойдя Санкт-Петербург с севера, востока и юга, корпус этого шведского военачальника вышел на южный берег Финского залива («в Сойкинском погосте, близ деревни Криворучья») и ожидал эвакуации на корабли[2019]. Войска Ф. М. Апраксина преследовали Любекера на расстоянии, но готовы были атаковать прижатого к морю неприятеля. Шведы обнесли место погрузки на самом берегу полевым укреплением и засекой, правда более подробных сведений о конфигурации ретраншемента нет. Многочисленных лошадей (которых не было возможности погрузить на корабли и которых, как ценное военное имущество, нельзя было оставлять русским) пришлось забить. 19 октября 1708 г. Ф. М. Апраксин докладывал царю о том, как готовилась и развивалась атака на ту часть шведского корпуса, которая не успела погрузиться на корабли. Сначала адмирал «уведал… что неприятель, со всем корпусом приступя к морю, начал убиратца в корабли, а лошадей своих стрелять». Затем от захваченного языка узнали, «что неприятель стоит в таржаменте крепком и засекся лесами с пятию баталионы и перевозятца непрестанно». Стянув свои войска к шведскому лагерю, Апраксин разделил их на бригады и…

«…сам с ними на неприятеля пошел. И не дошед мало мушкетной стрелбы, Дале послал вахтмейстера Стразбурха з барабанщиком и велел сказать, чтоб здались и штурмовать себя не дали; а ежеле допустит штурму с потерянием наших людей, то живота не будет, на что нам неприятель отказал жестоко. То я тотчас приказал к неприятелю приступать: с правую сторону – гранодерскому баталиону [плац-майора Грекова] и полковнику Инглису и полковнику Дедюту, спеша драгун, и полуполковнику Нейтерту, а с левую сторону – Бушу, Болобанову, Фифтенгейму, на которых неприятель ис таржамента жестоко стрелял. Однакож афицеры наши и салдаты, несмотря на неприятелскую стрел бу, маеор Греков обшел до самого моря, с ним же был за капитана Наум Синявин и ранен. И зашед водою, в таржамент вошли и неприятеля привели в комфузию. И вшед стали на неприятеля стрелять и побили человек с 600, а другие побежали в воду и в отводной городок [вероятно, укрепление в укреплении], и тех такожде в труп положили человек с 300, а последних по лесам покололи и полон поымали. А сколко на той баталии от неприятеля взято афицеров и других чинов и что побито с нашей стороны, тому посылаю до вашего величества реляцию. Лошадей неприятель всех поколол и пострелял. Истинно вашему величеству доношу, что лошадей тысячь шесть или болши кругом таржаменту положено. При той нашей баталии был неприятелской флот поставлен в линею, в котором были 2 флагмана, адмирал и шаудбейнахт, и по нас стреляли, однакож нам никакого вредя не учинили. И генерал-маеор Либекер своим ковалерским сердцем был в тех часах на адмиралском карабле и тое нашу баталию видел»[2020].

Наибольшие потери во время боя при Сойкиной мызе понесли «саксонские пехотные батальоны» – состоявшие из перешедших на шведскую службу в 1706 г. саксонцев. Очевидно, Любекер поставил их последними в очереди на эвакуацию, и обрек на разгром (67 из 521 солдата остались в строю Саксонского батальона подполковника Бойе, 55 из 518 – в батальоне полковника фон Сойленбурга)[2021]. Насколько кровопролитным был штурм шведского ретраншемента, можно судить по сказке гренадерского сержанта Петра Васильевича Грязного, который был «под Сойкиной мызой на штурме к транжаменту, и при оном штурме капитана убили, а поручика и подпоручика ранили и командовал я [т. е. Грязной. – Б. М.] в то время ротою и при том штурме ранен я гранатою в ногу»[2022].

Можно вспомнить еще об одном обреченном шанце на берегу. Как известно, шведская армия после Полтавы сдалась без боя на Днепре у Переволочны, а король Карл с несколькими сотнями переправился через великую реку и направился в турецкие владения. Но на пути беглецов лежала еще одна водная преграда – Буг, и в ожидании переправы шведы возвели на берегу укрепление, ведь их настигала погоня. Отправленные вслед ускользающему королю гетман Скоропадский с Переяславским и Лубенским казачьими полками и с генерал-майором князем Волконским догнали противника у Буга, но сразу атаковать не решились (что, по-видимому, и спасло Карла). «Пришли они козаки, и козакиж донские к реке Бугу и нашли тамо несколько шведов при самой реке в окопе; и понеже драгунские полки поспешить с ними не могли, для того они одни никакого над ними промыслу того дни не чинили: а как де скоро в субботу по утру пришли драгунские полки, то учинили приступ и шведы им сдалися»[2023]. Штурм окопа на берегу Буга наблюдали только что отчалившие оттуда король Карл и бывший гетман Мазепа[2024].

И если протяженные ретраншементы часто не спасали защитников, то надежно перекопанный узкий проход мог легко задержать нападающих. На этом была построена оборона голштинского города Фридрих-штата, поля вокруг которого были затоплены, а узкие дамбы перекрыты шведскими укреплениями. В январе 1713 г. русским гвардейцам предстояло взять эти дамбы штурмом в присутствии самого царя.

Накануне от захваченных казаками пленных стало известно, что шведы испортили шлюзы и затопили низменности вокруг. Единственный подход к городу оставался по двум дамбам, которые шведы перерыли окопами и укрепили батареями. В это время шведам противостояли объединенные войска союзников – русские, датские и саксонские полки с «царским и с королевским датским величествами» во главе. Наступление предполагалось вести по двум направлениям, однако Фредерик IV настоял, чтобы находившиеся под его командованием датчане, саксонцы и приданные четыре русских пехотных полка в рискованной атаке не участвовали, а лишь блокировали одну из дамб при селении Гузум. Решив, что «который пост тяжелее, тот славнее», Петр согласился вести атаку по дамбе от местечка Швабстед только своими силами. 31 января за три часа до рассвета впереди всей русской армии в наступление пошли четыре батальона гвардии и гренадерский батальон под началом преображенского майора Глебова. Первые два «перекопа» защитники оставили без боя, но русским, чтобы продолжить наступление со своими полковыми пушками, пришлось задержаться и заровнять рвы. Тактические нюансы следующего эпизода хорошо описаны в Гистории. «Потом приближалася пехота к третьему перекопу, где была пушечная батарея, с которой неприятель жестоко стрелял по нашим людям, так голым и толко в 6 или 8 человек в шеренге идущим. Однако ж наши, почитай, отчаянно делали, прибежав к батарее, между пушек став, гранатами в амбрасуры бросали и неприятеля от пушек отбили. Которые неприятель, пометав в воду и зажегши двор, которой у той батареи был, под оным дымом ушел». И снова остановились, чтобы срыть вал и заполнить землей ров шведского укрепления, – обойти его было невозможно из-за воды. Противник тем временем отступил к деревне Коломбитель, в которую упиралась дамба. Построив пехотный полк широким фронтом на краю деревни лицом к дамбе, шведы открыли огонь из пушек; русские могли ответить лишь тремя полковыми пушками, а затем пошли в атаку узким фронтом, насколько позволяла ширина дамбы. При виде решительно наступающей русской пехоты неприятель, «не дав ручным ружьем бою, побежал». Очевидно, что если бы защитники дамбы оказали более серьезное сопротивление, потери русских были бы значительными; фактически же были убиты один поручик и один рядовой и ранены один капитан и четыре рядовых. В ходе «густого» бегства большого числа войск на ограниченном водой пространстве, в плен было побрано до 300 шведов. Дальнейшее продвижение было задержано вязкой грязью, от которой «не только со всех солдат обувь стащило, но у многих лошадей подковы выдирало»[2025]. После оставления дамб отряд шведского генерал-майора Штакельберга ушел из Фридрихштата и присоединился к армии Стенбока, которая 5 февраля 1713 г. укрылась в Тенингене.

Следующим видом полевой фортификации, после протяженных линий и обширных ретраншементов, были редуты. К концу XVII в. это были небольшие квадратные в плане (реже – в форме четырех-, пяти– или шестиконечной звезды) укрепления. Обороняющийся мог сооружать редуты в поле недалеко от крепостного контрэскарпа – чтобы прикрывать вылазки и сдерживать продвижение противника. Осаждающие возводили редуты для защиты циркум– и контрвалационных линий, а также для обороны апрошей от вылазок. Редуты также рекомендовались для укрепления высот, переправ и других важных позиций[2026]. Замкнутый характер обуславливал еще одно замечание по поводу этих шанцев – если противник захватит редут, его будет сложно оттуда выбить. Поэтому не следовало включать редуты в оборону укрепленных лагерей и линий, а возводить их лишь для защиты отдаленных постов [2027].

Редуты были возведены саксонцами по берегам Двины в качестве постов вокруг осажденной Риги в 1701 г. Напомним, что под шведской Ригой стоял саксонский корпус генерал-фельдмаршала графа Штейнау, которому был придан русский вспомогательный корпус А. И. Репнина. В знаменитом сражении на Двине (по-шведски «при Дюне») 8 июля 1701 г. армия Карла XII форсировала реку и разбила саксонцев. Репнин к бою не успел, и весь русский корпус, не приняв участия в сражении, отступил. На своих постах остались лишь подразделения в упомянутых редутах у реки. В течение дня большинство их сдалось победителям, и к концу дня у союзников осталось два укрепления. Редут у селения Крамерсхоф был занят 40 саксонскими и 50 русскими солдатами, которые сдали свой форт как только его атаковал шведский генерал с десятком кавалеристов. На острове Луцавсхольм недалеко от занятого шведами Коброн шанца в редуте находились (по шведским данным) 400 русских. Захватить этот шанец было приказано полковнику Хелмерсу с 500 шведов. Вскоре после полуночи отряд полковника высадился на остров и бросился на редут. Завязался долгий и ожесточенный бой; гарнизон оказал упорное сопротивление, в ходе штурма у нападающих погибли командир отряда и многие офицеры, но к рассвету шведы все же ворвались внутрь укрепления. В редуте началась резня, которую остановил лишь прибывший на место король; пощаду получили 20 оставшихся в живых русских солдат[2028]. Известно, что на острове в гарнизоне оставались и не явились в свои части 289 человек из руских солдатских полков Т. Трейдена и Т. Юнгора, а старшим офицером среди них был капитан Алферий Емельянович фон Шлиппенбах[2029].

Горстка защитников под прикрытием земляных валов, многочисленный противник, желание спастись, ожидание сикурса или полная обреченность – сюжет с обороной отдельно стоящего укрепления неоднократно разыгрывался за годы Северной войны.

Комендант Санкт-Петербурга драгунский полковник Ренне 11 января 1704 г. отправил из города к шведским заставам «ратных людей конницы и пехоты с 300 человек, и те посыльные люди у новой кирки на заставе крепостцу окопом и рогатками укрепленную всю разорили и выжгли, и 17 человек шведов в полон взяли; а начальник шведский, который стоял крепко на заставе с тремя стами человек рейтары и драгуны из окопа побежал»[2030].

Летом 1705 г. шведский генерал Майдель предпринял очередной рейд на Санкт-Петербург, но, остановленный войсками обер-коменданта города Р. В. Брюса, пошел вдоль Невы на Шлиссельбург. В полумиле от крепости на северном берегу восьмитысячный шведский корпус вышел к пильной мельнице на Черной речке. Место это было обнесено палисадом и небольшим бруствером и содержалось отрядом из 200 русских солдат под командой двух капитанов – Луки Раевского и Семена Дмитриева[2031].

«Неприятель пришел, и привед в три дни шанцы, посылал к нашим капитанам барабанщика с тем, чтоб они без бою здалися, понеже неимеют надежной крепости и доволного числа людей. Но они тех слов и слышать нехотели, и сказали, чтоб и впредь с такою страстию к ним неприсылали. Что услыша неприятель, вскоре зделав батареи, и начал оный транжамент жестоко кононировать, и разоря оный во многих местех штюрмовал. Но как наши два их жестокие приступы вытерпели, то в третие с великою жесточию так штюрмовали, что чрез полисад на бруствор вошли, и почали к нашим гранаты бросать, от который в тот час наш порох взорвало, и то видя наши отвсюду себя безпомощных, так против их жестоко пошли, что из третьяго штюрму оных збили, и чрез малую (под помянутою мелницею) речку Черную, с такою честию их проводили, что доволная часть из них у той мелницы, и в той речке вечным сном уснули. И потом наши по-прежнему в полисад вошли… И видя оный неприятель, что нигде ничего полезнаго себе не получил, и желания своего не исполнил, но токмо от наших везде доволно утрактован, паки с досталным своим войском, к Выборку путь свой восприял»[2032].

Другой эпизод относится к окрестностям Выборга в мае 1711 г. Масштабные боевые действия закончились в тех краях годом ранее – Кексгольм и Выборг стали русскими, а царь со своей армией ушел на юг в поход, ставший известным как Прутский. На новой границе было неспокойно, и для охраны коммуникаций Выборга с Кексгольмом и Петербургом у Мулмызы (предположительно в районе совр. поселка Грибное между озерами Глубокое и Охотничье) возвели редут, в котором сидели 80 солдат с капитан-поручиком. 20 мая на мызе по пути из Петербурга в Выборг остановился некий майор Дмитриев. По совпадению, в тот же день редут подвергся нападению неприятельской партии в 600 человек. Во время штурма люди гарнизона «хотя крепко держались, однако-ж за множеством неприятелей из того редута выбиты». Проезжий майор принял участие в бою, но был убит вместе с 16 солдатами; в плен попали капитан-поручик и 3 солдата; остальные, по-видимому, бежали. Среди защитников был плац-адъютант выборгского гарнизона

Василий Муранов, который «взят был в полон, и от них избит ушел». Но фортуна переменчива – по дороге из Петербурга шел со своей воинской частью полковник В.В. Пестриков; увидев приближение колонны, шведский (а русские знали, что им командовал полковник Штернманд) отряд покинул редут, оставил в нем раненых защитников и скрылся[2033].

Новаторским применением редутов известен Полтавский бой. Если обычно в полевых сражениях позиции укрепляли протяженными ретраншементами, то под Полтавой русская армия соорудила на пути наступающих шведов систему из десяти небольших отдельно стоящих, но взаимно поддерживающих друг друга редутов.

Надо сказать, что построение цепной системы редутов само по себе не было чем-то неслыханным. Во Франции в течение XVII в. границы прикрывали цепочками небольших редутов[2034]. У Монтекукколи мы встречаем рекомендацию прикрыть путь к укрепленному лагерю с одной стороны (но не со стороны противника, а с тыла – для подвоза припасов) «чередой малых фортов, находящихся на расстоянии мушкетного выстрела один от другого» [2035].

Новизну такой идеи – применить редуты в полевом сражении – отметил Мориц Саксонский; в своей книге он высказывался против линий и рассуждал о выгоде редутов на примере Полтавского сражения. Его источником информации о сражении был, наиболее вероятно, упоминаемый в тексте генерал Алларт. Но интерпретация событий отражала личное мнение Морица и, видимо, распространенное мнение европейских военных о неожиданно появившейся на арене русской силе. Мнение это было столь же высоко по отношению к царю, сколь невысоко по отношению к его солдатам. В тексте мы находим фактически верное замечание о том, что войска Карла XII неоднократно атаковали и побеждали численно превосходивших их московитов в ретраншементах (это так, если вспомнить Нарву 1700 г. и Головчин 1708 г. у «московитов»; но также верно и для союзников – саксонцев, поляков и датчан). От имени царя высказывается такая мысль: «Шведы хорошо обучены и дисциплинированны, искуссны в войне и стремительны в атаке; наши войска не уступают им в решительности, но уступают во многих других смыслах» [2036]. (Надо сказать, Петр действительно опасался, даже после победы при Лесной, вступать в открытый полевой бой [2037]. Однако эти в целом верные замечания Морица Саксонского сопровождаются утрированными данными о соотношении сил 10–12 тысяч шведов против 50–80 тысяч русских и увенчиваются утверждением, будто московитские войска ничего не сделали для победы, а шведы при Полтаве были побеждены исключительно благодаря успешной диспозиции [2038].

О целях постройки, расположении и роли полтавских редутов дискутируют, опираясь на широкий круг источников, два ведущих исследователя сражения – П. А. Кротов и В. А. Молтусов [2039]. Ученые сходятся во мнении, что редуты задумывались как средство поддержки многочисленных русских драгунских полков. Разнятся версии о внешнем виде системы редутов. Каноническая для отечественной историографии версия, которой придерживается и Кротов, говорит о Т-образном расположении редутов, где «перекладина» из шести поперечных редутов располагалась ближе к русскому лагерю, а «ножка» из четырех продольных редутов была обращена в направлении шведского наступления. В ряде редких картографических источников XVIII в., на которые опирается Молтусов, изображается У-образное расположение редутов, а их число колеблется от 9 до 12.

Поперечные редуты как прикрытие драгунских полков возводили одновременно с пехотным лагерем 25 июня. Постройку продольных редутов начали в ночь на 27 июня, т. е. буквально за несколько часов до сражения, и, как следствие, два дальних редута не были окончены. Их задачей было раннее предупреждение шведской атаки. Фактически же редуты не только заблаговременно обнаружили шведское наступление, но также разорвали их боевые порядки. Прорыв через систему русских укреплений значительно обескровил и без того небольшую шведскую армию (от армии короля была отколота колонна генерала Рооса), лишил инициативы и эффекта внезапности.

Современные исследователи оценивают размеры редутов как квадраты со стороной 60–70 м по внутренней границе рва. Кротов считает, что третий продольный редут был больше остальных; свое мнение историк основывает на свидетельстве шведских участников сражения. После взятия двух недостроенных редутов их атаки разбились о третий – завершенный и потому неприступный. Представляется, что этот редут имел более высокий вал и глубокий ров по сравнению с двумя недостроенными укреплениями, но не имел большую площадь.

Известные данные о гарнизоне редутов позволяют лучше представить их оборону. Исчерпывающий источник за подписью фельдмаршала Шереметева сообщает, что в редутах с бригадиром С. В. Айгустовым находилось 6 полков пехоты общей численностью 4730 человек (т. е. в среднем получается около 470 человек на каждый из десяти редутов). Точную привязку всех полков к редутам пока установить не удалось, но вероятно, каждый батальон оборонял свой отдельный редут. Например, полк Неклюдова (705 чел.) оборонял два редута двумя своими батальонами, т. е. по 350 ч. на редут. В целом батальоны Айгустова были силой от 300 до 500 ч. Не вполне информированный Алларт писал о силе гарнизонов каждого укрепления в 200–300 человек. В том, что батальоны строили редуты каждый для себя одновременно, можно усомниться; судя по тому, что последние два редута не успели доделать, скорее всего их возводили последовательно.

В связи с имеющимися данными о гарнизонах возникает вопрос, насколько достаточной была численность защитников для таких укреплений. Или наоборот, какого размера укрепления были оптимальными для такого количества солдат. В теоретических трудах XVIII в. нам удалось найти некоторые рассуждения на эту тему.

«Внутренние стороны четыреугольных редутов, обыкновенно бывают от 5 до 13½ сажен, а когда защищать их должно ружейными выстрелами, то потребное число людей для обороны можно определить тако:

Правило. Квадрат половины стороны покажет число людей, на пример: В четыреугольном редуте, которого внутренняя сторона 24 ярда (трефутовых мер), спрашивается число людей, потребное для обороны?

Половина 24 есть 12, по том квадрат 12 есть 144 число людей; а удвоенный квадратный радикс данного числа людей покажет длину стороны четуреугольного редута в ярдах способного для содержания данного числа людей. По сему для 110 человек, которого числа квадратный радикс есть 10, сторона четуреугольного редута должна быть 20 ярдов»[2040]. Другое методическое пособие конца XVIII в. рекомендует отмерять внутренний периметр бруствера из расчета два фута на одного солдата в первой шеренге [2041].

Если воспользоваться этими стандартами, то для батальона капитана Федора Артемьевича Полибина (из полка Неклюдова) силой примерно 350 человек, по формуле расчета из Курганова, оптимальным был бы квадратный редут со внутренней стороной 37 м. Для редута со внутренней стороной 60 м (если предположить, что таковы размеры полтавских редутов) требовалось 900 стрелков. То есть людей для эффективной круговой обороны не хватало.

Но недостаток ружейного огня компенсировался артиллерией. По крайней мере, шведы упоминают убийственный пушечный огонь из редутов. По-видимому, это были полковые пушки полков гарнизона либо другие приданные орудия, однако никаких достоверных данных об их составе и количестве не обнаружено.

О том, как протекал бой вокруг редутов, красноречиво рассказывают воспоминания каролинов[2042]. Армия Карла XII (при раненном короле командовал фельдмаршал Реншильд) выступила из своего лагеря около часа ночи, колонны пехоты и кавалерии с задержками и некоторой сумятицей, объяснимой при движении больших масс в темноте, вышли на исходные позиции. Там шведы с удивлением узнали, что проход к русскому лагерю был перекрыт системой редутов, причем напряженные работы на укреплениях продолжались. Когда начало светать, на редутах заметили неприятеля и подняли сильный крик. (Молтусов полагает, что шведов выявила конная разведка генерала Ренне.) По сигналу (два пушечных выстрела) около 4 часов утра шведская армия двинулась в атаку. Целью был прорыв сквозь редуты и атака ретраншемента.

Первый редут, очевидно, самый недостроенный, был взят сравнительно быстро атакой с двух сторон; часть защитников успела убежать, других смели и перебили четыре батальона шведов, да так, что «сокрушили каждую косточку у тех, кто был внутри». Это емкое свидетельство показывает, что в бою за изолированное замкнутое укрепление гарнизон, если не отступал, то бился до последнего и пощады получить не мог. Взятие второго редута потребовало больших усилий и больших потерь. Продвигающиеся вперед шведы попали под огонь со всех редутов. Поскольку необходимость штурмовать редуты явилась неожиданностью, артиллерийской поддержки, лестниц и других приспособлений для приступа у шведов не было. Можно предположить, что в атаке активно применялись пики и гранаты. По-видимому, на одном из двух редутов погиб стрелецкий полковник И. К. Нечаев. Потери гарнизона редутов Молтусов оценивает в 300–350 человек, Артамонов – в 200. Таким образом, при взятии укреплений в них погибли от трети до половины защитников.

Третий (для шведов) или восьмой (для русских) редут показался шведскому генерал-майору Карлу Густаву Роосу «одним из наибольших». Как было отмечено, это следует отнести на счет лучшей готовности укрепления и как следствие – большей массивности. На редут навалилось сразу шесть батальонов, которые «приложили все возможные силы, но не удалось нам всем ничего лучшего, как только то, что все, на вал взошедшие, заколоты были или застрелены, офицеры тоже, частью при первых но больше при последнем шанце застрелены или ранены»[2043]. Подкреплений Роос больше не получил, вся армия Карла ушла дальше в прорыв, и о ее местонахождении генерал-майор ничего не знал. Поэтому он принял решение прекратить бесплодные кровопролитные атаки и отойти к ближайшему лесу, куда уже сползались раненные под редутом шведы. В дальнейшем колонна Рооса, оторванная от своей армии, была окружена и взята в плен. Таким образом, из всей системы редутов были атакованы только три, мимо остальных шведы прорвались, поскольку не редуты были их целью, а поле за ними. Но именно этот первый эпизод практически предопределил исход Полтавского сражения.

Можно констатировать, что полевая фортификация играла крайне важную роль в военном искусстве Петровской эпохи. К земляным укреплениям прибегали повсеместно в Европе, а в России эта тенденция усиливалась неуверенностью в стойкости войск в открытом полевом столкновении. Ретраншементы позволяли нивелировать превосходство противника, несмотря на то, что их оборона имела свои врожденные недостатки, описанные авторами того времени.

Рогатки и вагенбург

Коль скоро мы перешли от рассказа про штурмы крупных крепостей к эпизодам с небольшими и полевыми укреплениями, надо осветить тему подвижных полевых заграждений, которые участникам Северной войны также приходилось атаковать и оборонять.

В первую очередь речь идет о рогатках – деревянных брусьях, пронизанных крест-накрест кольями. Брусья сцеплялись вместе и образовывали переносное заграждение, которое могло остановить всадника и задержать пехотинца. Рогатки входили в крепостное или городское имущество, а также активно применялись русской полевой армией; в разные годы на одну роту полагалось иметь от трех до восьми брусьев, в каждый из которых вставлялось 20–24 «копья»[2044].

Рогатками перекрывали дороги на заставах и улицы в городах – именно такие заграждения пришлось преодолевать драгунам Боура при их внезапном нападении на Митаву в 1705 г… «А в Минске по всем улицам рогатки закинуты»[2045], – писал царю майор фон Кирхен 5 февраля 1706 г., когда в городе не исключали появления шведов и жили «не без опасения» [2046]. Подъезды к украинским крепостям тоже оборудовались рогатками; по крайней мере, о событиях «в рогатках» на подступах к воротам известно применительно к Мглину, Зенькову и Полтаве.

Тем же образом можно было перекрывать мосты или сооружать предмостные укрепления. Одно из них было атаковано в варшавском предместье в 1705 г.: «И в 13 день [октября] полковник Шонбурк походом своим ускорил и прежде всех в месту Праге пришел и, спеша своих драгун, на неприятеля, стоящего при мосте в рогатках, нападение учинил. И чрез многую стрельбу под бросанием ручных гранат наши под неприятельские рогатки подлезли и, оные розметав, неприятелю путь от мосту отрезали. Тем временем и последняя наша конница поспешила. И так тое Лещинского гвардию тут наши разбили, что ни единая душа не спаслась» [2047].

В предыдущих разделах мы неоднократно встречались с разнообразными случаями применения рогаток. Ими обставляли валы земляных укреплений; например взобравшись на русскую циркумвалационную линию под Нарвой, их «отворяли» шведы, чтобы впустить свою конницу в прорыв. Ими шведы усиливали свои окопы на берегу р. Пелкиной в 1713 г. Ими уставляли валы небольших крепостиц, как, например, на шведской заставе у Новой кирхи, атакованной и разоренной драгунами полковника Ренне в январе 1704 г. [2048]. Ими огораживали лагерь, а в полтавском ретраншементе русской армии рогатками заставлялось пространство между вырытыми реданами [2049]. Ими шведы обметывали свои позиции в поле при обороне Рашевки [2050] и Опошни [2051] в 1709 г. Наконец, шведский десант на о. Котлин 5 июня 1705 г. выгружал из лодок рогатки – очевидно в надежде закрепиться на берегу, – но контратакой полковника Толбухина был сброшен в море [2052].

В полевых столкновениях рогатки также широко использовались. Возможно, самым известным случаем для русской армии был Прутский поход, где их несли по флангам армии на марше, а затем огородили ими лагерь и засыпали землей, образовав непреодолимый для нападавших турок бруствер[2053].

Шведская полевая тактика основывалась на стремительном натиске и потому в нее не вписывалось употребление рогаток. Союзники же, напротив, склонялись к оборонительной доктрине. Так, в сражении при Клишове 1702 г. саксонская и польская пехота выставила рогатки перед своим строем от края до края[2054]. В ходе сражения полки вышли из-за ограды и двинулись в наступление, после чего возвратились и, прикрываясь рогатками, отстреливались от наседающих шведов [2055]. В другом крупном сражении, проигранном польско-саксонско-русскими войсками при Фрауштате в 1706 г., союзники снова применили рогатки, на этот раз усовершенствованные («перед всем фронтом рогатки кинуты, такожде на брусьях нарочно уготовленные острые ножи ввернуты были» [2056]).

Помимо рогаток, подвижным ограждением для пехоты могли служить обозные телеги. Составленные вместе в единую линию обороны повозки в западном военном лексиконе назывались вагенбургом, однако к началу XVIII в. европейцы уже предпочитали ретраншементы, и отмечали, что вагенбурги в те годы были в ходу уже лишь у турок, поляков, венгров и татар [2057]. В русских войсках XVI–XVII вв. был свой опыт применения подобных укреплений на поле боя. Это были «гуляй-города», где прикрытием выступали подвижные деревянные щиты и просто телеги многочисленного обоза.

История Северной войны содержит немного примеров боевого применения вагенбургов. Отчасти сложность выявления таких эпизодов возникает из-за терминов «обоз» и «табор», которые относились к армейскому траспорту, но могли обозначать просто военный лагерь, не обязательно укрепленный повозками. Например, в 1710 г. царь написал «пункты командирам», содержащие инструкцию о поведении войск на походе и на стоянке, причем табор упоминается в значении регулярного военного лагеря [2058]. Двумя годами позднее был издан практически идентичный текст пунктов, и в нем слово «табор» во многих местах хуже заменено немецким и сегодня более для нас привычным словом «лагерь»[2059].

Поэтому возможно, что покинутый шведами в бою на р. Тоене в Ингерманландии в 1702 г. «табор», о котором сообщал царю П.М. Апраксин, был просто лагерем, а не вагенбургом [2060]. Но достоверно известно, что шведам довелось обороняться в вагенбурге в октябре 1708 г. В сражении при Лесной «летучий корпус» Петра напал на шведский корпус генерала Левенгаупта, конвоировавший большой обоз с боеприпасами и продовольствием для королевской армии. Еще в начале сражения, опасаясь нападения в лесу, обозную колонну было решено перестроить в вагенбург, и выполнением этого приказа занялся лейтенант Берг: «Я приказал переставить частью запряженные, частью не запряженные повозки с середины [дороги] к краям леса вплотную друг к другу» [2061]. Позднее в ходе сражения шведские части были сбиты с поля и к ночи закрепились в своем вагенбурге.

Про петровскую армию мы знаем, что на Пруте внутри ретраншемента как последний рубеж обороны начали возводить не пригодившийся в итоге «окоп для обоза» – было велено телеги «здвинуть и землею как возможно окопать» [2062]. И, пожалуй, самое подробное и удивительно «выпуклое» и динамичное описание боя за русский мобильный лагерь приведено Адлерфельдом, когда он повествует о сражении при Салатах 18 марта 1703 г. между русско-литовским и шведско-литовским отрядами. Обоз русских и литовских войск был превращен в вагенбург – телеги составили кругом, внутри поставили пушки, а снаружи – рогатки. Оборону этого стоящего на возвышении лагеря взяли на себя стрелецкие полки полковников Михаила Ивановича Протопопова и Ивана Константиновича Нечаева. Шведы заранее знали, что стрельцы были старой и опытной пехотой, одной из лучших у царя, и что они храбро сражались в последнюю войну с турками. Подойдя к русской позиции на расстояние пушечного выстрела, шведский командующий полковник граф Адам Людвиг Левенгаупт отдал приказ атаковать русский ретраншемент. «Поскольку их [русских] было очень много, они вели ужасный огонь, но без успеха; большинство их выстрелов перелетало через шведов, которые поднимались по склону. Наш огонь, напротив, наносил большой урон и редкий выстрел не находил цель; наша пехота, наконец прорвавшись к ретраншементу, начала страшное избиение, несмотря на решительное сопротивление русских, которые, видя свою погибель, бились прикладами мушкетов, алебардами и пиками, и наконец бросились под телеги, где продолжали отчаянно защищаться. Теперь очень пригодились длинные пики нашей пехоты, и русские, видя полную невозможность дальнейшего сопротивления, пустились наутек к задней части своего ретраншемента и бежали в великом смятении…»[2063]. Если принять рассказ за достоверный, то он наглядно показывает, что старая тактика, примененная старыми полками, была не эффективна против энергичного и смелого противника. Впрочем, европейские пехотинцы (саксонцы и датчане), как мы видели, также часто прибегали к защите рогаток в поле и с тем же успехом.

Засеки

Помимо земляных валов, рогаток и телег у войск Петровской эпохи было еще одно сравнительно простое средство преградить дорогу неприятелю. По-видимому, без преувеличения можно сказать, что непроходимые завалы в лесу использовались людьми для защиты издревле и везде. На Руси с ее огромными лесными просторами «засечные черты» возвоздили на южных и юго-восточных окраинах для защиты от татарских набегов. В XVI в. на их основе была реализована масштабная программа – «Большая засечная черта», включавшая не только устройство засек большой протяженности, но также сооружение валов, рвов и частоколов, строительство крепостиц и городков, организацию пограничной и засечной стражи. В XVII в. по мере отодвижения границы с «Диким полем» на юг возводились новые рубежи[2064]. Из источников той эпохи можно узнать, что представляла собой засека. Чтобы замаскировать завал, лес начинали рубить не у опушки, а в чаще. Деревья толщиной не менее 15 см подсекали на высоте человеческого роста так, чтобы комель оставался лежать на пне, а верхушки ложились на землю в сторону противника («к полю»). Упавшие, часто одно поверх другого, деревья очищали от тонких веток, толстые сучья обрубали и заостряли; верхушки могли прибивать к земле кольями. Преодолеть, растащить и прорубить такой завал было практически невозможно (по крайней мере, в разумные сроки), а выжигать – небезопасно и для нападавших [2065]. В европейском военном лексиконе засеки были известны под термином abatis (от Abbatis dArbres – завал из деревьев, фр.)[2066].

Ко временам Северной войны засечные черты уже утратили свою актуальность, но о них вспомнили, когда появилась угроза с запада. В начале 1706 г., опасаясь вторжения шведов, Петр отдал приказ о приведении в оборонительное состояние открытых пространств на западных границах – между Псковом, Смоленском, Брянском и далее. Все сухопутные участки между реками, озерами и топкими болотами должны были быть перекрыты временными укрепленными линиями, которые представляли собой засеки в лесу шириной 300 или 150 шагов, там, где положение не позволяло использовать лес, по наступлении оттепели предписывалось возводить земляные валы; все малые дороги нужно было засечь (т. е. завалить лесом) на протяжении 300 шагов, а на крупных дорогах поставить равелины с палисадами, шлагбаумами и рогатками. Вдоль линии и позади нее, для скорейшей переброски войск, предписывалось построить дорогу в 90 шагов шириной, а через реки – настелить мосты «чтоб в четыре человека ити можно было». Оборона линий возлагалась на крестьян, которые должны были приходить со своим огнестрельным оружием или с насаженными на древки косами. Обо всем этом Петр писал В. Д. Корчмину 10 марта 1706 г.: «1. От Смоленска до Брянска и от Брянска (до тех мест, где великие поля и степи придут) делать засеку в лесах на 150 шритоф широтою, а где перервутца леса, делать во время ростали линею; толко тово смотреть, чтоб линеи не долги были, и для того таких искать мест. 2. Все дорогие малые засечь на 300 сажен широтою, а оставить болшие, без которых быть невозможно, и тут зделать равелины, по образцу, с полисадами и шлахбомами и крепкими шпанслюстерами… 4. Позать линеи делать дорогу в 90 шритоф широтою, а где болоты и реки, тут мосты, чтоб в четыре человека мочно было итить, чтоб нашему войску удобнее оною линею оборонять. 5. Чтоб у мужиков, у которых есть ружье, приказные их знали; також косы, насадя прямо, и рагатины имели, и готовы были для караулоф и обороны»[2067].

Помимо крестьян, к обороне линии от Смоленска до Пскова был назначен корпус генерал-майора фон Вердена из 5000 пехоты и 3000 кавалерии. Строительство линий требовало привлечения большого количества крестьян и продолжалось еще и в 1708 г. Протяженные линии на границах широко применялись в те годы во Франции, но они были рассчитаны против рейдов небольших «партий». Петр тоже отдавал себе отчет, что его линии помогут «не от стройнова войска, но от набегу» [2068].

Оборонять эти линии и засеки от атак неприятеля не пришлось, однако в стратегическом плане засеки способствовали изматыванию шведских войск. Меншиков в письме к Скоропадскому от 27 июня 1708 г. сообщал о пленном солдате шведской лейб-гвардии, который рассказал: «И все де шведы зело утруждены первое что от трудного походу, другое от разрубания наших засеков и от строения мостов и переправ»[2069]. В другом своем письме Меншиков советовал Скоропадскому: «Ежели неприятель пойдет к вам, то извольте все дороги, которые лежат к тамошним городам, зарубить на милю и больше; а провиант и фураж пред неприятелем жечь без остатку»[2070].

Засеки на дорогах были также эффективным средством тактической обороны. Когда осенью 1706 г. шведские драгуны полковника Герца (Gortz) (незадолго до того перешедшего из саксонской службы в шведскую) преследовали саксонский корпус генерала Шуленбурга, русские, входившие в саксонский корпус, так «забаррикадировали» дорогу поваленными деревьями и обороняли ее, что драгунам Герца пришлось спешиться и, понеся серьезные потери после безуспешных атак, отказаться от преследования на этом направлении [2071]. Об этом случае обороны прохода в лесу упоминал в своей «сказке» участник тех событий с русской стороны полковник Христофор Христофорович фон дер Ропп, майор солдатского полка И. Р. фон Паткуля, а позднее командир конногренадерского полка своего имени: «В 1706 г. в Сентябре мес. был, как Шведы вступили в Саксонию и сакское войско тако и полк Императорского Величества, называемый Паткулев пошли в Цесарию и тогда за нами в погонь пошли и был я командирован с пятьюста человеками тогож полку в отводе в Дирангервальде и тамо велено остановить, да где трудной пасаж и дефилия будет, потом я засел в лесу, чтоб стоял сутки и не пропущал. И тогда пришла партия швецкая с полковником Тельцом, три тысячи человек, между которым войском было шведских волохов тысяча, а драгун две тысячи человек и как нашли, то дан был огонь на них и возвратились они назад, где, сшедши с лошадей, приступали три раза ко мне и все их приступы отбиты и не пропущены чрез помянутую дефилию; из которого войска побито их на пляцу триста шестьдесят, а наших весемьдесят два человека. И тем временем сакское войско уступало в глубь Цесарии и больше погони не было» [2072]. Примерно в то же время, когда солдаты Роппа прикрывали отступление из Саксонии, на другом театре – под Выборгом – сам царь инструктировал Р. В. Брюса при отходе оставлять за собой засеки «в узких местах»[2073].

На Карельском перешейке засеки против русских применяли шведские солдаты и местные жители. Ф. М. Апраксин докладывал Петру 22 июля 1708 г.: «Прошед зженой городок, ежели изволиш напамятовать, с неприятелской стороны зарубили лес от наших партий и оставили одну дорогу, и тут всегда бывают салдаты и чюхна, и, как возмогут, наших не пропущают. В сих числах посылал к Выборху для поймания языков; на том месте вышепомянутые шиши учинили бой, убили от них 5 человек, а у нас одного драгуна и одну лошадь – великую нам чинят обиду, а не можем таких безделников поймать»[2074]. В том же году войскам Апраксина пришлось столкнуться с засекой, которую возвели шведы у Сойкиной мызы – на южном берегу Финского залива на месте эвакуации на корабли[2075].

В 1711 г. в районе Днестра засека успешно была использована местным населением против турок, о чем доносил царю подполковник Долгоруков в письме от 25 мая: «Волохи близ тут были и с мужиками человек с пятьсот сели в засеку и отсиделись от турков, а турки добывали их и не добыли, и они просили старших, чтобы выдали, и они не выдали. И турки, не добыв их, пошли прочь» [2076]. Засеку упоминает Шереметев как место, в котором в 17 милях за Прутом засели «нерегулярные люди» для обороны волошских бояр и для захвата языков от турецкой армии [2077].

Штурмовать засеки пришлось русским войскам и на шведской земле в 1719 г. Отряд генерал-майора Ласси высадился на шведском берегу 25 июля и при движении к железным заводам Лестабрук у деревни Леста-кирх был встречен неприятельской кавалерией, которая отступила назад к лесу в свои засеки; «и пошед на них под их засеку, зачали стрелять из двух пушек полковых, также и из мелкого ружья; тогда неприятель, несколько раз выстреля, отступил и пошел большою дорогою к заводам Лестабрук» [2078]. Таким образом, древний примитивный способ обороны лесными завалами сохранял свою эффективность и также находил свое применение на тактическом и стратегическом уровне в начале XVIII века.

Бои на шведском побережье летом 1719 г. стали последними более или менее серьезными столкновениями сухопутных сил России и Швеции, хотя конфликт длился до 1721 г. На этом можно закончить рассказ об осадах и штурмах Северной войны.

Заключение

«Представляйте себе пред очи трудные оные приступы и аттаки, да все получением окончанныя, – неприступнаго Ноттенбурха, междоречных Канцов, сугубокрепостной Нарвы, твердаго Выборха, крепких и богатых Дерпта, Ревеля, Пернова, Риги, и на чюждую пользу, а по тому на большую нам славу, Странзулда, и Штетина в Померании!»[2079].

Последовав призыву Феофана Прокоповича, мы рассмотрели не только эти наиболее известные осады, но и обратились к другим театрам военных действий, включая второстепенные. Если осады с участием Петра Великого как правило хорошо освещены в литературе, то этого нельзя сказать об операциях, проведенных без высочайшего присутствия. Так, штурм Мариенбурга в 1702 г. оказался в тени последовавшего вскоре взятия Нотебурга, а в 1711 г. несчастливый Прутский поход и сражение при Станилешти затмили успешную оборону Белой Церкви и не менее успешное взятие Браилова.

Конечно, осады войсками Петра таких известных крепостей, как Нотебург, Ниеншанц, Дерпт, Нарва, Выборг и Рига, достаточно полно отражены в историографии. Но контекст был бы неполным без учета совместных действий с союзниками, таких как малоизвестная полугодовая оборона крепости Динамюнде саксонско-русским гарнизоном в 1701 г., осада Познани в 1704 г. или осады вместе с датчанами и саксонцами Штеттина, Штральзунда и Тенингена. Нельзя отнести к разряду широко освещенных в источниках и литературе оборону псковского Печорского монастыря в феврале 1701 г., а также взятие крепости Каянеборг в Финляндии в 1716 г.

Из-за ориентированности в первую очередь на отечественные источники в книге мало или совсем не описаны осады, в которых русские войска не были задействованы: оборона Торна саксонцами (1703 г.), Висмара шведами (1711 и 1716 гг.) и Фредриксхаля датчанами – норвежцами (1716, 1718 гг.). С другой стороны, помимо акций с участием армейских частей, в работе были рассмотрены действия нерегулярных украинских войск (оборона Несвижа и Ляховичей в 1706 г. или взятие совместно с литовцами Быхова в 1702 г.). Не обойдены вниманием случаи, когда российским войскам приходилось брать крепости в ходе подавления вооруженных мятежей: Астрахань (1706 г.), Батурин (1708 г.), Нехвороща, Переволочна и Сечь (1709 г.), Новосергиевская крепость (апрель 1711 г.).

В задачи данного исследования не входило подробное описание каждой осады – это было бы невозможно в рамках одной работы; тем не менее, чтобы справочно дать представление о всем массиве осадных операций за 1700–1721 гг., автор составил вынесенную в приложения таблицу с данными о почти сотне событий. Насколько можно судить, это наиболее полный на сегодня (хотя и не исчерпывающий, т. к. исследование продолжается) «каталог» осадных операций Северной войны.

Книга во многом посвящена внутренней логике крепостной войны. В соответствии с механистическим мировоззрением своей эпохи, военные авторы оставили подробные описания самых разных аспектов осадного дела. Организация труда при ведении земляных работ подробно описана в трактатах Вобана и Бланда, но в отечественных источниках такие нюансы отразились слабо, мы знаем лишь о сменном и поочередном характере пребывания в траншеях для русских воинов. Тем не менее детальное изображение осадных работ, согласно специальной литературе Петровского периода, позволяет лучше понять объем и тяжесть людского труда, задействованного в военных операциях тех лет.

Европейские военные авторы сообщают интересные свидетельства о поведении солдат в типичных для осады ситуациях: рытье траншей, обороне палисада, защите укрепленных линий, штурме или соблюдении техники безопасности на артиллерийских батареях. Редкие упоминания такого рода в источниках Северной войны позволяют увидеть человеческие чувства, впечатления и поступки на фоне описываемых событий.

Одним из ключевых тактических приемов для принуждения крепости к сдаче было бомбардирование. Нанесение максимального материального ущерба не только и не столько укреплениям, сколько всему городу в пределах крепостных стен, а также терроризирование гарнизона и населения много способствовали решению коменданта прекратить сопротивление. Хотя Вобан считал бомбардирование городов негуманным с точки зрения этики, неэффективным с точки зрения военной необходимости и невыгодным с точки зрения экономики, его мнение осталось в то время неуслышанным, и европейские военначальники с готовностью прибегали к этому средству, когда у них была такая возможность. Разрушение города, включая те, что должны были отойти в царское владение, не останавливало петровских генералов, если бомбардирование помогало закончить осаду быстрее и не нести при этом потерь.

Задача пробития брешей в крепостных стенах выполнялась лишь при наличии тяжелой осадной артиллерии и при готовности довести дело до штурма; фактически это касалось лишь крупных операций. В первые годы войны русские пушкари набирали опыт и только к осаде Нарвы в 1704 г. научились делать проходимые проломы.

Огневая поддержка приступа в осадах 1704 г. осуществлялась за счет массированного применения ручных мортирок, которые Петр затем планировал использовать в 1708–1710 гг. Этот популярный в те годы вид оружия связывают с именем голландского инженера Кегорна, в то время как Вобан предпочитал крупные мортиры.

Содержащиеся в наставлениях рассуждения о времени начала штурма и о распределении идущих на приступ войск удачно дополняются сведениями из русских документов о подготовке того или иного штурма. Так, в первые годы войны петровские военачальники начинали штурм в ночной темноте, однако под Нарвой в 1704 г. благодаря фельдмаршалу Огильви была опробована дневная атака, которой Петр придерживался и в дальнейшем.

Наиболее кровавым с точки зрения потерь в европейских осадах было взятие контрэскарпа или крытого пути, т. е. захват внешнего края крепостного рва. Для русских войск таким эпизодом стал бой за палисад Дерпта. Генеральный штурм, т. е. открытая атака основного периметра крепостных укреплений, а не их внешних построек, был крайне редким явлением, если речь шла о крупной бастионной крепости. Фактически лишь взятие Нарвы было достигнуто успешным штурмом через бреши в стенах и завершилось погромом в захваченном с боем городе; это единственный пример на русско-шведском фронте. В целом осада Нарвы 1704 года предстает наиболее выдающейся осадной операцией, поскольку в ее ходе были использованы все тактики, в то время как большинство других крепостей сдавалось не дожидаясь штурма.

Ожесточенный штурм крепости с разорением города и уничтожением защитников и жителей встречается несколько раз на Украине. Для шведов это был способ устрашить местное население и принудить его к сотрудничеству, для русских – покарать мятежников. Борьба за небольшие и слабо укрепленные пункты была широко распространенным явлением на юго-западных рубежах Российского государства в 1708–1711 гг., однако ряд примеров того же рода боевых действий находится в начальный период войны в кампаниях в Лифляндии, Ижорской земле и других. В частности, в книге рассказано о возможно самом раннем и сравнительно крупном боевом столкновении на шведско-русском фронте вскоре после Нарвского сражения – «на пустом дворянском дворе» на р. Сарье в январе 1701 г.

Значительное место в опыте петровских и каролинских войск составляли эпизоды с атакой либо защитой полевых фортификационных сооружений, временных заграждений – рогаток и вагенбургов, засек и даже отдельных домов. Опора на полевые укрепления и оборонительная тактика у русского командования вполне вписывается в военную доктрину того периода. Несмотря на то, что в теоретических трудах и на практике неоднократно доказывалась уязвимость таких позиций, протяженные линии и ретраншементы были распространенными средствами решения тактических и оперативных задач для европейских военачальников, и к ним часто прибегали петровские генералы. Согласно военной теории эпохи, отдельно стоящие редуты играли свою роль при защите отдаленных позиций, цепочки редутов позволяли прикрывать тылы и комуникации, но русская система редутов как передовая позиция на пути атакующих порядков противника под Полтавой стала, преднамеренно или нет, подлинным петровским «ноу-хау».

Краткая характеристика квалификации петровских инженеров и военачальников вполне может быть позаимствована у Ф. Ф. Ласковского. «Действия русских при осаде всех крепостей достаточно убеждают нас, что они только начинали изучать осадное искусство, приближаясь к современному состоянию его у других народов Европы, и не вполне были знакомы даже с главнейшими нововведениями, появившимися по этой части. Но самый характер тогдашних крепостных оград весьма много способствовал успешному окончанию всех их осад. Русские, пользуясь возможностью поражать с дальнего расстояния высокие каменные стены, производили преждевременные обвалы, уничтожали огонь фланкирующих частей и тем избавлялись от производства венчания гласиса и постройки на нем батарей, а следовательно, и от всех ближайших работ, требовавших особенного искусства и большой осторожности. Окончательные же действия осад основывались на мужестве и храбрости войск, а не на искусстве в инженерном деле; везде встречаем приступы с помощью лестниц, правда, сопровождавшиеся блистательными успехами, но зато стоившие и многих жертв, и нигде не видим постепенных осадных действий, которые, конечно, были бы соединены с меньшими потерями в людях»[2080].

После внимательного изучения петровских осад сложно не согласиться с этим не вполне лестным отзывом о русском военном искусстве в Северной войне. Ласковский смотрел на осадное дело Петровской эпохи как профессиональный военный инженер середины XIX в., когда научный «вобановский» метод считался общепризнанным эталоном инженерного искусства, и с этой точки зрения осады Северной войны действительно были далеки от идеала. Однако такой подход не отвечает принципу историзма, поскольку судит о событиях по меркам другого, более позднего периода. Если же мы посмотрим на практику конца XVII – начала XVIII в., то увидим, что от идеала были далеки и осады в Западной Европе. Например, скромный опыт шведской королевской армии по осаждению и взятию крепостей представляет немало примеров отваги, но немного образцов инженерного мастерства. Наиболее подробное на сегодняшний день исследование осадного искусства Войны за испанское наследство 1702–1712 гг. было проведено Дж. Оствальдом, и его выводы оказываются неожиданными для тех, что склонен идеализировать влияние вобановского учения на европейское военное дело. Изучив 115 (!) осад в Италии, Испании и, преимущественно, во Фландрии, исследователь пришел к выводу, что наиболее успешные французские и союзные генералы не только игнорировали важнейшие элементы осадной тактики Вобана, но и активно препятствовали их применению на практике. Такие известные военачальники эпохи, как герцог Мальборо, принц Евгений Савойский и маршал Виллар, отвергая осторожные методы Вобана, предпочитали захватывать крепости с помощью грубой силы, нежели инженерного искусства. Ради экономии времени генералы были готовы идти на жертвы. В споре о том, как вести войну, победу одержали сторонники грубой силы; их готовность к большим потерям и расчет на подавляющее превосходство в огневой мощи с тех пор доминировали в западной военной стратегии[2081]. Впрочем, надо отметить, что осады Войны за испанское наследство по сравнению с осадами Северной войны отличались целым рядом особенностей: большое количество крупных и построенных по последнему слову фортификационной науки крепостей, значительных размеров осадные армии и гарнизоны, трудные инженерные задачи вроде преодоления мокрого рва или подземной минной войны. Эти моменты делают западноевропейские осады более сложными, что, с другой стороны, компенсируется более развитыми коммуникациями, меньшими расстояниями и большей плотностью населения по сравнению с краями, где шла война между Россией и Швецией.

Большие и малые события Северной войны сплетались из опыта многих тысяч людей – солдат и инженеров, офицеров и «копателей», горожан и крестьян – всем им по возможности предоставлено слово на страницах книги. Избранный подход привел автора к главному выводу, точнее, к двум. Во-первых, люди Петровской эпохи похожи на наших современников, потому что в своих поступках они следовали определенной логике, опирались на свои знания и ресурсы. Само существование использованных в исследовании многочисленных трактатов служит тому доказательством: людям всегда нужны надежные рекомендации, что, как и почему делать, с примерами из практики. Второй вывод уточняет первый: люди раннего XVIII века не похожи на наших современников, т. к. у них были другие понятия и представления о жизни; несомненно присущая им логичность исходила из реалий той эпохи, с их уровнем образования, представлениями о норме и т. п. Многие их деяния в лучшем случае удивляют, а в худшем ужасают читателя из нашей относительно гуманистической и демократичной современности. Вместо того чтобы сравнивать нравы разных веков и на этом основании осуждать предков, автор пытался найти объяснения, мотивы и резоны тех или иных поступков.

Отдельная глава книги посвящена участникам событий и вовлеченному в войну мирному населению. Благодаря использованным материалам читателю предоставлена возможность узнать об опыте горожан Дерпта, Нарвы, Могилева, Риги и Ревеля, пережитом ими до или после взятия города и переданном их собственными словами. Не обойдена вниманием сложная тема тактики выжженной земли и эвакуации городов с их уничтожением. Настоящим открытием стала давно опубликованная, но редко используемая историками летопись 1700 года, раскрывающая мотивы ведения войны на разорение словами непосредственного участника. Крестьяне на театре военных действий неизменно становятся жертвами, однако есть свидетельства их активного участия в набегах уже в первые месяцы русско-шведского конфликта, причем с обеих сторон. Взаимоотношения русских и шведских войск с населением на Украине в период 1708–1711 гг. были настолько насыщенны и многогранны, и настолько неплохо отразились в источниках, что их описание вылилось в самостоятельный раздел книги.

Нравы эпохи ярко характеризуются обычаями военных – будь то пересылка угощений между осаждающим и комендантом или разговоры офицеров-противников в передовых траншеях. Дополняют картину неписаные и писаные законы войны относительно сдачи городов, ведения переговоров, соблюдения (и несоблюдения) договоренностей. С признательностью оценить достижения современного человечества позволяет рассказ о существовавшем триста лет назад «праве добычи», т. е. узаконенном грабеже, или о практике личного плена. Логичным развитием истории осад в «человеческом измерении» стали сюжеты о пленниках – высокородных и рядовых, выкупленных, обменянных, бежавших, убитых и умерших на чужбине.

Главными героями книги, таким образом, стали не крепости, а люди, которые их обороняли, атаковали или просто в них жили.

Приложения

Приложение 1

Перечень осадных операций Северной войны

Первая типология осад Северной войны была предложена Ф. Ф. Ласковским, который по критерию «способов взятия крепостей» описал 26 случаев овладения укрепленными пунктами в период петровского царствования[2082]. Его выборка, несомненно, включает наиболее значительные эпизоды крепостной войны, но, тем не менее, не покрывает многие иные осады с участием русских войск и вообще не касается операций, веденных союзниками и противниками в Северной войне. Настоящее Приложение – попытка свести информацию о всех отдельных осадах, произошедших за годы войны.

В обзор вошли крепости, обнесенные валами города, а также замки и цитадели. Сила их укреплений разнилась от современных на тот момент бастионных очертаний до средневековых каменных замков и дерево-земляных городков для защиты от степных набегов. Не включены в таблицу случаи атаки менее крупных объектов фортификации: полевых укреплений (редутов, ретраншементов и укрепленных лагерей) и строений (усадеб и т. п.), а также случаи взятия населенного пункта по результатам полевого боя.

Для полноты картины в таблицу включены не только осады и штурмы, касающиеся Северной войны в узком смысле, т. е. войны между Швецией и Северными союзниками с 1700 до 1721 гг. На тот же исторический период приходятся и другие конфликты, где, в частности российским войскам, приходилось атаковать и оборонять крепости. К ним можно отнести подавление вооруженных мятежей в Астрахани, на Дону и на Украине, Русско-турецкую войну, а также менее известные события внутренних конфликтов в Речи Посполитой.

Каждая операция в таблице описывается с точки зрения примененной тактики и важных этапов осады. Постепенная атака предполагала ведение траншей и пробитие брешей. Другими тактиками, применяемыми самостоятельно либо совместно с другими, были блокада, бомбардирование, штурм. Отдельно выделены, пусть и нечастые, случаи атаки с воды (как кораблями с моря, так и лодками на реках и озерах). Итогом атаки могло быть снятие осады и отступление атакующего, сдача, последующее разрушение крепости победителем. Гарнизон мог капитулировать без боя, а после сопротивления сдавался по договору на более или менее почетных условиях (на аккорд) или на милость победителя (на дискрецию).

Получившаяся, таким образом, таблица содержит сведения о более чем 90 эпизодах. Ограниченный объем печатной публикации не позволяет наполнить таблицу такими данными, как длительность осады и даты ее этапов, сведения о командующих, численность войск и количество артиллерийских орудий у сторон, карты, ссылки на источники.

Приложение 2

Иллюстрированный словарь терминов

Погружаясь в тематику осадного искусства и фортификации, исследователь встречается со множеством специальных терминов. Необходимо знать, какое значение вкладывали авторы Петровского времени в те или иные слова, какие альтернативные названия встречались, но также необходимо представлять, как все это выглядело. Трактаты эпохи часто были хорошо иллюстрированы; но как правило это были многочисленные разрозненные страницы гравюр среди текста книг. В настоящем приложении мы публикуем редкий гравированный лист, позволяющий увидеть практически все интересующие предметы сразу: «Таблица вещей, относящихся к военному искусству, строительству крепостей, артиллерии, а также к осадам городов, полевым сражениям, лагерям и сражениям на море». Его издал в 1703 г. в Амстердаме голландский гравер Питер Шенк и сегодня он хранится в коллекции Государственного музея Нидерландов. Подписи на самом листе у объектов даны по-французски, за рамками – на голландском языке. Изображения во многом отображают французский взгляд на военное искусство. Так, артиллерийские орудия заимствованы из французского трактата Сен-Реми 1697 г.; изображенным строям пехоты даны названия французских полков; среди инженерных приспособлений нет «шерстяных мешков», которые, видимо, были больше распространены среди немецких инженеров. Таблица Шенка носит, несомненно, компилятивный характер. Как и многие иллюстрированные трактаты по военному искусству своего времени, она содержит ряд предметов, которые вышли из практического применения, но продолжали кочевать из одной книги в другую. Примером тому служат многочисленные «артифициальные вещи» – сложные в изготовлении зажигательные приспособления; их эффективность, несмотря на их устрашающий внешний вид, оказалась не выше, чем у простых бочек с порохом, бомб и гранат. Попали на гравюру и явно экспериментальные образцы, не имевшие сколь-нибудь широкого применения, например двуствольная пушка или складной облегченный полевой лафет. Тем не менее Шенк в целом наглядно отобразил специфику фортификационного и осадного дела, характерную так или иначе для всей Европы, и потому важную и для историков Северной войны. Изображения сделаны в духе своего времени, но, очевидно, раньше, чем появились гравированные иллюстрации к книге Вобана. Последние в течение XVIII в. стали своего рода эталоном, без изменений копировались в разных изданиях и были практически единственными иллюстрациями такого рода. Не удивительно, что работа Питера Шенка попала и в коллекцию Петра Великого. В собрании рукописных карт, планов и чертежей Петра I в Российской библиотеке академии наук есть несколько экземпляров: оригинал с французскими и голландскими подписями, выполненные в России копии без текста и одна копия с русскими надписями. Последняя, озаглавленная «План архитектуры воинской или наука фортификации, осад, баталий, марша армии и лагерей»[2083], удачно передает колорит петровского языка, но часто грешит неточностью перевода.

Для публикации этого источника необходимо было корректно перевести названия предметов согласно принятой в XVIII в. в России терминологии. Пояснения терминов следовало давать по словарям того же периода, но современным русским языком; словарные статьи XIX–XX вв. по возможности не использовались, чтобы избежать искажения смысла и «осовременивания» понятий. При подготовке современного перевода подписей к элементам гравюры автор опирался на перевод из петровской коллекции, на русские инженерные словари XVIII в. (Василия Суворова 1724 г. (С)[2084] и Николая Курганова 1777 г. (К)[2085]), на европейские лексиконы (немецкий Kriegs Lexicon 1726 г. (KL), английский Military Dictionary 1704 г. (MD), французский Nouveau Dictionnaire Francoise 1709 г. (NDF)), на изданные на русском языке артиллерийские трактаты (Бухнера 1711 г. (Б) [2086], Сен-Реми 1733 г. (СР)[2087]), а также на указатель слов и выражений, вошедших в русские документы и издания по инженерному искусству начала XVIII в., собранный Ф. Ф. Ласковским [2088].

Шенк, Питер (Schenk, Pieter)

(1660–1711/1718)

Таблица, показующая все части воинской науки, фортификации, артиллерии, осад, баталий, маршей и лагерей и всего касающегося войны на море и на суше.

Амстердам, 1703. Collection Rijksmuseum, Amsterdam

При всем многообразии иллюстрированных трактатов по военному делу, ни один из них не может похвастаться такой наглядностью, лаконичностью и охватом, как эта таблица Питера Шенка. Собранные в ней изображения удачно дополняют словарь терминов.

На листе 84 пронумерованных и подписанных объекта, но у многих других подписанных изображений номера отсутствуют. Описание таких предметов отнесено либо к номерам ближайших объектов, либо к номерам объектов одного и того же вида (напр., артиллерийские орудия); для удобства ориентирования лист разбит на квадраты[2089].

Библиография

Неопубликованные источники

Архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (ВИМАИВ и ВС). Ф. 2. Приказ артиллерии.

Архив Санкт-Петербургского института истории РАН (НИА СПбИИ РАН). Ф. 83. Походная канцелярия А. Д. Меншикова; Ф. 36. Воронцовы; Ф. 270. Комиссия по изданию писем и бумаг Петра Великого.

Библиотека российской академии наук (БАН). Рукописные фонды. П I Б. Библиотека Петра I.

Российская национальная библиотека (РНБ). Отдел рукописей. Ф. 588. Погодин М. П.; Ф. 885. Эрмитажное собрание; Ф. 1000. Собрание отдельных поступлений.

Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ). Ф. 233. Канцелярия генерал-адмирала Ф. М. Апраксина.

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2584. Лейб-гвардии Семеновский полк. Штаб полка.

The University of Nottingham. Manuscripts and Special Collections. Letters and papers of Robert Harley, 1st Earl of Oxford. Pw2 Hy 1236. Names of the Russian Generalls, who command at the Siege of Narva, 1704.

Опубликованные источники

1. A military dictionary. Explaining all difficult terms in martial discipline, fortification, and gunnery. London, 1704.

2. Adlerfeld G. The military history of Charles XII. King of Sweden, written by the express order of his Majesty, by M. Gustavus Adlerfeld. Vol. 1–3. London, 1740.

3. Bland H. A Treatise of Military Discipline; in which is laid down and explained the duty of the officer and soldier thro’ the several branches of service. London, 1727.

4. Blondel F. L’art de jetter les bombes. Paris, 1683.

5. British Officer in the Service of the Czar. An impartial history of the life and actions of Peter Alexowitz, the present Czar of Muscovy. London, 1723.

6. Bruce P: Memoirs of Peter Henry Bruce, Esq. A military officer in the services of Prussia, Russia, and Great Britain. London, 1782.

7. Coxe’s Travels in Russia // Pinkerton J. A general collection of the best and most interesting voyages and travels in all parts of the world. London, 1809.

8. Des Moscowitischen grossen Czaars Petri Alexiewiz Leben und Thaten. T. 1–2. Frankfurt und Leipzig, 1710.

9. Di Lichii W. Kriegsbuch Wilhelmi Dilichii. darin die Alte und Newe Militia aller orter vermehret, eigentlich beschribe[n] und alien kriegsnewlingen, Baw– und Buchsenmeistern zu nutz publicirett und zu Franckfurt am Mayn gedruckt. Franckfurt am Mayn, 1689.

10. Die Europaische Fama, welche den gegenwartigen Zustand der vornehmsten Hijfe entdecket. 1703. T. XI.

11. Fasch J. R. Kriegs– Ingenieur– und Artillerie-Lexikon. Niirnberg, 1726.

12. Feuquieres A. Memoirs historical and military: containing a distinct view of all the considerable states of Europe. With an accurate account of the wars… from the year 1672, to the year 1710…Translated from the French. London, 1735-36.

13. Forordning och Reglemente fur infanteriet Som den Stormacktigste Konung och Herre, Herr Carl den XII. Sweriges, Gotes och Wandes Konung &c. &c. Reval, 1701.

14. Gordon A. The History of Peter the Great, Emperor of Russia: To which is Prefixed a Short General History of the Country from the Rise of that Monarchy: and an Account of the Author’s Life. Vol. 1–2. Aberdeen, 1755.

15. Goulon L. Memoirs of Monsieur Goulon. Being a treatise on the attack and defence of a place. To which is added, a journal of the siege of Ath, in the year 1697, under the conduct of Monsieur de Vauban. London, 1745.

16. Gyllenkrok A. Memoir des schwedischen Generallieutenants Baron Axel Gyllenkrok uber die Feldzuge des Konigs Karls XII. 1707–1709 bis zum Vorabend der Schlacht bei Pultowa // Ostreichische militarische Zeitschrift. 1842. H. 1–3. SS. 25–54, 115–139, 248–269.

17. Hallart L.N. Das Tagebuch des Generals von Hallart uber die Belagerung und Schlacht von Narva, 1700. Reval, 1894.

18. Helms Joachim Andreas. Warhafftige Vorstellung Der Merckwiirdigen Begebenheiten Bey der Belagerung der Stadt Riga. 1711.

19. Kane R. Campaigns of King William and Queen Anne from 1689 to 1712. Also, a new system of military discipline. Dublin, 1748.

20. Le Blond G. A treatise of artillery. London, 1746.

21. Mallet A.M. Les Travaux de Mars ou L’Art de La Guerre. T. 1–3. Paris, 1685–1691.

22. Muller J. A treatise of artillery. London, 1768.

23. Narva’s Belagerung und Einahme von den Russen, nach Aufzeichnungen dasiger Einwohner in Jahre 1704 // Archiv fur die Geschichte Liv-, Esth-, und Curlands. Reval, 1851. Band. VI. Heft. 3.

24. Nordberg J.A. Histoire de Charles XII, Roi de Suede. T. 1–3. Haye, 1748.

25. Richelet P. Nouveau dictionnaire fransois: contenant giiniiralement tons les mots anciens et modernes. Amsterdam, 1709.

26. Saint Remy S. Memoires d’Artillerie. Paris, 1697.

27. Saxe M. Mes Reveries: ouvrage posthume de Maurice comte de Saxe. Paris, 1757.

28. Saxe M. Reveries, or, memoirs concerning the art of war. Edinburgh, 1776.

29. Stiernschantz J. Journal fran Kexholms belagring och capitulation // KKD. XL Lund, 1916.

30. The Art of War, In four parts. Written in French by Four Able Officers of Long Service and Experience, and Translated into English by an English Officer. London, 1707.

31. The exercise of the foot. Dublin, 1701.

32. The Present State of Europe or the Historical and Political Monthly Mercury. 1713. May. Vol. XXIV.

33. Ville A. de. Les fortifications du chevalier Antoine de Ville. Lyon, 1640.

34. Wallhausen J.J. L’art militaire pour 1’infanterie. 1615.

35. Wallhausen J. J. Manuale militare, oder KriegsManual. Franckfurt, 1616.

36. Адамович Б.В. Сборник военно-исторических материалов Лейб-гвардии Кексгольмского полка. Т. 1. СПб., 1910.

37. Азанчевский М. П. История Преображенского полка. М.,1859. Приложения.

38. Архив генерал-фельдцейхмейстера Я. В. Брюса. СПб – Щелково, 2004–2008. Т. 1–4.

39. Бабич М. В. «Сказки» полтавских ветеранов // Меншиковские чтения – 2010. Научный альманах. СПб., 2010.

40. Безверхнш О. Щоденник шведського фенрша Роберта Петре як джерело шформацп про nepe6ir подш Велико! Швшчно! вшни в Укра!ш // Гетьман 1ван Мазепа: постать, оточення, епоха. 36. наук, праць. К., 2008.

41. Бобровский П.О. История 13-го лейб– гренадерского Эриванского… полка за 250 лет. 1642–1898. СПб., 1892–1898. Т. 2. Приложения.

42. Бобровский П.О. История Лейб-гвардии Преображенского полка. М., 2007. Приложения к Т. 1 и Т. 2.

43. Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость к счастливому поздравлению славной победы над Азовым и к счастливому въезду в Москву. Его царскому величеству покорнейше поднесено от Эриста Фридериха барона, фон Боргсдорфа, цесарского величества Римского, настояще учрежденнаго началного инженера. В лето Господне, 1696. М., 1708.

44. Боргсдорф Э.Ф. Поверенные воинские правила како неприятелские крепости силою брати. Его царскому величеству к предбудущей славе изображены. 4pesb Ериста Фридериха барона, фон Боргсдорфа, Цесарского Величества Римского, учрежденнаго началного Инженера. В лето Господне, 1697. М., 1709.

45. Бранденбург Н.Е. Материалы для истории артиллерийского управления в России. Приказ артиллерии (1701–1720). СПб., 1876.

46. Браун Э. Новейшее основание и практика артиллерии Ернеста Брауна капитана артиллерии во Гданске 1682 года. М., 1710.

47. Бухнер И. 3. Учение и практика артиллерии или внятное описание в нынешнем времени употребляющейся артиллерии, купно с иными новыми, и во практике основанными маниры, ко вящему научению все переложено надобнейших чертежей… Изъяснено курфирстра саксонского артиллерии порутчиком Иоанном Зигмунтом Бухнером. М., 1711.

48. Ведомости. СПб – М., 1702–1727.

49. Вобан С. Книга о атаке и обороне крепостей, изданная чрез господина де Вобана, маршала Франции и генерала директора над фортификациями королевства Францусского, переведена чрез Ивана Ремезова, порутчика Шляхетного Кадетского Корпуса. СПб., 1744.

50. Военной Устав с Артикулом Военным. СПб., 1748.

51. Воинский Устав, составленный и посвященный Петру Первому Генералом Вейде в 1698 г. СПб., 1841.

52. Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы в эпоху Великого Петра с самым подробным описанием ее участия в Великой Северной войне. Историческое исследование по первоисточникам. СПб., 1912. Кн. 1–4.

53. Галларт Л. Н. Подробное описание осады города Нарвы и сражения под сим городом в 1700 году (Отрывок из Истории Петра Великого, сочиненной генералом Аллартом. Рукопись) // Северный архив. 1822. Ч. 1. № 1. СС. 3-28; № 2. СС. 117–143.

54. Гельме И. А. Достоверное описание замечательных событий при осаде города Риги и того, что случилось со дня ее блокады, а также во время жестокой бомбардировки и обстреливания ее в 1709 г., до сдачи ее в 1710 г., изо дня в день замечено и описано Иоакимом Андреем Гельмсом, который лично выдержал эту тяжкую осаду и из одиннадцати лиц своего дома один остался в живых // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Рига, 1879. Т. 2. СС. 405–440.

55. Гизен Г. Журнал Государя Петра I с 1695 по 1709 // Собрание разных записок и сочинений, служащих к доставлению полнаго сведения о жизни и деяниях Государя Императора Петра Великаго. Изданное трудами и иждивением Феодора Туманскаго. СПб., 1787. Т. 3.

56. Гизен Г. Журнал Государя Петра I с 1709 по 1710. Половина вторая // Собрание разных записок и сочинений, служащих к доставлению полнаго сведения о жизни и деяниях Государя Императора Петра Великаго. Изданное трудами и иждивением Феодора Туманскаго. СПб., 1788. Т. 8.

57. Гилленкрок А. Сказание о выступлении его величества короля Карла XII из Саксонии и о том, что во время похода к Полтаве, при осаде ее и после случилось. // Военный журнал. 1844. № 6. СС. 1-105.

58. Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Вып. 1–2. М., 2004.

59. Год из царствования Петра Великого, 1709 (Из записок Крекшина) // Библиотека для чтения. Т. 97. 1849. Отд. III. СС. 35-102.

60. Григорович А. И. История 37-го драгунского Военного ордена генерал-фельдмаршала графа Миниха полка. СПб., 1907. Т. 1. Приложения.

61. Гротиан И. Г. Выселение жителей Дерпта в 1708 году // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Рига, 1879. Т. 2. СС. 478–490.

62. Грунд Г. Доклад о России в 1705–1710 годах. Перевод, статья и комментарии д.и.н. Ю. Н. Беспятых. М. – СПб., 1992.

63. Дадыкина М. М., Базарова Т. А. Письма русских солдат из-под Нарвы 1700 г. (по материалам Государственного архива в Стокгольме) // Меншиковские чтения – 2008. Материалы чтений. Вып. 6. СПб., 2008.

64. Достоверная реляция Карла Густава Рооса о том, что происходило под Полтавой при неприятельских шанцах 28 июня 1709 года // Совместный выпуск «Военноисторического журнала» и журнала «Старый Цейхгауз», посвященный 300-летию Полтавского сражения. 2009.

65. Есипов Г. В. Жизнеописание князя А.Д.Меншикова (по новооткрытым бумагам) // Русский Архив. 1875. Кн. 3.

66. Желябужский И. Дневные записки // Рождение империи/Неизвестный автор. Иоганн Корб. Иван Желябужский. Андрей Матвеев. М.: Фонд Сергея Дубова,

1997.

67. Жизнеописание князя А.Д. Меншикова // Русский Архив. 1875. Кн. 3.

68. Журнал или поденная записка блаженныя и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великого. СПб., 1770.

69. Записки иностранцев о России в XVIII столетии. Т. 2. Записки фельдмаршала графа Миниха. СПб., 1874.

70. Игина Ю. Ф. Полтавская баталия в донесениях английского капитана Джеймса Джеффриса // Сборник исследований и материалов Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. СПб., 2010. Вып. 1.

71. Из прошлого. Исторические материалы Лейб-гвардии Семеновского полка. СПб., 1911.

72. Камбрэ дэ. Истинный способ укрепления городов изданный от славного инженера Вобана. СПб., 1724.

73. Катифор А. Житие Петра Великого императора и самодержца всероссийского, отца отечества, собранное из разных книг, во Франции и Голландии изданных, и напечатанное в Венеции, Медиолане и Неаполе на диалекте италианском, а потом и на греческом: с коего на российский язык перевел статский советник Стефан Писарев. СПб., 1772.

74. Книга Марсова или воинских дел от войск его царского величества российских во взятии преславных фортификаций, и на разных местах храбрых баталий учиненных над войски его королевского величества свейского. С первого санктпе-тербургского 1713 года издания вторым тиснением напечатанная. СПб., 1766.

75. Козлов С. А. «Окопные» письма русских солдат 1700 г. // История России до XX века. Новые подходы к изучению. Курс лекций. СПб., 2008. СС. 201–210.

76. Контр-адмирал Никита Петрович Вильбуа (автобиографические показания) // Русский архив. 1867. Кн. 10. СС. 1190–1191.

77. Кротов П. А. Гангутская баталия 1714 года. СПб., 1996. Приложения.

78. Куракин Б. И. Военная хитрость царя Петра Алексеевича под Нарвою 8-го июня 1704 г. Рассказ очевидца князя Б. И. Куракина // Архив кн. Ф.А. Куракина. Кн. 3. СПб., 1892.

79. Куракин Б. И. Русско-шведская война. Записки. 1700–1710 //Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. 1. СПб., 1890.

80. Курганов Н. г. Книга о науке военной, содержащая в себе умозрение и деяние о укреплении всяких полевых и приморских мест; о нападении и обороне крепостей и гаваней; с описанием бывших знатнейших атак; и с присовокуплением науки о перспективе и словаря инженерного. СПб., ХТП.

81. Летописец 1700 года // Летопись занятий Археографической Комиссии. 1865–1866. СПб., 1868. Вып. 4. Материалы. СС. 131–157.

82. Летопись или описание краткое знатнейших действ и случаев, что в котором году деялося в Украини малороссийской обеих сторон Днепра и кто именно когда гетманом был козацким (1506–1737) // Сборник летописей, относящихся к истории Южной и Западной Руси, Киев, 1888. СС. 1-70.

83. Малоизвестный источник по истории Северной войны // Вопросы истории. 1976. № 12.

84. Монтекукколи Р. Записки Монтекукколи, генералиссимуса императорских войск или Общие принципы военного искусства. В трех книгах. Пер. Я.С. Семченкова. Монреаль, 2012.

85. Мышлаевский А. 3. Война с Турцией 1711 года. Прутская операция. Материалы, извлеченные из архивов. СПб., 1898.

86. Мышлаевский А. 3. Северная война на Ингерманландском и Финляндском театрах в 1708–1714 гг. Документы государственного архива. СПб., 1894.

87. Нартов А. К. Достопамятные повествования и речи Петра Великого ⁄ Предисл. и коммент. Л.Н. Майкова // Записки Императорской Академии наук. 1891. Т. 67.

88. Неплюев С.П. Бой со шведами у местечка Клецка, журнал С.П. Неплюева, 19-го апреля 1706 г. ⁄ Публ. и извлеч. Н. Н. Оглоблина // Русская старина. 1891. Т. 72. № 10.

89. Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 1–2. М., 2015.

90. Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Гарнизонные войска. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 1–2. М., 2016.

91. Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Отставные и заполошные чины. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 1–2. М., 2017.

92. Перепись 1710 года [Электронный ресурс], <http://censusl710.narod.ru> (27.10.2013).

93. Письма и бумаги Петра Великого. ТТ. 1-13. СПб., М. —Л., 1887–2003.

94. Письма царевича Алексея Петровича к его родителю государю Петру Великому. Одесса, 1849.

95. Показание о службе лубенского полкового есаула Андрея Петровского // Киевская старина. 1899. № 4. Отд. II. С. 10.

96. Попов И. И. История 2-го гренадерского Ростовского полка. М., 1902. Т. 1. Приложения.

97. Походный журнал 1703 года. СПб., 1853.

98. Походный журнал 1704 года. СПб., 1854.

99. Походный журнал 1710 года. СПб., 1854.

100. Походный журнал 1711 года. СПб., 1854.

101. Походный журнал 1713 года. СПб., 1854.

102. Сборник Императорского русского исторического общества. СПб., 1873. Т. 11; СПб., 1878. Т. 78; СПб., 1886. Т. 50.

103. Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. М., 2009.

104. Селин А. А. Ладога при Московских царях. СПб., 2003. Приложения.

105. Сен-Реми С. Мемории или записки артиллерииския. СПб., 1733.

106. Сочинение Л. Ю. Эренмальма «Состояние России при Петре I» // Беспятых Ю.Н. Иностранные источники по истории России перв. четв. XVIII в. СПб.,

1998. СС. 224–443.

107. Список с отписки к государям царям и великим князьям всея Руси Иоанну Алексеевичу и Петру Алексеевичу боярина Бориса Шереметева о взятии и разорении города Казыкерменя // Записки одесского общества истории и древностей. Т. 3. 1853. СС. 269–272.

108. Струков Д. П Архив русской артиллерии. Т. 1 (1700–1718). СПб., 1889.

109. Судиенко М. Материалы для отечественной истории. Т. 2. Киев, 1855.

110. Татарников К. В. Строевые уставы, инструкции и наставления русской армии XVIII века. Сборник материалов. Т. 1–2. М., 2010.

111. Татищев В.Н. Избранные произведения. Л., 1979.

112. Трубницкий А., Трубницкий М. Хроника белорусского города Могилева // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. М., 1887. Кн.

3. Отд. I. Ч. 3. СС. 1-142.

113. Труды Императорского русского военно-исторического общества. СПб., 1909. Т. 1, 3.

114. Устрялов И. Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1863. Т. 4. Ч. 2.

115. Учение и хитрость ратного строения пехотных людей. СПб., 1904.

116. Феофан Прокопович. Сочинения. Под ред. И. П. Еремина. М. —Л., 1961.

117. Чернышев Г. П. Записки Г. П. Чернышева // Русская Старина. 1872. Т. 5. № 6. СС. 791–802.

118. Шарнгорст. Военная карманная книжка для употребления в поле. М., 1798.

119. Шаскольский И. П. Шведский источник об осаде Нотебурга Петром I // Материалы и сообщения по фондам отдела рукописной и редкой книги. 1985, Л., 1987.

120. Шереметев Б. П Военно-походный журнал (с 3 июня 1701-го года по 12 сентября 1705-го года) генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева // Материалы военно-ученого архива главного штаба. СПб., 1871. Т. 1.

121. Шереметев Б.П Письма к государю императору Петру Великому от генерал-фельдмаршала, тайного советника, Малтийского, Св. Андрея Первозванного, Белого орла и прусского ордена кавалера, графа Бориса Петровича Шереметева. 4. 1–4. М., 1778–1779.

122. Шереметев Б. П. Фельдмаршал гр. Б. П. Шереметев. Военно-походный журнал 1711 и 1712 г. СПб., 1898.

123. Штурм Л.-Х. Архитектура воинская, гипотетическая, и еклектическая то есть верное наставление как разными немецкими, французскими, галанскими, и италианскими манирами. С добрым прибытком, так в регулярной, как в иррегулярной фортификации ползоватися возможно. Из седмидесят и более разных манир, оторые от лутчих нынешних инженеров выбраны, от части же самим автором изданы. В разговоре с некотороею высокою особою. Изъявлено от публичного профессора Штурма. М., 1709.

124. Щоденник бойових дш шведсько! Корол1всько! армп на аверщиш 1708 року// Слверянський лкопис. 2010. № 6.

125. Эворницкий Д. И. Источники для истории запорожских казаков. Владимир, 1903. Т. 1.

126. Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом // Лавры Полтавы. М., 2001.

Литература

127. Chandler D. The Art of Warfare in the Age of Marlborough. Staplehurst, 1994.

128. DanskbiografiskLexikon. Bind XII. Kjobenhavn, 1898.

129. Duffy C. Fire and Stone. The Science of Fortress Warfare 1660–1860. Edison: Castle Books, 2006.

130. Hansen H.J. Geschichte der Stadt Narva. Dorpat, 1858.

131. Henriksson H. Nar kosackerna kom till Askersund // Aktstycket. Medlemsblad fran arkivcentrum Orebro lan. December 2009. SS. 6-12.

132. Hoglund L.-E., Salnas A. The Great Northern War 1700–1721. Vol. I. Colours and Uniformes. Karlstad, 2000.

133. Kungl. Artilleriet, Karl XI: s och Karl XII: s tid. Redaktor Hans Ulfhielm, 1993.

134. Lesaffer R. Siege warfare in the Early Modern Age: a study on the customary laws of war // The Nature of Customary Law. Legal, Historical and Philosophical Perspectives. Edited by Amanda Perreau-Saussine, James B. Murphy. Cambridge University Press, 2009. PP. 176–202.

135. Lewenhaupt A. KarlXILs Officerare. Biografiska anteckningar. Stockholm. 1920.

136. Lynn J. Giant of the Grand Siecle. The French Army, 1610–1715. New York, 1998.

137. Martines L. Furies: war in Europe, 1450–1700. New-York, 2013.

138. Neubaur L. Die Russen in Elbing, 1710–1713 // Altpreussiische Monatsschrift. Band 53.1916.

139. Nilsson B. Abraham Cronhjort and the defense of Ingria 1700–1703 // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды Четвертой международной научно-практической конференции. СПб., 2013. Ч. 3. СС. 329–340.

140. Nilsson В. Prisoners of war, Spies, Fugitives, Deserters and Intercepted Mail: Swedish intelligence gathering during the Great Northern War // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Материалы Второй международной научно-практической конференции. СПб., 2011. Ч. 2. СС. 611–615.

141. Nilsson В. The fortress Noteborg (Shlisselburg) 1650–1702 // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научно-практической конференции. СПб., 2012. Ч. 3. СС. 454–462.

142. Ostwald J. Vauban’s siege legacy in the War of Spanish Succession, 1702-12. Dissertation. Ohio, 2002.

143. Pfeil M. Drumming in the English Civil Wars. Myths, facts and informed guesses. 2nd edition. Bristol: Stuart Press, 1997.

144. Rosen C. von. Bidrag till kannedom om de handelser, som narmast foregingo svenska Stormaktsvaldets fall. Stockholm, 1936. T. II.

145. Sundberg U. Swedish defensive fortress warfare in the Great Northern War 1702–1710. Ebo, 2018.

146. Svenskt biografiskt lexikon [Электронный ресурс] < www.nad.riksarkivet.se/ sbl/> (31.10.2013).

147. The Life and Military Actions of his Royal Highness Prince Eugene, of Savoy. With an Account of his Death and Funeral. London, 1739.

148. Wheatcroft A. The Enemy at the Gate. Habsburgs, Ottomans, and the Battle for Europe. New York, 2010.

149. Wright J. W. Sieges and Customs of War at the Opening of the Eighteenth Century // The American Historical Review. Vol. 39. No. 4 (JuL 1934). PP. 629–644.

150. Аваков П. А. Северо-Восточное Приазовье в составе Российского государства в конце XVII-начале XVIII вв.: завоевание, колонизация и управление. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук: специальность 07.00.02. Ростов на Дону, 2011.

151. Андреева Е. А., Тронь А. А. Рождение Петербурга. СПб., 2011.

152. Артамонов В. А. Заря Полтавской победы (1708–2008). К 300-летию победы Петра Великого при Лесной. Могилев, 2008.

153. Артамонов В. А. Осада Полтавы в 1709 году (по шведским источникам) // Вопросы истории. 2004. № 11. СС. 112–121.

154. Артамонов В. А. Подвиг восьмого редута // Совместный выпуск «Военно-исторического журнала» и журнала «Старый Цейхгауз», посвященный 300-летнему юбилею Полтавского сражения. 2009. СС. 29–31.

155. Артамонов В. А., Кочегаров К А., Курукин И. В. Вторжение шведской армии на Гетманщину в 1708 г. Образы и трагедия гетмана Мазепы. СПб., 2008.

156. Базарова Т. А. Михаил Борисович Шереметев (1672–1714): Материалы к биографии // Петровское время в лицах – 2010: К 300-летию Дворца Меншикова (1710–2010): Материалы научной конференции. СПб., 2010. (Труды Государственного Эрмитажа. Т. LII). С. 74–78.

157. Базарова Т А. Сбор сведений о неприятеле русской и шведской армиями во время военных действий в Приневье (нач. XVIII в.) // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: Материалы седьмой ежегодной научной конференции (14–16 апреля 2005 г.). СПб., 2006. СС. 48–56.

158. Беспалов А. В. Битвы и осады Великой Северной войны (1700–1721). М., 2010.

159. Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. Путь от Копенгагена до Переволочной. 1700–1709. М., 1998.

160. Бобровский П. О. Военное право в России при Петре Великом. Ч. 2. Артикул воинский по русским и иностранным источникам. СПб., 1882. Вып. 1; СПб., 1898. Вып. 3.

161. Болтунова Е. М. Гвардия Петра Великого как военная корпорация. М., 2011.

162. Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского Артиллерийского музея. Ч. II. XVIII век. СПб., 1883.

163. Васильев К Г., Сегал А. Е. История эпидемий в России. М., 1960.

164. Васильев М. Осада и взятие Выборга русскими войсками и флотом в 1710 г. М., 1953.

165. Великанов В. С. К вопросу об организации и численности российских вооруженных сил в 1699 г. // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Четвертой международной научно-практической конференции 15–17 мая 2013 г. СПб., 2013. СС. 335–350.

166. Водарский Я. В. Легенды Прутского похода Петра I // Отечественная история. 2004. № 5.

167. Возгрин В. Е. Военно-политический конфликт в период пребывания Карла XII в Турции (1709–1714) по неопубликованным источникам // Проблемы войны и мира в эпоху нового и новейшего времени (к 200-летию подписания Тильзитского договора): Материалы междунар. научной конференции. СПб., 2008. СС. 55–73.

168. Волков В. А. Войны и войска Московского государства. М., 2004.

169. Гостев И. М. Тексты первых инструкций комендантам береговых (приморских) крепостей 1702–1714 гг. // Памятники фортификации: история, реставрация, использование. Сборник статей и материалов Первой международной научно-практической конференции. 18–19 сентября 2009 г. Архангельск, 2012. Вып. I.

170. Грефенгаген. Осада и сдача Ревеля в 1710 году // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. 2. Рига, 1879. СС. 442–477.

171. Донских С. В. Гродненская военная кампания 1705–1706 гг. Мир, 2017.

172. Дубина О. Похщ Пилипа Орлика в Украшу 1711 р. Кримськотатарський та шведський аспекти // Сверянський лпопис. 2011. № 3. СС. 39–44.

173. Ефимов С. В. Шведские артиллеристы в русском плену (1709–1721) // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды Четвертой международной научно-практической конференции. СПб., 2013. Ч. 2. СС. 156–157.

174. Зезюлинский Н. К родословию 34-х пехотных полков Петра I. Петроград, 1915.

175. Зелов Д. Д. Ингерманландский излом: «русские шведы» против армии Петра Великого – борьба, плен, возвращение в Швецию // Сборник материалов Международной научной конференции Victoria. Gloria. Fama, посвященной 300-летию Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. СПб., 2003. Ч. 2.

176. Иванюк С. А. Малая война русской армии в период подготовки Полтавского сражения. СПб., 2019.

177. Иванюк С. А. Полтава – «Крепость ничтожная»: фортификационные сооружения Полтавской крепости периода Великой Северной войны (1700–1721 гг.) [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. 2012. Т. I. СС. 258–286. <http://www.milhist.info/2012/05/05/ivanyk> (05.05.2012).

178. Козлов С. А. Русские пленные Великой Северной войны 1700–1721. СПб., 2011.

179. Колосов Е. Е. Русская военная книга петровского времени // Книга: Исслед. и материалы. М., 1968. Сб. 16. СС. 112–131.

180. Костомаров И. Исторические монографии и исследования. Т. 16. Мазепа и мазепинцы. СПб., 1885.

181. Кошелева О. Е. Люди Санкт-Петербургского острова Петровского времени. М., 2004.

182. Кротов П. А. «Наступающая крепость» Петра I в битве под Полтавой // Санкт-Петербург и страны Северной Европы. Материалы VI ежегодной научной конференции. СПб., 2005.

183. Кротов П. А. Битва при Полтаве. СПб., 2009.

184. Кротов П. А. Преследование российскими войсками отряда Карла XII и Мазепы за Днепром // Меншиковские чтения – 2011. Научный альманах. СПб., 2011. Вып. 2. СС. 57–74.

185. Лайдре М. Северная война и Эстония. Тарту в годину испытаний (1700–1708). Таллин, 2010.

186. Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Т. 2. СПб., 1861.

187. Майкова Т С. Военные «Юрналы» петровского времени (По материалам ЦГАДА) // Вопросы военной истории России XVIII и первой половины XIX века. М., 1969. СС. 368–390.

188. Мегорский Б. В. «Подробное описание полков, занятых в осаде Нарвы» 1704 года // История военного дела: исследования и источники. 2012. Т. I. СС. 391^-20. <http://www.milhist.info/2012/06/30/megorskiy_l> (30.06.2012).

189. Мегорский Б. В. Осадные операции Северной войны: опыт типологии // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Четвертой международной научно-практической конференции 15–17 мая 2013 г. СПб., 2013. Ч. III. СС. 219–230.

190. Мегорский Б. В. Подготовка к штурму Выборга в контексте теории и практики эпохи // Выборг в Северной войне: XIV научная конференция. Выборг, 2010.

191. Мегорский Б. В. Помощь осажденной крепости в теории XVII–XVIII веков и в практике Северной войны // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научно-практической конференции 16–18 мая 2012 г. СПб., 2012. Ч. II. СС. 293–307.

192. Мегорский Б. В. Русская артиллерия в осадах Северной войны: теория и практика применения // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Научно-практическая конференция 12–14 мая 2010 г. СПб., 2010. Ч. II. СС. 91-104.

193. Мегорский Б. В. Сдачи крепостей: Обычаи и опыт Северной войны // Выборг в Северной войне: XIII студенческая конференция. Выборг, 2009.

194. Мегорский Б. В. Штурм Эльбинга в 1710 г. // История военного дела: исследования и источники. 2012. Т. I. СС. 216–232. <http://www.milhist.info/2012/04/23/ megorskiy> (23.04.2012).

195. Мегорский Б. В. Штурмы крепостей: опыт Северной войны и военная мысль эпохи барокко // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Вторая международная научно-практическая конференция 18–20 мая 2011 года. СПб., 2011.4. II. СС. 40–53.

196. Мельнов А. К вопросу о шведском гарнизоне Выборга в 1710 г. // Северная война. Взгляд из Выборгского замка. Сб. статей. Выборг, 2010. СС. 160–168.

197. Мельнов А. В. Действия русских войск на подступах к Выборгу в 1710 г. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. 2012. Т. I. СС. 464–486. <http://www.milhist.info/2012/07/16/melnov> (16.07.2012).

198. Мельнов А. В. Северная война в Северном Приладожье (1700–1710): военные действия и местное население // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2019. № 2 (179). СС. 85–93.

199. Молтусов В. А. Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009. М., 2009.

200. Молтусов В. А. Шведская фортификация в Полтавской операции 1709 года // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научно-практической конференции. СПб., 2012. Ч. 2. СС. 378–383.

201. Мошник Ю. И. Выборг в 1710 году // Страницы выборгской истории. Сб. ст. (книга вторая). СПб., 2004.

202. Мошник Ю. И. Гарнизон и население Выборга весной-летом 1710 г. // От Нарвы к Ништадту: петровская Россия в годы Северной войны 1700–1721 гг. Сборник материалов Всероссийской научной конференции, посвященной 280-летию со дня заключения Ништадтского мира. СПб., 2001.

203. Нелидова Е. Русь в ее столицах. 1. Старая Ладога. СПб., 1912.

204. Павленко С. Загибель Батурина 2 листопада 1708 р. Киев, 2007.

205. Полли X. Э. Между двумя боями за Нарву. Эстония в первые годы Северной войны 1701–1704. Таллин, 1966.

206. Панов В. А. Поход в Ингрию П.М. Апраксина. 1702 год // Чтения по военной истории. СПб., 2007.

207. Петров А. Нарвская операция // Военный сборник. 1872. № 7. СС. 5-38.

208. Петров А. В. Город Нарва, его прошлое и достопримечательности. СПб., 1901.

209. Погода Ю. В., Иванюк Я. Г. Полтавская баталия: Крепости и герои. М., 2009.

210. Полтава: судьбы пленных и взаимодействие культур ⁄ Под. ред. Т.А. Тоштендаль-Салычевой, Л. Юнсон. М., 2009.

211. Пузыревский А. К. Развитие постоянных регулярных армий и состояние военного искусства в век Людовика XIV и Петра Великого. СПб., 1889.

212. Пулькин М. В. Карелия в русско-шведских войнах XVIII в. // Санкт-Петербург и страны Северной Европы. Материалы Шестой ежегодной научной конференции (14–16 апреля 2004 г.). Под ред. В.Н. Барышникова. СПб., 2005.

213. Рабинович М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны // Вопросы военной истории России XVIII-первой половины XIX вв. М., 1969.

214. Рабинович М. Д. Полки петровской армии. 1698–1725. М., 1977.

215. Рабинович М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной русской армии в конце Северной войны// Россия в период реформ Петра I: Сб. ст. М., 1973.

216. Рабинович М. Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. // Исторические записки. Т. 53. СС. 273–305.

217. Розенгейм М. П. Очерк истории военно-судных учреждений в России до кончины Петра Великого. СПб., 1878.

218. Славнитский Н. Р. Осада и взятие Нарвы русскими войсками в 1704 г. // Мир в Новое время. СПб., 2005. СС. 111–117.

219. Славнитский Н. Р. Оборона Петербурга в годы Северной войны // Вестник молодых ученых. Серия: Исторические науки. 2002. № 2. СС. 50–61.

220. Славнитский Н. Р. Осада и взятие Дерпта русскими войсками в 1704 г. // Мир в Новое время. СПб., 2004. СС. 80–86.

221. Славнитский Н. Р. Осада Нарвы в 1700 г. // Вестник всеобщей истории. Вып. IV. СПб., 2000. С.61

222. Славнитский Н. Р. Осадные операции русских войск в Прибалтике в 1710 г. // История в подробностях. 2010. Сентябрь. № 3.

223. Славнитский Н. Р. Петр I и его деятельность в качестве военного инженера // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды Четвертой международной научно-практической конференции. СПб., 2013. Ч. 4.

224. Славнитский Н. Р. Русская крепостная артиллерия в годы Северной войны// Война и оружие: Новые исследования и материалы. Научно-практическая конференция 12–14 мая 2010 г. СПб., 2010. Ч. II. СС. 290–299.

225. Славнитский Н. Р. Система обороны (крепости) северо-западных рубежей России в первой четверти XVIII века: диссертация… кандидата исторических наук: 07.00.02. СПб., 2006.

226. Славнитский Н. Р. Тактика действий русских гарнизонов в обороне крепостей Северо-Запада, 1704–1707 гг. // История военного дела: исследования и источники. 2012. Т. III. СС. 370–380. <http://www.milhist.info/2012/12/20/ slavnitskiy> (20.12.2012).

227. Славнитский Н. Р. Тактика осадных операций русских войск в годы Северной войны // Чтения по военной истории. СПб., 2007. СС. 138–142.

228. Славнитский Н. Р. Тактика осадных операций русских войск в годы Северной войны: развитие общих принципов и особенности времени и места // Чтения по военной истории. СПб., 2007. СС. 138–142.

229. Сокирко О. Лицар! другого сорту. Наймане вшско Л1вобережной Гетьманщини 1669–1726 рр. К., 2006.

230. Сокирко О. Полтавська битва 27 червня 1709 р.: Украшський Рубикон. К., 2009.

231. Стилле А. Г. Г. Карл XII как стратег и тактик. СПб., 1912.

232. Татарников К. В. Русская полевая армия 1700–1730. М., 2008.

233. Тимченко-Рубан Г. И. Первые годы Петербурга. СПб., 1901.

234. Тихонов В. А. Рекрутская система комплектования русской армии при Петре I. Саарбрюккен: Ламберт, 2012.

235. Федосов Д. Г. Летопись русского шотландца // Гордон П. Дневник генерала Патрика Гордона. Ч. 1 (1635–1659). М., 2005.

236. Хокан Хенрикссон: «В жилах многих шведов течет украинская кровь…» // Голос Украины. Газета Верховной рады Украины. № 97 (5347). 29 мая 2012 г.

237. Шаменков С. И. Шхота украшських гетмашв XVII-поч. XVIII ст. К., 2010.

238. Шебалдина Г. В. Шведские военнопленные в Сибири. Первая четверть XVIII века. М., 2005.

239. Шкваров А. Г. Северная война (1700–1721 гг.). Донское казачество на прибалтийском театре. Хельсинки, 2009.

240. Эворницкий Д. И. История запорожских Козаков. 1686–1734. Т. 3. СПб., 1897.

241. Яковлев А. И. Засечная черта Московского государства в XVII веке. М., 1916.

Список сокращений

ВИМАИВ и ВС – Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи

ВПЖ – военно-походный журнал

ОР БАН – Отдел рукописей Российской библиотеки академии наук

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

СПбИИ РАН – Санкт-Петербургский институт истории Российской академии наук

ПиБ – Письма и бумаги Петра Великого

РГА ВМФ – Российский Государственный архив Военно-Морского флота

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив

РВИО – Императорское Российское военно-историческое общество

РИО – Императорское Российское историческое общество

ЧОИДР – Чтения в Обществе истории и древностей российских

KKD – Karolinska krigares dagboker

Примечания

1

Мегорский Б. В. «Скоряя и чащее огню давать…» Батальон русской пехоты в полевых сражениях Северной войны // Военно-исторический журнал «Воин». № 3. 2006. СС. 17–26; Мегорский Б. В. О тактике русских драгун в период 1708–1709 гг.: Обучение и боевой опыт. // Военно-исторический журнал и «Старый Цейхгауз»: 300 лет Полтавскому сражению. Специальный выпуск. 2009. СС. 71–75.

2

Сдачи крепостей: Обычаи и опыт Северной войны // Выборг в Северной войне: XIII студенческая конференция. Выборг, 2009; Русская артиллерия в осадах Северной войны: теория и практика применения // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Научно-практическая конференция 12–14 мая 2010 г. СПб., 2010. Ч. II. СС. 91-104; Подготовка к штурму Выборга в контексте теории и практики эпохи // Выборг в Северной войне: XIV научная конференция. Выборг, 2010; Штурмы крепостей: опыт Северной войны и военная мысль эпохи барокко // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Вторая международная научно-практическая конференция 18–20 мая 2011 года. СПб., 2011. Ч. II. СС. 40–53; Помощь осажденной крепости в теории XVII–XVIII веков и в практике Северной войны // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научно-практической конференции 16–18 мая 2012 г. СПб., 2012. Ч. II. СС. 293–307; Штурм Эльбинга в 1710 г. // История военного дела: исследования и источники. 2012. Т. I. СС. 216–232. <http://www.milhist.info/2012/04/23/megorskiy> (23.04.2012); «Подробное описание полков, занятых в осаде Нарвы» 1704 года // История военного дела: исследования и источники. 2012. Т. I. СС. 391–420. http://www.milhist.info/2012/06/30/megorskiy_l (30.06.2012); Осадные операции Северной войны: опыт типологии // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Четвертой международной научно-практической конференции 15–17 мая 2013 г. СПб., 2013. Ч. III. СС. 219–230.

3

Штурм Л.-Х. Архитектура воинская, гипотетическая и еклектическая, то есть верное наставление как разными немецкими, французскими, галанскими и итиалианскими манирами. С добрым прибытком, так в регулярной, как в иррегулярной фортификации ползоватися возможно. Из седмидесят и более разных манир, оторые от лутчих нынешних инженеров выбраны, от части же самим автором изданы. В разговоре с некотороею высокою особою. Изъявлено от публичного профессора Штурма. И ныне повелением царского пресветлого величества напечатано в Москве лета 1709, марта в 13-й день. М., 1709. Далее: Штурм.

4

Записки Монтекукколи, генералиссимуса императорских войск, или Общие принципы военного искусства. В трех книгах. Пер. Я. С. Семченкова. Монреаль, 2012. СС. 101, 106. Далее: Монтекукколи.

5

ПиБ. Т. 9. СС. 11, 50, 106.

6

См.: Колосов Е. Е. Русская военная книга петровского времени // Книга: Исслед. и материалы. М., 1968. Сб. 16. С. 112–131.

7

Боргсдорф Э. Ф. Поверенные воинские правила како неприятелские крепости силою брати. Его царскому величеству к предбудущей славе изображены. Чрезъ Ериста Фридериха барона, фон Боргсдорфа, Цесарского Величества Римского, учрежденнаго началного Инженера. В лето Господне, 1697. Ныне же повеленим его царскаго пресветлаго величества напечатася в царствующем великом граде Москве, лета Господня 1709, февруариа в… день. М., 1709. Далее: Боргсдорф Э. Ф. Правила.

8

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость к счастливому поздравлению славной победы над Азовым и к счастливому въезду в Москву. Его царскому величеству покорнейше поднесено от Эриста Фридериха барона, фон Боргсдорфа, цесарского величества Римского, настояще учрежденнаго началного инженера. В лето Господне, 1696. Ныне же повелением его царскаго пресветлаго величества напечатася в царствующем великом граде Москве лета господня 1708. М., 1708. Далее: БоргсдорфЭ. Ф. Побеждающая крепость.

9

ОР БАН. П I Б № 8. Комендантское зерцало, вторая часть. Пер. с нем. Ок. 1709. 523 л.

10

Ville, A. de. Le Charge des Gouverneurs de Place. Paris, 1640; ВильА. де. Обязанности губернатора крепости ⁄ Пер. с франц. Я. С. Семченкова. М., 2016.

11

Werdmuller J. J. Des Commandanten-Spiegels Oder Griindlicher Unterrichtung Wie ein Commandant seinen Platz fortificiren, verbessern und in gutem Stand erhalten solle. T. 1–2. Frankfurt am Main, 1685.

12

Бобровский П.О. История Лейб-гвардии Преображенского полка. Приложения кТ. 1. С. 122.

13

Камбрэ де. Истинный способ укрепления городов, изданный от славного инженера Вобана. СПб., 1724.

14

Вобан С. Книга о атаке и обороне крепостей, изданная чрез господина де Вобана, маршала Франции и генерала директора над фортификациями королевства Францусского, переведена чрез Ивана Ремезова, порутчика Шляхетного Кадетского Корпуса. СПб., 1744. Далее: Вобан.

15

Курганов Н. Г. Книга о науке военной, содержащая в себе умозрение и деяние о укреплении всяких полевых и приморских мест; о нападении и обороне крепостей и гаваней; с описанием бывших знатнейших атак; и с присовокуплением науки о перспективе и словаря инженерного. Издана профессором Николаем Кургановым. СПб., 1777. Далее: Курганов.

16

Fasch J. R. Kriegs– Ingenieur– und Artillerie-Lexikon. Niirnberg, 1726;. A military dictionary. Explaining all difficult terms in martial discipline, fortification, and gunnery. London, 1704; RicheletP. Nouveau dictionnaire frangois: contenant generalement tons les mots anciens et modernes. Amsterdam, 1709.

17

Mallet A.M. Les Travaux de Mars ou L’Art de La Guerre. T. 1–3. Paris, 1685–1691.

18

Saxe M. Reveries, or, memoirs concerning the art of war. Edinburgh, 1776; Saxe M. Mes Reveries: ouvrage posthume de Maurice comte de Saxe. Paris, 1757.

19

Feuquiures A. Memoirs historical and military: containing a distinct view of all the considerable states of Europe. With an accurate account of the wars… from the year 1672, to the year 1710…Translated from the French. London, 1735-36.

20

Goulon L. Memoirs of Monsieur Goulon. Being a treatise on the attack and defence of a place. To which is added, a journal of the siege of Ath, in the year 1697, under the conduct of Monsieur de Vauban. London, 1745.

21

Bland H. A Treatise of Military Discipline; in which is laid down and explained the duty of the officer and soldier thro’ the several branches of service. London, 1727.

22

Kane R. Campaigns of King William and Queen Anne from 1689 to 1712. Also, a new system of military discipline. Dublin, 1748.

23

Браун Э. Новейшее основание и практика артиллерии Ернеста Брауна капитана артиллерии во Гданске 1682 года. Напечатано славенски повелением царского величества в Москве лета Господня 1710-го в иулии месяце. М., 1710. Далее: Браун.

24

Бухнер И. 3. Учение и практика артиллерии или внятное описание в нынешнем времени употребляющейся артиллерии, купно с иными новыми, и во практике основанными маниры, ко вящему научению все переложено надобнейших чертежей. Изъяснено курфирстра саксонского артиллерии порутчиком Иоанном Зигмунтом Бухнером. Ныне же повелением его царского пресветлого величества напечатано в Москве лета Господня 1711, августа в… день. М., 1711.

25

Saint Remy S. Memoires d’Artillerie. Paris, 1697; Сен-Реми С. Мемории или записки артиллерийские. СПб., 1733.

26

Blondel F. L’art de jetter les bombes. Paris, 1683.

27

Muller J. A treatise of artillery. London, 1768.

28

Книга Марсова или воинских дел от войск его царского величества российских во взятии преславных фортификаций, и на разных местах храбрых баталий учиненных над войски его королевского величества свейского. С первого санктпетербургского 1713 года издания вторым тиснением напечатанная. СПб., 1766. Далее: Книга Марсова.

29

Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). В 2-х выпусках. М., 2004. Далее: Гистория; Журнал или поденная записка блаженный и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великого. СПб., 1770. Далее: Журнал или поденная записка Петра Великого.

30

См.: Майкова Т С. Военные «Юрналы» петровского времени (По материалам ЦГАДА) // Вопросы военной истории России XVIII и первой половины XIX века. М., 1969. СС. 368–390.

31

Гизен. Журнал Государя Петра I с 1695 по 1709, сочиненный бароном Гизеном. Половина первая // Собрание разных записок и сочинений, служащих к доставлению полнаго сведения о жизни и деяниях Государя Императора Петра Великаго. Изданное трудами и иждивением Феодора Туманскаго. Т. 3. СПб., 1787. Далее: Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709; Гизен. Журнал Государя Петра I с 1709 по 1710, сочиненный бароном Гизеном. Половина вторая // Собрание разных записок и сочинений, служащих к доставлению полнаго сведения о жизни и деяниях Государя Императора Петра Великаго. Изданное трудами и иждивением Феодора Туманскаго. Т. 8. СПб., 1788. Далее: Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710.

32

Поденная записка или журнал воинского и иного поведения, 1704-го года генваря с 1-го числа // Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. СС. 17–83.

33

Des Moscowitischen grossen Czaars Petri Alexiewiz Leben und Thaten. Frankfurt und Leipzig, 1710. T. 2. SS. 324–356. О литературной и исторической деятельности Гизена см.: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом. СПб., 1862. Т. 1. СС. 90-107, 318–321. О биографии и принятии на русскую службу см.: Устрялов. Т. 4. Ч. 2. СС. 288–289.

34

Histoire militaire de Charles XII, Roi de Svede, depuis l’Ao.1700 jusqu’a la Bataille de Pultowa en 1709, ecrite par ordre expres de Sa Majeste, par Mr. Gustave Adlerfeld. Chambellan du Roi. Amsterdam, 1740; Adlerfeld G. Leben Carls des Zwolften, Konigs von Schweden. Auf Desselben Befehl beschreiben von Hrn. Gustav von Adlerfeld. Koniglichen Cammerherrn. Frankfurt un Leipzig, 1740; Adlerfeld G. The military history of Charles XII. King of Sweden, written by the express order of his Majesty, by M. Gustavus Adlerfeld. Vol. 1–3. London, 1740. Далее: Adlerfeld.

35

Шереметев Б. П. Военно-походный журнал (с 3 июня 1701 года по 12 сентября 1705 года) генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева // Материалы военно-ученого архива главного штаба. СПб., 1871. Т. 1. Далее: ВПЖ Шереметева 1701–1705.

36

Фельдмаршал гр. Б. П. Шереметев. Военно-походный журнал 1711 и 1712 гг. Изд. Воен. – Учен. Комит. Гл. Штаба, СПб., 1898. Далее: ВПЖ Шереметева 1711–1712.

37

Походный журнал 1703 г. СПб., 1853; Походный журнал 1704 года. СПб., 1854.

38

ПиБ. Т. 2, № 471, С. 99–109

39

ПиБ. Т. 3, № 729, С. 165–171; ПиБ. Т.З, № 1010, С. 543; Adlerfeld. vol.l, PP.331–337.

40

ПиБ. Т. 3. С. 171–178; Adlerfeld. Vol. 2. РР. 1-28.

41

Письма и бумаги Петра Великого. ТТ. 1-13. СПб., М.-Л., 1887–2003. Далее: ПиБ.

42

Hallart L.N. Das Tagebuch des Generals von Hallart uber die Belagerung und Schlacht von Narva, 1700. Reval, 1894; ГаллартЛ.Н. Подробное описание осады города Нарвы и сражения под сим городом в 1700 году (Отрывок из Истории Петра Великого, сочиненной генералом Аллартом. Рукопись) // Северный архив. 1822. Ч. 1. № 1. СС. 3-28; № 2. СС. 117–143. Далее: Алларт.

43

Memoir des schwedischen Generallieutenants Baron Axel Gyllenkrok uber die Feldzuge des Konigs Karls XII. 1707–1709 bis zum Vorabend der Schlacht bei Pultowa // Ostreichische militarische Zeitschrift. 1842. H. 1–3. SS. 25–54, 115–139, 248–269. Гилленкрок А. Сказание о выступлении его величества короля Карла XII из Саксонии и о том, что во время похода к Полтаве, при осаде ее и после случилось // Военный журнал. 1844. № 6. СС. 1 – 105. Далее: Гилленкрок.

44

Безверхній О. Щоденник шведського фенріка Роберта Петре як джерело інформації про перебіг подій Великої Північної війни в Україні // Гетьман Іван Мазепа: постать, оточення, епоха. Зб. наук, праць. К., 2008. Далее: Дневник Р. Петре.

45

Летописец 1700 года //Летопись занятий Археографической Коммиссии. 1865–1866. Вып. 4. СПб., 1868. Материалы. СС. 131–157. Далее: Летописец 1700 года; Куракин Б. И. Русско-шведская война. Записки. 1700–1710 // Архив кн. Ф.А. Куракина. Кн. 1. СПб., 1890; Куракин Б.И. Военная хитрость царя Петра Алексеевича под Нарвою 8-го июня 1704 г. Рассказ очевидца князя Б. И. Куракина // Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. 3. СПб., 1892; Чернышев Г. П. Записки Г. П. Чернышева // PC. 1872. Т. 5. № 6. СС. 791–802.

46

Летопись или описание краткое знатнейших действ и случаев, что в котором году деялося в Украини малороссийской обеих сторон Днепра и кто именно когда гетманом был козацким (1506–1737) // Сборник летописей, относящихся к истории Южной и Западной Руси. Киев, 1888. СС. 1-70. Далее: Лизогубовская летопись.

47

Напр., публикацию сказок офицеров Второго гренадерского полка см.: Адамович Б. В. Сборник военно-исторических материалов Лейб-Гвардии Кексгольмского полка. Т. 1. СПб., 1910. Далее: Адамович. Полная публикация сказок пехотных и конных полевых полков: Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 1–2. М., 2015.

48

Гротиан И. Г. Выселение жителей Дерпта в 1708 году // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. 2. Рига, 1879. СС. 478–490; Helms Joachim Andreas. Warhafftige Vorstellung der Merckwbrdigen Begebenheiten Bey der Belagerung der Stadt Riga. 1711; Гельме И. А. Достоверное описание замечательных событий при осаде города Риги и того, что случилось со дня ее блокады, а также во время жестокой бомбардировки и обстреливания ее в 1709 г., до сдачи ее в 1710 г., изо дня в день замечено и описано Иоакимом Андреем Гельмсом, который лично выдержал эту тяжкую осаду и из одиннадцати лиц своего дома один остался в живых // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. 2. Рига, 1879. СС. 405–440. Далее: Гельме.

49

Грефенгаген. Осада и сдача Ревеля в 1710 году // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. 2. Рига, 1879. С. 442–477; Полли X. Э. Между двумя боями за Нарву. Эстония в первые годы Северной войны 1701–1704. Таллин, 1966. Далее: Полли; ТрубницкийА., Трубницкий М. Хроника белорусского города Могилева // ЧОИДР. 1887. Кн. 3. Отд. I. Ч. 3. СС. 1-142. Далее: Хроника белорусского города Могилева; Лайдре М. Северная война и Эстония. Тарту в годину испытаний (1700–1708). Таллин, 2010. Далее: Лайдре.

50

Труды Русского Военно-исторического общества. Т. 3. Документы Северной войны. Полтавский период: (ноябрь 1708 г. – июль 1709 г.). СПб., 1909. СС. 261–315. Далее: Труды РВИО.

51

См.: Труды РВИО. Т. 3. С. V, предисловие А. Баиова; Труды РВИО. Т. 4. СС. Ill – VII, предисловие Н. Л. Юнакова; Плюханова М.Д. История юности Петра I: у П. Н. Крекшина // Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 513. Проблемы литературной типологии и исторической преемственности. Тарту, 1981. СС. 17–19.

52

ОР РНБ. Ф. 588. Оп. 2. Д. 1732; Год из царствования Петра Великого, 1709 (Из записок Крекшина) // Библиотека для чтения. Т. 97. 1849. Отд. III. СС. 35-102.

53

British Officer in the Service of the Czar. An impartial history of the life and actions of Peter Alexowitz, the present Czar of Muscovy. London, 1723. Далее: British Officer in the Service of the Czar.

54

См.: КроссЭ. Английский Петр. Петр Великий глазами британцев XVII–XXвеков. СПб., 2013. СС. 75–81.

55

ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. № 183. Выборгская крепость. Летопись ее с 1710 по 1872 г. Рукопись анонимна, но части о 1710 г. по содержанию угадывается упоминаемый Ласковским (Т. 2. С. 177) рукописный «Журнал в которых числах походы к Выборгу 1710 года» (Арх. Военно-Топогр. Депо, № 47356. Шк. 201. Портф. м/2).

56

Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Т. 2. СПб., 1861. Далее: Ласковский.

57

Петров А. Нарвская операция // Военный сборник. 1872. № 7. СС. 5-38; Петров А. В. Город Нарва, его прошлое и достопримечательности. СПб., 1901; Васильев М. Осада и взятие Выборга русскими войсками и флотом в 1710 г. М., 1953.

58

Wright J. W. Sieges and Customs of War at the Opening of the Eighteenth Century // The American Historical Review. Vol. 39. No. 4 (Jul. 1934). PP. 629–644.

59

Duffy C. Fire and Stone. The Science of Fortress Warfare 1660–1860. Edison: Castle Books, 2006.

60

Lynn J. Giant of the Grand Siecle. The French Army, 1610–1715. New York, 1998. Далее: Lynn.

61

Ostwald J. Vauban’s siege legacy in the War of Spanish Succession, 1702—12. Dissertation. Ohio, 2002. Далее: Ostwald.

62

Nilsson В. Prisoners of war, Spies, Fugitives, Deserters and Intercepted Mail: Swedish intelligence gathering during the Great Northern War // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Материалы Второй международной научно-практической конференции. СПб., 2011. Ч. 2. СС. 611–615; Nilsson В. The fortress Noteborg (Shlisselburg) 1650–1702 // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научно-практической конференции. СПб., 2012. Ч. 3. СС. 454–462; Nilsson В. Abraham Cronhjort and the defense of Ingria 1700–1703 // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды Четвертой международной научно-практической конференции. СПб., 2013. Ч. 3. СС. 329–340.

63

ШирокорадА. Б. Северные войны России. Минск, 2001; Красиков В. А. Неизвестная война Петра Великого. СПб., 2005.

64

Кротов П. А. Битва при Полтаве. СПб., 2009; Молтусов В. А. Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009. М., 2009.

65

Павленко С. Загибель Батурина 2 листопада 1708 р. Киев, 2007; Артамонов В. А., Кочегаров К. А., Курукин И. В. Вторжение шведской армии на Гетманщину в 1708 г. Образы и трагедия гетмана Мазепы. СПб., 2008.

66

Погода Ю. В., Иванюк Я. Г. Полтавская баталия: Крепости и герои. М., 2009.

67

Татарников К. В. Русская полевая армия 1700–1730. М., 2008; Козлов С. А. Русские пленные Великой Северной войны 1700–1721. СПб., 2011; РозенгеймМ. П. Очерк истории военно-судных учреждений в России до кончины Петра Великого. СПб., 1878. Далее: Розенгейм; Бобровский П. О. Военное право в России при Петре Великом. Ч. 2. Артикул воинский по русским и иностранным источникам. Вып. 3. СПб., 1898.

68

Беспалов А. В. Битвы Северной войны (1700–1721). М., 2005; Беспалов А.В. Битвы и осады Великой Северной войны (1700–1721). М., 2010.

69

Славнитский Н. Р. Борьба за крепости и складывание системы обороны на северо-западе России в царствование Петра I. СПб., 2018. См. также предыдущие публикации Н. Р. Славнитского: Осада Нарвы в 1700 г. // Вестник всеобщей истории. Вып. IV. СПб., 2000. С. 61; Тактика осадных операций русских войск в годы Северной войны // Чтения по военной истории. СПб., 2007. СС. 138–142; Оборона Петербурга в годы Северной войны // Вестник молодых ученых. Серия: Исторические науки. № 2, 2002. СС. 50–61; Осада и взятие Нарвы русскими войсками в 1704 г. // Мир в Новое время. СПб., 2005. С. 111–117; Осада и взятие Дерпта русскими войсками в 1704 г. // Мир в Новое время. СПб., 2004. СС. 80–86; Система обороны (крепости) северо-западных рубежей России в первой четверти XVIII века: диссертация… кандидата исторических наук: 07.00.02. СПб., 2006; Тактика осадных операций русских войск в годы Северной войны: развитие общих принципов и особенности времени и места // Чтения по военной истории. СПб., 2007. СС. 138–142; Тактика действий русских гарнизонов в обороне крепостей Северо-Запада, 1704–1707 гг. // История военного дела: исследования и источники. 2012. Т. III. СС. 370–380. <http://www. milhist.info/2012/12/20/slavnitskiy> (20.12.2012); Русская крепостная артиллерия в годы Северной войны // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Научно-практическая конференция 12–14 мая 2010 г. СПб., 2010. Ч. II. СС. 290–299.

70

Sundberg U. Swedish defensive fortress warfare in the Great Northern War 1702–1710. Ebo, 2018.

71

Желябужский И. Дневные записки // Рождение империи. М.: Фонд Сергея Дубова, 1997. С. 328.

72

ПиБ. Т. 2. С. 541.

73

Курганов. С. 255.

74

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы в эпоху Великого Петра с самым подробным описанием ее участия в Великой Северной войне. Историческое исследование по первоисточникам. СПб., 1912. Кн. 3. С. 305. Далее: Волынский.

75

Розенгейм. С. 292.

76

Вобан. С. 165.

77

ПиБ. Т. 3. СС. 135, 671.

78

Сб. ИРИО.Т. 11. С. 84.

79

Там же. С. 86.

80

Там же.

81

ПиБ. Т. 8. Ч. 1. С. 24.

82

Там же. С. 51.

83

Там же. С. 31.

84

ОР БАН. П I Б № 8. Л. 79 об. – 80.

85

ПиБ. Т. 8. Ч. 1. С. 30.

86

Там же. С. 32.

87

ПиБ. Т. 8. Ч. 1. С. 30.

88

Там же. Ч. 2. С. 453.

89

Грунд Г. Доклад о России в 1705–1710 годах. Перевод, статья и комментарии д.и.н. Ю. Н. Беспятых. M-СПб., 1992. С. 106.

90

Архив Брюса. Т. 3. С. 126.

91

ПиБ. Т. 8. Ч. 1. СС. 150–151.

92

Труды РВИО. Т. 1. С. 165.

93

Там же. Т. 3. С. 48.

94

Труды РВИО. Т. 3. С. 70.

95

ПиБ.Т. 9. Вып. 2. С. 570.

96

Труды РВИО. Т. 3. С. 85.

97

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. М., 2009. С. 430.

98

ЭворницкийД. И. Источники для истории запорожских казаков. Т. 1. СПб., 1903. СС.1041–1050.

99

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 163.

100

Мышлаевский А. 3. Война с Турциею 1711 года. Прутская операция. Материалы, извлеченные из архивов. СПб., 1898. С. 274. Далее: Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года.

101

ПиБ. Т. 8. Ч. 2. С. 1051.

102

ПиБ. Т. 13. Вып. 2. С. 467.

103

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. С. 56.

104

Там же. С. 86.

105

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 88.

106

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 135.

107

Nilsson В. Abraham Cronhjort and the defense of Ingria 1700–1703. P. 337.

108

Ведомости 15 января 1703 г. С. 1.

109

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 316.

110

Устрялов. Т. 4. Ч. 2. С. 155.

111

Adlerfeld.Vol. 1. Р. 332.

112

Лайдре. С. 116.

113

Ласковский. С. 135; Adlerfeld. Vol. 2. Р. 10.

114

Adlerfeld.Vol. 2. Р. 155.

115

Гельме. С. 413.

116

Славнитский Н. Р. Осада и взятие Выборга русскими войсками в 1710 г. // Victoria. Gloria. Fama. Материалы Международной научной конференции. СПб., 2003. Ч. 3. С. 94.

117

Ласковский. С. 302.

118

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 26.

119

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 134–135.

120

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 59.

121

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 302.

122

ПиБ. Т. 9. Вып. 1. С. 511.

123

Там же. СС. 511–512.

124

Там же. СС. 20–21.

125

Волынский. Кн. 3. СС. 402–404.

126

Волынский. Кн. 2. С. 236.

127

Болтунова Е. М. Гвардия Петра Великого как военная корпорация. М., 2011. С. 72.

128

Сборник ИРИО.Т. 39. С. 279.

129

ПиБ. Т. 4. СС. 100–101.

130

Лайдре. С. 65.

131

Северная война 1700–1721 гг. Сборник документов. Т. 1. М., 2009. С. 329.

132

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. СС. 314–316.

133

Лайдре. С. 217.

134

Там же. С. 218.

135

Там же. СС. 220–221.

136

Северная война 1700–1721 гг. Сборник документов. Т. 1. С. 29.

137

Устрялов. Т. 4. Ч. 2. СС. 192–194.

138

Волынский. Кн. 3. СС. 4–5.

139

См.: Nilsson В. Prisoners of war, Spies, Fugitives, Deserters and Intercepted Mail: Swedish intelligence gathering during the Great Northern War. PP. 611–616.

140

См.: Базарова T. А. Сбор сведений о неприятеле русской и шведской армиями во время военных действий в Приневье (нач. XVIII в.) // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: Материалы седьмой ежегодной научной конференции (14–16 апреля 2005 г.). СПб., 2006. СС. 48–56.

141

НИА СПбИИ РАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. 1704 г. Книга копий 1. ЛЛ. 271 об. – 272.

142

Курганов. СС. 236–237.

143

Военной Устав с Артикулом Военным. СПб., 1748. СС. 69–90.

144

Курганов. СС. 280–284.

145

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 330.

146

Юрнал 1703-го года // Походный журнал 1703 г. СПб., 1853. СС. 11–12.

147

ПиБ. Т. 3. С. 379.

148

ВПЖ Шереметева 1701–1705. СС. 177–178.

149

Adlerfeld. Vol. 2, РР. 135–136.

150

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 179.

151

ПиБ. Т. 3. С. 379.

152

Adlerfeld. Vol. 2. РР. 214–215.

153

Костомаров Н. Исторические монографии и исследования. Т. 16. Мазепа и мазепинцы. СПб., 1885. С. 287.

154

Труды РВИО. Т. 3. С. 261.

155

Там же. СС. 261–262.

156

Есипов Г. В. Жизнеописание князя А.Д.Меншикова (по новооткрытым бумагам) // Русский Архив. 1875. Кн. 3. С. 69.

157

Там же.

158

Ласковский. С. 290.

159

Поденная записка или журнал воинского и иного поведения, 1704-го года генваря с 1-го числа // Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. С. 29.

160

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 4.

161

Ibid. Р. 6.

162

ПиБ. Т. 13. Вып. 2. С. 467.

163

ПиБ. Т. 13. Вып. 2. С. 450.

164

Попов Н. Н. История 2-го гренадерского Ростовского полка. Т. 1. С. 170–171.

165

Книга Марсова. СС. 176–177.

166

Контр-адмирал Никита Петрович Вильбуа (автобиографические показания) // Русский архив. 1867. Кн. 10. С. 1193.

167

ПиБ. Т. 13. Вып. 2. С. 467.

168

Вобан. СС. 5–6.

169

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 130.

170

A military dictionary. Explaining all difficult terms in martial discipline, fortification, and gunnery. London, 1704. P. [FA].

171

Вобан. C. 16.

172

A military dictionary. Explaining all difficult terms in martial discipline, fortification, and gunnery. London, 1704. P. [G]

173

Вобан. C. 16.

174

A military dictionary. Explaining all difficult terms in martial discipline, fortification, and gunnery. London, 1704. P. [CA]

175

Ласковский. C. 98.

176

Fasch J. R. Kriegs– Ingenieur– und Artillerie-Lexikon. Niirnberg, 1726. S. 270.

177

ПиБ. Т. 9. С. 119.

178

Устрялов. Т. 4. Ч. 2. С. 306.

179

РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 6. Л. 3.

180

Ласковский. С. 98; Hallart L.N. Das Tagebuch des Generals von Hallart uber die Belagerung und Schlacht von Narva, 1700. Reval, 1894. SS. 27–29.

181

ПиБ. Т. 1. С. 877.

182

Волынский. Кн. 3. С. 474.

183

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 453.

184

ПиБ. Т. 8.4. 1. С. 382.

185

Архив ВИМАИВ и ВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4. ЛЛ. 133 об. – 137 об.

186

Вобан. С. 16.

187

ПиБ. Т. 2. С. 85.

188

Походный журнал 1705 года. СПб., 1854. С. 11.

189

Ласковский. С. 303.

190

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 154.

191

Книга Марсова. С. 174.

192

Волынский. Кн. 3. С. 387.

193

Юрнал 1703-го года // Походный журнал 1703 г. СПб., 1853. С. 14.

194

РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 6. Л. 1, 2.

195

Сб. ИРИО.Т. 25. С. 21.

196

ПиБ. Т. З.СС. 408, 895.

197

Архив Брюса. Т. 2. СС. 116, 125, 130.

198

Татарников К.В. Русская полевая армия 1700–1730. М., 2008. С. 152.

199

Труды РВИО. Т. 3. СС. 178–179.

200

Молтусов В.А. Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009. М., 2009. С. 240.

201

Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. 3. СПб., 1892. С. 114.

202

Там же. С. 115.

203

Там же. С. 121.

204

Там же. С. 133.

205

Сен-Реми. Т. 2. С. 248.

206

Монтекукколи. С. 57.

207

Архив Брюса. Т. 2. С. 91.

208

Дневник Р. Петре. С. 389.

209

Труды РВИО. Т. 3. С. 202.

210

ПиБ. Т. 2. С. 85.

211

Fdsch J. R. Kriegs– Ingenieur– und Artillerie-Lexikon. Nurnberg, 1726. S. 177; A military dictionary. London, 1704. P. [BE]; Richelet P. Nouveau dictionnaire fran^ois. Amsterdam, 1709. P. 149.

212

Боргсдорф Э. Ф. Поверенные воинские правила како неприятелские крепости силою брати. М., 1709. С. 13.

213

Там же.

214

A military dictionary. Explaining all difficult terms in martial discipline, fortification, and gunnery. London, 1704. P. [RH].

215

Боргсдорф Э. Ф. Правила. С. 14.

216

Алларт. № 1. С. 12.

217

Боргсдорф Э. Ф. Правила. С. 14.

218

Петров А. Нарвская операция // Военный сборник. 1872. № 7. С. 25.

219

Северная война 1700–1721 гг. Сб. документов. Т. 1. С. 73.

220

РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 6. Л. 2, 5.

221

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 415–416.

222

Ласковский. С. 156.

223

Ласковский. С. 290.

224

Там же. С. 300.

225

Там же. С. 330.

226

Вобан. С. 29.

227

Там же. С. 30.

228

Вобан. С. 4.

229

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 121.

230

Die europaische Fama, welche den gegenv^rtigen Zustand der vornehmsten Hofe entdecket. 1703. T. XI. S. 1011.

231

ПиБ. T. 2. CC. 554–555.

232

ПиБ. T. 3. C. 171.

233

Ласковский. C. 154.

234

ПиБ. T. 10. C. 598.

235

См.: Мельнов А. В. Действия русских войск на подступах к Выборгу в 1710 г. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. 2012. Т. I. СС. 464–486. <http://www.milhist.info/2012/07/16/melnov> (16.07.2012).

236

Вобан. СС. 166–167.

237

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. М., 2015. Т. 1. С. 518.

238

Архив ВИМАИВ и ВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 37. Л. 804.

239

Курганов. СС. 256–268.

240

Вобан. СС. 27–28.

241

Вобан. С. 32.

242

Там же. С. 33.

243

Вобан. СС. 34–36.

244

Bland. Р. 261.

245

Bland. РР. 262–265.

246

ВПЖ Шереметева 1701–1705. СС. 110–111.

247

ПиБ. Т. 2. С. 99.

248

Куракин Б. И. Русско-шведская война. Записки. 1700–1710. С. 265.

249

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 342.

250

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 130.

251

Походный журнал 1704 года. С. 46.

252

Труды РВИО. Т. 3. С. 262.

253

Гилленкрок. СС. 86–92.

254

Дневник Р. Петре. С. 383.

255

Боргсдорф Э.Ф. Правила. С. 20.

256

Там же. С. 22.

257

Вобан. С. 28.

258

Bland. Р. 261.

259

Ibid. Р. 266.

260

Ibid. Р. 267.

261

Ibid. Р. 269.

262

Ibid. Р. 270.

263

Bland. РР. 270–271.

264

Wright J. W. Sieges and Customs of War at the Opening of the Eighteenth Century. P. 635.

265

Ласковский. CC. 99-100.

266

Вобан. CC. 34,119.

267

Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. С. 72.

268

РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 6. Л. 2.

269

ПиБ. Т. 13. Вып. 2. С. 467.

270

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 154.

271

ПиБ. Т. 3. С. 631.

272

РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 6. Л. 1, 4, 7.

273

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 409–410.

274

Адамович. С. 65.

275

Там же. С. 71.

276

Там же. СС. 91, 95.

277

Там же. С. 82.

278

Там же. СС. 113–114.

279

«Бас» – придворное прозвище принадлежавшего к ближнему кругу царя Ивана Михайловича Головина (см. Общий морской список. Ч. 1. СС. 104–105). П.О. Бобровский считал «Басом» Алексея Алексеевича Головина (см.: Бобровский П. О. История Лейб-гвардии Преображенского полка 1683–1725. М., 2007. С. 578).

280

ПиБ. Т. 3. С. 433. См. также: Гистория. Вып. 1. СС. 257–258.

281

Ласковский. С. 295.

282

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 12.

283

Adlerfeld. 2. Р. 14.

284

Ласковский. С. 142.

285

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 410.

286

Боргсдорф Э. Ф. Правила. С. 19.

287

Там же. С. 20.

288

Боргсдорф Э. Ф. С. 18.

289

Там же. С. 19.

290

Вобан. СС. 36–37.

291

Там же. С. 38.

292

Боргсдорф Э. Ф. Правила. СС. 16–17.

293

Алларт. № 1. С. 7.

294

Вобан. С. 38.

295

Вобан. С. 38.

296

Вобан. СС. 39–41.

297

Боргсдорф Э.Ф. Правила. С. 27.

298

Вобан. С. 43.

299

Там же. С. 44.

300

Lynn. Р. 571.

301

Монтекукколи. С. 358.

302

Вобан. С. 46.

303

Вобан. С. 45.

304

Там же. С. 46.

305

Ласковский. С. 39.

306

Там же. С. 75.

307

Алларт. № 1. С. 16.

308

Монтекукколи. С. 358.

309

Волынский. Кн. 1. СС. 269–270.

310

Волынский. Кн. 1. С. 271.

311

Ласковский. С. 159.

312

ПиБ. Т. 9. С. 212.

313

РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 6. Л. 1, 2, 4–7.

314

РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 6. Л. 1, 2.

315

Алларт. № 1. С. 6.

316

ПиБ. Т. 3. С. 646.

317

Вобан. С. 42.

318

Алларт. № 1. СС. 7-11, 13–15, 21, 22, 24, 25.

319

ВПЖ Шереметева 1701–1705. СС. 153–154.

320

Боргсдорф Э. Ф. Правила. С. 17.

321

Adlerfeld. Vol. 2. РР. 14–16.

322

Книга Марсова. С. 179.

323

Ласковский. С. 98.

324

Мышлаевский А.З. Северная война на Ингерманландском и Финляндском театрах в 1708–1714 гг. СПб., 1894. С. 117. Далее: Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг.

325

Ласковский. С. 183.

326

Там же. С. 186.

327

ПиБ. Т. 10. С. 598.

328

НПА СПбИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 279. Л. 1 об. – 2. Опубликовано: Устрялов. Т. 4.4. 2. С. 311.

329

ПиБ. Т. З.С. 94.

330

Ласковский. С. 166 со ссылкой на: Журн. или под. зап. 4. 1. С. 90.

331

ПиБ. Т. З.С. 104.

332

Ласковский. С. 154.

333

Труды РВИО. Т. 3. С. 203.

334

Дневник Р. Петре. С. 388.

335

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. СС.118–119.

336

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 214.

337

Курганов. С. 259.

338

Курганов. С. 260.

339

Вобан. С. 39.

340

Там же. СС. 144–145.

341

См.: Боргсдорф Э.Ф. Правила. С. 16.

342

ОР БАН. П I Б № 8. Л. 84 об.-85.

343

Камбрэ де. Истинный способ укрепления городов изданный от славного инженера Вобана. СПб., 1724. С. 214.

344

Боргсдорф Ф. Э. Побеждающая крепость. С. 16.

345

Там же.

346

Там же.

347

Saxe М. Reveries, or, memoirs concerning the art of war. Edinburgh, 1776. P. 121.

348

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 332–333.

349

Ласковский. С. 159, со ссылкой на письмо Шереметева Петру.

350

Волынский. Кн. 1. С. 266.

351

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 168.

352

Бобровский П. О. История 13-го лейб-гренадерского Эриванского… полка за 250 лет. 1642–1898. СПб., 1892–1898. Т. 2. Приложения. С. 11.

353

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 417–418.

354

Там же. С. 434.

355

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 15.

356

Archiv. SS. 276–277.

357

Stiernschantz J. Journal fran Kexholms belagring och capitulation // KKD. XI. Lund, 1916. S. 143.

358

Алларт. № 1. C. 25.

359

Adlerfeld. Vol. 2. P. 11; Ласковский. C. 144.

360

Adlerfeld. Vol. 2. P. 13.

361

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 15.

362

Ласковский. С. 153.

363

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 88.

364

ПиБ. Т. 10. С. 601.

365

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом // Лавры Полтавы. М.: Фонд Сергея Дубова, 2001. С. 172.

366

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 108.

367

Гельме. С. 413.

368

Там же. С. 414.

369

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 280.

370

Труды РВИО. Т. 3. С. 264.

371

Погода Ю. В., Иванюк Я. Г. Полтавская баталия: Крепости и герои. М., 2009. С. 128.

372

The Life and Military Actions of his Royal Highness Prince Eugene, of Savoy. With an Account of his Death and Funeral. London, 1739. P. 26.

373

Бурба Д.В., Драгунов A.B. Крымские дороги графа Льва Толстого – офицера, писателя, мыслителя, человека. Симферополь, 2011. С. 18.

374

ОР БАН. П I Б № 8. Л. 51 об, 305 об., – 306.

375

Труды РВИО. Т. 3. СС. 264–266.

376

Дневник Р. Петре. СС. 385, 387, 388.

377

Adlerfeld. Vol. 1. РР. 228–229, 237–238, 251.

378

Козлов С. А. «Окопные» письма русских солдат 1700 г. // История России до XX века. Новые подходы к изучению. Курс лекций. СПб., 2008. СС. 201, 202, 206. См. также: Дадыкина М. М., Базарова Т. А. Письма русских солдат из-под Нарвы 1700 г. (по материалам Государственного архива в Стокгольме) // Меншиковские чтения – 2008. Материалы чтений. Вып. 6. СПб., 2008.

379

Летописец 1700 года. С. 142.

380

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. С. 523.

381

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. С. 517.

382

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 177.

383

ПиБ. Т. 10. С. 198.

384

Там же. С. 101.

385

ПиБ. Т. 10. С. 568.

386

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 25.

387

Там же. СС. 125–126.

388

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость. СС. 27–28.

389

Курганов. С. 269.

390

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость. С. 29.

391

Вобан. С. 171.

392

Там же.

393

Там же.

394

Там же. С. 52.

395

Вобан. С. 173.

396

Bland. Р. 274.

397

Вобан. С. 172.

398

Курганов. С. 261.

399

Вобан. С. 172.

400

Курганов. С. 261.

401

Курганов. С. 271.

402

См.: Браун. С. 48.

403

Курганов. С. 261.

404

Там же. С. 272.

405

См.: там же. С. 273.

406

Вобан. С. 53.

407

Там же. С. 52.

408

Вобан. СС. 53–54.

409

Там же. СС. 55–56.

410

Там же. С. 56.

411

Алларт. № 1. С. 25.

412

Там же. С. 10.

413

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 155.

414

Волынский. Кн. 1. С. 271. См. также: Волынский. Кн. 3. СС. 372–373.

415

Лайдре. СС. 131–132.

416

^Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 416.

417

Adlerfeld. Vol. 2. РР. 8–9.

418

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС.413–415. См. также: Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. СС. 54–56.

419

Adlerfeld.Vol. 2. Р. 12.

420

Лайдре. СС. 156–140.

421

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 18.

422

Книга Марсова. С. 84.

423

Гельмс. С. 419.

424

Там же. С. 420.

425

См.: там же. С. 424.

426

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 269.

427

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 342.

428

ПиБ. Т. 13. Вып. 2. С. 467.

429

^Nordberg. Vol. 2. Р. 467.

430

Труды РВИО. Т. 3. С. 262.

431

Там же. С. 262.

432

Там же.

433

Там же. С. 263.

434

Там же.

435

Там же.

436

Там же. С. 264.

437

Там же.

438

Там же.

439

Там же. С. 266.

440

Труды РВИО. Т. 3. СС. 267–268.

441

Там же. С. 268.

442

Там же. С. 186.

443

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 115.

444

Труды РВИО. Т. 3. СС. 173–174.

445

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 112.

446

Ibid. Р. 114.

447

Ibid. РР. 123–124.

448

Adlerfeld.P. 118.

449

Adlerfeld.Vol. 3. Р. 112.

450

Дневник Р. Петре. С. 388.

451

Малоизвестный источник по истории Северной войны // Вопросы истории, № 12.1976. С. 103.

452

Stiernschantz J. Journal fran Kexholms belagring och capitulation // KKD. XL Lund, 1916. S. 135, 136, 140–142.

453

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость. С. 5.

454

Там же. С. 6.

455

Вобан. С. 62.

456

Там же. С. 63.

457

Там же. С. 69.

458

См.: Ostwald. РР. 69–71.

459

О ведущей роли артиллерии в европейских осадах начала XVIII в. см.: Ostwald. РР. 263–293.

460

Вобан. С. 69.

461

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость. С. 6.

462

Вобан. С. 64.

463

Сен-Реми. Т. 2. С. 265.

464

Muller J. A treatise of artillery. London, 1768. P. 164.

465

Браун. CC. 44–45.

466

Вобан. С. 64.

467

Книга Марсова. С. 7.

468

Сен-Реми. Т. 2. С. 265.

469

Вобан. С. 69.

470

Вобан. С. 58.

471

Там же. С. 59.

472

Боргсдорф Э.Ф. Правила. С. 25.

473

Там же. СС. 23–24.

474

Ласковский. С. 331.

475

Боргсдорф Э.Ф. Правила. С. 26.

476

Сен-Реми. Т. 2. С. 257.

477

Вобан. СС. 60–61.

478

Монтекукколи. С. 124.

479

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 157.

480

Вобан. СС. 60–61.

481

Сен-Реми. Т. 2. С. 258.

482

Вобан. СС. 67–68.

483

Duffy С. Fire and Stone. The Science of Fortress Warfare 1660–1860. Edison: Castle Books, 2006. P. 118; Курганов. C. 26.

484

Сен-Реми. T. 1. C. 243; Wright J. W. Sieges and Customs of War at the Opening of the Eighteenth Century. P. 634.

485

РГВИА. Ф. 2584. On. 1. Д. 6. Л. 3, 5–7.

486

Сен-Реми. T. 2. C. 259.

487

Сен-Реми. Т. 1. СС. 233–234.

488

Бухнер. Т. 1.СС. 51–52.

489

Сен-Реми. Т. 2. С. 259.

490

Браун. С. 40.

491

Сен-Реми. Т. 2. С. 261.

492

Сен-Реми. Т. 1. СС. 286–288.

493

Там же. С. 289.

494

Там же. С. 267.

495

Устрялов Т. 4. Ч. 2. С. 508.

496

Сен-Реми. Т. 2. С. 267.

497

Там же. Т. 1. СС. 280–281.

498

Там же. С. 283.

499

Архив Брюса, Т. 3. С. 99.

500

Сен-Реми. Т. 1. С. 285.

501

Вобан. С. 66.

502

Архив Брюса, Т. 3. С. 111.

503

Бухнер И.З. Учение и практика артиллерии. Т. 1. С. 52.

504

Струков Д. П. Архив русской артиллерии. Т. 1 (1700–1718). СПб., 1889. С. 214.

505

Сен-Реми. Т. 2. С. 259.

506

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 167.

507

Браун. С. 101; Струков Д.П. Архив русской артиллерии. Т. 1 (1700–1718). СПб., 1889. С. 215.

508

Сен-Реми. Т. 1. С. 240.

509

Сен-Реми. Т. 2. С. 260.

510

Muller J. A treatise of artillery. London, 1768. P. 155.

511

Браун. С. 131.

512

Бухнер И. 3. Учение и практика артиллерии. Т. 1. С. ИЗ.

513

Струков Д. П. Архив русской артиллерии. Т. 1 (1700–1718). С. 216.

514

ПиБ. Т. 4. С. 410.

515

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 88.

516

ПиБ. Т. 2. С. 136.

517

Струков Д. П. Архив русской артиллерии. Т. 1 (1700–1718). С. 203.

518

Там же. С. 215.

519

ПиБ. Т. 3. СС. 154–155.

520

Струков Д.П. Архив русской артиллерии. Т. 1 (1700–1718). С. 207.

521

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. С. 60.

522

Архив Брюса. Т. 1. С. 70.

523

Там же. Т. 2. С. 74.

524

Там же. Т. 2. С. 76.

525

Там же. Т. 2. С. 81.

526

Сен-Реми. Т. 1. С. 263.

527

Там же. С. 259.

528

Muller J. A treatise of artillery. London, 1768. PP. 164–165.

529

Браун. С. 49.

530

Устрялов Н. История царствования Петра Великого. СПб., 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 335.

531

Сен-Реми. Т. 2. СС. 266–267.

532

ПиБ. Т. 2. С. 322.

533

Архив Брюса, Т. 2. СС. 158, 163.

534

Северная война 1700–1721 гг. Сборник документов. Т. 1. М., 2009. С. 42.

535

Алларт. № 1. С. 11.

536

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 91.

537

Сборник ИРИО. Т. 25. С. 191.

538

Бобровский П. О. История 13-го Лейб-гренадерского Эриванского Его Величества полка за 250 лет. Т. 2. СПб., 1892. Приложения. С. 11.

539

Вобан. СС. 167–168.

540

ОР БАН. П I Б № 8. Л. 74 об, 338„339.

541

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость. С. 39.

542

ПиБ. Т. З.С. 635.

543

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость. С. 7.

544

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость. СС. 46–47.

545

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 154.

546

Лайдре. С. 125.

547

НПА СПбИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 279. Л. 1. Опубликовано: Волынский. Кн. 3. С. 371; Устрялов. Т. 4. Ч. 2. СС. 310–312.

548

НИА СПбИИ РАН. Ф. 36. Оп. 1. Д. 693. Л. 55.

549

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 88.

550

Там же.

551

ПиБ. Т. 10. С. 599.

552

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 89.

553

Там же. С. 102.

554

Лайдре. СС. 122–124, 127.

555

Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. СС. 92–93.

556

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 11.

557

Ласковский. С. 400. Дополнение № 3. Журнал осады г. Нарвы в 1704 году. Журнал – рукопись жителя Нарвы с присоединением выписок из других источников.

558

Ласковский. С. 402. Журнал осады Нарвы.

559

Там же. С. 403.

560

Полли. С. 257.

561

Сен-Реми. Т. 2. СС. 266–267.

562

Боргсдорф Э.Ф. Побеждающая крепость. С. 5.

563

ПиБ. Т. 10. С. 599.

564

ПиБ. Т. 2. С. 422.

565

ПиБ. Т. 3. С. 173.

566

Книга Марсова. С. 179.

567

ПиБ. Т. 13. Вып. 2. С. 468.

568

Книга Марсова. С. 102.

569

Гельме. С. 415.

570

Там же. СС. 415–416.

571

Алларт. № 1. С. 14.

572

Славнитский Н. Р. Осада Нарвы в 1700 г. // Вестник всеобщей истории. Вып. IV. СПб., 2000. С. 61.

573

Архив Брюса, Т. 1. С. 70.

574

Гистория. Т. 1. С. 408.

575

ПиБ. Т. 2. С. 160.

576

ПиБ. Т. 3. С. 436.

577

ПиБ. Т. 2. С. 100.

578

Nilsson В. The fortress Noteborg (Shlisselburg) 1650–1702. P. 459.

579

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 154.

580

Adlerfeld. Vol. 1. PP. 332–335.

581

Ласковский. C. 146.

582

ПиБ. Т. 3. С. 173.

583

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 434.

584

Ласковский. С. 416. Дополнение № 5. Извлечение из журнала обороны г. Риги в 1709 и 1710 годах.

585

Там же. С. 314.

586

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С.88.

587

Ласковский. С. 183.

588

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Гарнизонные войска. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. М., 2016. Т. 1. С. 105.

589

Мышлаевский. СевернаявойнанаИнгерм. иФин. театрах в 1708–1714 гг. С. 125.

590

Книга Марсова. С. 179.

591

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 342.

592

ПиБ. Т. 2. С. 555.

593

Письма к государю императору Петру Великому от генерал-фельдмаршала, тайного советника, Малтийского, Св. Андрея Первозванного, Белого орла и прусского ордена кавалера, графа Бориса Петровича Шереметева. Ч. 1. М., 1778. С. 175.

594

Там же. СС. 176–177.

595

Письма к государю императору Петру Великому от генерал-фельдмаршала, тайного советника, Малтийского, Св. Андрея Первозванного, Белого орла и прусского ордена кавалера, графа Бориса Петровича Шереметева. Ч. 1. М., 1778. С. 178–179.

596

ПиБ. Т. 10. С. 198.

597

Ласковский. С. 320.

598

Волынский. Кн. 1. СС. 118–119.

599

Duffy С. Fire and Stone. The Science of Fortress Warfare 1660–1860. Edison: Castle Books, 2006. P. 121. Цитирует Marshall de Belle-Isle Colin I, 56.

600

ПиБ. T. 2. C. 103.

601

Ласковский. С. 128.

602

ПиБ. Т. 2. С. 101.

603

Adlerfeld. Vol. 1. Р. 334.

604

Полли. С. 238.

605

ПиБ. Т. 3. С. 173.

606

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 434.

607

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 20.

608

Полли. С. 259.

609

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 88.

610

Мошник Ю. И. Гарнизон и население Выборга весной-летом 1710 г. // От Нарвы к Ништадту: петровская Россия в годы Северной войны 1700–1721 гг. Сборник материалов Всероссийской научной конференции, посвященной 280-летию со дня заключения Ништадтского мира. СПб., 2001. С. 69.

611

Походный журнал 1710 года. СПб., 1854. СС. 11–12.

612

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. С. 185.

613

Ласковский. С. 184; ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. № 183. Л. 6.

614

Гельме. С. 417.

615

Stiernschantz J. Journal fran Kexholms belagring och capitulation // KKD. XI. Lund, 1916. S. 140.

616

Ibid. S. 140,141.

617

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 236.

618

British Officer in the Service of the Czar. PP. 242–243.

619

Книга Марсова. С. 103.

620

Архив Куракина/ Т. 4. С. 163.

621

Гельме. С. 420.

622

ПиБ. Т. 4. С. 368.

623

Архив Брюса, Т. 1. С. 24.

624

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость. С. 39.

625

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 268.

626

Монтекукколи. С. 137.

627

Лайдре. С. 120; Полли. С. 231.

628

Kungl. Artilleriet, Karl XI: s och Karl XII: s tid. Redaktor Hans Ulfhielm, 1993. S. 442.

629

Лайдре. С. 120.

630

Записки Е. П. Назимова ⁄ Псковский ветеран Наполеоновских войн, публ. Н. Окулич-Казарина // Труды Псковского археологического общества, 1911–1912 г. Псков, 1912. Вып. 8. С. 56.

631

FdschJ. R. Kriegs– Ingenieur– und Artillerie-Lexikon. Niirnberg, 1726. S. 36.

632

Славнитский H.P. Осада Нарвы в 1700 г. // Вестник всеобщей истории. Вып. IV. СПб., 2000. С. 63.

633

Гельме. СС. 416–417.

634

Лайдре. С. 63.

635

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 204.

636

Neubaur L. Die Russen in Elbing, 1710–1713 // Altpreussiische Monatsschrift 53. 1916. SS. 279–280.

637

Вобан. C. 68.

638

Боргсдорф Э. Ф. Правила. С. 24.

639

Ласковский. Т. 2. СС. 187–188.

640

Lynn. РР. 507–508.

641

Ostwald. РР. 353–354.

642

См.: Рабинович М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны // Вопросы военной истории России XVIII – первой половины XIX вв. М., 1969.

643

См. новейшее исследование системы рекрутских наборов: Тихонов В. А. Рекрутская система комплектования русской армии при Петре I. Саарбрюккен: Ламберт, 2012.

644

См.: Рабинович М. Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. // Исторические записки. Т. 53. СС. 273–305; Великанов В. С. К вопросу об организации и численности российских вооруженных сил в 1699 г. // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Четвертой международной научно-практической конференции 15–17 мая 2013 г. СПб., 2013. СС. 335–350.

645

См. напр.: Сб. ИРИО. Т. 39. С. 19.

646

См.: Рабинович М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной русской армии в конце Северной войны // Россия в период реформ Петра I: Сб. ст. М., 1973. СС. 133–171.

647

Архив ВИМАИВ и ВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 37. ЛЛ. 77–79, 91–93, 484–494.

648

См.: Сокирко О. Лицар! другого сорту. Наймане вшско Л1вобережной Гетьманщини 1669–1726 рр. К., 2006; Сокирко О. Полтавська битва 27 червня 1709 р.: Украшський Рубикон. К., 2009; Шаменков С. И. ГЙхота украшських гетмашв XVII – поч. XVIII ст. К., 2010.

649

См.: Шкваров А. Г. Северная война (1700–1721 гг.). Донское казачество на прибалтийском театре. Хельсинки, 2009.

650

См. напр.: Шовунов К. П. Очерки военной истории калмыков (XVII–XIX вв.). Элиста, 1991; Рахимов Р. Н. Башкиры в Северной войне 1700–1721 гг. // История башкирского народа: в 7 т. ⁄ гл. ред. М. М. Кульшарипов. Уфа, 2011. Т. 3. СС. 157–160.

651

См.: Перепись 1710 года [Электронный ресурс], <http://censusl710.narod.ru> (27.10.2013).

652

Names of the Russian Generails, who command at the Siege of Narva, 1704 // The University of Nottingham. Manuscripts and Special Collections. Letters and papers of Robert Harley, 1st Earl of Oxford. Pw2 Hy 1236.

653

ПИБ. Т. 3. СС. 94–95.

654

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. С. 180.

655

См.: Беспалов А.В. Северная война. Карл XII и шведская армия. Путь от Копенгагена до Переволочной. 1700–1709. М., 1998; Hoglund L.-E., Salnas A. The Great Northern War 1700–1721. Vol. I. Colours and Uniformes. Karlstad, 2000.

656

Вобан. С. 119.

657

Гельме. С. 414.

658

Алларт. № 1. С. 8.

659

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 19.

660

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 450.

661

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 16; Ласковский. С. 402.

662

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 423.

663

Там же. С. 432.

664

Wheatcroft A. The Enemy at the Gate. Habsburgs, Ottomans, and the Battle for Europe. New York, 2010. P. 221. Co ссылкой на: A historical description of the glorious conquest of the city of Buda… London, 1686.

665

Гельме. C. 428.

666

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 271.

667

Гельме. С. 429.

668

ПиБ. Т. 1. С. 804.

669

ПиБ. Т. 12. Вып. 2. С. 39.

670

Nordberg J.A. Histoire de Charles XII. Haye, 1748. T. 2. P. 570.

671

Adlerfeld. Vol. 2. P. 19.

672

OP РНБ. Ф. 885 (Эрмитажное собрание). Д. 363. Щербатов М. М. Сборник материалов к его трудам по русской истории и биографические материалы. 1700–1777 гг. Л. 73.

673

Северная война 1700–1721 гг. Сб. документов. Т. 1. С. 77.

674

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 9.

675

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 398–399.

676

Лайдре. С. 123.

677

Хроника белорусского города Могилева. С. 37.

678

Вобан. С. 166.

679

Волынский. Кн. 3. С. 28.

680

Волынский. Кн. 1. С. 253.

681

Допросы, снятые с корнетов: Гульда, Дункера и Пипенстока, которые были взяты в плен, 8-го июня 1704 года, в сражении под Нарвою //Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. СС. 127–135.

682

Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. С. 130.

683

Там же. С. 134.

684

Там же. СС. 136–138.

685

Волынский. Кн. 3. СС. 19–20.

686

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 438.

687

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 417.

688

Волынский. Кн. 4. С. 328.

689

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. М., 2015. Т. 2. С. 2406.

690

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. М., 2015. Т. 1. С. 438.

691

Гельмс. СС. 422, 424.

692

Труды РВИО. Т. 3. С. 182.

693

Там же. С. 195.

694

Труды РВИО. Т. 3. С. 196.

695

ПиБ. Т. 10. С. 604.

696

Там же.

697

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. С. 57.

698

Волынский. Кн. 1. СС. 41–42.

699

Gordon A. The History of Peter the Great, Emperor of Russia: To which is Prefixed a Short General History of the Country from the Rise of that Monarchy: and an Account of the Author’s Life. Vol. 1. Aberdeen, 1755. P. 145.

700

ПиБ. T. 1. CC. 396, 838.

701

Алларт. № 1. C. 5.

702

Волынский. Кн. 3. С. 9.

703

Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. С. 53.

704

ПиБ. Т. 8. Т. 2. СС. 500–501.

705

НПА СПбИИ РАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. 1704 г. Книга копий 1. ЛЛ. 265 об – 268.

706

Там же. 250 об.

707

Лайдре. СС. 121–122.

708

Труды РВИО. Т. 3. С. 198.

709

Труды РВИО. Т. 3. С. 201.

710

Там же. С. 205.

711

Там же. С. 207.

712

Сборник ИРИО. Т. 11. СС. 122–123.

713

Там же. С. 220.

714

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 295.

715

Там же. С. 83.

716

Гельме. СС.414, 418.

717

Там же. С. 429.

718

Военной Устав с Артикулом Военным. СПб., 1748. С. 117.

719

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 396–397.

720

Там же. С. 398.

721

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 412.

722

Там же. С. 418.

723

Там же. С. 432.

724

ПиБ. Т. З.С. 173.

725

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 438.

726

Там же.

727

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 18.

728

Петли. С. 257.

729

ПиБ. Т. 10. С. 604.

730

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 423.

731

Stiernschantz J. Journal fran Kexholms belagring och capitulation // KKD. XI. Lund, 1916. S. 134,138.

732

Игина Ю. Ф. Полтавская баталия в донесениях английского капитана Джеймса Джеффриса // Сборник исследований и материалов Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. СПб., 2010. Вып. 1. С. 73.

733

Stiernschantz J. Journal fran Kexholms belagring och capitulation // KKD. XL S. 139.

734

ПиБ. Т. 8. Ч. 2. СС. 823–824.

735

Там же. СС. 848–849.

736

Там же. С. 848.

737

ПиБ. Т. 8. Вып. 1. С. 229.

738

Труды РВИО. Т. 1. СС. 165–166.

739

ПиБ. Т. 8. Ч. 1. С. 291.

740

Там же. С. 292.

741

Там же. СС. 291, 295.

742

Там же. С. 327.

743

Труды РВИО. Т. 3. С. 43.

744

Труды РВИО. Т. 3. С. 54.

745

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. СС. 1031–1032.

746

Лизогубовская летопись. С. 48.

747

Труды РВИО. Т. 3. С. 67.

748

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. С. 1033.

749

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 979.

750

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 979; Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К.В. Татарников. Т. 1. С. 42.

751

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. СС. 779–780.

752

Там же. СС. 1033–1034.

753

ПиБ. Т. 8. Вып. 1. С. 360.

754

Монтекукколи. С. 46.

755

Северная война 1700–1721 гг. Сб. документов. Т. 1. С. 421.

756

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. С. 603.

757

Гилленкрок. СС. 79–80.

758

Год из царствования Петра Великого, 1709 (Из записок Крекшина) // Библиотека для чтения. Т.97, 1849. Отд. III. С. 80.

759

Костомаров Н. Исторические монографии и исследования. Т.16. Мазепа и мазепинцы. СПб., 1885. С. 616. Подробнее о фигуре Левенца и свидетельствах его метаний между двумя лагерями см.: Иванюк С. А. Полтава – «Крепость ничтожная»: фортификационные сооружения Полтавской крепости периода Великой Северной войны (1700–1721 гг.) [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. – 2012. – Т. I. – С. 258–286. <http://www.milhist.info/2012/05/05/ ivanyk> (05.05.2012).

760

Труды РВИО. Т. 3. С. 165.

761

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 83.

762

ПиБ. Т. 8. Вып. 1. С. 295.

763

Там же.

764

Труды РВИО. Т. 3. С. 26.

765

Там же. С. 102.

766

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К.В. Татарников. Т. 1. СС. 87, 159, 171, 354, 418, 499, 831, 839, 912, 982, 1306; Т. 2. СС. 1599, 1824, 2217, 2289.

767

Труды РВИО. Т. 3. С. 129; Т. 4. С. 85.

768

Судиенко М. Материалы для отечественной истории. Т. 2. Киев, 1855. С. 282.

769

Костомаров Н. Исторические монографии и исследования. Т. 16. Мазепа и мазепинцы. СС. 534–535, со ссылкой на Голикова: «Дополнения к деяниям Петра Великого», Т. 15. СС. 314–315.

770

ОР РНБ. Ф. 885 (Эрмитажное собрание). Д. 363. Щербатов М.М. Сборник материалов к его трудам по русской истории и биографические материалы. 1700–1777 гг. Л. 73.

771

Труды РВИО. Т. 3. С. 192.

772

См.: Похщ Пилипа Орлика в Украшу 1711 р. Кримськотатарський та шведський аспекти // Сверянський лйопис. 2011. № 3. СС. 39–44.

773

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 323.

774

Там же. С. 216.

775

Там же. С. 218.

776

Там же. С. 121.

777

Эварницкий Д. И. История запорожских Козаков. 1686–1734. Т. 3. СС. 78–79.

778

Видимо, полкА. И. Колпакова, бывший московский стрелецкий полк стольника А. С. Чичагова, см.: Рабинович М. Д. Полки петровской армии. 1698–1725. С. 17.

779

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 223.

780

Там же. СС. 224–225.

781

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 67–68.

782

Там же. СС. 70–71.

783

Там же. С. 75.

784

См. также: Мільчев В. Запорозький гарнізон Новосергіївської фортеці: сторінка кампанії 1711 року // Україна в Центрально-Східній Європі: Зб. наук. пр. Киев:  Інститут історії України НАН України, 2005. Вип. 5. СС. 462–470.

785

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 43–45.

786

Там же. С. 50.

787

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 222.

788

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 11.

789

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 54–55.

790

Там же. СС. 57–58.

791

Там же. С. 47.

792

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 12.

793

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 49.

794

Там же. С. 235.

795

Там же. С. 51.

796

Там же. С. 81.

797

Там же. С. 24.

798

ПиБ. Т. 11. Ч. 2. СС. 243, 554–555.

799

Материалы ВУА. Т. 1. С. 713.

800

Сборник ИРИО. Т. 11. С. 94.

801

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 67.

802

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 71.

803

Там же. С. 75.

804

Там же. С. 155.

805

Там же. С. 74.

806

Там же. С. 73.

807

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. И.

808

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 75.

809

Там же. С. 107.

810

Там же. С. 125.

811

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 138–139.

812

Там же. С. 235.

813

Гельме. С. 413.

814

Там же. С. 417.

815

Волынский. Кн. 3. СС. 19–20.

816

Грефенгаген. Осада и сдача Ревеля в 1710 году // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. 2. Рига, 1879. СС. 441–477.

817

Васильев К. Г., Сегал А. Е. История эпидемий в России. М., 1960. СС. 94–99.

818

Гельмс. СС. 437–438.

819

Грефенгаген. Осада и сдача Ревеля в 1710 году // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. 2. СС. 455–456, 458.

820

ПиБ. Т. 10. С. 627.

821

Там же. С. 278.

822

Попов Н.Н. История 2-го гренадерского Ростовского полка. Т. 1. М., 1902. Приложения, С. 141.

823

Лайдре. СС. 116–117, 125.

824

Гельмс. С. 415.

825

Там же. С. 423.

826

Лайдре. С. 129.

827

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 154.

828

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 155.

829

Материалы ВУА. Т. 1. С. 744.

830

См.: Лайдре. СС. 88–90.

831

Adlerfeld. Vol. 1. Р. 225.

832

ПиБ. Т. 1. С. 410.

833

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 81.

834

Nilsson В. Abraham Cronhjort and the defense of Ingria 1700–1703. CC. 332–333, 335.

835

Adlerfeld. Vol. 1. P. 65, 70.

836

Шереметев Б. П. Письма к государю императору Петру Великому. Ч. 1. СПб., 1778. С. 105.

837

ПиБ. Т. 2. С. 84.

838

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 269.

839

ПиБ. Т. 1.С. 437.

840

Лайдре. СС. 156–157.

841

ПиБ. Т. 2. С. 78.

842

Там же. С. 389.

843

См.: Панов В. А. Поход в Ингрию П М. Апраксина. 1702 год // Чтения по военной истории. СПб., 2007. СС. 131–132.

844

См.: Базарова Т А. Сбор сведений о неприятеле русской и шведской армиями во время военных действий в Приневье (нач. XVIII в.) // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: Материалы седьмой ежегодной научной конференции (14–16 апреля 2005 г.). СПб., 2006. СС. 48–56.

845

Шереметев Б. П Письма к государю императору Петру Великому. Ч. 1. СПб., 1778. С. 173.

846

Шкваров А. Г. Северная война (1700–1721 гг.). Донское казачество на прибалтийском театре. Хельсинки, 2009. СС. 47, 49.

847

Летописец 1700 года. С. 139.

848

Там же. С. 140.

849

Там же.

850

Летописец 1700 года. С. 141.

851

См.: Шкваров А. Г. Северная война (1700–1721 гг.). Донское казачество на прибалтийском театре.

852

Тревожные годы Архангельска. 1700–1721. Документы по истории Беломорья в эпоху Петра Великого. Архангельск, 1993. С. 314.

853

Там же. СС. 26–34.

854

Там же. С. 37.

855

Ласковский. Т. 2. С. 418.

856

Тревожные годы Архангельска. 1700–1721. Документы по истории Беломорья в эпоху Петра Великого. СС. 75, 148, 154,155.

857

Там же. СС. 82, 83, 85, 366.

858

См. показания участников событий – С. П. Иевлева, Г. Э. Резе, И. Е. Седунова, реляцию К. X. Лёве и т. п.: Тревожные годы Архангельска. 1700–1721. Документы по истории Беломорья в эпоху Петра Великого. СС. 82, 83, 85, 325–340, 371–373.

859

Гостев И.М. Тексты первых инструкций комендантам береговых (приморских) крепостей 1702–1714 гг. // Памятники фортификации: история, реставрация, использование. Сборник статей и материалов Первой международной научно-практической конференции. 18–19 сентября 2009 г. Архангельск, 2012. Вып. I. С. 39.

860

Adlerfeld. Vol. 1. РР. 329–330.

861

Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. СС. 62–63,144–145.

862

Гистория. Вып. 1. М., 2004. С. 252; см. также: [Ведомости] Ведомость московская. Москва, 26 июня 1705.

863

[Ведомости] Подлинное доношение. Москва, 14 сентября 1705. СС. 3 об., 4.

864

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 1. С. 1085.

865

Adlerfeld. Vol. 2. РР. 117–119. Перевод по: Тимченко-Рубан Г. И. Первые годы Петербурга. СПб., 1901. СС. 116–117. Схожее описание, но без сомнительных упоминаний Кронштадта и царского дворца, приводится в: Hornborg Е. Karolinen Armfelt och kampen om Finland under Stora nordiska kriget. Norstedt, 1953. S. 72.

866

Ласковский. C. 436; Тимченко-Рубан Г. И. Первые годы Петербурга. СПб., 1901. СС. 117–118.

867

ПиБ. Т. 3. С. 467.

868

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 1. С. 57; Т. 2. С. 2022.

869

Славнитский Н. Р. Петр I и его деятельность в качестве военного инженера // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды Четвертой международной научно-практической конференции. СПб., 2013. Ч. 4. СС. 184–185.

870

ПиБ. Т. З.С. 55.

871

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 219.

872

Там же. С. 157.

873

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 272–273.

874

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 165.

875

Там же. СС. 165–166.

876

Там же. СС. 271–272.

877

Там же. С. 283.

878

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 268–271.

879

Походный журнал 1713 года. СПб., 1854. СС. 25–26.

880

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 161.

881

См.: Махов С., Созаев Э. Борьба за испанское наследство. М., 2010. СС. 330–335, 339–340.

882

Вобан. С. 147.

883

Курганов. С. 228.

884

Вобан. СС. 145–146.

885

Там же. С. 146.

886

Там же. С. 147.

887

Вобан. С. 153.

888

Там же. С. 150.

889

Там же.

890

Там же. СС. 150–151.

891

Там же. С. 147.

892

Вобан. С. 29.

893

Там же. С. 153.

894

FeuquieresA. Memoirs historical and military. London, 1735-36. Vol. 1. P. 407.

895

Петров А. Нарвская операция // Военный сборник, 1872. № 7. С. 22.

896

Там же. СС. 27–28.

897

Алларт. № 2. С. 125.

898

Там же. С. 127.

899

Bland. РР. 83–85.

900

Bland. РР. 85–86.

901

A system of camp-discipline, military honours, garrison-duty, and other regulations for the land forces. London, 1757. Discipline for a battalion of foot upon action. PP. 48–49.

902

Kane R. Campaigns of King William and Queen Anne from 1689 to 1712. Dublin, 1748. P. 118.

903

Татарников К. В. Строевые уставы, инструкции и наставления русской армии XVIII века. Сборник материалов в 2-х томах. Т. 1. М., 2010. С. 140.

904

Saxe М. Reveries, or memoirs concerning the art of war. Edinburgh, 1776. PP. 191–192.

905

Ibid. Р. 189.

906

Курганов. СС. 228–229.

907

Вобан. С. 149.

908

Вобан. С. 150.

909

Вобан. С. 151.

910

Adlerfeld. Vol. 1. РР. 53–55.

911

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. СС. 74–75.

912

Летописец 1700 года. С. 147.

913

Летописец 1700 года. С. 147.

914

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. М., 2015. Т. 1. С. 1169.

915

Там же. С. 148.

916

Летописец 1700 года. С. 150.

917

Вобан. СС. 5, 147.

918

Там же. С. 4.

919

Feuquieres A. Memoirs historical and military. London, 1735-36. Vol. 1. PP. 400–408; Курганов. CC. 228–231.

920

Петров А. Нарвская операция // Военный сборник, 1872. № 7. С. 20.

921

ПиБ. Т. 4. С. 93.

922

Там же. С. 810.

923

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 216.

924

ПиБ. Т. 4. С. 812.

925

Там же. СС. 861–862.

926

Неплюев С.П. Бой со шведами у местечка Клецка, журнал С. П. Неплюева, 19-го апреля 1706 г. ⁄ Публ. и извлеч. Н. Н. Оглоблина // Русская старина, 1891. Т. 72. № 10. С. 28. См. также: Устрялов. Т. 4. Ч. 2. С. 416.

927

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 227.

928

ПиБ. Т. 4. С. 843.

929

ПиБ. Т. 4. СС. 862–863.

930

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 228.

931

Гистория. Вып. 1. М., 2004. С. 224.

932

Die europaische Fama, welche den gegenwartigen Zustand der vornehmsten Hofe entdecket. 1703. T. XI. S. 1011; Шаскольский И. П. Шведский источник об осаде Нотебурга Петром I // Материалы и сообщения по фондам отдела рукописной и редкой книги. 1985. Л., 1987.

933

Adlerfeld. Vol. 1. РР. 327–328; Волынский. Кн. 3. СС. 77–78.

934

Устрялов. Т. 4. Ч. 1. СС. 396–398; Adlerfeld. Vol. 2. РР. 89-102.

935

Вобан. СС. 148–149.

936

Труды РВИО. Т. 3. СС. 262–263.

937

Там же. СС. 263–264.

938

Труды РВИО. Т. 3. С. 165.

939

Ласковский. С. 257.

940

Труды РВИО. Т. 3. СС. 170–171. Тот же эпизод, по-видимому менее достоверно, описан в Дневнике на с. 266.

941

Труды РВИО. Т. 3. С. 175.

942

Шереметев Б. П. Письма к государю императору Петру Великому. Ч. 2. СПб., 1778. С. 237.

943

ПиБ. Т. 9. СС. 211–212.

944

Там же. С. 212.

945

Там же. Ч. 2. С. 950.

946

Адамович. С. 97.

947

См.: Молтусов В.А. Шведская фортификация в Полтавской операции 1709 года // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научно-практической конференции. СПб., 2012. Ч. 2. СС. 378–383.

948

Шереметев Б. П. Письма к государю императору Петру Великому. Ч. 2. С. 238.

949

Шереметев Б. П. Письма к государю императору Петру Великому. Ч. 2. С. 238.

950

Кротов П. А. Битва при Полтаве. СПб., 2009. С. 112.

951

Монтекукколи. СС. 90, 93.

952

Ласковский. С. 260.

953

Кротов П. А. «Наступающая крепость» Петра I в битве под Полтавой // Санкт-Петербург и страны Северной Европы. Материалы VI ежегодной научной конференции. СПб., 2005; Кротов П. А. Битва при Полтаве. СПб., 2009. С. 113.

954

Труды РВИО. Т. 3. СС. 268–269.

955

Дневник Р. Петре. С. 388.

956

Ласковский. С. 415. Дополнение № 5. Извлечение из журнала обороны г. Риги в 1709 и 1710 годах.

957

ПиБ. Т. 9. Вып. 1. С. 217.

958

Северная война 1700–1721 гг. Сборник документов. Т. 1. С. 485.

959

Труды РВИО. Т. 3. С. 184.

960

Там же. С. 197.

961

Северная война 1700–1721 гг. Сборник документов. Т. 1. С. 466.

962

Труды РВИО. Т. 3. С. 197.

963

Там же. С. 186.

964

Северная война 1700–1721 гг. Сборник документов. Т. 1. С. 485.

965

ПиБ. Т. 9. Вып. 1. С. 217.

966

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 116.

967

Вобан. С. 147.

968

Труды РВИО. Т. 3. С. 165.

969

Там же. С. 264.

970

Там же. С. 166.

971

Труды РВИО. Т. 3. С. 162. См. также: Северная война 1700–1721 гг. Сб. документов. Т. 1. М., 2009. СС. 465–466; Adlerfeld. Vol. 3. Р. 110.

972

Труды РВИО. Т. 3. С. 162.

973

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. СС. 86–89.

974

Русский Архив. 1875. Кн. 3. С. 72.

975

Адамович. С. 101.

976

ПиБ. Т. 10. С. 149.

977

Вобан. С. 147. Осада Лиля, в ходе которой в город пробрались драгуны с мешками пороха, имела место в 1708 г., тогда как Вобан умер в 1707 г. Очевидно, его труды продолжали дополняться примерами из практики позднейшими издателями.

978

Русский Архив. 1875. Кн. 3. С. 71.

979

Сборник ИРИО. Т. 11. С. 114.

980

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 883.

981

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 111.

982

Труды РВИО. Т. 3. СС. 265–266.

983

Игина Ю. Ф. Полтавская баталия в донесениях английского капитана Джеймса Джеффриса // Сборник исследований и материалов Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. СПб., 2010. Вып. 1. С. 72.

984

КуракинБ. И. Русско-шведская война. Записки. 1700–1710 //Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. 1. СПб., 1890. С. 319.

985

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 398.

986

Описание сражения, происходившего 8-го июня 1704 года, между русскими и шведами под Нарвою //Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. СС. 121–122.

987

Gordon A. The History of Peter the Great, Emperor of Russia: To which is Prefixed a Short General History of the Country from the Rise of that Monarchy: and an Account of the Author’s Life. Vol. 1. Aberdeen, 1755. P. 181.

988

Описание сражения, происходившего 8-го июня 1704 года между русскими и шведами под Нарвою //Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. СС. 121–122.

989

Куракин Б. И. Военная хитрость царя Петра Алексеевича под Нарвою 8-го июня 1704 г. Рассказ очевидца князя Б.И. Куракина // Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. 3. СПб., 1892. С. 152.

990

Adlerfeld.NcA. 1. Р. 24.

991

Гостев И. М. Тексты первых инструкций комендантам береговых (приморских) крепостей 1702–1714 гг. // Памятники фортификации: история, реставрация, использование. Сборник статей и материалов Первой международной научно-практической конференции. 18–19 сентября 2009 г. Архангельск, 2012. Вып. I. С. 40.

992

Петров А. Нарвская операция // Военный сборник, 1872. № 7. С. 21; Nordberg J. A. Histoire de Charles XII roi de suede. Haye. 1748. T. 1. P. 130.

993

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 338.

994

Устрялов. Т. 4. Ч. 2. С. 311.

995

Славнитский Н. Р. Осадные операции русских войск в Прибалтике в 1710 г. // История в подробностях. № 3. Сентябрь 2010. С. 79.

996

ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. № 183. Л. 7.

997

Adlerfeld. Vol. 1. Р. 151.

998

Описание сражения, происходившего 8-го июня 1704 года, между русскими и шведами под Нарвою //Походный журнал 1704 года. С. 123.

999

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 398–399.

1000

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 8; Описание сражения, происходившего 8-го июня 1704 года, между русскими и шведами под Нарвою //Походный журнал 1704 года. С. 123.

1001

Описание сражения, происходившего 8-го июня 1704 года между русскими и шведами под Нарвою // Походный журнал 1704 года. С. 124.

1002

Там же. СС. 124–125.

1003

Там же. С. 125.

1004

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 9.

1005

Полли. СС. 251–252.

1006

Полли. С. 255.

1007

Wheatcroft A. The Enemy at the Gate. Habsburgs, Ottomans, and the Battle for Europe. New York, 2010. PP. 222–223.

1008

ПиБ. Т. 3. СС. 615–616.

1009

Адамович. С. 81.

1010

Там же. С. 97.

1011

Северная война 1700–1721 гг. Сб. документов. Т.1. СС. 198–199.

1012

Волынский. Кн. 1. С. 253.

1013

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 393–394.

1014

ПиБ. Т. 4. С. 309.

1015

Там же. СС. 402–403.

1016

Адамович. С. 84.

1017

Там же. С. 103.

1018

Летопись Выборгской крепости. ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. № 183. Л. 2–2 об.3

1019

ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. № 183. Л. 4 об., 5.

1020

Сборник ИРИО.Т. 25. С. 175.

1021

Гистория. Вып. 1. СС. 341, 342.

1022

Попов Н. Н. История 2-го гренадерского Ростовского полка. Т. 1. Приложения. СС. 29–30.

1023

Там же. С. 155.

1024

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 309.

1025

Гистория. Вып. 1. С. 346.

1026

Курганов. С. 233.

1027

Волынский. Кн. 3. С. 468.

1028

Сборник ИРИО.Т. 39. СС. 338–339.

1029

Волынский. Кн. 3. С. 455.

1030

ПиБ. Т. 4. С. 407.

1031

Там же. С. 1134.

1032

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. С. 898.

1033

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. СС. 46–47; ПиБ. Т. 8. Вып. 1. С. 335.

1034

Адамович. С. 65.

1035

ПиБ. Т. 4. С. 398.

1036

Там же. С. 410.

1037

ПиБ.ТЛ. С. 409.

1038

ПиБ. Т. 13. Вып. 2. СС. 423, 495.

1039

Гистория Т 1. СС. 375–378; Nordberg J.A. Histoire de Charles XII. Haye, 1748. T. 3. PP. 215–230.

1040

A military dictionary. Explaining all difficult terms in martial discipline, fortification, and gunnery. London, 1704. P. [РА].

1041

Ласковский. С. 160.

1042

Труды РВИО. Т. 3. С. 197. В публикации этого же документа в сборнике Северная война 1700–1721 гг. Сб. документов. Т. 1. М., 2009. С. 484 употреблен глагол «ставит», что меняет смысл предложения.

1043

SaxeM. Reveries, or memoirs concerning the art of war. Edinburgh, 1776. PP. 119–120.

1044

Ibid. PP. 120–121.

1045

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость. СС. 24–26.

1046

Ласковский. С. 140; Adlerfeld. Vol. 2. Р. 14.

1047

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 10.

1048

Ibid. Р. 18.

1049

Вобан. СС. 73–75.

1050

Там же. С. 72.

1051

Там же. С. 73.

1052

Боргсдорф Э. Ф. Правила. С. 27.

1053

Вобан. С. 73.

1054

Курганов. СС. 264–266.

1055

См.: Ostwald. РР. 190–193, 204–215.

1056

Боргсдорф Э. Ф. Правила. С. 33.

1057

Гротпиан И. Г. Выселение жителей Дерпта в 1708 году // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. 2. Рига, 1879. С. 487.

1058

ПиБ. Т. 3. С. 431.

1059

Алларт. № 1. СС. 20, 21.

1060

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 157.

1061

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 420.

1062

Книга Марсова. С. 26; ПиБ. Т. 3. С. 167.

1063

ВПЖ Шереметева 1701–1705. СС. 157–158.

1064

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 274.

1065

Гилленкрок. С. 95.

1066

Goulon L. Memoirs of Monsieur Goulon. PP. 64–65.

1067

Ward R.I. Animadversions of Warre. 1639. Цит. no: Pfeil М. Drumming in the English Civil Wars. Myths, facts and informed guesses. 2nd edition. Bristol: Stuart Press, 1997. PP. 25–26.

1068

Лайдре. C. 140.

1069

Воинский Устав, составленный и посвященный Петру Первому Генералом Вейде в 1698 г. СПб., 1841. С. 35.

1070

Военной Устав с Артикулом Военным. СПб., 1748. С. 203.

1071

Татищев В. Н. Избранные произведения. Л., 1979. С. 178.

1072

ПИБ. Т. 4. С. 319.

1073

ПИБ. Т. 3. СС. 629–630.

1074

Там же. СС. 604–605.

1075

Там же. СС. 47, 608.

1076

Там же. СС. 72–73.

1077

Там же. СС. 93, 639.

1078

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 334.

1079

Там же. С. 336.

1080

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. С. 172.

1081

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 20.

1082

ПиБ. Т. 2. СС. 101–102.

1083

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 333–334.

1084

Андреева Е. А., Тронь А. А. Рождение Петербурга. СПб., 2011. С. 29.

1085

Юрнал 1703-го года // Походный журнал 1703 г. СПб., 1853. С. 16.

1086

Копию хранящегося в Национальном архиве в Стокгольме данного трубачу сопроводительного письма А. Д. Меншикова от 9 апреля 1703 г. любезно предоставил г-н Хокан Хенрикссон.

1087

Гистория. Вып. 2. С. 347.

1088

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 131.

1089

Там же. С. 131.

1090

Там же. С. 129.

1091

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 9.

1092

Труды РВИО. Т. 3. С. 267.

1093

Там же. С. 315.

1094

Adlerfeld. Vol. 2. РР. 7, 11.

1095

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 405.

1096

Лайдре. С. 128.

1097

Там же. СС. 132–134.

1098

ПиБ. Т. 3. С. 174; Adlerfeld. Vol. 2. Р. 1.

1099

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 23.

1100

ПиБ. Т. 1. С. 395.

1101

Там же. С. 394.

1102

Мошник Ю. И. Выборг в 1710 году // Страницы выборгской истории. Сб. ст. (книга вторая). СПб., 2004. С. 210.

1103

Гельмс. С. 416.

1104

Лайдре. СС. 136–137.

1105

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 450–451.

1106

ЮльЮ. Записки датского посланника в России при Петре Великом. СС. 311–312.

1107

Волынский. Кн. 3. С. 273.

1108

Лайдре. С. 135.

1109

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 403–405.

1110

Adlerfeld. Vol. 2. РР. 9-10.

1111

Лайдре. С. 134.

1112

ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. № 183. Л. 5.

1113

Вобан. С. 64.

1114

Там же. СС. 66, 125.

1115

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость. С. 6.

1116

Вобан. С. 64.

1117

Сен-Реми. Т. 2. С. 265.

1118

Вобан. С. 64.

1119

Браун. СС. 44–45.

1120

Muller J. A treatise of artillery. London, 1768. P. 164.

1121

Книга Марсова. С. 7.

1122

Гистория. Вып. 1. С. 225.

1123

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 156.

1124

Полли. С. 238.

1125

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 159.

1126

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 18.

1127

Книга Марсова. С. 35; ПиБ. Т. 3. С. 174.

1128

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. С. 70.

1129

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 435–436.

1130

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 120.

1131

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. СС. 178–179.

1132

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. СС. 108–110.

1133

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. С. 179.

1134

Сен-Реми. Т. 2. С. 265; Вобан. С. 69.

1135

ПиБ. Т. 3. С. 167.

1136

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 19.

1137

ПиБ.Т. 3. С. 175.

1138

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 20.

1139

British Officer in the Service of the Czar. PP. 242–244.

1140

ПиБ. T. 10. C. 603; Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 109.

1141

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 104.

1142

ПиБ. Т. З.С. 174.

1143

См.: Ville A. de. Les fortifications du chevalier Antoine de Ville. Lyon, 1640. PP. 243–267; Le Blond G. A treatise of artillery. London, 1746. PP. 63–66; Saint Remy S. Memoires d’Artillerie. Paris, 1697. PP. 270–274; Сен-Реми. T. 1. CC. 306–310.

1144

ПиБ. T. 3. C. 776.

1145

Сборник ИРИО. T. 25. C. 145.

1146

Там же. С. 179.

1147

Устрялов Н. История царствования Петра Великого. СПб., 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 222; Гистория. Вып. 2. С. 352.

1148

Вобан. С. 95.

1149

Боргсдорф Э. Ф. Правила. С. 34.

1150

Falkner J. Marlborough’s Sieges. Р. 176.

1151

Вобан. С. 113.

1152

Монтекукколи. С. 140.

1153

Вобан. СС. 114–116.

1154

Nilsson В. The fortress Noteborg (Shlisselburg) 1650–1702. С. 460.

1155

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 435; Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. СС. 117–118.

1156

ПиБ. Т. 10. С. 58.

1157

Устрялов Н. История царствования Петра Великого. СПб., 1858. Т. 2. С. 249; Бобровский П. О. История Лейб-гвардии Преображенского полка. 1683–1725. М., 2007. СС. 233–234.

1158

Ласковский. СС. 66–67.

1159

Устрялов Н. История царствования Петра Великого. Т. 2. СС. 268–269.

1160

ПиБ. Т. 1.С. 77.

1161

Там же. С. 104; ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. № 183. Л. 5 об.

1162

Список с отписки к государям царям и великим князьям всея Руси Иоанну Алексеевичу и Петру Алексеевичу боярина Бориса Шереметева о взятии и разорении города Казыкерменя // Записки одесского общества истории и древностей. Т. 3.1853. СС. 269–272.

1163

ПиБ. Т. 3. С. 120.

1164

Сборник ИРИО. Т. 25. С. 178.

1165

ПиБ. Т. 10. С. 604.

1166

ПиБ. Т. 2. С. 157.

1167

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 313.

1168

Гилленкрок. С. 94.

1169

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 113.

1170

ПиБ. Т. 9. Ч. 2. С. 862.

1171

Труды РВИО. Т. 3. С. 266.

1172

Там же. СС. 264–265, 271.

1173

Костомаров Н. Исторические монографии и исследования. Т. 16. Мазепа и мазепинцы. СПб., 1885. С. 533.

1174

ОР РНБ. Ф. 588. Оп. 2. Д. 1732. Л. 35 об.

1175

Показание о службе лубенского полкового есаула Андрея Петровского // Киевская старина. № 4.1899. Отд. II. С. 10.

1176

Ласковский. С. 179.

1177

РГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

1178

ОР БАН. П I Б № 12. Л. 143–143 об.

1179

Ласковский. С. 179.

1180

РГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 7. Л. 33. Материал любезно предоставлен А. В. Мельновым.

1181

ПиБ.Т. 3. С. 56.

1182

Сен-Реми. Т. 1. С. 363.

1183

Ласковский. С. 186.

1184

ПиБ. Т. 2. С. 4. Т. 3. С. 265; Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 91.

1185

Adlerfeld. Vol. 2. РР. 117–119.

1186

Волынский. Кн. 1. С. 118–119.

1187

Bland. Р. 277.

1188

Ibid. Р. 278.

1189

ПиБ. Т. 2. С. 103.

1190

Военной Устав с Артикулом Военным. СПб., 1748. С. 120.

1191

A military dictionary. Explaining all difficult terms in martial discipline, fortification, and gunnery. London, 1704. P. [EN].

1192

Желябужский И. Дневные записки // Рождение империи. М.: Фонд Сергея Дубова, 1997. С. 291.

1193

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 122.

1194

Васильев М. Осада и взятие Выборга русскими войсками и флотом в 1710 г. М., 1953. С. 84.

1195

Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. СС. 47, 49, 58.

1196

ПиБ. Т. З.С. 175.

1197

Куракин Б. И. Русско-шведская война. Записки. 1700–1710. С. 297.

1198

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. М., 2015. Т. 2. С. 1867.

1199

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. СС. 273–274.

1200

Мышлаевский. Северная война на Ингер, и Фин. театрах 1708–1714 гг. СС. 92–97.

1201

Васильев М. Осада и взятие Выборга русскими войсками и флотом в 1710 г. М., 1953. С. 84.

1202

Там же. С. 85.

1203

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость. С. 38.

1204

ПиБ. Т. 1. С. 877.

1205

ПиБ. Т. 2. СС. 3, 322. В письме Петра говорится: «Еще б 100 долгих и 200 легких и коротких», но в ответе Брюс подтверждает: «Еще 100 долгих да 1200 легких и коротких».

1206

РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 6. Л. 6, 7; Куракин Б. И. Русско-шведская война. Записки. 1700–1710. С. 297.

1207

Мышлаевский. Северная война на Ингер, и Фин. театрах 1708–1714 гг. СС. 96–97.

1208

Журнал или поденная записка Петра Великого. Ч. 1. СПб., 1770. С. 88.

1209

Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. СС. 78–79; Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К.В. Татарников. Т. 2. СС. 1859, 1950; Журнал или поденная записка. СС. 88–89.

1210

ПиБ. Т. 10. С. 155.

1211

Там же. С. 175.

1212

Там же. С. 611.

1213

ПиБ. Т. 2. С. 103.

1214

ПиБ. Т. 3. С. 175.

1215

Там же. С. 176.

1216

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 2. С. 1550.

1217

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 120.

1218

Гордон П. Дневник 1677–1678. М., 2005. С. 70.

1219

Ласковский. С. 353.

1220

Гистория. Вып. 1. СС. 223–229.

1221

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 124.

1222

Адамович. С. 64.

1223

Желябужский И. Дневные записки // Рождение империи. М.: Фонд Сергея Дубова, 1997. С. 340.

1224

Попов Н. Н. История 2-го гренадерского Ростовского полка. Т. 1. Приложения. С. 28.

1225

Бранденбург Н. Е. Материалы для истории артиллерийского управления России. Приказ артиллерии (1701–1720). СПб, 1876. С. 491.

1226

Архив ВИМАИВ и ВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1. Л. 164 об.

1227

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. 4. Ч. 1. СПб., 1863. С. 202.

1228

Coxe’s Travels in Russia // Pinkerton J. A general collection of the best and most interesting voyages and travels in all parts of the world. London, 1809. P. 702.

1229

Нартов А. К. Достопамятные повествования и речи Петра Великого ⁄ Предисл. и коммент. Л. Н. Майкова // Записки Императорской Академии наук. 1891. Т. 67. С. 42. Устрялов (Т. 4. Ч. 1. С. 208) считает этот эпизод недостоверным.

1230

ПиБ. Т. 4. С. 222.

1231

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 267.

1232

ПиБ. Т. 10. С. 60.

1233

Там же. С. 154.

1234

ПиБ. Т. 10. СС. 297, 518; Гистория. Вып. 1. С. 330.

1235

Dansk biografisk Lexikon. Bind XII. Kjmbenhavn, 1898. S. 328.

1236

Сборник ИРИО. T. 11. C. 195.

1237

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 92.

1238

Там же. С. 72.

1239

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 417.

1240

Попов Н. Н. История 2-го гренадерского Ростовского полка. Т. 1. Приложения. С. 150.

1241

Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. 1. СПб., 1890. С. 267.

1242

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 453.

1243

ПиБ. Т.10. С.129.

1244

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. С. 180.

1245

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 453.

1246

Saxe М. Reveries, or memoirs concerning the art of war. Edinburgh, 1776. P. 218.

1247

ПиБ. T. 4. C. 142.

1248

Алларт. № 2. C. 123.

1249

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 120.

1250

Вобан. С. 84.

1251

Там же. С. 94.

1252

ВПЖ Шереметева 1701–1705. СС. 112–113.

1253

ПиБ. Т. 3. СС. 175–176.

1254

Волынский. Кн. 3. С. 375.

1255

Волынский. Кн. 1. С. 297; Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 1. СС. 254, 1281.

1256

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 14.

1257

Волынский. Кн. 4. С. 124.

1258

Там же. С. 25.

1259

Там же. С. 18.

1260

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского Артиллерийского музея. Ч. II. XVIII век. СПб., 1883. С. 63.

1261

Волынский. Кн. 3. С. 364.

1262

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 346–347.

1263

Там же. СС. 348–349.

1264

ПиБ. Т. 2. С. 225.

1265

ПиБ. Т. 2. С. 234.

1266

Татарников К.В. Русская полевая армия 1700–1730. М., 2008. С. 193.

1267

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 180.

1268

Архив Брюса. Т. 1. СС. 103, 107, 108.

1269

Татарников К.В. Русская полевая армия 1700–1730. С. 67.

1270

Сб. ИРИО. Т. 25. С. 417.

1271

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. СС. 46–47.

1272

ПиБ. Т. 8. Вып. 1. С. 335.

1273

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 91.

1274

ПиБ. Т. 10. С. 99.ПиБ. Т. 10. С. 99.

1275

ПиБ. Т. 10. СС. 127–129; Ласковский. СС. 178–180.

1276

ПиБ. Т. 10. С. 175.

1277

Гилленкрок. С. 70.

1278

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 122.

1279

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 91.

1280

ПиБ. Т. 10. СС. 99-100.

1281

Труды РВИО. Т. 3. СС. 187–188.

1282

Монтекукколи. С. 149.

1283

Боргсдорф Э. Ф. Правила. СС. 35–36.

1284

Bland. Р. 280.

1285

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 112.

1286

Книга Марсова. С. 6.

1287

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 20.

1288

Gordon A. The History of Peter the Great, Emperor of Russia: To which is Prefixed a Short General History of the Country from the Rise of that Monarchy: and an Account of the Author’s Life. Vol. 1. Aberdeen, 1755. PP. 184, 188.

1289

Полли. C. 261.

1290

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 97.

1291

ПиБ. Т. 10. С. 129.

1292

Васильев М. Осада и взятие Выборга русскими войсками и флотом в 1710 г. М., 1953. С. 85.

1293

Neubaur L. Die Russen in Elbing, 1710–1713 // Altpreussiische Monatsschrift 53 (1916), SS. 281–282.

1294

ВПЖ Шереметева 1701–1705. C. 112.

1295

ПиБ. T. 2. C. 103.

1296

РГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

1297

Боргсдорф Э. Ф. Побеждающая крепость. С. 53.

1298

Вобан. СС. 83–84.

1299

Там же. С. 94.

1300

Lynn. РР. 576–577.

1301

Goulon L. Memoirs of Monsieur Goulon. P. 79.

1302

FeuquieresA. Memoirs historical and military. London, 1735. Vol. 2. PP. 304–307.

1303

Боргсдорф Э. Ф. Правила. СС. 36–37.

1304

ВПЖ Шереметева 1701–1705. СС. 112–113.

1305

Волынский. Кн. 1. С. 120.

1306

Гистория. Вып. 1. С. 93. См. также: Устрялов. Т. 4. Ч. 2. С. 454.

1307

Гистория. Вып. 1. СС. 98–99.

1308

ПиБ. Т. 2. С. 107.

1309

Гистория. Вып. 1. С. 99.

1310

Попов Н.Н. История 2-го гренадерского Ростовского полка. Т. 1. Приложения. С. 28.

1311

Федосов Д. Г. Летопись русского шотландца // Гордон П. Дневник генерала Патрика Гордона. Ч. 1 (1635–1659). М., 2005. С. 232.

1312

Записки иностранцев о России в XVIII столетии. Т. 2. Записки фельдмаршала графа Миниха. СПб., 1874. СС. 15–16.

1313

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 474.

1314

ПиБ. Т. 2. С. 104.

1315

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К.В. Татарников. Т. 2. С. 1848.

1316

Ласковский. СС. 128–129, со ссылкой на Sueccia historice: De regno Caroli XII Suecice scripta annis 1697–1700 et 1700–1703. PP. 76–79; Шаскольский И. П. Шведский источник об осаде Нотебурга Петром I // Материалы и сообщения по фондам отдела рукописной и редкой книги. 1985. Л., 1987.

1317

ПиБ. Т. 3. СС. 167–168.

1318

Adlerfeld. Vol. 1. Р. 335.

1319

ВПЖ Шереметева 1701–1705. СС. 157–158.

1320

Там же. С. 158.

1321

Волынский. Кн. 3. С. 385.

1322

Лайдре. С. 144.

1323

Лайдре. СС. 145, 147.

1324

ВПЖ Шереметева 1701–1705. СС. 158–159.

1325

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 420–421.

1326

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709; Там же. СС. 421–422.

1327

Лайдре. СС. 146–147.

1328

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Отставные и заполошные чины. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 1. М., 2017. С. 435.

1329

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 422.

1330

ВПЖ Шереметева 1701–1705. СС. 157–158.

1331

Лайдре. СС. 147–148.

1332

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 166.

1333

ПиБ. Т. 3. С. 176.

1334

Полли. С. 261.

1335

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 21.

1336

Там же. Р. 22.

1337

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 459.

1338

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 455.

1339

Там же. С. 454.

1340

Там же. СС. 457–458.

1341

Там же. С. 459.

1342

Адамович. С. 97.

1343

Чернышев Г. П. Записки Г. П. Чернышева // PC. 1872. Т. 5. № 6. С. 793.

1344

ПиБ. Т. 8. Ч. 2. С. 864.

1345

Там же. С. 906.

1346

Там же. С. 918.

1347

Артамонов В. А., Кочегаров К А., Курукин И. В. Вторжение шведской армии на Гетманщину в 1708 г. Образы и трагедия гетмана Мазепы. СПб., 2008. СС. 168–169.

1348

Костомаров Н. Исторические монографии и исследования. Т. 16. Мазепа и мазепинцы. СС. 448–449.

1349

Павленко С. Загибель Батурина 2 листопада 1708 р. Киев, 2007. СС. 94–95.

1350

Артамонов В. А., Кочегаров К А., Курукин И. В. Вторжение шведской армии на Гетманщину в 1708 г. Образы и трагедия гетмана Мазепы. СС. 67–68.

1351

Гистория. Вып. 1. С. 153.

1352

Гилленкрок. СС. 69–71.

1353

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 91.

1354

Гистория. Вып. 1. СС. 152–153.

1355

Стилле А.Г. Карл XII как стратег и тактик. СПб., 1912. С. 65.

1356

Доба гетьмана Мазепи в документах. Ки!в, 2007. С. 711.

1357

Малоизвестный источник по истории Северной войны // Вопросы истории, № 12. 1976. С. 97.

1358

Северная война 1700–1721 гг. Сб. документов. Т. 1. М., 2009. С. 453.

1359

ПиБ. Т. 9. Ч. 2. СС. 907–914.

1360

Там же. С. 855.

1361

Там же. С. 877.

1362

Стилле А.Г.Г. Карл XII как стратег и тактик. СПб., 1912. С. 83.

1363

ПиБ. Т. 9. Ч. 2. С. 809.

1364

ПиБ. Т. 9. Ч. 2. С. 866.

1365

ПиБ. Т. 3. СС. 83, 85.

1366

Эворницкий Д. И. Источники для истории запорожских казаков. Т. 1. СПб., 1903. СС. 1041–1050.

1367

Год из царствования Петра Великого, 1709 (Из записок Крекшина) // Библиотека для чтения. Т. 97, 1849. Отд. III. С. 96.

1368

Эворницкий Д. И. Запорожье в остатках старины и преданиях народа. Т. 2. СПб., 1888. С. 81.

1369

ПиБ. Т. 9. Ч. 2. С. 905; Труды РВИО. Т. 3. С. 174.

1370

Год из царствования Петра Великого, 1709 (Из записок Крекшина) // Библиотека для чтения. Т. 97, 1849. Отд. III. С. 96.

1371

Костомаров Н. Исторические монографии и исследования. Т. 16. Мазепа и мазепинцы. С. 531; Эворницкий Д. И. История запорожских Козаков. 1686–1734. Т. 3. СС. 442–443.

1372

Эворницкий Д. И. Источники для истории запорожских казаков. Т. 1. СПб., 1903. СС.1041–1050.

1373

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 49.

1374

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 886.

1375

Там же. С. 875.

1376

Гилленкрок. СС. 92–94.

1377

Артамонов. С. 117.

1378

Труды РВИО. Т. 3. СС. 264–265.

1379

Там же. С. 266.

1380

Там же. С. 271.

1381

Труды РВИО. Т. 3. С. 267.

1382

Там же. СС. 271–272.

1383

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 111.

1384

Артамонов В. А. Осада Полтавы в 1709 году (по шведским источникам) // Вопросы истории. 2004. № 11. С. 115.

1385

Гилленкрок. С. 94.

1386

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. СС. 232–233.

1387

Сб. ИРИО.Т. 25. С. 178.

1388

Там же. С. 179.

1389

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 235.

1390

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 141.

1391

Там же. СС. 147, 337.

1392

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 148.

1393

Там же. С. 342.

1394

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 263–264.

1395

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 159.

1396

Юрнал 1703-го года // Походный журнал 1703 г. СПб., 1853. СС. 11–12.

1397

Учение и хитрость ратного строения пехотных людей. СПб., 1904. С. 111. См. также: Wallhausen J. J. L’art militaire pour 1’infanterie. 1615. P. 60.

1398

Летописец 1700 года. С. 146.

1399

ПиБ. Т. 3. С. 120.

1400

Сборник ИРИО. Т. 25. С. 178.

1401

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 167.

1402

Там же. С. 172.

1403

Там же. С. 167.

1404

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 2. СС. 1660, 2021.

1405

Волынский. Кн. 1. С. 120.

1406

ПиБ. Т. 2. С. 475.

1407

Из прошлого. Исторические материалы Лейб-гвардии Семеновского полка. СПб., 1911. С. 18.

1408

Чернышев Г. П. Записки Г. П. Чернышева // PC. 1872. Т. 5. № 6. С. 793.

1409

Контр-адмирал Никита Петрович Вильбуа (автобиографические показания) // Русский архив. 1867. Кн. 10. СС. 1190–1191.

1410

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 2. СС. 2064, 2067.

1411

Бабич М. В. «Сказки» полтавских ветеранов // Меншиковские чтения – 2010. Научный альманах. СПб., 2010. С. 88.

1412

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 2. СС. 1938, 2048.

1413

Бобровский П. О. Военное право в России при Петре Великом. Ч. 2. Вып. 3. СПб., 1898. С. 27.

1414

Там же. С. 31.

1415

Бобровский П. О. Военное право в России при Петре Великом. Ч. 2. Вып. 3. С. 40.

1416

Розенгейм. СС. 269–294.

1417

Бобровский П. О. Военное право в России при Петре Великом. Ч. 2. Вып. 3. С. 21.

1418

Розенгейм. СС. 294–313.

1419

Волынский. Кн. 2. СС. 343–344.

1420

Гистория Т. 1. С. 226.

1421

Желябужский И. Дневные записки // Рождение империи. М.: Фонд Сергея Дубова. С. 341.

1422

Военной Устав с Артикулом Военным. СС. 125, 170.

1423

ПиБ. Т. 4. С. 390.

1424

Васильев М. Осада и взятие Выборга русскими войсками и флотом в 1710 г. М., 1953. С. 86.

1425

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 161.

1426

Васильев М. Осада и взятие Выборга русскими войсками и флотом в 1710 г. С. 86.

1427

ОР БАН. П I Б № 8. Л. 269 об. – 272; Ville, A. de. Le Charge des Gouverneurs de Place. Paris, 1640. PP. 650–654.

1428

Поденная записка или журнал воинского и иного поведения, 1704-го года генваря с 1-го числа // Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. С. 80.

1429

РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 6. Л. 8.

1430

ПиБ. Т. З.С. 140.

1431

Устрялов Н. История царствования Петра Великого. Т. 4. Ч. 2. С. 330.

1432

ПиБ. Т. 10. С. 154.

1433

Там же. С. 386.

1434

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 388.

1435

Бобровский П.О. История 13-го лейб-гренадерского Эриванского… полка за 250 лет. 1642–1898. СПб., 1892–1898. Т. 2. С. 84.

1436

ПиБ. Т. 13. Вып. 2. СС. 427–428.

1437

Mallet. Т.З. Р. 313.

1438

[Alvaro Jose de Navia Osorio у Vigil de la Rua, Marques de Santa Cruz de Marcenado, Vizconde del Puerto] Reflexiones Militares. T. 7. Turin, 1726. P. 551.

1439

Wright J. W Sieges and Customs of War at the Opening of the Eighteenth Century. PP. 636–638.

1440

Martines L. Furies: war in Europe, 1450–1700. New-York, 2013. P. x.

1441

Ibid. C. 417.

1442

Волынский. Кн. 3. СС. 19–20.

1443

Журнал или поденная записка блаженный и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великого. Ч. 1. СПб., 1770. С. 74.

1444

Реляция о благополучном и славном происхождении в Польше оружия Ее Императорского Величества и о взятии и о покорении города Гданьска. Сообщ. П. Мельников // Отечественные записки. 1841. Т. 14. № 1. Отд. 7. С. 4.

1445

Accurate Nachricht von der Russisch und Sachsischen Belager– und Bombardirung der Stadt Dantzig. Coin, 1735. S. 323.

1446

Бранденбург H.E. Материалы для истори артиллерийского управления России. Приказ артиллерии (1701–1720). СП, 1876. С. 491.

1447

Архив ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 159. Л. 1–6.

1448

Архив генерал-фельдцейхмейстера Я. В. Брюса. СПб. – Щелково, 2006. Т. 3. С. 62.

1449

Архив ВИМАИВ и ВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 37. Л. 834.

1450

Adlerfeld. Vol. 1. РР. 335–336.

1451

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 419.

1452

Там же. С. 458.

1453

Куракин Б. И. Русско-шведская война. Записки. 1700–1710. С. 297.

1454

British Officer in the Service of the Czar. P. 155.

1455

Gordon A. The History of Peter the Great, Emperor of Russia: To which is Prefixed a Short General History of the Country from the Rise of that Monarchy: and an Account of the Author’s Life. Vol. 1. Aberdeen, 1755. P. 189.

1456

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. С. 52.

1457

Leben und Thaten des Czaars Petri Alexiewicz. T. 2. SS. 344.

1458

Архив ВИМАИВиВС. Ф. 2. On. 1. Д. 34. Л. 1.

1459

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 22.

1460

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. 4. Ч. 1. СПб., 1863. СС. 312–313. См. также: Hansen Н. J. Geschichte der Stadt Narva. Dorpat, 1858. SS. 218–221.

1461

ПиБ. T. 3. C. 177.

1462

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 23.

1463

Ibid. Р. 27.

1464

GrauersS. Henning Rudolf Horn [Электронный ресурс] //Svensktbiografisktlexikon <http://www.nad.riksarkivet.se/sbl/Presentation.aspx7id=13821 > (18.10.2012).

1465

Gordon A. The History of Peter the Great, Emperor of Russia: To which is Prefixed a Short General History of the Country from the Rise of that Monarchy: and an Account of the Author’s Life. Vol. 1. Aberdeen, 1755. P. 190.

1466

Павленко С. Загибель Батурина 2 листопада 1708 p. Киев, 2007. CC. 77-107; Артамонов В. А., Кочегаров К. А., Курукин И. В. Вторжение шведской армии на Гетманщину в 1708 г. Образы и трагедия гетмана Мазепы. СПб., 2008. СС. 126–144.

1467

Летописец, или Описание краткое знатнейших действ и случаев, что в котором году деялося в Украини малороссийской обеих сторон Днепра и кто именно когда гетманом был козацким // Сборник летописей, относящихся к истории Южной и Западной Руси. Киев, 1888. СС. 47–48.

1468

ПиБ. Т. 8. Ч. 1. СС. 270, 273.

1469

Там же. С. 274.

1470

Neubaur L. Die Russen in Elbing, 1710–1713 // Altpreussiische Monatsschrift 53 (1916), S. 283.

1471

Adlerfeld. Vol. 1. P. 257.

1472

См.: Бобровский П. О. Военное право в России при Петре Великом. Ч. 2. Вып. 1. СПб., 1882. СС. 1-18.

1473

Бобровский П. О. Военное право в России при Петре Великом. Ч. 2. Вып. 3. С. 150.

1474

Розенгейм. С. 308.

1475

Военной Устав с Артикулом Военным. СПб., 1748. СС. 123–124, 125.

1476

Бобровский П. О. Военное право в России при Петре Великом. Ч. 2. Вып. 3. СПб., 1898. СС. 111–114.

1477

Wright J. W Sieges and Customs of War at the Opening of the Eighteenth Century. P. 630.

1478

Материалы ВУА. T. 1. C. 638.

1479

Гистория. Вып. 1. С. 118.

1480

Григорович А. И. История 37-го драгунского, Военного ордена генерал-фельдмаршала графа Миниха полка. Т. 1. СПб., 1907. Приложения. С. VIII.

1481

Ласковский. С. 252.

1482

Ласковский. СС. 128–129. Со ссылкой на Sueccia historice: De regno Caroli XII Suecice scripta annis 1697–1700 et 1700–1703. PP. 76–79.

1483

Adlerfeld. Vol. 1. P. 225.

1484

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 274.

1485

Вобан. СС. 163–164.

1486

Вобан. СС. 183–184.

1487

Курганов. С. 279.

1488

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 131.

1489

Там же. С. 129; ПиБ. Т. 2. С. 160; ПиБ. Т. 3. С. 436.

1490

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 342.

1491

Полли. С. 263.

1492

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 436.

1493

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 439–442.

1494

Там же. С. 456.

1495

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 20.

1496

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 440–441.

1497

Васильев М. Осада и взятие Выборга русскими войсками и флотом в 1710 г. М., 1953. С. 86.

1498

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. С. 58.

1499

Там же. С. 54.

1500

NordbergJ. A. Histoire de Charles XII Roi de Suede. Haye. 1748. T. 1. P. 137.

1501

Adlerfeld. Vol. 1. PP. 257, 272–275.

1502

Материалы ВУА. T. 1. C. 713.

1503

ПиБ. Т. 3. С. 168.

1504

Adlerfeld. Vol. 1. Р. 336.

1505

ПиБ. Т. 3. С. 176.

1506

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 456.

1507

Алларт. № 2. С. 129.

1508

Гистория. Вып. 1. С. 84.

1509

Курганов. С. 284.

1510

ПиБ. Т. 1. С. 396.

1511

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 335.

1512

Adlerfeld. Vol. 2. РР. 24–25.

1513

ПиБ. Т. З.С. 178.

1514

ПиБ. Т. 3. СС. 214, 732–733.

1515

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 121.

1516

ОР БАН. П I Б № 8. Л. 230 об.

1517

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. 4. СПб., 1863. Ч. 1. СС. 202–203, Ч. 2. С. 591.

1518

Шаскольский И. П. Шведский источник об осаде Нотебурга Петром I // Материалы и сообщения по фондам отдела рукописной и редкой книги. 1985. Л., 1987. СС. 222–223.

1519

Лайдре. С. 147.

1520

Полли X. Э. Между двумя боями за Нарву. С. 240; Лойдре. С. 148.

1521

СПбИИ РАН. Ф. 36. Оп. 1. Д. 693. Л. 55.

1522

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 25.

1523

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 10. С. 604.

1524

Mallet А. М. Les Travaux de Mars ou L’Art de La Guerre. T. 3. Paris, 1691. P. 306; Fasch J. R. Kriegs– Ingenieur– und Artillerie-Lexikon. Niirnberg, 1726. S. 268; Feuquiures A. Memoirs historical and military. London, 1735-36. Vol. 2. P. [CEN – СНА].

1525

The Life and Military Actions of his Royal Highness Prince Eugene, of Savoy. With an Account of his Death and Funeral. London, 1739. P. 54.

1526

Желябужский И. Дневные записки // Рождение империи. М.: Фонд Сергея Дубова. С. 288.

1527

Там же. СС. 291–292.

1528

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 122.

1529

Лайдре. С. 147.

1530

Бобровский П. О. Военное право в России при Петре Великом. Ч. 2. Вып. 3. СПб., 1898. СС. 38, 145. Со ссылкой на: Corpus luris Militaris, de an. 1674. SS. 368–371.

1531

ПиБ. T. 9. Вып. 1. C. 428; Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. М., 2009. С. 517.

1532

Бобровский П. О. Военное право в России при Петре Великом. Ч. 2. Вып. 3. С. 40.

1533

Mallet А.М. Les Travaux de Mars ou L’Art de La Guerre. T. 3. Paris, 1691. P. 308.

1534

FeuquieresA. Memoirs historical and military.London, 1735-36. Vol. 2. PP. [CAN – CAP].

1535

Вобан. СС. 163–164.

1536

Курганов. СС. 285–287.

1537

Wright J. W. Sieges and Customs of War at the Opening of the Eighteenth Century. P. 641.

1538

О тлеющем с обоих концов фитиле у мушкетеров см.: 1647 год. Учение и хитрость ратного строения пехотных людей. СПб., 1904. С. 76; О пуле во рту см.: The exercise of the foot. Dublin, 1701. P. 23; Forordning och Reglemente for infanteriet Som den Stormacktigste Konung och Herre, Herr Carl den XII. Sweriges, Gotes och Wandes Konung &c. &c. Reval, 1701. S. 28.

1539

Wright J. W. Sieges and Customs of War at the Opening of the Eighteenth Century. P. 643.

1540

ПиБ. T. 2. C. 88.

1541

Шаскольский И. П. Шведский источник об осаде Нотебурга Петром I // Материалы и сообщения по фондам отдела рукописной и редкой книги. 1985, Л., 1987.

1542

Riksarkivets amnessamlingar. Militaria. SE/RA/754/2/XXIII/—/0010:00001. [Noteborgs erdvring av ryssarna 1702 okt. Samtida.]

1543

ПиБ. Т. 3 С. 643.

1544

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. СС. 166–167.

1545

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 156.

1546

ПиБ.Т. 3. С. 447.

1547

Азанчевский М. П. История Преображенского полка. М., 1859. Приложения. С. 50.

1548

ПиБ. Т. З.С. 446.

1549

ПиБ. Т. 3. СС. 643–644.

1550

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. С. 127.

1551

Сборник ИРИО.Т. 25. СС. 292–293.

1552

Adlerfeld. Vol. 2. РР. 24–26.

1553

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 437–438.

1554

Татарников К. В. Строевые уставы, инструкции и наставления русской армии XVIII века. Сборник материалов в 2-х томах. Т. 1. М., 2010. СС. 35, 56,129,151.

1555

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 375.

1556

Курганов. СС. 287–288.

1557

Гилленкрок. СС. 66–71.

1558

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 649.

1559

Материалы ВУА. Т. 1. С. 638.

1560

Гистория. Вып. 1. СС. 152–153.

1561

Курганов. СС. 289–290.

1562

Сборник ИРИО.Т. 25. С. 283.

1563

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 155.

1564

ПиБ. Т. З.СС. 111, 649.

1565

ВПЖ Шереметева 1701–1705. СС. 163–164.

1566

Лайдре. С. 160.

1567

ПиБ. Т. 10. С. 319.

1568

Там же. С. 353.

1569

Там же. С. 318.

1570

Гистория. Вып. 2. С. 453; см. также Вып. 2. С. 359.

1571

ПиБ. Т. 3. СС. 969–970.

1572

Гельме. С. 408.

1573

Сборник ИРИО. Т. 25. С. 269.

1574

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 53.

1575

ВПЖ Шереметева 1711–1712. СС. 55–56. О решениях двух военных советов 11 июля см. также: Журнал военных действий с 7-го по 21-е включительно июля 1711 года // Походный журнал 1711 года. СПб., 1854. СС. 74–77.

1576

Там же. С. 53.

1577

Данные полковых документов («ведения») от 1720 г. часто содержат запись о том, что полковые бумаги пропали «в 711 году на Турецкой акции». См.: Татарников К. В. Русская полевая армия 1700–1730. М., 2008. СС. 177–309 (Ведения пехотных и драгунских полков).

1578

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 75.

1579

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 135–136.

1580

Водарский Я. В. Легенды Прутского похода Петра I // Отечественная история. 2004. № 5.

1581

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 145.

1582

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 124.

1583

Курганов. СС. 288–289.

1584

Сб. ИРИО. Т. 25. С. 203.

1585

Выборгская крепость. Летопись ее с 1710 по 1872 г. ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. № 183. Л. 5 об.

1586

Выборгская крепость. Летопись ее с 1710 по 1872 г. ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. № 183. Л. 6.

1587

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 26.

1588

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 337–339.

1589

Гистория. Вып. 1. С. 194.

1590

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. СС. 156–157.

1591

The Present State of Europe or the Historical and Political Monthly Mercury. May, 1713.Vol.XXIV. P. 193.

1592

Гистория. Т. 1. С. 409.

1593

Желябужский И. Дневные записки // Рождение империи. М.: Фонд Сергея Дубова. С. 327.

1594

Гистория. Вып. 1. С. 213; Вып. 2. С. 358.

1595

Adlerfeld.VcA. 1. Р. 102.

1596

Адамович. С. 115.

1597

ОР БАН. П I Б № 8. Л. 233 об.

1598

Feuquiures A. Memoirs historical and military. Vol. 2. London, 1735. PP. 316–318.

1599

Курганов. C. 285.

1600

Wright J. W Sieges and Customs of War at the Opening of the Eighteenth Century. P. 642.

1601

Северная война 1700–1721 гг. Сб. документов. Т. 1. С. 73–76.

1602

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. СС. 216–218.

1603

Гистория. Вып. 1. С. 84.

1604

Там же. Вып. 2. М., 2004. С. 308.

1605

Лайдре. С. 158.

1606

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. С. 77.

1607

Там же. С. 72.

1608

Adlerfeld. Vol. 1. Р. 55.

1609

NordbergJ. A. Histoire de Charles XII Roi de Suede. Haye, 1748. T. 1. P. 134. Перевод письма А. Вейде дан по: Петров А. Нарвская операция // Военный сборник, 1872. № 7. С. 35.

1610

Adlerfeld. Vol. 1. РР. 55-56

1611

Gordon A. The History of Peter the Great, Emperor of Russia: To which is Prefixed a Short General History of the Country from the Rise of that Monarchy: and an Account of the Author’s Life. Vol. 1. Aberdeen, 1755. PP. 152–154.

1612

Петров А. Нарвская операция // Военный сборник, 1872. № 7. С. 34.

1613

Гистория. Вып. 1. С. 207.

1614

Козлов С.А. Русские пленные Великой Северной войны 1700–1721. СПб., 2011. С. 131.

1615

Feuquieres, Antoine de Pas, marquis de. Memoirs historical and military. London, 1735-36. P. 320.

1616

Гистория. Вып. 1. С. 226.

1617

ПиБ. Т. 2. СС. 155–157.

1618

Adlerfeld. Vol. 1. Р. 225.

1619

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 339.

1620

Устрялов. Т. 4. Ч. 2. С. 303.

1621

Письма к государю императору Петру Великому от генерал-фельдмаршала, тайного советника, Малтийского, Св. Андрея Первозванного, Белого орла и прусского ордена кавалера, графа Бориса Петровича Шереметева. Ч. 1. М., 1778. СС. 177–178.

1622

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 131.

1623

ПиБ. Т. 2. СС. 174, 564.

1624

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 192.

1625

Rosen С. Bidrag till kannedom от de handelser, som narmast foregingo svenska Stormaktsvaldets fall. T. II. Stockholm, 1936. S. 112. За предоставленные материалы автор благодарит шведских историков Бенгта Нильсона и Александра Пересветова-Мурата.

1626

ПиБ. Т. 3. СС. 643–644.

1627

Волынский. Кн. 3. С. 373.

1628

ПиБ. Т. 3. С. 650.

1629

Лайдре. СС. 158–159.

1630

ПиБ. Т. 3. С. 111.

1631

ПиБ. Т. 3. С. 657.

1632

НПА СПбИИ РАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 50.

1633

Библиотека Линчепинга. Бумаги Левенгаупта. LiSB Н 79:4, № 159.

1634

Лайдре. С. 162.

1635

Andersson М. Skytte, slflkt [Электронный ресурс] // Svenskt biografiskt lexikon <http://www.nad.riksarkivet.se/sbl/Presentation.aspx7icH6030> (18.10.2012).

1636

См.: Лайдре. СС. 162–165 со ссылкой на записки Скитте.

1637

Азанчевский М.П. История Преображенского полка. Приложения. С. 50.

1638

ПиБ. Т. 3. С. 446.

1639

Там же. С. 447.

1640

Там же. СС. 969–970.

1641

ПиБ. Т. 3. С. 968.

1642

Азанчевский М.П. История Преображенского полка. Приложения. С. 51.

1643

ПиБ. Т. 10. С. 298.

1644

Там же. С. 345.

1645

Северная война 1700–1721 гг. Сб. документов. Т. 1. СС. 309–301.

1646

Хроника белорусского города Могилева. СС. 50–51.

1647

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. СС. 110–111.

1648

Там же. С. 121.

1649

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. СС.122–123.

1650

Козлов С. А. Русские пленные Великой Северной войны 1700–1721. СПб., 2011. С. 190.

1651

Ефимов С. В. Шведский дипломат Томас Книппер в России // От Нарвы к Ништадту: петровская Россия в годы Северной войны 1700–1721 гг. Сборник материалов Всероссийской научной конференции, посвященной 280-летию со дня заключения Ништадтского мира. СПб., 2001. С. 40.

1652

ПиБ. Т. 4. С. 965.

1653

Год из царствования Петра Великого, 1709 (Из записок Крекшина) // Библиотека для чтения. Т. 97.1849. Отд. III. С. 99, со ссылкой на письма графа Апраксина от 17 июля 1709 г.

1654

ПиБ. Т. 10. СС. 631–632.

1655

Письма к государю императору Петру Великому от генерал-фельдмаршала, тайного советника, Малтийского, Св. Андрея Первозванного, Белого орла и прусского ордена кавалера, графа Бориса Петровича Шереметева. Ч. 2. М., 1778. С. 306.

1656

ПиБ. Т. 10. С. 204.

1657

Там же. СС. 247–248.

1658

ПиБ. Т. 10. С. 347.

1659

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. СС. 293–294.

1660

Там же. С. 281.

1661

Книга Марсова. СС. 127–128; Гистория. Вып. 1. СС. 194–195.

1662

Гельмс. С. 439.

1663

Письма к государю императору Петру Великому от генерал-фельдмаршала, тайного советника, Малтийского, Св. Андрея Первозванного, Белого орла и прусского ордена кавалера, графа Бориса Петровича Шереметева. С. 318.

1664

Книга Марсова. С. 131; Гистория. Вып. 1. СС. 353–355.

1665

Hoglurtd L.-E., Salnas A. The Great Northern War 1700–1721. Vol. I. Colours and Uniformes. Karlstad, 2000. Livlandskt infanteriregemente, J.V. von Bechern, P. Ill; Livlandskt infanteriregemente, K.G. Skytte, PP. 106–107; Garnisonregementet i Riga, E. Hellebard, P. 106; Guvernementsregementet i Riga, J.A. Clodt, P. 106, Livlandskt infanteriregemente, C.F. von Mengden, P. 110. Авторы справочника указывают, что все эти полки были захвачены в Риге.

1666

Livlandskt dragonregemente, W.A. von Schlippenbach, P. 86; Livlandskt dragonregemente, G.C. von Schreiterfelt, P. 85; Livlandskt dragonskvadron, G.R. Skogh, P. 86; Livlandskt dragonskvadron, M. von Bromsen, P. 85. Причем авторами шведского справочника все эти части, кроме шквадрона Шхоха, указаны как сдавшиеся после Полтавы.

1667

См.: Мельнов А. К вопросу о шведском гарнизоне Выборга в 1710 г. // Северная война. Взгляд из Выборгского замка. Сб. статей. Выборг, 2010. СС. 160–168.

1668

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. С. 234.

1669

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 9. Ч. 1. СС. 428, 465.

1670

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 113.

1671

Устрялов Т. 4. Ч. 2. С. 248.

1672

Гистория. Вып. 1. С. 93.

1673

ПиБ. Т. 2. С. 90.

1674

Сборник ИРИО. Т. 25. С. 280.

1675

Катифор А. Житие Петра Великого императора и самодержца всероссийского, отца отечества, собранное из разных книг, во Франции и Голландии изданных, и напечатанное в Венеции, Медиолане и Неаполе на диалекте италианском, а потом и на греческом: с коего на российский язык перевел статский советник Стефан Писарев. СПб., 1772. СС. 245–246. Этот же эпизод описан в: British Officer in the Service of the Czar. P. 203.

1676

Mallet А. М. Les Travaux de Mars ou L’Art de La Guerre. T. 3. Paris, 1691. P. 313.

1677

ВПЖ Шереметева 1701–1705. C. 130; Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. С. 177.

1678

ПиБ. Т. 3. СС. 648–650.

1679

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 445.

1680

ПиБ. Т. 3. СС. 439, 443, 973.

1681

Гистория. Т. 2. С. 322.

1682

ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. № 183. Л. 6.

1683

ПиБ. Т. 10. С. 206.

1684

ПиБ. Т. 10. С. 220.

1685

Там же. СС. 736–737.

1686

ПиБ. Т. 4. С. 1041.

1687

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. С. 517.

1688

ОР РНБ. Ф. 588. Оп. 2. Д. 1732. Л. 118 об.

1689

ПиБ. Т. 2. С. 366.

1690

Там же. С. 461; Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 327.

1691

ПиБ. Т. 2. С. 403.

1692

Костомаров Н. Исторические монографии и исследования. Т. 16. Мазепа и мазепинцы. С. 290; Сб. ИРИО.Т. 39. СС. 399–400; Журнал или поденная записка Петра Великого. Ч. 1. СПб., 1770. С. 146.

1693

Труды РВИО. Т. 1. СС. 93-101.

1694

Adlerfeld. Vol. 1. Р. 81.

1695

Попов Н. Н. История 2-го гренадерского Ростовского полка. Т. 1. Приложения. СС.150–151.

1696

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 113.

1697

Волынский. Кн. 1. С. 123.

1698

Там же. Кн. 2. С. 20.

1699

Там же. Кн. 3. С. 56.

1700

ПиБ. Т. 4. СС. 170–171.

1701

Там же. СС. 178–179, 728–729.

1702

ПиБ. Т. 4. С. 296.

1703

ПиБ. Т. 3. СС. 411, 897.

1704

ПиБ. Т. 4. С. 125.

1705

Там же. С. 844.

1706

Там же. СС. 228–229.

1707

Там же. С. 231.

1708

Хроника белорусского города Могилева. С. 52.

1709

ПиБ. Т. 8. Вып. 1. С. 26.

1710

Лайдре. СС. 209–210.

1711

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. С. 458.

1712

ПиБ.Т. 8. Вып. 2. С. 475.

1713

Хроника белорусского города Могилева. С. 60.

1714

Хроника белорусского города Могилева. С. 61.

1715

ПодхородецкийЛ. Вена, 1683. М., 2002. С. 130.

1716

Хроника белорусского города Могилева. С. 61.

1717

Там же. СС. 64–65.

1718

Там же. С. 63.

1719

ПиБ. Т. 8. Вып. 1. С. 112.

1720

Там же. С. 118.

1721

Тамже. Ч. 2. С. 789.

1722

Хроника белорусского города Могилева. СС. 67–69.

1723

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. С. 789.

1724

Там же. С. 848.

1725

См.: Adlerfeld. Vol. 3. РР. 84, 85, 92, 93, 98-100.

1726

ПиБ. Т. 9. Вып. 1. СС. 216–217.

1727

Там же. С. 225.

1728

Сборник ИРИО.Т. 11. С. 203.

1729

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 51.

1730

Там же. СС. 263–264.

1731

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 61.

1732

Там же. С. 59.

1733

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 148.

1734

Там же. СС. 180–181.

1735

Там же. С. 276.

1736

Показание о службе лубенского полкового есаула Андрея Петровского // Киевская старина. № 4. 1899. Отд. II. С. 11.

1737

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 161–162.

1738

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 179.

1739

Там же. С. 187.

1740

Там же. СС. 182–183.

1741

Там же. СС. 188–189.

1742

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 190–191.

1743

Там же. СС. 204–206.

1744

ВПЖ Шереметева 1711–1712. СС. 120–121.

1745

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 104.

1746

Там же. С. 105.

1747

Там же. С. 106.

1748

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 125.

1749

British Officer in the Service of the Czar. PP. 371–381.

1750

ПиБ. T. 13. Вып. 1. C. 98.

1751

Там же. CC. 308–309.

1752

Там же.

1753

См.: Heller С. Chronik der Stadt Wolgast. Greifswald, 1829. SS. 225–233; Kurtze Relation Von Der erbarmlichen Einascherung der Pommerischen Stadte Gartz und Wolgast, Als dieselbe Respective am 16. und 27. Martii Anno 1713. von den Moscowitern kHglich in die Asche geleget worden. Б.м., 1713.

1754

Nordberg. T. 2. P. 274; Голиков. T. 6 C. 115; Бородкин. C. 172.

1755

Донских С. В. Гродненская военная кампания 1705–1706 гг. Мир, 2017. СС. 180–191.

1756

ПиБ. Т. 4. СС. 158–161.

1757

ПиБ. Т. 4. СС. 717–718.

1758

Бобровский П. О. История Лейб-гвардии Преображенского полка. Приложения кТ. 2. С. 13.

1759

Устрялов Н. История царствования Петра Великого. СПб., 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 409.

1760

См.: Шебалдина Г. В. Шведские военнопленные в Сибири. Первая четверть XVIII века. М., 2005; Полтава: судьбы пленных и взаимодействие культур ⁄ Под. ред. Т. А. Тоштендаль-Салычевой, Л. Юнсон. М., 2009; Козлов С. А. Русские пленные Великой Северной войны 1700–1721. СПб., 2011.

1761

Козлов. СС. 16–36.

1762

Козлов. СС. 36–88.

1763

Там же. СС. 89-110.

1764

Бобровский П. О. Военное право в России при Петре Великом. Ч. 2. Вып. 3. СПб., 1898. С. 41.

1765

Feuquieres, Antoine de Pas, marquis de. Memoirs historical and military. London, 1735. Vol. 2. PP. 316–317.

1766

Козлов С. А. Русские пленные Великой Северной войны 1700–1721. СПб., 2011. СС. 135–138.

1767

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 585.

1768

Там же. Вып. 1. С. 190.

1769

Там же. Вып. 2. СС. 903–904.

1770

Мышлаевский. Северная война на Ингер, и Фин. театрах 1708–1714 гг. С. 102; Выборгская крепость. Летопись ее 1710 по 1872. ОР РНБ. Ф. 1000. О. 3. № 183. Л. 5.

1771

Шебалдина Г. В. Шведские военнопленные в Сибири. Первая четверть XVIII века. М., 2005. СС. 114–115, 120.

1772

См.: Козлов С. А. Русские пленные Великой Северной войны 1700–1721. СПб., 2011. СС. 153, 164, 323.

1773

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. I. СПб., 1863. СС. 314–315; Шафиров П. П. Рассуждение, какие законные причины Петр Первый к начатию войны против короля Карла XII в 1700 году имел. СПб., 1717. С. 82; The London Gazette. 20 August 1715; Grauers S. Henning Rudolf Horn [Электронный ресурс] // Svenskt biografiskt lexikon <http://www.nad.riksarkivet.se/sbl/Presentation. aspx?id = 13821 > (18.10.2012).

1774

См.: СочинениеЛ.Ю. Эренмальма «Состояние России при Петре I» //Беспятых Ю. Н. Иностранные источники по истории России перв. четв. XVIII в. СПб., 1998. СС. 224–443.

1775

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. СС. 353–354, 384.

1776

См.: Henriksson Н. Nar kosackerna kom till Askersund // Aktstycket. Medlemsblad fren arkivcentrum Orebro lan. December 2009. SS. 6 – 12; ХоканХенрикссон: «В жилах многих шведов течет украинская кровь…» // Голос Украины. Газета Верховной рады Украины. № 97 (5347). 29 мая 2012 г.

1777

ПиБ. Т. 10. С. 153.

1778

Волынский. Кн. 1. С. 238.

1779

Nilsson В. The fortress Noteborg (Shlisselburg) 1650–1702. P. 461.

1780

Письма царевича Алексея Петровича к его родителю государю Петру Великому. Одесса, 1849. С. 38.

1781

Гилленкрок. СС. 74–75.

1782

Сборник ИРИО. Т. И. С. 252.

1783

Там же. СС. 254, 256–257.

1784

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 90.

1785

Рабинович М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной русской армии в конце Северной войны// Россия в период реформ Петра I: Сб. ст. М., 1973. С. 158.

1786

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. С. 187.

1787

NordbergJ. A. Histoire de Charles XII roi de suede. Haye, 1748. T. 1. P. 135.

1788

Костомаров H. Исторические монографии и исследования. Т. 16. Мазепа и мазепинцы. СПб., 1885. С. 291.

1789

Гистория. Т. 1. С. 429. См. также: Базарова Т А. Михаил Борисович Шереметев (1672–1714): Материалы к биографии // Петровское время в лицах – 2010: К 300-летию Дворца Меншикова (1710–2010): Материалы научной конференции. СПб., 2010 (Труды Государственного Эрмитажа. Т. LII). С. 74–78.

1790

Зелов Д. Д. Ингерманландский излом: «русские шведы» против армии Петра Великого – борьба, плен, возвращение в Швецию // Сборник материалов Международной научной конференции Victoria. Gloria. Fama, посвященной 300-летию Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. СПб., 2003. Ч. 2. С. 99.

1791

Asker В. Magnus Stenbock [Электронный ресурс] // Svenskt biografiskt lexikon <http://www.nad.riksarkivet.se/sbl/Presentation.aspx?id=20072 > (19.10.2012).

1792

Розенгейм. СС. 269–294.

1793

1710: Переписная книга города Тобольска переписи князя Василия Мещерского // Перепись 1710 года [Электронный ресурс]. < http://censusl710.narod.ru/ perepis/214_l_1317.htm> (27.10.2013).

1794

Кошелева О. Е. Люди Санкт-Петербургского острова Петровского времени. М., 2004. СС. 195–203.

1795

Лайдре. С. 90.

1796

РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 6. Л. 9.

1797

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. С. 187.

1798

Походный журнал 1704 г. СПб., 1854. С. 61.

1799

ВПЖ Шереметева 1701–1705. С. 179.

1800

ПиБ. Т. 9. Ч. 2. С. 946. См. также: Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. СС. 86–89.

1801

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 41.

1802

Год из царствования Петра Великого, 1709 (Из записок Крекшина) // Библиотека для чтения. Т. 97. 1849. Отд. III. С. 91.

1803

ПиБ. Т. 4. С. 169.

1804

ПиБ. Т. 4. СС. 725–726.

1805

Устрялов Н. История царствования Петра Великого. СПб., 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 419.

1806

Там же. С. 253.

1807

НИА СПбИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 266. Л. 1.

1808

Козлов С. А. Русские пленные Великой Северной войны 1700–1721. СПб., 2011. С. 251.

1809

Федосов Д. Г. Летопись русского шотландца // Гордон П. Дневник генерала Патрика Гордона. Ч. 1 (1635–1659). М., 2005. С. 232; Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 1. СС. 44–45.

1810

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. М., 2015. Т. 1. С. 1124.

1811

Куракин Б. И. Русско-шведская война. Записки. 1700–1710 //Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. 1. СПб., 1890. С. 321.

1812

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 113. Этот эпизод подтверждается в письме Джеффриса, см.: Игина Ю. Ф. Полтавская баталия в донесениях английского капитана Джеймса Джеффриса // Сборник исследований и материалов Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. СПб., 2010. Вып. 1. С. 73.

1813

Северная война 1700–1721 гг. Сб. документов. Т. 1. С. 496.

1814

Бобровский П. О. История Лейб-гвардии Преображенского полка. 1683–1725. М., 2007. СС. 377, 578.

1815

Козлов С. А. Русские пленные Великой Северной войны 1700–1721. СПб., 2011. С. 156.

1816

Розенгейм. С. 329.

1817

Ефимов С. В. Шведские артиллеристы в русском плену (1709–1721) // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды Четвертой международной научно-практической конференции. СПб., 2013. Ч. 2. СС. 156–157.

1818

Adlerfeld. Vol. 3. РР. 92–93.

1819

Гистория. Вып. 2. С. 435.

1820

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 649.

1821

Материалы ВУА. Т. 1. С. 638.

1822

ПиБ. Т. 9. Ч. 2. С. 642.

1823

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 650.

1824

Гистория. Вып. 2. С. 300.

1825

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 946. См. также: Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. СС. 86–89.

1826

См.: Попов Н. И. История 2-го гренадерского Ростовского полка. Т. 1. С. 34.

1827

Зезюлинский Н. К родословию 34-х пехотных полков Петра I. Петроград, 1915. С. 87; Рабинович М. Д. Полки петровской армии. 1698–1725. М., 1977. С. 58.

1828

Кротов П. А. Битва при Полтаве. СПб., 2009. СС. 147–148.

1829

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Гарнизонные войска. Сб. документов. Сост. К.В. Татарников. М., 2016. Т. 1. С. 769.

1830

Бабич М.В. «Сказки» полтавских ветеранов // Меншиковские чтения – 2010. Научный альманах. СПб., 2010. С. 93.

1831

Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. СС. 54–56, 117; Adlerfeld. Vol. 2. РР. 12–13.

1832

Narva’s Belagerung und Einahme von den Russen, nach Aufzeichnungen dasiger Einwohner in Jahre 1704 // Archiv fur die Geschichte Liv-, Esth-, und Curlands. Band. VI. Heft. 3. Reval, 1851. S. 271.

1833

Адамович. CC. 71, 95.

1834

Книга Марсова. С. 178.

1835

ВПЖ Шереметева 1711–1712. С. 83.

1836

Там же. С. 102.

1837

Там же. С. 179.

1838

Там же. С. 121.

1839

ВПЖ Шереметева 1711–1712. СС. 123, 124.

1840

Там же. С. 144.

1841

Там же. СС. 146, 147.

1842

Курганов. СС. 274–276.

1843

Журнал или поденная записка Петра Великого. Ч. 1. СПб., 1770. С. 25.

1844

Пулькин М. В. Карелия в русско-шведских войнах XVIII в. // Санкт-Петербург и страны Северной Европы. Материалы Шестой ежегодной научной конференции (14–16 апреля 2004 г.). Под ред. В. Н. Барышникова. СПб., 2005. С. 45.

1845

Мельнов А. В. Северная война в Северном Приладожье (1700–1710): военные действия и местное население // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2019. № 2 (179). С. 87; Adlerfeld. Vol. 2. Р. 105.

1846

Год из царствования Петра Великого, 1709 (Из записок Крекшина) // Библиотека для чтения. Т. 97. 1849. Отд. III. С. 68.

1847

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. С. 98.

1848

Nilsson В. Abraham Cronhjort and the defense of Ingria 1700–1703. C. 334.

1849

Кротов П. А. Осударева дорога 1702 года: Пролог основания Санкт-Петербурга. СПб., 2011. С. 207.

1850

Селин А. А. Ладога при Московских царях. СПб., 2003. Приложение 6.

1851

Нелидова Е. Русь в ее столицах. 1. Старая Ладога. СПб., 1912. СС. 88–89.

1852

Adlerfeld. Vol. 1. Р. 65.

1853

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. С. 96.

1854

Сокирко О. Лицар! другого сорту. Наймане вшсько Л1вобережно1 Гетьманщини 1669–1726 рр. К., 2006. С. 253.

1855

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 232.

1856

Устрялов Н. История царствования Петра Великого. СПб., 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 222.

1857

Лизогубовская летопись. С. 43.

1858

Желябужский И. Дневные записки // Рождение империи. М.: Фонд Сергея Дубова. С. 327.

1859

Волынский. Кн. 3. С. 94. Шведскую версию событий см.: Лайдре. С. 97.

1860

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 264.

1861

Журнал или поденная записка Петра Великого. Ч. 1. СПб., 1770. С. 25.

1862

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 264.

1863

Волынский. Кн. 1. СС. 110–111.

1864

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 295.

1865

ПиБ. Т. 2. С. 387.

1866

ВПЖ Шереметева 1701–1705. СС. 139–141.

1867

ПиБ. Т. 6. Ч. 1. С. 190.

1868

Волынский. Кн. 3. СС. 409–410. См. также: Экстракт о Астраханском бунте // Гистория. Вып. 1. СС. 544–550.

1869

Adlerfeld. Vol. 2. РР. 206–208.

1870

Волынский. Кн. 2. С. 210.

1871

ПиБ. Т. 4. Ч. 2. С. 568.

1872

Стилле А.Г.Г. Карл XII как стратег и тактик. СПб., 1912. СС. 32–33.

1873

Лизогубовская летопись. С. 48.

1874

ПиБ. Т. 8. Ч. 2. С. 696.

1875

Там же. С. 697.

1876

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. СС. 697–698.

1877

Там же. С. 726.

1878

Там же. С. 848.

1879

Щоденник бойових дш шведсько! Корол1всько! армп на ыверщиш 1708 року// Пверянський лпопис. 2010. № 6. СС. 161–162.

1880

Adlerfeld. Vol.3. Р. 62.

1881

Иванюк С.А. Малая война русской армии в период подготовки Полтавского сражения. СПб., 2019. СС. 170, 171.

1882

Чернышев Г. П. Записки Г. П. Чернышева // PC. 1872. Т. 5. № 6. С. 794; Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 1. СС. 194, 1324; Т. 2. СС. 1422, 1805, 1811, 1825.

1883

Adlerfeld. Vol.3. Р. 84.

1884

Погода Ю. В., Иванюк Я. Г. Полтавская баталия: Крепости и герои. М., 2009. С. 222.

1885

Труды РВИО. Т. 3. С. 40.

1886

Стилле А.Г. Г. Карл XII как стратег и тактик. СПб., 1912. С. 53.

1887

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 85.

1888

Погода Ю. В., Иванюк Я. Г. Полтавская баталия: Крепости и герои. М., 2009. СС. 234–235.

1889

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. СС. 1016–1017.

1890

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. С. 977.

1891

Погода Ю. В., Иванюк Я.Г. Полтавская баталия: Крепости и герои. М., 2009. С. 247.

1892

Adlerfeld. Vol. 3. РР. 89–91.

1893

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 591.

1894

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 36; Вып. 2. СС. 602, 603, 605.

1895

Adlerfeld. Vol. 3. РР. 93–94.

1896

Gordon A. The History of Peter the Great, Emperor of Russia: To which is Prefixed a Short General History of the Country from the Rise of that Monarchy: and an Account of the Author’s Life. Vol. 1. Aberdeen, 1755. P. 292; Костомаров H. Исторические монографии и исследования. Т. 16. Мазепа и мазепинцы. С. 510; Adlerfeld. Vol. 3. Р. 105.

1897

Стилле А.Г.Г. Карл XII как стратег и тактик. СПб., 1912. С. 69.

1898

Adlerfeld. Vol.3. Р. 94; LewenhauptA. KarlXILs Officerare. Biografiska anteckningar. Stockholm. 1920. S. 777.

1899

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К.В. Татарников. Т. 2. М С. 1695. См. также: Иванюк С.А. Местечко Сорочинцы в Полтавский период Северной войны (зима 1708 – весна 1709 гг.): по материалам походной канцелярии А.Д. Меншикова [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. 2018. Т. X. СС. 138–162. <http://www.milhist. info/2018/05/07/ivanyk_4> (10.06.2021).

1900

Сборник ИРИО. Т. 50. СС. 144–145.

1901

Грунд Г. Доклад о России в 1705–1710 годах. Перевод, статья и комментарии д.и.н. Ю. Н. Беспятых. М. – СПб., 1992. СС. 97–98.

1902

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 641.

1903

Adlerfeld. Vol. 3. РР. 94–96.

1904

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 642.

1905

Там же. С. 645.

1906

Adlerfeld. Vol. 3. РР. 95–96.

1907

Ibid. Р. 98.

1908

Стилле А.Г. Г. Карл XII как стратег и тактик. СПб., 1912. С. 73.

1909

Погода Ю.В., ИванюкЯ. Г. Полтавская баталия: Крепости и герои. С. 236.

1910

Adlerfeld. Vol. 3. РР. 98–99.

1911

Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. 1. С 441.

1912

Гистория. Вып. 2. С. 436.

1913

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. СС. 1005–1006. К письму Штафа прилагался неопубликованный чертеж гадячскихукреплений. См.: ОР БАН. F° 266. Т. 4. Л. 42.

1914

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К. В. Татарников. Т. 2. С. 1730.

1915

Труды РВИО. Т. 3. С. 116.

1916

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 764.

1917

Труды РВИО. Т. 3. СС. 105–106; см. также ПиБ. Т. 9. Вып. 2. СС. 719–721.

1918

Adlerfeld. Vol. 3. РР. 100–101.

1919

Труды РВИО. Т. 3. С. 95.

1920

Год из царствования Петра Великого, 1709 (Из записок Крекшина) // Библиотека для чтения. Т. 97. 1849. Отд. III. С. 67.

1921

Труды РВИО. Т. 3. С. 102.

1922

Гистория. Вып. 2. С. 437.

1923

Бобровский П. О. История Лейб-гвардии Преображенского полка. Приложения кТ. 2. СПб., 1904. С. 11.

1924

ПиБ. Т. 9. Вып. 1. С. 107.

1925

Болтунова Е. М. Гвардия Петра Великого как военная корпорация. М., 2011. С. 179.

1926

Кротов П. А. Гангутская баталия 1714 года. СПб., 1996. СС. 229–231.

1927

Год из царствования Петра Великого, 1709 (Из записок Крекшина) // Библиотека для чтения. Т. 97. 1849. Отд. III. С. 100.

1928

Там же.

1929

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 887.

1930

Костомаров Н. Исторические монографии и исследования. Т. 16. Мазепа и мазепинцы. СПб., 1885. С. 528.

1931

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. СС. 865–867.

1932

Северная война 1700–1721 гг. Сб. документов. Т.1. СС. 465–466. См. также: Русский Архив. 1875. Кн. 3. С. 70.

1933

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 110.

1934

Труды РВИО. Т. 3. С. 195.

1935

Гистория. Вып. 1. СС. 158–159.

1936

ПиБ. Т. 9. Вып. 2. С. 946. См. также: Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. СС. 86–89.

1937

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 116.

1938

Аваков П. А. Северо-Восточное Приазовье в составе Российского государства в конце XVII – начале XVIII вв.: завоевание, колонизация и управление. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук: специальность 07.00.02. Ростов-на-Дону, 2011. СС. 278–279.

1939

Материалы ВУА. Т. 1. СС. 675–678. См. также: Судиенко М. Материалы для отечественной истории. Т. 2. Киев, 1855. СС. 33–36; Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 229–231.

1940

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. СС. 296–298.

1941

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 70–71.

1942

Там же. С. 235.

1943

Эворницкий Д. И. История запорожских Козаков. 1686–1734. Т. 3. СПб., 1897. С. 58.

1944

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. СС. 57–58.

1945

Аваков П. А. Северо-Восточное Приазовье в составе Российского государства в конце XVII – начале XVIII вв.: завоевание, колонизация и управление. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук: специальность 07.00.02. С. 298.

1946

Курганов. СС. 276–280.

1947

Пузыревский А. К. Развитие постоянных регулярных армий и состояние военного искусства в век Людовика XIV и Петра Великого. СПб., 1889. С. 327; Saxe М. Mes Reveries: ouvrage posthume de Maurice comte de Saxe. Paris, 1757. PP. xiii – xvii.

1948

Курганов. СС. 233–235.

1949

Там же. С. 276.

1950

Adlerfeld. Vol. 1. Р. 65.

1951

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. СС. 735–736.

1952

ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 116.

1953

Возгрин В.Е. Военно-политический конфликт в период пребывания Карла XII в Турции (1709–1714), по неопубликованным источникам // Проблемы войны и мира в эпоху нового и новейшего времени (к 200-летию подписания Тильзитского договора): Материалы Междунар. научной конференции. СПб., 2008. СС. 55–73; Цвиркун В. И. Калабалык 1713 года в свидетельствах современников // Военноисторический журнал. № 2. 2014. СС. 71–76.

1954

Adlerfeld. Vol. 2. РР. 120–121.

1955

Костомаров Н. Исторические монографии и исследования. Т. 16. Мазепа и мазепинцы. СПб., 1885. С. 287.

1956

ВПЖ Шереметева 1711–1712. СС. 168–169.

1957

Ласковский. Т. 2. С. 266.

1958

Там же. С. 232.

1959

Ласковский. Т. 2. С. 265.

1960

The Art of War, In four parts. Written in French by Four Able Officers of Long Service and Experience, and Translated into English by an English Officer. London, 1707. PP. 219–221.

1961

Монтекукколи. С. 368.

1962

Там же. СС. 368–369. См. также: The Art of War, In four parts. Written in French by Four Able Officers of Long Service and Experience, and Translated into English by an English Officer. London, 1707. P. 220.

1963

Cm.: Chandler D. The Art of Warfare in the Age of Marlborough. Staplehurst, 1994. PP. 230–233; Lynn. PP. 580–587.

1964

Труды РВИО. Т. 1. С. 119.

1965

Там же. Т. 3. С. 172.

1966

Архив кн. Ф.А. Куракина. Кн. 3. СПб., 1892. СС. 104–121.

1967

Летописец 1700 года. С. 146.

1968

Краткая возвестительная выписка об осаде Нарвы // Походный журнал 1704 года. СПб., 1854. СС. 116–117.

1969

Волынский. Кн. 1. СС. 286, 295–296.

1970

Ласковский. Т. 2. С. 240.

1971

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 26.

1972

Falkner J. Marlborough’s Sieges. P. 142.

1973

Ласковский. CC. 249–250.

1974

См.: Беспалов А. В. Битвы Великой Северной войны. М., 2005. СС. 96-116.

1975

Труды РВИО. Т. 1. СС. 137–139.

1976

Там же. СС. 138–139.

1977

Труды РВИО. Т. 1. С. 140.

1978

Там же. С. 141.

1979

Там же. С. 141.

1980

Вобан. С. 150.

1981

Труды РВИО. Т. 1. С. 145.

1982

Там же. С. 152.

1983

Там же. С. 158.

1984

Ласковский. СС. 251–253.

1985

Adlerfeld. Vol. 3. Р. 68–71.

1986

Gordon A. The History of Peter the Great, Emperor of Russia: To which is Prefixed a Short General History of the Country from the Rise of that Monarchy: and an Account of the Author’s Life. Vol. 1. Aberdeen, 1755. PP. 278–279.

1987

Гистория. Вып. 1. С. 151.

1988

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. СС. 915–916.

1989

Книга Марсова. С. 162.

1990

Гистория. Вып. 1. СС. 401–402. См. также: Беспалов А. В. Битвы Великой Северной войны. СС. 218–222.

1991

Гистория. Вып. 1. СС. 496–497.

1992

Адамович. С. 138.

1993

Там же. С. 99.

1994

Там же. СС. 156, 172,173.

1995

Адамович. С. 47.

1996

Монтекукколи. СС. 327–328, 354–356.

1997

См.: Гистория. Вып. 1. СС. 259–263; Adlerfeld. Vol. 2. РР. 184–190, 206; Ласковский. С. 242; Бобровский П. О. История Лейб-гвардии Преображенского полка. 1683–1725. М., 2007. СС. 378–386; Волынский. Кн. 2. СС. 159–321, План № 1.

1998

Ласковский. С. 264.

1999

Молтусов В.А. Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009. М., 2009. СС. 239–240.

2000

Кротов П. А. Битва при Полтаве. СПб., 2009. С. 123.

2001

Молтусов В. А. Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009. М., 2009. СС. 213, 297, 317, 352.

2002

Кротов П. А. Битва при Полтаве. СПб., 2009. СС. 122–123; Молтусов В. А. Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009. М., 2009. С. 238.

2003

Wallhausen J. J. von. Manuale militate, oder KriegsManual. Franckfurt, 1616. Fig. 4.

2004

Монтекукколи. C. 93.

2005

Di Lichii W. Kriegsbuch Wilhelmi Dilichii. darin die Alte und Newe Militia aller orter vermehret, eigentlich beschribe [n] und alien kriegsnewlingen, Baw– und Buchsenmeistern zu nutz publicirett und zu Franckfurt am Mayn gedruckt. Franckfurt am Mayn. 1689. SS. 376–391.

2006

La Seconde Partie de L’Art Militaire. OP БАН. П I Б № 163. Л. 58.

2007

Кротов П. А. Битва при Полтаве. СПб., 2009. С. 212.

2008

Молтусов В. А. Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009. С. 318.

2009

Журнал военных действий с 7-го по 21-е включительно июля 1711 года // Походный журнал 1711 года. СПб., 1854. С. 70.

2010

Гистория. Вып. 1. С. 371.

2011

ЮльЮ. Записки датского посланника в России при Петре Великом. СС. 309–310.

2012

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. С. 310.

2013

Гистория. Вып. 1. С. 371.

2014

Водарский Я. В. Легенды Прутского похода Петра I // Отечественная история. 2004. № 5.

2015

Татарников К. В. Русская полевая армия 1700–1730. М., 2008. СС. 112–113.

2016

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. СС. 310–311.

2017

Гистория. Вып. 1. С. 372; Журнал военных действий с 7-го по 21-е включительно июля 1711 года // Походный журнал 1711 года. СПб., 1854. СС. 73–74.

2018

Bruce Р: Memoirs of Peter Henry Bruce, Esq. A military officer in the services of Prussia, Russia, and Great Britain. London, 1782. PP. 43–44.

2019

ПиБ. T. 8. Вып. 2. C. 894.

2020

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. СС. 739–741.

2021

Hoglund. L.-E., Salnas A. The Great Northern War 1700–1721. Vol. I. Colours and Uniformes. Karlstad, 2000. P. 112.

2022

Адамович. C. 97.

2023

Гизен. Журнал Петра I с 1709 по 1710. С. 135.

2024

Подробно о преследовании короля см.: Кротов П. А. Преследование российскими войсками отряда Карла XII и Мазепы за Днепром // Меншиковские чтения – 2011. Научный альманах. СПб., 2011. Вып. 2. СС. 57–74.

2025

Гистория. Вып. 1. С. 389. См. также: Походный журнал 1713 года. СПб., 1854. СС. 6–9; ПиБ. Т. 13. Вып. 1. С. 46.

2026

Mallet А.М. Les Travaux de Mars ou L’Art de La Guerre. T. 2. Paris, 1696. P. 342; A military dictionary. Explaining all difficult terms in martial discipline, fortification, and gunnery. London, 1704. P. [RE].

2027

The Art of War, In four parts. Written in French by Four Able Officers of Long Service and Experience, and Translated into English by an English Officer. London, 1707. P. 221.

2028

Adlerfeld. Vol. 1. Р. 80.

2029

Попов. Приложения. С. 146.

2030

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 377.

2031

Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия. Сб. документов. Сост. К.В. Татарников. СС. 2293, 2306; Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Гарнизонные войска. Сб. документов. Сост. К.В. Татарников. СС. 821, 822.

2032

[Ведомости] Подлинное доношение. Москва, 14 сентября 1705. СС. 3, 3 об. См. также: ПиБ. Т. 3. С. 381; Гистория. Вып. 1. С. 118.

2033

Мышлаевский. Северная война на Ингерм. и Фин. театрах в 1708–1714 гг. СС. 167–168.

2034

Lynn. РР. 581–583.

2035

Монтекукколи. С. 356.

2036

Saxe М. Reveries, or, memoirs concerning the art of war. Edinburgh, 1776. PP. 209, 210.

2037

ПиБ. Т. 8. Вып. 1. С. 183.

2038

Saxe М. Reveries, or, memoirs concerning the art of war. Edinburgh, 1776. PP. 209, 215.

2039

Кротов П. А. Битва при Полтаве. СПб., 2009. СС. 127–134; Молтусов В. А. Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009. СС. 211–229.

2040

Курганов. С. 36.

2041

Шарнгорст. Военная карманная книжка для употребления в поле. М., 1798. СС. 413–414.

2042

См.: Артамонов В. А. Подвиг восьмого редута // Совместный выпуск «Военноисторического журнала» и журнала «Старый Цейхгауз», посвященный 300-летнему юбилею Полтавского сражения. 2009. СС. 29–31.

2043

Достоверная реляция Карла Густава Рооса о том, что происходило под Полтавой при неприятельских шанцах 28 июня 1709 года // Совместный выпуск «Военноисторического журнала» и журнала «Старый Цейхгауз», посвященный 300-летию Полтавского сражения. С. 117.

2044

Татарников К.В. Русская полевая армия 1700–1730. М., 2008. СС. 111–112.

2045

ПиБ. Т. 3. С. 379.

2046

ПИБ. Т. 4. Вып. 2. С. 585.

2047

Гистория Свейской войны. Т. 1. С. 122.

2048

Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 377.

2049

Кротов П.А. Битва при Полтаве. СПб., 2009. СС. 122–123; Молтусов В.А. Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009. М., 2009. С. 238.

2050

Труды РВИО. Т. 3. СС. 105–106; см. также ПиБ. Т. 9. Вып. 2. СС. 719–721.

2051

Северная война 1700–1721 гг. Сб. документов. Т.1. СС. 465–466. См. также: Русский Архив. 1875. Кн. 3. С. 70.

2052

Гистория. Вып. 1. С. 252; см. также: [Ведомости] Ведомость московская. Москва, 26 июня 1705.

2053

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. СС. 309–310; Bruce Р: Memoirs of Peter Henry Bruce, Esq. A military officer in the services of Prussia, Russia, and Great Britain. London, 1782. PP. 43–44.

2054

Adlerfeld. Vol. 1. P. 154.

2055

См.: Беспалов А. В. Битвы Великой Северной войны. М., 2005. СС. 36–44.

2056

Гистория. Вып. 2. С. 400.

2057

FdschJ. R. Kriegs– Ingenieur– und Artillerie-Lexikon. Niirnberg, 1726. S. 266.

2058

ПИБ. T. 10. CC. 64–66.

2059

Мышлаевский А.З. Петр Великий. Война в Финляндии в 1712-14 годах. СПб., 1896. Приложения. СС. 11–13.

2060

ПиБ. Т. 2. С. 387; Гизен. Журнал Петра I с 1695 по 1709. С. 295.

2061

Артамонов В. А. Заря Полтавской победы (1708–2008). К 300-летию победы Петра Великого при Лесной. Могилев, 2008. С. 49.

2062

Гистория. Вып. 1. С. 372; Журнал военных действий с 7-го по 21-е включительно июля 1711 года // Походный журнал 1711 года. СПб., 1854. С. 74.

2063

Adlerfeld. Vol. 1. РР. 208–210.

2064

См.: Яковлев А. И. Засечная черта Московского государства в XVII веке. М., 1916.

2065

Волков В.А. Войны и войска Московского государства. М., 2004. С. 491.

2066

FdschJ. R. Kriegs– Ingenieur– und Artillerie-Lexikon. Niirnberg, 1726. S. 1.

2067

ПиБ. Т. 4. СС. 154–156.

2068

ПиБ. Т. 4. С. 206. Также о строительстве линий 1706–1708 гг. см.: Ласковский. СС. 243–248.

2069

Материалы ВУА. С. 560.

2070

Там же. С. 562.

2071

Adlerfeld. Vol. 2. Р. 267.

2072

Григорович А. И. История 37-го драгунского Военного ордена генерал-фельдмаршала графа Миниха полка. Т. 1. СПб., 1907. Приложения. С. VIII.

2073

ПиБ. Т. 4. С. 409.

2074

ПиБ. Т. 8. Вып. 2. С. 456.

2075

Там же. СС. 739–741.

2076

Мышлаевский. Война с Турцией 1711 года. С. 110.

2077

Там же. СС. 146–147.

2078

Сб. ИРИО.Т. 11. С. 390.

2079

Феофан Прокопович. Сочинения. Под ред. И. П. Еремина. М. —Л., 1961. С. 118.

2080

Ласковский. С. 187.

2081

Ostwald. РР. ii – iii.

2082

Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. 2. Опыт исследования инженерного искусства в царствование императора Петра Великого. СПб., 1861. СС. 285–286.

2083

ОР БАН. Fo 266. Т. 1. Л. 105.

2084

Камбрэ де. Истинный способ укрепления городов изданный от славного инженера Вобана. Пер. В. Суворова. СПб., 1724.

2085

Книга о науке военной, содержащая в себе умозрение и деяние о укреплении всяких полевых и приморских мест; о нападении и обороне крепостей и гаваней; с описанием бывших знатнейших атак; и с присовокуплением науки о перспективе и словаря инженерного. Издана профессором Николаем Кургановым. СПб., 1777.

2086

Бухнер И. 3. Учение и практика артиллерии или внятное описание в нынешнем времени употребляющейся артиллерии, купно с иными новыми, и во практике основанными маниры, ко вящему научению все переложено надобнейших чертежей. М., 1711. Кн. 1–3.

2087

Saint Remy S. Memoires d’Artillerie. Paris, 1697; Сен-Реми С. Мемории или записки артиллерийские. СПб., 1733. Т. 1, 2.

2088

Ласковский. Т. 2. СС. 556–580.

2089

Разбитую на квадраты схему см. на форзаце

Content

Борис Мегорский
Осады и штурмы Северной войны, 1700–1721 гг

Введение

Северная война и крепости Предисловие к изданию 2021 года

Постановка проблемы и объяснение подхода

Обзор источников и литературы по теме

Основные принципы и термины осадного дела

Город и подготовка к обороне

Обложение крепости

Сбор сведений

Внезапное нападение

Стычки вокруг крепости

Материальное обеспечение осады

Осадный лагерь и его защита

Формальная атака

Открытие траншей

Траншейный караул

Апроши, сапы и параллели

Ведение траншейных работ

В траншеях под огнем

Блокада и отказ от постепенной атаки

Вылазки

Артиллерия задачи артиллерии осаждающего

Позиции артиллерии

Действия артиллерии осаждающего

Поломка орудий

Артиллерия осажденного

Бомбардирование

Участники и свидетели осад

Войска, инженеры, командующие

Моральное состояние, пропаганда, зрелища

Языки, выходцы и дезертиры

Дела украинские

Тяготы жизни в осадах 1710 года

Разорение земель

Атака с моря

Сикурс и избавление от осады

Циркумвалационная линия, ее оборона и атака

Обсервационная армия

Прорыв сикурса к крепости

Подача сикурса с моря

Снятие осады осаждающим

Преодоление палисада (Взятие крытого пути)

Переговоры и перемирия

Брешь

Действия ломовой артиллерии

Петарды

Подкопы и мины

Адские машины

Штурм

Подход к бреши

Штурмовые колонны

Огневая поддержка приступа

Время начала приступа и сигнал к атаке

Приступ

Оружие штурма и характер потерь

Взятие города

Военное право и обычаи о взятии крепостей и о добыче

Погром после штурма

Сдача

Требования законов и практика

Шамад

Условия сдачи

Выход гарнизона и передача крепости

Нарушение условий договора

Дальнейшая судьба крепости

Распоряжения новых хозяев

Уничтожение и эвакуация крепостей

Судьба пленных

Оборона и атака малых укреплений

Небольшие крепости

Отдельные строения

Полевые укрепления: линии, ретраншементы, редуты

Рогатки и вагенбург

Засеки

Заключение

Приложения

Приложение 1 Перечень осадных операций Северной войны

Приложение 2 Иллюстрированный словарь терминов

Библиография

Неопубликованные источники

Опубликованные источники

Литература

Список сокращений

Примечания