Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

Сборник воспоминаний

Серия «Военно-исторические книги» издательства «Яуза»

Научные редакторы:

• Р. Михнева, Р. Г. Гагкуев.

Составители:

• Р. Михнева, П. Митев, В. Колев, К. А. Пахалюк, С. С. Юдин, О. В. Чистяков, Р. Г. Гагкуев, Н. С. Гусев.

Рецензенты:

• доктор политических наук Е. Г. Пономарева (МГИМО (У) МИД России),

• кандидат исторических наук М. М. Фролова (Институт славяноведения РАН).

© ООО «Яуза-пресс», 2017

* * *

Уважаемый читатель!

Книга, которую вы держите в руках, является итогом тесного сотрудничества российских и болгарских историков, инициированного и организованного Российским военно-историческим обществом.

Для нашей страны война с Турцией 1877–1878 гг. — одна из страниц героического прошлого, для Болгарии — неотделимая часть национального самосознания. Жестокое подавление болгарского восстания 1876 г. всколыхнуло общественность всей Европы, однако только русский солдат поднялся на защиту славянских братьев. Именно Россия помогла свершиться многовековым чаяниям болгар, получившим возможность обрести независимость. Страницы общей истории на протяжении вот уже 140 лет, невзирая на любые внешние обстоятельства, являются надежным залогом теплых и доверительных отношений между нашими народами.

Представленные в сборнике воспоминания (болгарские — впервые публикуются на русском языке) отражают «народный» взгляд на Освободительную войну. Перед нами живые, подчас откровенные свидетельства о той героической и славной эпохе. Собранные воедино, они служат не только сохранению памяти, но и укреплению отношений между русскими и болгарами.

Министр культуры Российской Федерации В. Р. Мединский

* * *

Уважаемый читатель!

В последние годы в средствах массовой информации и в политологических трудах отмечается широкое хождение понятия «послеправда» (Post-truth). «Послеправду» в 2016 году эксперты британского издательства «Oxford Dictionairies» даже признали особенно знаковым и наиболее отражающим дух прошедшего года. Печальная констатация! Данный термин отразил то, что современное общественное мнение уже не очень озабочено точностью фактов, в своих эмоциональных пристрастиях оно может опираться на фейки, разного рода информационные провокации. Вопрос о способности обычного человека противостоять манипулированию его сознанием в XXI веке — это вопрос о будущем демократии, о будущем пространства свободы в международных отношениях.

Взаимный интерес и дружеские чувства россиян и болгар основываются на эмоциональной памяти о совместной борьбе. И очень важно, чтобы эта память не подвергалась эрозии.

Сборник, который вы держите в руках, является результатом работы коллектива российских и болгарских историков, направленной на сохранение общей памяти о войне с Османской империей 1877–1878 гг. за освобождение болгарского народа. Впервые за 140 лет голоса как российских, так и болгарских участников собраны вместе, дабы свидетельствовать о тех героических событиях. Понять историческое событие — это не только научно изучить, но и посмотреть на него глазами участников с разных сторон. Несмотря на субъективность мемуаров как исторического источника, главное, что содержится в них, — это дух эпохи, надежды и чувства, которые владели людьми и благодаря которым вершится большая история.

Будем надеяться, что этот сборник станет заметным событием в интеллектуальной жизни России и Болгарии.

Доктор исторических наук, проректор МГИМО (у) МИД России Е. М. Кожокин

* * *

Время — друг «истории» и враг «памяти». Каждое поколение заново открывает для себя прошлое. Однако этот процесс не прямолинеен. Он зависит от общественной среды и политических условий, и зачастую их жертвой становится историческая память. Долг историка — найти подход к общественному сознанию и помогать прошлому, хоть и заново осмысленному, не превратиться в политическое оружие. Эти слова звучат с особенной силой, когда речь идет о событиях — вехах в развитии одной нации, одного народа. Таким событием является Освободительная русско-турецкая война. Именно значимость этой войны в исторической судьбе Балкан зачастую превращают не только в научную проблему, но и в сюжет для политических страстей. Этот сборник — плод сотрудничества между русскими и болгарскими историками. Он важен не только потому, что публикуется в канун высадки русских солдат в июне 1877 г. на болгарский берег Дуная, но еще и потому, что дает сегодняшнему поколению русских представление о том, какими людьми были болгары в XIX в. и какой была их вера в силу «Деда Ивана». Перед глазами русского и болгарского читателя пронесутся бурные месяцы весны, лета и зимы 1877–1878 гг., наполненные незначительными на первый взгляд человеческими историями, деталями жизни отдельного человека — болгарского крестьянина, торговца, церковного деятеля или русского полководца, казака или военного врача. Каждый найдет в этой книге ответ на вечный вопрос о смысле жизни, о силе духа и готовности жертвовать собой за справедливое и благородное дело во имя Свободы.

Академик, профессор Константин Косев, Институт исторических исследований Болгарской академии наук

* * *

Лет двадцать назад в Болгарии признаком современного мышления стало отрицание значения русско-турецкой войны 1877–1878 гг. По мнению одних, она была лишь проявлением агрессивной российской внешней политики. Другие снисходительно рассуждали, дескать, освобождение Болгарии произошло слишком рано, болгарам требовалось еще несколько десятилетий развития в рамках Османской империи, а после бы они встали из нее сразу же в полный рост подобно Афине, вышедшей из головы Зевса. Для третьих освобождение стало удобным пугалом, которым можно пользоваться в современных политических спорах. Так и пришли к такому парадоксу, что при праздновании освобождения Болгарии вклад русских воинов в нее не вспоминается.

Предлагаемый сборник, дело совместных усилий русских и болгарских специалистов, — лишь одно из многочисленных свидетельств того, как современники относились к войне и последовавшему освобождению Болгарии. Авторов воспоминаний трудно обвинить в излишней пристрастности, и потому благородная цель составителей заключалась в том, чтобы источники говорили сами за себя. Это издание — своевременное дополнение к мероприятиям, которыми болгарская и российская общественность будет отмечать 140-ю годовщину освобождения Болгарии. И в завершение лишь приведу следующее. В 1878 г. два торговца из района Казанлыка сделали почти идентичные записи в своих торговых книгах. Один занес в графу доходов: «В этот год я получил лишь освобождение от турецкой тирании». А другой: «Благодарю Бога, что мы освободились от турецкого ига».

Бедные заблуждающиеся современники!

Член-корреспондент БАН, профессор Иван Илчев, бывший ректор Софийского университета им. св. Климента Охридского, директор университетского комплекса по гуманитарным исследованиям «Альма-матер»

Предисловие

Идея данного сборника родилась в Российском военно-историческом обществе (РВИО), когда летом 2016 г. коллеги из Софийского университета им. Св. Климента Охридского выступили с инициативой организовать совместные мероприятия к 140-летию со дня начала Русской-турецкой войны 1877–1878 гг., которая в Болгарии носит название «Освободительной», а в дореволюционной России обычно обозначалась как война «за освобождение болгарского народа». Была организована российско-болгарская исследовательская группа, состоящая из представителей Софийского университета им. св. Климента Охридского, Института славяноведения РАН, Московского государственного института международных отношений (университета) МИД России, Национального движения «Болгарское наследие», а также ряда военных историков. Для болгарской стороны данный сборник стал одним из итогов проекта «Будущее для прошлого — инструменты мягкой силы: культурная и научная дипломатия», реализуемого Университетским комплексом гуманитаристики (УКГ) «Альма-матер» при Софийском университете (программа VI «Академические инновации»). Он объединяет историков, филологов, политологов, журналистов, юристов, социологов и архитекторов — представителей болгарских университетов и исследователей из институтов Болгарской академии наук. Участники проекта осознают силу истории и свою ответственность за сохранность исторической памяти о взаимоотношениях двух народов, которую политическая конъюнктура все чаще ставит под нажим.

Основная цель заключалась в том, чтобы представить голоса участников той войны, русских, и прежде всего болгар (ведь их воспоминания впервые публикуются на русском языке. Мы хотим представить взгляд на те события не столько из высоких штабов, сколько «снизу», донести ту «правду», которая позднее будет названа «окопной», показать, чем являлась та война для русских и болгарских участников и населения Болгарии. В определенной степени речь идет о взгляде по обе стороны «фронта», правда, не врагов, а тех, для кого противостояние османам стало общим делом. Впрочем, общность целей вовсе не определяет единство позиций: для России это была прежде всего очередная героическая война, для болгар — кульминационный момент национального Возрождения. Некоторые моменты в воспоминаниях могут показаться неожиданными. Болгары действительно ждали русских как освободителей от многовекового османского ига, однако процесс национального освобождения и формирования национальной элиты начался задолго до 1877 г., а потому русская армия пришла вовсе не на пустое место. Равным образом как отношение к ней находилось под влиянием опасений, что, как и в 1828–1829 гг., она опять уйдет, оставив болгарский народ «один на один» со своими угнетателями. Именно для прояснения исторического контекста событий, который слабо известен широкому читателю, была написана подробная вводная статья.

Воспоминания публикуются двумя блоками: болгарским и российским. Названия даны составителями. Каждая публикация предваряется краткой биографической справкой об авторе. Русские воспоминания приведены к правилам современной орфографии и пунктуации. Комментарии сквозные для всех публикуемых воспоминаний.

Составители сборника выражают признательность за помощь в его подготовке всем коллегам и друзьям из России и Болгарии. Отдельная благодарность за поддержку научному директору РВИО М. Ю. Мягкову, начальнику Научного отдела РВИО Ю. А. Никифорову, члену-корреспонденту БАН, профессору И. Илчеву (руководителю Университетского комплекса гуманитаристики «Альма-матер»), профессору К. Грозеву (директору по науке УКГ «Альма-матер»), профессору К. В. Никифорову (директору Института славяноведения РАН), профессору Е. С. Узеневой (заместителю директора Института славяноведения РАН), члену-корреспонденту, профессору Л. П. Репиной (Институт всеобщей истории РАН), профессору З. А. Чеканцевой (Институт всеобщей истории РАН), профессору С. И. Муртузалиеву (Институт всеобщей истории РАН), доценту О. В. Воробьевой (Институт всеобщей истории РАН), профессору И. К. Лапшиной (Владимирский государственный университет им. А. Г. и Н. Г. Столетовых), профессору А. Б. Юнусовой из Уфимского научного центра РАН, К. Б. Календаревой, О. Чикановой, а также коллегам из Москвы, Екатеринбурга, Йошкар-Олы, Нижнего Новгорода, Омска, Самары, Ставрополя и Челябинска, с которыми мы работаем вместе и будем и дальше искать общие дороги через Время.

Наши предки писали коротко: «Ибо не знают, не разумеют те, кто ходят во тьме»[1], а нужно «Сие да се знае»[2].

К. А. Пахалюк, Р. Михнева, Р. Г. Гагкуев

Москва — София, апрель 2017 г.

Болгарское возрождение, русско-турецкая война 1877–1878 гг. и освобождение болгарского народа

Год 1453-й, когда Константинополь пал перед войском османских турок, стал переломным для всего Балканского полуострова[3]. Болгары к этому времени пережили последний Крестовый поход (1443–1444) и испытывали уже тяготы османского ига[4]. До окончательной ликвидации остатков славянских государственных объединений в западной части полуострова и независимых владений в Пелопоннесе и Мореи оставались недолгие годы. К северу от Дуная[5] Трансильвания, Валахия и Молдова вступили на трудный путь вассалитета, охраняя своей покорностью северные границы Османской империи. К этому времени территориальное расширение османских турок как на суше, так и на море еще не закончилось. Предстояли новые османские походы и окончательное подчинение Крымского ханства; новые битвы с рыцарством Европы за остров Родос (1480, 1522), первая осада Вены (1529), битва у Лепанто (1571), длительная осада Кандии (ныне Ираклион) на острове Крит (1648–1669); соперничество с Дубровником[6] и Венецией за Адриатику. Взятие Царьграда на Босфоре, града императора Константина Великого, столицы Восточной Римской империи, однако, считается не случайно днем «Х». Этот день — начало новой эпохи в истории не только Балкан и Причерноморья, но всего Восточного Средиземноморья и Европы[7]. Султану Мехмеду II дали прозвище «Фатих» — Завоеватель. Крест над куполами символа православия кафедрального собора Св. Софии отступил перед полумесяцем.

Османское нашествие на Запад в сторону столицы австрийских Габсбургов — Вены и в Средиземное море, продолжавшееся до середины XVII в., совпало по времени с периодом государственного укрепления Московии, как называли возрождающуюся вокруг Москвы Русь в Европе. Весь XVII в. московиты и османы то конфликтовали на просторах «Дикого поля», то праведно сохраняли мир. В конце XVII в. создание Каменецкого эялета[8] стало последней, но безрезультатной попыткой Османской империи сохранить свои позиции в Причерноморье. Салют, данный под окнами султанского дворца на Босфоре с корабля «Крепость», привезшего для переговоров с Высокой Портой думного дьяка Емельяна Украинцева, ознаменовал новое соотношение сил на Черном море. С начала XVIII в. западные дипломаты в Константинополе были вынуждены делить интриги, информацию и влияние с русскими дипломатическими представителями — Алексеем Дашковым, Иваном Неплюевым, Алексеем Вешняковым, Адрианом Неплюевым[9].

Весь XVIII — первая половина XIX в. стали временем укрепления русского дипломатического присутствия в Константинополе, а также участившихся побед русских воинов над турками. Один за другим падали оплоты османского господства и влияния в регионе — от Каспия и Кавказа до Бахчисарая и дунайских османских крепостей. Эгейское и Мраморное моря перестали быть турецкими озерами. Чесменский бой летом 1770 г. изменил баланс сил в регионе. Открытие Босфора и Дарданелл для свободного мореплавания и обоснование права России на вмешательства в пользу местных православных оставались вопросом нескольких дипломатических документов, которые вскоре появились, — Кучюк-Кайнарджийский[10] и Ясский мирные договоры[11]. Началась история «Восточного вопроса», неотъемлемой частью которого был вопрос независимости балканских славян, включая болгарский народ[12].

Девятнадцатое столетие стало временем расцвета балканских национально-освободительных движений и активного русского присутствия в регионе. В 1804 г. вспыхнуло Первое сербское восстание, жестоко подавленное турками. На защиту родственного народа выступила Россия, в 1806 г. объявив войну Турции. Боевые действия шли ни шатко ни валко, пока командование Дунайской армии не было поручено М. И. Кутузову. Он разгромил турок и за месяц до вторжения Наполеона в Россию заключил мир, по которому Сербия делала первый шаг к независимости — получила внутреннее самоуправление. Через полтора десятилетия подняли восстание греки. «Филики Этерия» — организация-ядро освободительного движения греков была основана в Одессе в 1814 г. Их движение привлекло большое внимание — в рядах повстанцев сражались добровольцы со всей Европы, в том числе и знаменитый лорд Дж. Байрон, а одним из лидеров был русский генерал греческого происхождения А. Ипсиланти. На их стороне сражались и болгары, набиравшие опыт[13]. На этот раз за восставших вступилась, правда ограниченно, и Европа. Совместный русско-англо-французский флот разгромил турок в Наваринской бухте, затем началась очередная Русско-турецкая война 1828–1829 гг., окончившаяся Адрианопольским мирным договором, за которым последовал Лондонский протокол 1830 г., признавший независимость Королевства Греции.

Надо признать, что помимо благородного желания защиты угнетенных в регион Россию привлекала и необходимость решения проблемы проливов, блокирующих вход и выход из Черного моря и хозяйственное развитие юга империи. В 1833 г. Петербург достиг максимального успеха в вопросе режима Босфора и Дарданелл, откатившись назад в 1840 г. под давлением европейских держав. Османская империя трещала по швам, ее называли «больным человеком Европы», чем решил воспользоваться император Николай I, в 1853 г. развязав войну. Без нужной серьезной дипломатической подготовки война оказалась обреченной на неудачу. Император просчитался. За турок вступились Великобритания, Франция[14], Сардинское королевство. Из легкого раздела наследства «больного человека» Крымская война превратилась в катастрофу для России и сильно пошатнула ее будущее продвижение на Балканы и к проливам. По ее итогам Россия фактически ушла из Балканского региона[15]. Но если в военном плане Россия потеряла достигнутое влияние, то, наоборот, росла динамика развития взаимосвязей с местными православными и славянскими народами.

В XVIII в. в России имели довольно смутное представление о Балканах. Так, например, первое упоминание этнонима «болгары» в дипломатической переписке посольства в Стамбуле датируется 40-ми гг. XVIII в.[16]. Весь XIX в. русский человек познавал полуостров. Не только сапог солдата ступил на полуостров, сюда пришли и ученые. Они активно собирали рукописи, изучали быт и нравы народов. Так, Болгарию для русского общества фактически открыл Ю. И. Венелин[17]. Уже во второй половине XIX в. оно неплохо представляло южных славян, правда, весьма романтично. Активнее стала работать среди болгар и русская военная разведка[18].

В то же время в России получало образование множество славян, на юге России жили переселенцы из Болгарии. В общем, к концу столетия русские и болгары были знакомы. И даже появился первый литературный герой-болгарин — Инсаров. Центральный персонаж вышедшего в 1860 г. романа И. С. Тургенева «Накануне», героическая натура, лишенная эгоизма, он всю свою жизнь подчиняет благу своей родины, стремится к борьбе с турками. В этом образе отразился происходивший в это время в Болгарии процесс национального возрождения.

* * *

Понятием «Болгарское возрождение» в болгарской историографии называют последние два столетия пятивекового османского владычества в болгарских землях[19]. Именно тогда начались и стали набирать скорость перемены во всех областях хозяйственного, социального, культурного и политического развития подвластного Порте христианского населения болгарских земель[20]. Начало эпохи возрождения связано с влиянием как минимум трех групп факторов: общего состояния османского общества в конце XVII — начале XVIII в.[21], усиливающегося влияния больших европейских государств на Балканах, процессов внутреннего болгарского развития.

Продолжительный военно-политический и финансовый кризис, в который вошла Османская империя в XVIII в., привел к постепенному распаду аграрных отношений, господствовавших на болгарских землях, подчиненных Великой Порте: тимарская система владения землей за службу султану отмирала, расширялась практика откупов, увеличивалось количество частновладельческих хозяйств — чифтликов. Эти новые тенденции дали толчок к установлению рыночных отношений в болгарских землях. Развивалась торговля с Францией, Австрией, Россией, итальянскими городами, Голландией, Англией. В ремесленном производстве и предпринимательстве (особенно при выполнении значительных по объему государственных заказов на различные виды сельскохозяйственной продукции) отмечается видимое процветание. Усиленный же поиск сырья для текстильного производства создал предпосылки для развития мануфактурного, а в 30-е гг. XIX в. — и фабричного производства.

Во второй и третьей четвертях столетия, когда турецкое правительство предприняло последовательные реформаторские усилия (так называемые реформы Танзимата[22]), хозяйственный подъем стал еще более осязаем. Было положено начало банковскому делу и акционерным обществам, модернизировалась система дорог (первые железные дороги, современные шоссе, телеграфное сообщение, морское и речное судоходство), изменился социальный облик болгарского общества. Представители возрожденческой буржуазии на практике заняли ключевые позиции в имперской экономике не только в болгарских провинциях. Болгарские торговые конторы можно было встретить в больших городах и даже в арабских провинциях империи, например в Египте.

Усиленная хозяйственная активность и увеличившиеся материальные возможности подвластного христианского населения оказались важной предпосылкой духовного пробуждения болгар эпохи возрождения[23]. В условиях чужого ига и отсутствия любых институтов этноконфессионального представительства и государственности православие и Церковь играли ключевую роль в процессе становления болгарской нации. Первые проявления этого продолжительного процесса связаны с именами Паисия Хилендарского (1722–1773)[24] и Софрония Врачанского (1739–1813) — болгарских священнослужителей, осознававших пользу от знакомства с родной историей, сохранения и развития старых литературных традиций. Большая заслуга отца Паисия состоит в том, что спустя годы исследовательской работы он смог составить в 1762 г. одну небольшую книгу — «Историю славяно-болгарскую», чем положил начало болгарской национальной идеологии. Ее переписывали, распространяли и изучали. Это активизировало не только процесс осмысления роли «истории», но и стало серьезным вызовом, подтолкнув болгар активно развивать сеть школ[25].

Еще в XVIII — начале XIX в. среди болгар под влиянием идей европейского Просвещения и по примеру соседних балканских народов усилился интерес к светскому образованию. Желание получить более качественные знания привело к реформированию существующих школ при монастырях и к восприятию самых современных методик преподавания. В 30–40-е гг. XIX в. были созданы так называемые Белл-Ланкастерские школы взаимного обучения, а после них появились общие и женские школы. После Крымской войны возникли и первые гимназии, и специализированные школы. Движение за новоболгарское просвещение, бывшее делом самих болгарских общин, охватило все болгарские земли, включая и многочисленных болгар Валахии и Молдовы, Украины и юга России[26]. Через образование болгары хотели отстоять свою этническую идентичность, противопоставляя ее греческой пропаганде, особенно после создания Греческого государства.

Одно из самых массовых общеболгарских движений в эпоху национального возрождения было связано с так называемым болгаро-греческим церковным спором. В первые столетия османского владычества серьезного напряжения между болгарами и Вселенской патриархией в Константинополе не существовало. Как известно, независимая Болгарская патриархия была уничтожена после взятия Тырново[27] (1393 г.), и вопреки тому, что архиереями в болгарские земли назначались преимущественно греки, православная церковь играла важную роль в сохранении болгарского национального самосознания. В XVIII в., однако, представители так называемого фанариотского сословия[28] постепенно заняли ключевые позиции в Константинопольской патриархии. В своем желании добиться личного благополучия и усилить свое общественное влияние фанариоты создали порочную практику покупки церковных постов и званий. Увеличились церковные сборы и налоги. В 1766–1767 гг. были последовательно уничтожены независимая Сербская (Печская) патриархия и Охридская архиепископия. Греческий язык стал обязательным в церковной службе, а греческие просвещение и книжность расширили свое влияние на молодых и образованных болгар. В первые десятилетия XIX в. была выработана и пресловутая «Мегали идея» — греческая националистическая доктрина восстановления прежней Византийской империи за счет южных славян и негреческих православных общностей Балкан. Начиная с середины второй половины XVIII в. потенциальную угрозу консолидации греков и активизирующуюся эллинизацию болгар заметили Паисий Хилендарский[29] и Софроний Врачанский[30], призывавшие своих соплеменников приложить усилия к сохранению болгарского языка и литературы[31]. Первые открытые столкновения не заставили себя ждать. Они начались в 20-е и 30-е гг. XIX в., когда в отдельных регионах Османской империи, населенных преимущественно болгарами (Врачанском, Скопском, Самоковском, Новозагорском и др.), болгарское население поднялось против злоупотреблений греческих архиереев и стало настаивать на замене их болгарскими священнослужителями. Начало организованного церковного движения связано также с «Тырновскими событиями» 1838–1839 гг., во время которых Высокой Порте и Константинопольской патриархии были отправлены прошения о замене митрополита города Велико-Тырново греческого происхождения, Панарета, болгарином Неофитом Бозвели.

Болгаро-греческий церковный спор прошел через два основных этапа[32] и завершился 27 февраля 1870 г. с выходом султанского фермана (указа), разрешающего создание Болгарской экзархии[33]. В 1871 г. в Константинополе был созван церковно-народный собор, выработавший устав Экзархии. Достигнутая победа в церковном вопросе привела не только к признанию болгар отдельной этно-конфессиональной общностью в Османской империи, но и к определению исторически сложившихся этнических границ возрождающейся нации. Во второй половине XIX в. они включали Добруджу, Мизию, Фракию и Македонию. Эти территории от Дуная до Эгейского моря и от Черного моря до Охридского озера почти полностью вошли в текст договора, составленного графом Н. П. Игнатьевым[34] (так называемый Сан-Стефанский предварительный мирный договор от 3 марта (нового стиля) 1878 г.).

В XVII и начале XIX в. сопротивление болгар иноземному владычеству нашло выражение в разрастании гайдуцкого[35] движения и в участии добровольцев в русско-турецких и австро-турецких войнах. Болгары участвовали в восстаниях соседних балканских народов — сербов и греков[36]. Первые самостоятельные попытки восстановления независимого болгарского государства были предприняты в 30–40-е гг. XIX в.: Велчова завера 1833–1835 гг.[37] и так называемые Браильские бунты 1841–1843 гг.[38]. Массовые восстания были организованы и в северо-западных землях (вблизи Видина, Лома, Беркова, Пирота, Ниша). Также важную роль в популяризации болгарского политического вопроса сыграли Нишское (1841 г.) и Видинское (1850 г.) восстания, привлекшие внимание европейской дипломатии к судьбе зависимого болгарского населения.

Крымская война дала толчок к борьбе болгарского народа за освобождение[39]. В годы войны были созданы первые эмигрантские политические организации — Бухарестская эпитропия, переименованная в 1862 г. в Добродетельную дружину, и Одесское болгарское настоятельство, учрежденное 2 февраля 1854 г.[40]. Обе организации[41] поддержали создание добровольческих отрядов, а после поражения России сосредоточили свои усилия на благотворительной деятельности. Позднее, следуя за изменениями во внешней политике князя А. М. Горчакова[42], деятели Добродетельной дружины и Одесского настоятельства несколько раз предлагали различные проекты разрешения болгарского вопроса. В их числе высказанная весной 1867 г. идея о создании Югославянского царства, в котором болгары получили бы автономный статус; создание Второй болгарской легии[43] в Белграде осенью 1867 г.; проект дуалистической болгаро-турецкой монархии в январе 1869 г. и проч.

В 50–60-е гг. XIX в. все более важную роль в политической борьбе болгар стали играть революционные идеи. Первым идеологом и руководителем болгарского национального движения стал Георги Раковский[44], подготовивший три плана освобождения своей родины. Первоначально Раковский отстаивал идею всеобщего народного восстания, руководимого из единого центра, в координации с действиями некоторых Балканских стран и при поддержке России или Франции. Весной 1862 г. в Белграде он составил и Первую болгарскую легию[45], но постепенно переориентировался на самостоятельные действия и четническую тактику[46].

Параллельно с Георгием Раковским активную политическую деятельность в 60-е гг. XIX в. развил и Тайный центральный болгарский комитет (ТЦБК, созданный весной 1866 г. в Бухаресте[47] и самораспустившийся в начале 1868 г.), и Болгарский революционный центральный комитет (БРЦК, созданный также в Бухаресте осенью 1869 г. и действовавший до лета 1875 г.). Оба комитета выработали собственные уставы и программы, издавали газеты («Народность», «Свобода», «Независимость»), выстроили сеть местных комитетов, осуществляли последовательную пропаганду болгарского вопроса. В деле подготовки национальной революции особенная заслуга принадлежит Любену Каравелову (1834–1879)[48] и Василу Левскому (1837–1873)[49], после смерти Раковского ставшими наиболее авторитетными лидерами дела освобождения, а также способствовавшими его переходу на более высокий идейный уровень. Благодаря Левскому внутри страны была создана Внутренняя революционная организация, привлекшая множество сторонников. В конце 1872 г., однако, власти провели массовые аресты, поймали и Левского, которого осудили на смерть. Этот тяжелый удар неблагоприятно сказался на БРЦК[50], и в 1873–1874 гг. комитетская организация переживала серьезный кризис.

Тем временем на западе Балканского полуострова, в Герцеговине, 23 июня (5 июля) 1875 г. поднялось восстание, в начале осени перебросившееся и на Боснию. К Черногории, уже оказывавшей помощь восставшим, присоединилась Сербия, в сентябре начавшая военные приготовления. В рядах повстанцев сражался будущий король Петр Карагеоргиевич. Наибольшее внимание эти события привлекли в Вене и Петербурге. Обе стороны были недовольны происходящим, но в силу разных причин: министр иностранных дел Австро-Венгрии Д. Андраши выступал против создания сильного славянского государства на Балканах. А. М. Горчаков[51] опасался новой войны, но ратовал за предоставление определенной автономии «на манер Румынии». Чем больший размах приобретало восстание, тем глубже становились противоречия между Россией и Австро-Венгрией. Но глава российской дипломатии не хотел и не видел иного способа решения вопроса, как совместные действия с Веной. Важную роль в этом играли и уже выработанный стереотип решения внешнеполитических балканских проблем совместно с Австро-Венгрией и Германией, и обоснованное опасение, что изолированные действия российской дипломатии чреваты серьезными последствиями. А союзников найти было сложно.

Германская дипломатия в ходе Восточного кризиса 1875–1878 гг. вела свою игру: подталкивала Россию к вооруженному выступлению против Турции, настраивала Англию против России, одновременно поощряя ее к захвату Египта, чем надеялась надолго рассорить Лондон и Париж. О. фон Бисмарку требовались развязанные руки в отношении Франции, дабы завершить ее разгром, начатый в 1870 г., и низвести ее до уровня второстепенной державы[52].

Традиционная британская политика сохранения статус-кво в отношении Османской империи трещала по швам — британская пресса стала публиковать свидетельства отчаянного положения подданных султана. Тогда был сделан акцент на значении Турции как стража британских морских коммуникаций и владений. Это приобрело особое значение в связи с продвижением России в Средней Азии, а соответственно — и к Индии. В итоге все возможные инициативы Петербурга, пройдя «обработку» в Вене, окончательно выхолащивались в Лондоне. Там были откровенно недовольны повстанцами, премьер-министр Б. Дизраэли поделился мыслями с приятельницей леди Честерфилд: «Это ужасное герцеговинское дело можно было бы уладить в неделю… обладай турки должной энергией»[53]. В итоге между столицами великих держав шел активный обмен документами, предпринимались изначально мертворожденные попытки выработки консенсуса.

Но тут в тонкую и сложную дипломатическую игру европейских столиц вмешался новый фактор — в Болгарии вспыхнули два востания — Старозагорское в сентябре 1875 г. и Апрельское весной 1876 г.[54]. Их инициаторами стали Христо Ботев[55], Стефан Стамболов[56] и Иван Драсов[57]. Еще 12 августа 1875 г. они организовали «внеочередное» собрание в Бухаресте, на котором был сформирован новый комитет — Болгарский революционный комитет (БРК). Под председательством Панайота Хитова участники выработали план «всенародного восстания в болгарских землях». В исполнение принятых решений в страну отправили апостолов[58], должных заняться подготовкой предстоящего бунта. Была сформирована группа во главе со Стояном Заимовым[59], которой следовало организовать покушение на султана Абдул-Азиса и устроить поджог османской столицы. Христо Ботев же отправился в Одессу, чтобы привлечь служащих в российской армии болгар в качестве добровольцев. Предусматривалось и создание чет на сербской и румынской территориях, в решающий момент включившихся бы в действия восставших. Месячный срок на подготовку, однако, оказался недостаточен. В назначенную дату, 16 сентября 1875 г., попытки восстания были предприняты лишь в Старой-Загоре, в округе Русе[60] и Шумена[61]. Сотни болгар попали в руки властей, а семь наиболее видных участников восстания — жителей Старой-Загоры — были повешены.

Провал задуманной акции, вошедшей в историю под именем «Старозагорского восстания», отразился на судьбе БРК. 1 октября 1875 г. в Бухаресте было созвано общекомитетское собрание. Обсуждались причины неудачи, все присутствующие пришли к выводу, что политическая обстановка на полуострове оставалась благоприятной для вооруженных действий против Высокой Порты. Потому Стефан Стамболов и Филипп Тотю получили задание найти подходящих людей и заняться подготовкой нового восстания. Тем не менее сразу после собрания БРК окончательно самораспустился. В создавшейся ситуации радикально настроенные члены комитета решили собраться в Гюргево (ныне — Джурджу), где продолжить начатое дело.

Заседания начались 11–12 ноября 1875 г. под руководством Стефана Стамболова. Был выработан подробный план будущего восстания, определены пять революционных округов[62] и назначены их руководители, обсуждена предварительная пропаганда и военно-техническая подготовка, выяснена тактика, уточнены обещания эмиграции. Предполагались диверсии на железной дороге, телеграфных линиях, стратегически важных мостах, что должно было создать властям трудности. Рассматривалась идея учреждения Временного гражданского правительства, которое бы взяло на себя управление отделившейся в ходе восстания зоной «свободных» болгарских земель. Гюргевские апостолы рассчитывали на поддержку России и пытались координировать свои действия с сербским правительством, в то самое время ведшим тайные переговоры с Черногорией о вероятной войне против Турции.

Заседания в Гюргево продолжались до 25 декабря 1875 г., после чего апостолы отправились в определенные им округа (руководитель каждого округа назывался «апостолом»). Усилия всех были сосредоточены на восстановлении комитетской сети, пропаганде идеи всеобщего восстания весной 1876 г. и обеспечении его участников необходимым вооружением. Наиболее успешно с этими задачами справились в Четвертом (Панагюрском) округе, где под руководством Панайота Волова[63] и Георгия Бенковского[64] население массово и с энтузиазмом включилось в подготовку. 14 апреля 1876 г. в местечке Обориште, рядом с Панагюриште, было проведено собрание представителей всех комитетов Четвертого округа. Апостолы других трех округов (Тырновского, Сливенского и Врачанского) приложили усилия к исполнению принятых в Гюргево решений, но не везде сумели осуществить необходимую военно-техническую подготовку. Тем временем в результате предательства одного из заговорщиков власти получили информацию о готовящемся восстании. При попытке арестовать лидеров Панагюрского округа 20 апреля 1876 г. восстание было объявлено в Копривштице и Панагюриште. Всего за несколько дней бунт охватил весь район Средна-Горы и Родопских гор. Позднее новость о начале восстания достигла и других округов.

После первоначальной оторопи от массового характера и широкого охвата Апрельского восстания[65] Высокая Порта мобилизовала все силы для подавления бунта в болгарских землях. Регулярная армия и башибузуки[66] утопили в крови восставшие города и села. С особой жестокостью бунт был подавлен в Клисуре и Стрельче, Панагюриште и Батаке[67], Брацигове и Перуштице, в районах Сливена, Габрово[68], Трявна, Севлиево[69]. Чета попа Харитона девять дней героически оборонялась в Дряновском монастыре против десятитысячного отряда регулярной армии. Подобная судьба ждала и четы Цанко Дюстабанова, Йонко Карагёзова, Стоила-воеводы, Христо Ботева, Таню Стоянова.

Драматичные события в Болгарии апреля — мая 1876 г. придали Восточному кризису новый вид. Жертвенность населения восставших районов и последовавшая вспышка насилия в стране, чинимого турецкими властями, вызвали волну возмущения во всех европейских странах. Особенное впечатление на демократическую общественность произвел подвиг Ботева и его четы, 17 апреля переправившейся из Валахии на болгарский берег Дуная на захваченном австрийском пароходе «Радецкий» и после тяжелых боев достигшей Врачанских отрогов Балканского хребта, где ее окончательно разбили. Летом 1876 г. в Бухаресте было создано Болгарское центральное благотворительное общество, занявшееся помощью пострадавшим в восстании и популяризацией болгарского вопроса в мире. Организовалась группа болгар, посетившая столицы великих держав и просившая их вмешательства в разрешение болгарского вопроса…

Несколько позднее в «Политическом обзоре за 1855–1879 гг.» канцлер А. М. Горчаков писал об Апрельском восстании: «Невмешательство в эти осложнения может оказаться удобным для западных держав. Их мало касалось то обстоятельство, что христиане Турции будут раздавлены, особенно если это славяне, о которых шла речь. Но Россия не могла остаться равнодушной. Помимо своих чувств и традиции, которые не позволили ей присутствовать при истреблении своих собратьев по вере на Востоке, тут были непосредственно затронуты ее политические интересы»[70]. Петербург выступил с более решительными предупреждениями Порте. Молодой российский дипломат А. Н. Церетелев был включен в Международную комиссию по расследованию событий в Болгарии. Его сопровождали представители дипломатического корпуса и публичной печати западных стран — американцы Юджин Скайлер и Макгахан, немец Шнайдер. Церетелев тщательно собрал списки уничтоженных сел и жертв подавления восстания. Они были опубликованы в «Правительственном вестнике» в августе 1876 г. Российский посол в Константинополе Н. П. Игнатьев с супругой оказывали помощь болгарским детям-сиротам, некоторым болгарам способствовали в отправке в Россию.

Иначе себя вел британский дипломатический представитель. Он отправлял депеши, в которых передавал ложные сообщения о зверствах повстанцев, а материалы о расправах турок над мирным населением называл «чудовищно преувеличенными». Но британская общественность занимала иную позицию. В начале июня в стране стали собираться первые митинги. Английский исследователь Р. Т. Шенон насчитал не менее 500 собраний, заседаний, митингов, посвященных балканским проблемам того времени. Сочувствие выразили Ч. Дарвин, Г. Спенсер, У. Моррис, Р. Браунинг. Премьер-министр Дизраэли сначала пытался говорить о «неизбежности насилия на Балканах по причине отсталости населения», но в конце июля признал в парламенте факт жестоких расправ со стороны турок[71]. Известный британский политик и публицист У. Гладстон в этот момент сочинил свой памфлет «Ужасы в Болгарии и Восточный вопрос»[72], разошедшийся в огромном количестве. Гладстон не только турок обвинял в сложившейся ситуации, но и Великобританию, своим попустительством ставшей «морально ответственной за самые низкие и черные преступления, совершенные в этом столетии». Активную позицию заняли британские парламентарии, писавшие запросы в правительство и требовавшие от Форин оффис[73] отказаться даже от моральной поддержки османских властей. Дипломаты были вынуждены сообщить Порте, что под влиянием общественности правительство Ее Величества вынуждено отказаться от вмешательства в защиту Османской империи в случае войны.

Апрельское восстание всколыхнуло Европу. Во французском парламенте В. Гюго обрушивал гнев на пассивность европейской дипломатии. Но наибольший масштаб реакция приняла в России. Горячо в защиту болгар выступил Ф. М. Достоевский, описывая происходящее: «Десятки, сотни тысяч христиан избиваются как вредная паршь, сводятся с лица земли с корнем, дотла. В глазах умирающих братьев бесчестятся их сестры, в глазах матерей бросают вверх их детей-младенцев и подхватывают на ружейный штык»[74]. Руководимый схожими эмоциями И. С. Тургенев «ночью, во время бессонницы, сидя в вагоне Николаевской дороги — под влиянием вычитанных из газет болгарских ужасов»[75] написал стихотворение-памфлет «Крокет в Виндзоре»:

Сидит королева в Виндзорском бору…

Придворные дамы играют

В вошедшую в моду недавно игру;

Ту крокет игру называют…

Ей чудится: вместо точеных шаров,

Гонимых лопаткой проворной,

Катаются целые сотни голов,

Обрызганных кровию черной…

То головы женщин, девиц и детей…

На лицах — следы истязаний,

И зверских обид, и звериных когтей —

Весь ужас предсмертных страданий…

Вернулась домой — и в раздумье стоит…

Склонились тяжелые вежды…

О ужас! кровавой струею залит

Весь край королевской одежды!

«Велю это смыть! Я хочу позабыть!

На помощь, британские реки!»

«Нет, ваше величество! Вам уж не смыть

Той крови невинной вовеки!»

Впервые это стихотворение было опубликовано в болгарской газете «Стара планина», в России пресса опасалась это издавать. Однако путевку в массы произведению предоставил наследник престола цесаревич Александр Александрович, процитировав на одном из литературных вечеров. После этого стихотворение перевели на множество языков, но в Великобритании, по понятным причинам, его так и не опубликовали.

Выступили в поддержку болгар И. Е. Репин, В. С. Поленов, Д. И. Менделеев, В. М. Гаршин, художник К. Е. Маковский выставил свою картину «Болгарские мученицы», с трагизмом рисовавшую расправу башибузуков. Московский славянский комитет активизировал свою деятельность, а его председатель И. С. Аксаков обратился к заместителю главы МИДа, указывая, что русское общество ждет от правительства изъявления его мыслей и намерений.

И на этом фоне Восточный кризис вышел на свой новый виток — Сербия объявила войну Турции. Изначально великие державы предупреждали, что в случае прямого участия страны в кризисе она будет лишена защиты. Король Милан и Скупщина (парламент) учитывали это в своей политике. Хотя при этом способствовали восставшим — за оружием в Белград приезжали и болгарин П. Хитов, и босниец В. Пелагич. Общественное мнение же выступало за войну. Апрельское восстание произвело громадное впечатление. Несмотря на поражение, оно в Сербии было воспринято как признак кризиса Османской империи. В мае — июне спешно завершались военные приготовления: размещались займы, реорганизовывалась армия, привлекались добровольцы. 30 (18) июня 1876 г. были объявлены война и объединение Сербии и Боснии.

В России эти события вызвали отклик в самых широких массах: собирались пожертвования, отправлялись военные госпитали, возникло массовое добровольческое движение. «Кто из нас не помнит этого замечательного времени. Нет деревушки, которая не слышала бы о „добровольцах“; нет города, в котором толпы народа не провожали бы их с благословениями и пожеланиями. Помещик, мужик от сохи, отставной солдат, офицер — все потянулись на войну, где рядом с кровью братьев-сербов лилась уже русская кровь», — вспоминал современник[76]. Во главе сербской армии встал генерал-майор в отставке, «лев Ташкента» М. Г. Черняев. Всего порядка пяти тысячи русских добровольцев сражались против турок. Среди них присутствовали и офицеры, которым сохранялись чины и очередность продвижения по службе. Они укрепили милиционную армию Сербии, но этого было недостаточно. Войска султана одерживали победы, и лишь угроза Петербурга вмешаться в войну предотвратила разгром королевства.

* * *

Параллельно дипломаты искали пути выхода из кризиса. Канцлер Горчаков стремился к договоренности с Австро-Венгрией и считал, что личная встреча императоров сможет тому поспособствовать. Августейшие особы увиделись 8 июля (26 июня) в замке Рейхштадт. Переговоры не завершились подписанием соглашения, на нем была достигнута устная договоренность, и позднее каждая сторона зафиксировала собственный вариант результатов встречи и настаивала на нем. Но дальнейшие маневры как Петербурга, так и Вены и остальных столиц великих держав на дипломатическом поприще не давали результатов. В российских правящих кругах набирала все большую силу «партия действия». Осенью 1876 г. войскам трех военных округов было предписано готовиться к мобилизации.

В ноябре — декабре 1876 г. мелькнул последний луч надежды на благополучный исход затянувшейся переговорной одиссеи. Собравшиеся в Константинополе представители держав под председательством Н. П. Игнатьева договорились (без турецкого участия) о программе реформ, являвшихся, по мнению Горчакова, приемлемым минимумом, — предусматривалось объединение Боснии и Герцеговины, разделение Болгарии на Восточную и Западную со столицами в Тырново и Софии. Им гарантировалась местная администрация, свобода вероисповедания, равенство прав христиан и мусульман.

3 января 1877 г. (23 декабря 1876 г.), едва конференция официально открылась, прозвучал пушечный салют, и представитель султана радостно возвестил, что его величество даровал верноподданным конституцию, в которой предоставил им всем, независимо от религии, широкие права, и, стало быть, ни в каком особом попечении болгары, боснийцы и герцеговинцы не нуждаются[77]. Нигде эти обещания не были приняты всерьез, но они лишали дипломатическое вмешательство формального обоснования.

В России общественное мнение оказывало сильнейшее давление на царя и его окружение. Газеты пестрели призывами к войне, поддался общему порыву Ф. М. Достоевский: «На войну! Мы всех сильнее!» Да и бесконечно содержать ударную армию, сосредоточенную в Бессарабии еще в ноябре 1876 г. и приготовленную для броска на Балканы, Россия не могла. 24 (12) апреля 1877 г. Александр II[78] подписал в Кишиневе[79] манифест о войне. По своим побудительным мотивам это была, как писал Достоевский, народная война, итог давления общественности на власть[80]. В официальных документах Генерального штаба ее цели формулировались так: «Вырвать из власти турок ту страну, Болгарию, в которой они совершили столько злодейств».

* * *

Военная кампания 1877–1878 гг. План военной кампании против Турции разрабатывался генерал-лейтенантом Н. Н. Обручевым[81], который к середине 1870-х гг. постепенно становится правой рукой военного министра Д. А. Милютина[82]. Обручев делал ставку на решительность и хотел, чтобы русская армия избежала затяжной позиционной войны. «Мы должны перейти Дунай, так сказать, мгновенно, — говорилось в плане, — затем разом очутиться за Балканами, а из укрепленных пунктов брать только то, что безусловно необходимо для ограждения нашего тыла»[83]. Затем, «решаясь занимать часть Болгарии с долиной Марицы и Адрианополем[84] включительно, надо быть готовым (выделено в оригинале. — Прим. ред.) и к следующей, еще более энергичной мере побуждения турок, т. е. к удару на самый Константинополь»[85]. Кавказскому театру отводилась вспомогательная роль.

Впрочем, план Обручева не являлся обязательным к выполнению и подвергся существенной корректировке. Если изначально планировалось привлечь к действиям за Дунаем шесть корпусов (около 300 тысяч человек), то в действительности в начале войны в распоряжении главнокомандующего великого князя Николая Николаевича Старшего[86] оказалось лишь четыре корпуса (около 200 тысяч человек). Этих сил было недостаточно для решения поставленной задачи[87].

Выбор Николая Николаевича в качестве главнокомандующего в начале войны вызвал полное одобрение в военной среде, однако в ходе боевых действий сказалась его недостаточная опытность в самостоятельном командовании, а штаб великого князя, возглавляемый генералом от инфантерии А. А. Непокойчицким[88] и его помощником полковником К. В. Левицким[89], заслужил массу нареканий из-за плохой организации штабной работы и ошибок в планировании операций[90].

Таким образом, еще до начала кампании были приняты решения, ставившие русскую армию в непростые условия: ни количество сил, ни Верховное командование не соответствовали поставленным задачам.

24 (12) апреля 1877 г. Османской империи была объявлена война, и русские войска, по соглашению с румынским правительством, вошли на территорию Румынии. Вместе с русскими на войну отправлялись и болгарские добровольцы, из которых было сформировано шесть дружин[91]. Командование над Болгарским ополчением[92] было доверено русскому генералу Н. Г. Столетову[93]. Делегация города Самары вручило болгарам знамя — красно-бело-синее полотнище с крестом. Сейчас Самарское знамя почитается в Болгарии как национальная святыня.

В мае 1877 г. действующая армия заняла территорию Румынии, и началась подготовка к переправе через Дунай. Моряки провели минирование русла Дуная, в ходе которого отличились лейтенанты А. П. Шестаков[94] и Ф. В. Дубасов[95] со своими подчиненными, потопившие турецкий монитор. Трофеем русских моряков стало турецкое знамя, а их подвиг, первый в этой войне, стал широко известен в России и за рубежом.

Традиционно боевые действия Русско-турецких войн в конце XVIII — начале XIX в. развивались главным образом в нижнем течении Дуная. Простота морского снабжения армии сравнительно с сухопутным заставляла русскую армию тяготеть к побережью Черного моря. Однако из-за того, что после Крымской войны 1853–1856 гг. Россия не успела восстановить Черноморский флот, вариант снабжения войск по морю отпадал. С другой стороны, переправа в среднем течении Дуная сулила определенные выгоды. Русская армия с запада обходила мощный четырехугольник турецких крепостей Рущук (Русе)[96] — Шумла (Шумен) — Силистрия (Силистра) — Варна[97], в котором располагалась бо́льшая часть турецких войск, и избегала операций в малонаселенном районе Добруджи, где было проблематично снабжать армию водой и продовольствием. Стратегические и политические мотивы требовали переправы через Дунай в промежутке между Видином и Силистрией. Все это было учтено в плане Обручева.

Местом переправы был избран участок Зимница (Зимнича)[98] — Систово (Свиштов)[99], где лежит самая южная точка течения Дуная. Отсюда было ближе всего до Шипкинского (Шипченского) перевала через Балканский хребет[100]. Этот перевал изначально намечался в качестве ворот, через которые русская армия должна пройти к Константинополю.

В ночь на 27 (15) июня 1877 г. 14-я пехотная дивизия генерал-майора М. И. Драгомирова[101] при поддержке других частей с боем переправилась через Дунай в районе болгарского города Систово. Первое крупное столкновение русских и турецких войск на Балканском театре окончилось блестящим успехом русского оружия. Переправа прошла с умеренными потерями, и саперы принялись наводить мосты для основных сил действующей армии. Довольно быстро на другом берегу было сосредоточено до 120 тысяч человек[102].

Чтобы обеспечить движение к Константинополю, великий князь Николай Николаевич выставил заслоны к западу и востоку. Командование Западным отрядом принял генерал-лейтенант Н. П. Криденер[103], который обложил крепость Никополь (Никопол)[104]. Восточный фланг армии прикрыл Рущукский отряд, который возглавил цесаревич Александр Александрович (будущий Александр III[105]), в задачу которого входило обложить и, по возможности, взять крепость Рущук.

Наступление начал Передовой отряд под командованием генерал-лейтенанта И. В. Гурко[106], в который вошли русские части и болгарское ополчение. Небольшой отряд генерала Гурко 2 июля (25 июня) 1877 г. овладел Великим Тырновом (Велико-Тырново), средневековой столицей Болгарии. Затем Гурко перешел Балканский хребет и оказался по ту сторону Балкан к полной неожиданности для противника. Вскоре турки были выбиты с ключевого Шипкинского перевала, где солдаты обнаружили пирамиды из голов русских пленных — первое свидетельство турецких зверств[107]. После того как русские и болгарские части оказались за Балканским хребтом, а 15 (3) июля Криденер взял Никополь, в Константинополе началась паника.

Война начиналась вполне успешно для армии Александра II, а легкие победы вселяли в русское командование уверенность в быстром и благополучном исходе войны. Однако в этот момент начал сказываться недостаток сил. Отряд генерала Гурко был слишком слаб, чтобы всерьез угрожать забалканским владениям султана. Обеспокоенные турки начали морем перебрасывать из Албании мощную армию генерала Сулеймана-паши[108], насчитывающую 25 тысяч человек. В боях при Нова-Загоре и Стара-Загоре состоялось боевое крещение Болгарского ополчения. Командир 3-й болгарской дружины подполковник П. П. Калитин[109] погиб, спасая Самарское знамя из рук турок, но мужество русских и болгарских солдат не могло компенсировать численное превосходство противника, и Гурко вынужден был отойти к Балканам. После ухода Передового отряда болгарское население подверглось зверскому насилию, а Стара-Загора, цветущий прежде город, был сожжен и разорен[110].

В этот ключевой момент войны русские войска занимали территорию за Дунаем, представляющую собой почти правильный квадрат 90 на 90 км, с трех сторон которого нависали турецкие силы. 19 (7) июля Западный отряд Криденера неожиданно натолкнулся на войска Османа-паши, которые опередили его в Плевне (Плевен)[111] буквально на несколько часов. Несмотря на доблесть, проявленную войсками, особенно Костромским полком, взять Плевну с ходу не удалось. Вторая попытка, состоявшаяся 30 (18) июля вопреки мнению Криденера и его штаба, окончилась уже более крупной неудачей. Штурмующие потеряли около 3,5 тысячи человек, и в их тылах на некоторое время воцарилась паника.

Эта первая серьезная неудача оказала деморализующее воздействие на все русское командование. Стало ясно, что легкого похода не получается, а начальствующие лица теперь действовали с опаской[112]. Провал штурмов 19 (7) и 30 (18) июля отчасти объясняется недостатком сил в Западном отряде. Рущукский отряд (12-й и 13-й корпуса), прикрывавший противоположный фланг, был слишком велик для своей пассивной задачи, но слишком мал для того, чтобы вести активные действия. Положение на южном фланге также было угрожающим, поскольку соединение Сулеймана-паши, накопившего под своим началом до 40 тысяч человек, с армией, находившейся в четырехугольнике крепостей (70 тысяч человек, не считая гарнизонов), грозило полностью перевернуть стратегическое положение на Балканском театре военных действий. Ситуация была опасной еще и потому, что Плевна, где спешно окапывался Осман-паша[113], находилась в двух переходах от Систова. Значение этого последнего города, где находились все переправы через Дунай, можно сравнить с гвоздем, на котором «висела» вся действующая армия. Неудача Западного или любого другого отряда ставила под угрозу фланги и тыл других войск. К этому следует добавить, что при армии находились император Александр II, его брат великий князь Николай Николаевич, наследник престола Александр Александрович, великий князь Владимир Александрович, следующий в очереди на престолонаследие, и, наконец, военный министр. Ошибка могла поставить под угрозу не только кампанию, но и правящую династию.

Пока на Балканском театре турки перехватывали инициативу и для войск великого князя Николая Николаевича создавалось угрожающее положение, неблагоприятный оборот приняли и боевые действия на Кавказе. Кавказский театр представлял собой изолированный район, пересеченный горными хребтами. Действующий корпус русской Кавказской армии насчитывал чуть более 50 тысяч человек под командованием генерала от кавалерии М. Т. Лорис-Меликова[114]. Взятие Ардагана и Баязета, двух приграничных турецких крепостей, не составило большого труда, однако встретив упорное сопротивление турок на Зивинских позициях, Лорис-Меликов вынужден был отступить.

Август 1877 г. стал кульминационным моментом Русско-турецкой войны на Балканском театре. Попав в сложную ситуацию, русское командование приняло решение задействовать подкрепления. На помощь великому князю Николаю Николаевичу мобилизовывалась гвардия, гренадерский корпус и еще две армейские дивизии. К боевым действиям привлекались румынские войска.

19 (7) августа накопивший силы Сулейман-паша показался перед немногочисленными защитниками Шипкинского перевала. 21 (9) августа на Орловский полк и дружины Болгарского ополчения обрушился шквал турецких атак. Отряд, которым командовал генерал-майор Н. Г. Столетов, насчитывал около 6 тысяч человек. Против них разворачивалось не менее 40 тысяч турок, из которых 12 тысяч участвовало в первом штурме. Несмотря на численное превосходство неприятеля, отряд Столетова отразил все атаки[115].

Решение Сулеймана-паши пробиваться «в лоб» через Шипкинский перевал удивило русское командование[116]. Генерал-лейтенант Ф. Ф. Радецкий[117], командовавший южным флангом русских войск, считал более вероятным, что неприятель попытается обойти Шипку[118] по одному из соседних перевалов и выйти на соединение либо с Османом-пашой, либо с войсками четырехугольника крепостей. Получив ошибочное донесение о появлении крупных сил турок у города Елены[119], Радецкий двинул туда свой резерв как раз в тот момент, когда он потребовался на Шипке. Когда же выяснилось истинное положение дел, резерв был двинут в обратном направлении, а затем поспешил на помощь Столетову. В результате 14-я пехотная дивизия и 4-я стрелковая бригада совершили тяжелый четырехдневный марш под палящим солнцем и успели достигнуть Шипки 23 (11) августа вечером, в самый решающий момент, когда турки уже начали отрезать обороняющихся. Последний переход часть войск преодолела на казачьих и обозных лошадях[120].

С прибытием подкреплений положение защитников Шипки, которых теперь возглавил сам Радецкий, было более или менее обеспечено. С одной стороны, войска оборонялись на практически неприступной скале, которую было чрезвычайно тяжело взять приступом. С другой стороны, соседние вершины доминировали над ней, и на позиции войск Радецкого практически не было мест, которые бы не простреливались турками. Дорога, связывавшая Шипку с Тырновом, тоже находилась под обстрелом. За шесть дней августовских боев русские и болгары потеряли более 3,5 тысячи человек. Был тяжело ранен генерал М. И. Драгомиров. Но ни яростные атаки турок, ни жара, ни недостаток пищи и воды не смогли сломить геройский гарнизон перевала[121].

Положение защитников Шипки теперь напрямую зависело от того, насколько быстро будет решена проблема Плевны. 3 сентября (22 августа) в ходе кровопролитного штурма войска генерал-майора М. Д. Скобелева[122] взяли Ловчу (Ловеч)[123], лежавшую к югу от Плевны. Против Османа-паши, под командованием которого было чуть более 30 тысяч турок, сосредотачивалась армия силой в 84 тысячи человек. 7 сентября (26 августа) началась артиллерийская подготовка штурма, которая продолжалась четыре дня. 11 сентября (30 августа) русские войска пошли в новую атаку на плевненские укрепления[124].

Артиллерийский обстрел не причинил существенного вреда хорошо укрепленным позициям турок. Войска шли в бой под моросящим дождем в мрачном настроении. На северном направлении русско-румынские войска с большим трудом сумели овладеть Гривицким редутом, а на южном войска генерала Скобелева захватили еще несколько укреплений. Этот успех был достигнут ценой больших потерь и не мог быть закреплен, так как у Скобелева иссякли резервы. Сказалось и отсутствие на солдатах шанцевого инструмента, из-за чего укрепления пришлось спешно поправлять манерками[125], штыками и даже голыми руками. Контратакой турки выбили обескровленные части Скобелева из редутов. Комендант редута Каванлык майор Ф. М. Горталов остался в укреплении с горсткой защитников и был поднят турками на штыки. В ходе третьего штурма Плевны погибло 43 тысячи русских и 3 тысячи румынских солдат[126].

13 (1) сентября 1877 г. в штабе состоялось совещание, на котором великий князь Николай Николаевич и начальник штаба А. А. Непокойчицкий предложили отвести войска. Против отвода выступили К. В. Левицкий и Д. А. Милютин, поддержанные Александром II[127]. Решено было войска не отводить, но отказаться от штурмов и перейти к осаде Плевны. Для руководства осадными работами из Петербурга был вызван генерал Э. И. Тотлебен[128].

Для полного обложения Плевны было необходимо захватить Софийское шоссе, по которому Осман-паша получал продовольствие и боеприпасы. Турки устроили на шоссе сеть укрепленных этапов, среди которых важнейшими были Телиш, Горный Дубняк (Горни-Дыбник) и Дольний Дубняк (Долний-Дыбник)[129]. Для захвата этих пунктов предназначалась прибывшая к Плевне гвардия. Операция поручалась генералу Гурко. 24 (12) октября 1877 г. гвардия ценой больших потерь выполнила задачу. Горный Дубняк был взят штурмом, а Телиш и Дольний Дубняк через несколько дней были принуждены к сдаче[130].

Успех на Софийском шоссе стал поворотным моментом кампании. Осман-паша оказался лишен снабжения. К концу октября у него оставался запас продовольствия на 14 суток, который он сумел растянуть на шесть недель. 10 декабря (28 ноября), после отчаянной попытки прорваться из окружения, гарнизон Плевны капитулировал. Раненный в бою Осман-паша попал в плен.

Успех на Балканах совпал с успехом на Кавказе. Генерал Обручев разработал план захвата Авлияр-Аладжинских позиций, который был блестяще реализован 14–15 (2–3) октября 1877 г. 17 (5) ноября внезапным ночным штурмом русские войска овладели крепостью Карс[131], которая мога бы стать таким же камнем преткновения, как Плевна. После этого боевые действия на Кавказе практически закончились.

Воспрял духом и гарнизон Шипки, которому приходилось противостоять туркам в практически невыносимых условиях. Уже 8 октября (26 сентября) на перевале появились первые случаи обморожения солдат, а в ноябре в горах начались настоящие морозы с метелями и снежными буранами. Ко второй половине декабря стужа достигла такой силы, что башлыки[132] можно было отламывать кусками, а масло застывало в винтовках. Турки имели возможность обстреливать перевал перекрестным огнем с соседних вершин. Несмотря на тяжелое положение солдат, генерал Радецкий неизменно докладывал фразу, вошедшую в историю: «На Шипке все спокойно». С падением Плевны появилась надежда, что четырехмесячные мучения гарнизона Шипки близятся к завершению.

Встал вопрос о перспективах продолжения боевых действий. Наступающая зима, казалось, говорила за перенос операций на 1878 г. Однако русское командование приняло решение о немедленном переходе через Балканский хребет. За это решение говорило соотношение сил на Балканском театре. К тому моменту войска за Дунаем насчитывали уже 554 тысячи русских и 47 тысяч румынских солдат, против которых оставалось 183 тысячи турок. После падения Плевны в войну вступила Сербия. Внезапность перехода гор в зимнее время должна была сыграть на руку союзникам. Форсирование Балканских гор проходило последовательно тремя отрядами.

Первым начал переход 25 (13) декабря Западный отряд под командованием Гурко. Путем обхода русские войска заставили турок оставить позиции у Араб-Конака и без боя заняли Софию, после чего пошли на помощь другим отрядам. Отряд генерала П. П. Карцова[133] переходил Балканы по Троянскому перевалу, выступив 4 января 1878 г. (23 декабря 1877 г.). Карцову пришлось выдержать бой с хорошо укрепившимися на перевале турками, но они не помешали русским войскам перевалить на южный склон и войти в связь с отрядом Гурко[134]. Наконец, 5 января (24 декабря) начал движение усиленный Шипкинский отряд под командованием Радецкого. Радецкий отправил две колонны по соседним перевалам с тем, чтобы они одновременно атаковали турок в укрепленном лагере у Шейнова. Атака назначалась на 8 января (27 декабря). Однако правая колонна генерала М. Д. Скобелева запоздала с атакой. Левая колонна генерала Н. И. Святополк-Мирского[135] повела изолированные атаки и понесла большие потери. Видя отчаянное положение левой колонны, Радецкий 9 января (28 декабря) повел защитников Шипки в лобовую атаку, которая также привела к большим потерям. Только днем 9 января (28 декабря) Скобелев сосредоточил свои силы и поддержал Радецкого и Святополк-Мирского. Это привело к пленению 22 тысяч турок под Шейновом[136].

Таким образом, неимоверными усилиями в суровых зимних условиях был преодолен Балканский хребет и на дальних подступах к Константинополю сосредоточилось около 165 тысяч русских солдат. Нередко на этом пути русскому солдату приходилось на своих плечах поднимать в горы орудия, преодолевать снежные завалы и реки со студеной водой, ночевать в горах при жестоких морозах. Переход Балкан современники уподобляли знаменитому подвигу солдат А. В. Суворова в заснеженных Альпах.

Тем временем турки поспешно отступали к Филиппополю (Пловдив[137]), где 15–17 (3–5) января 1878 г. Гурко нанес им окончательное поражение. После этого, не встречая серьезного сопротивления, русские части устремились к Адрианополю (Эдирне). 20 (8) января передовой конный отряд под командованием генерал-майора А. П. Струкова[138], пройдя за 40 часов 88 км, неожиданно появился у Адрианополя. Турки оставили город, в котором 19 января было заключено перемирие. К тому моменту русские войска вышли к Эгейскому морю и пригородам Константинополя.

Итоги Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в военном отношении были неоднозначными. Достаточно сказать, что даже сами участники событий по-разному оценивали ее. Русская армия преодолела все трудности и добилась победы. Такие операции, как форсирование Дуная, Авлияр-Аладжинская операция и переход Балканских гор с последующим разгромом турецких войск, могут считаться блестящими образцами военного искусства. Русский солдат, а также младшие офицеры демонстрировали на протяжении всей войны героизм и самоотверженность, а имена таких генералов, как М. Д. Скобелев, И. В. Гурко, Ф. Ф. Радецкий и М. И. Драгомиров, стояли высоко в общественном мнении России и всего мира. С другой стороны, далеко не блестяще показала себя организация снабжения и тыловые службы в целом. Ошибки и некомпетентность имели место на всех уровнях командования. Война с Турцией потребовала колоссального напряжения и стоила жизни более 20 тысяч русских солдат и офицеров. Потери ранеными составили более 50 тысяч человек. Возникал вопрос, готова ли Россия к войне против европейской державы, если таких усилий потребовала от нее победа над слабой Турцией.

С завершением боевых действий ситуация в международных отношениях лишь накалилась. Великобритания заявляла, что занятие, пусть и временное, русскими войсками Константинополя недопустимо. 13 (1) февраля эскадра адмирала Хорнби[139] в составе 6 броненосцев и фрегата вошла в Дарданеллы и бросила якорь в Мраморном море. Канцлер Горчаков на это отреагировал жестко: «История учит нас, что слабость континента подстегивает наглость Англии»[140]. Но, как ни странно, в этот момент военные оказались осторожнее дипломатов, они прекрасно поняли реальную силу российской армии, «забуксовавшей» в противостоянии лишь с одной дряхлеющей Турцией. Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, получив приказ от своего брата Александра II занять Константинополь, схитрил и с санкции турок занял местечко Сан-Стефано[141], сообщил же, что вошел в предместья турецкой столицы.

Параллельно срочно готовился проект договора. В Петербурге понимали, что урегулировать последствия войны лишь между воюющими сторонами не получится, в итоге состоится конгресс Великих держав. Потому и спешили навязать Порте максимальное количество условий как стартовые позиции на будущих торгах. Проект прелиминарного (предварительного) договора готовился Н. П. Игнатьевым, причем в такой секретности, что набело его переписывала супруга посла. После одобрения руководства России граф Игнатьев добился от турок 3 марта (19 февраля) 1878 г. подписания договора в Сан-Стефано.

Акт предусматривал коренные перемены в положении балканских народов. Турция признавала государственную независимость Румынии, Сербии и Черногории, оговаривалось их значительное территориальное расширение. В Боснии и Герцеговине Порта обязывалась провести реформы. Болгария возрождалась как «самоуправляющееся, платящее дань княжество с христианским правительством» в широких пределах, от Черного до Эгейского моря, ее зависимость от Константинополя ограничивалась выплатой дани. Россия возвращала себе Южную Бессарабию, на Кавказе к ней отходили Батум, Карс, Ардаган и Баязет. К Румынии переходила Северная Добруджа. На острове Крит, в Эпире и Фессалии Высокая Порта обязалась ввести регламент, выработанный с участием представителей местного населения. Игнатьев был на пике своей дипломатической карьеры. Ему прочили портфель министра, а на деле через два месяца он удалился в свое поместье в Киевской губернии, попросившись в отставку. После своей «дерзости» в Сан-Стефано для Европы он стал жупелом, с точки зрения Великих держав, переговоры с ним были невозможны.

Самовольное с точки зрения Европы завершение войны привело к изоляции России и угрозе войны против коалиции держав. Как выразился тот же Игнатьев, «нам Европа предоставляла лишь право бить турок, лить русскую кровь и тратить русские деньги, но никак не извлекать пользу ни для себя, ни для единоверцев наших по собственному усмотрению». Россия стала выводить войска с территории Турции, часть из них отправилась на границу с Австро-Венгрией, усиливались гарнизоны портов.

В результате сложных переговоров было достигнуто решение о созыве в Берлине конгресса, где О. фон Бисмарк обещал выступить «честным маклером»[142]. 13 (1) июня 1878 г. конгресс открылся. Россию представлял Горчаков, к тому моменту находившийся в весьма пожилом возрасте. В работе конгресса он участвовал мало, постоянно недомогал, по рассеянности допускал оплошности. Так, однажды развернул перед британцами карту, составленную в Генеральном штабе, с обозначением возможных территориальных уступок в Закавказье. Но вполне соответствовали ему и собеседники. Дизраэли не учился в университете, потому плохо знал международный язык того времени — французский, и, стремясь избежать позора империи, британские дипломаты уговорили его выступить на родном языке. Имелись у него и другие пробелы в образовании. Когда Дизраэли стал обсуждать с Горчаковым русско-турецкое разграничение в Закавказье, то министр иностранных дел Р. Солсбери воскликнул: «Но лорд Биконсфилд не может вести переговоры, он в жизни своей не видел карты Малой Азии». Бисмарк при высоком росте и массивной комплекции обладал тонким голосом. Вдобавок он боялся зубных врачей, не прибегал к их помощи, к старости сохранил лишь остатки зубов и в разговоре отчаянно шепелявил[143].

13 (1) июля 1878 г. уполномоченные семи держав подписали на конгрессе Берлинский трактат, который провозгласил независимость и территориальное расширение трех княжеств — Румынского, Сербского и Черногорского[144]. Болгария же была значительно урезана по сравнению с намеченными в Сан-Стефано границами[145]. Вдобавок страну разделили по линии Балканского хребта. Лишь северная ее часть, к которой, в немалой степени усилиями Горчакова, присоединили районы Варны и Софии в Забалканье, превратилась в автономное княжество с широкими правами; южная часть под названием Восточная Румелия[146] обрела лишь местное самоуправление во главе с губернатором-христианином. Боснию и Герцеговину передали под австро-венгерскую оккупацию, которая в 1908 г. превратится в аннексию. Южная Бессарабия возвращалась России. Поскольку она входила в состав Румынии, последнюю наградили Северной Добруджей. На Кавказе к России отошли Карс, Ардаган и порт Батум.

На протяжении всего Восточного кризиса в России активно следили за событиями на Балканах, публиковались многочисленные статьи, все обсуждали ее значение и будущие результаты. В то же время, как отмечает современный исследователь, «события на Балканском полуострове настолько потрясли русское общество, что интерес к балканским делам даже приобрел характер модного увлечения, при этом само отношение к войне, понимание ее целей, значения, влияния на внутреннее состояние страны и т. п. могло быть достаточно противоречивым»[147]. В то же время холодный чиновничий Петербург остался в стороне от проявлений славянских чувств, их центром стала Москва. При этом война не воспринималась как противостояние лишь с турками. В народе ходили слухи, общий смысл которых заключался в следующем: «Вся загвоздка в англичанке». И даже причина затянувшейся осады Плевны виделась в ее кознях: «Толкуют мужики, что от англичанки к Плевне подземная дорога железная сделана, что она по этой дороге ему в Плевну войско и харч представляла», — записал современник[148]. В итоге результаты переговоров оценили резко негативно, не стараясь понять реальное положение дел. Родоначальником традиции такого отношения стал И. С. Аксаков, 4 июля (22 июня) в Московском славянском благотворительном обществе произнесший речь, где заявил, что на Россию надели «шутовскую с гремушками шапку», и обвинил дипломатов в «колобродстве» и «грандиозном раболепии»[149].

* * *

Еще в начале Восточного кризиса, летом 1875 г., когда стала вероятной новая русско-турецкая война, в Петербурге приняли решение использовать опыт Крымской войны, магистральная идея которого состояла в разделении военного и гражданского управления. Именно в духе такой политики в ноябре 1876 г. было создано управление гражданской частью при главнокомандующем во главе с князем В. А. Черкасским[150]. До весны 1876 г., когда все еще теплилась надежда на дипломатическое разрешение кризиса, управление изучало существующую территориально-административную систему османов на востоке Балкан и общественно-политическую жизнь болгар. Для этой цели сформировали специальную комиссию под руководством Л. Н. Соболева, в которую включили русских военных и дипломатов, знакомых с тонкостями Восточного вопроса. Ценную помощь им оказывал и ряд болгар, например, Марин Дринов[151] из Харьковского университета, банкир и предприниматель Евлоги Георгиев, бывший русский вице-консул в Пловдиве Найден Геров[152]. Собранные сведения опубликовали в пяти выпусках «Материалов для изучения Болгарии», вышедших в Бухаресте в апреле 1876 г. Анализируя сведения, Черкасский пришел к выводу о необходимости воссоздания болгарской государственности снизу вверх, т. е. от общин к центральным властям, введения широкого избирательного начала в администрации, что болгары хорошо знали и использовали в управлении своими школами, церквами и общинами. Во главе больших административных единиц должны были встать русские офицеры, а их помощниками стали бы назначенные болгары. В приложение к плану составили список из 60 русских офицеров и список «благонадежных» болгар, которых можно задействовать.

С объявлением войны началась реализация этого плана. 4 июля в первом освобожденном болгарском городе, Свиштове, создали «гражданское управление». Губернатором назначили Герова, а его заместителем — Марко Балабанова[153]. На протяжении войны оформились шесть губерний в Северной и две — в Южной Болгарии, 56 округов и множество околий[154], общины же сохранились. Успешным опытом оказалось восстановление советов старейшин в селах. Задачей местной администрации стало поддержание порядка в стране и снабжение русской армии. Сначала управление князя Черкасского обосновалось в Свиштове, а в конце года переехало в средневековую столицу Тырново. Там стали издавать «Временные правила», должные заменить анахроничное османское законодательство.

Сан-Стефанский договор положил конец деятельности канцелярии, он предусматривал создание Временного русского управления, которое бы заняло место оккупационных властей[155]. Оно должно было заложить основы государственности Болгарского княжества за два года. В день подписания договора князь Черкасский скончался, и управление принял его заместитель генерал Д. Г. Анучин[156]. Он сохранил систему управления, созданную Черкасским, переместил центральную власть в Пловдив, самый большой город Болгарии, который планировали сделать столицей княжества. Туда 20 мая прибыл и новоназначенный императором комиссар князь А. М. Дондуков-Корсаков[157], принявший управление согласно договору. Тайные переговоры России с Австро-Венгрией и Великобританией и подготовка Берлинского конгресса постепенно приводили к замедлению темпа нововведений и известному застою в деятельности Временного русского управления.

Берлинский договор сократил срок деятельности комиссара с двух лет до девяти месяцев, это обязывало ускорить проведение задуманных реформ. Всего через неделю после него, 19 июля 1878 г., был создан специальный, состоящий из семи человек Совет императорского комиссара, который рассматривался как прообраз будущего правительства. Единственным болгарином в нем оказался профессор М. Дринов, отвечавший за просвещение и вероисповедания. По его предложению предусматривалось проведение всех реформ не только в княжестве, но и в автономной турецкой провинции Восточная Румелия. Также по его предложению решили перенести Временное русское управление из Пловдива в Софию, тогда воспринимавшуюся центром болгарских земель. Прилагались особые усилия к ускоренному устройству Восточной Румелии, временным генерал-губернатором которой назначили генерала А. Д. Столыпина[158], отца будущего известного реформатора[159].

К концу 1878 г. основной проблемой, стоявшей перед Советом императорского комиссара, было создание проекта Органического устава княжества. Первые шаги сделали еще годом ранее, когда Черкасский собрал тексты конституций соседних Балканских стран и современную бельгийскую конституцию. Из-за сокращения времени русского управления начальнику Судебного отдела Совета С. И. Лукьянову[160] было поручено выработать предварительный проект. Он был готов к концу сентября и носил умеренно консервативный характер. Предполагались широкие права князя в управлении страной, ограниченные законодательные и законосовещательные функции двухпалатного Народного собрания и сравнительно широкие гражданские и политические права населения, поставленного, однако, под административный и полицейский контроль. Роль болгар в выработке этого первоначального проекта была незначительна. В конце октября 1878 г. проект вместе с оценками его десяти болгар отправили для обсуждения в Россию. В Ливадии его одобрил император Александр II, а в декабре в Петербурге под руководством руководителя 2-го отделения канцелярии императора князя С. Н. Урусова было проведено секретное Особое совещание, на котором проект обсудили и внесли в него правки. Под давлением профессора А. Д. Градовского изменения были в сторону либерализации. Права князя конкретизированы и кое-где ограничены, полномочия парламента — расширены законодательной инициативой и правом роспуска правительства. Права граждан получили дополнительные гарантии. Новую редакцию проекта вернули в Софию, где ее перевел на болгарский язык профессор Дринов. По совету Дондукова-Корсакова он внес некоторые мелкие редакционные изменения.

Последнюю редакцию внесли в Учредительное собрание, созванное в Велико-Тырново 22 февраля 1879 г. Дондуков-Корсаков открыл собрание рапортом о деятельности администрации под его руководством, который играл роль обычного тронного слова, и пообещал полную свободу обсуждения и согласование с решениями депутатов. Представителем комиссара на заседании остался Лукьянов, который должен был предоставить разъяснения о вносимом конституционном проекте. Бурные обсуждения привели к серьезной переработке русского проекта. Отпали идеи верхней палаты парламента и Государственного совета. Права князя дополнительно конкретизировали, а права правительства и граждан — расширили. На протяжении около 70 лет Тырновская конституция, окончательно принятая 16 апреля 1879 г. (по ст. ст.), была здоровой основой, на которой впоследствии были выстроены современное государство и свободное болгарское общество.

Днем позднее, 17 апреля, Первое великое собрание выбрало князем Болгарии любимого племянника российской императрицы, принца из Гессен-Дармштадтского рода Александра Баттенберга[161]. После представления в столицах Великих держав и собственному сюзерену Абдул-Гамиду II в Константинополе 25 июня он прибыл в Варну. 27 июня в Тырново князь дал клятву хранить верность конституции и принял бразды правления страной. Это стало последним актом, согласно Берлинскому договору, покончившим с Временным русским управлением и начавшим самостоятельное развитие Болгарии[162], спустя пятьсот лет власти османов воскресшей из пепла подобно фениксу.

Р. Михнева, П. Митев, Н. Гусев, С. Юдин, В. Колев

Москва — София, апрель 2017 г.

Болгары об «освободительной» русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

Арсени Костенцев

«И все пришли к согласию, что турки будут защищать нас… а мы их»

Арсени Костенцев родился в Новом селе, близ Штипа, в 1842 г. Учился в Штипе, но в 17 лет остался без отца и, чтобы помочь своей семье, стал учителем в районе Струмицы. Позднее работал учителем в разных селах близ Велеса, Адрианополя, Куманово, в Битоле и Горной Джумае (ныне — Благоевград). Является одним из самых рьяных защитников болгарского просвещения в Македонии[163]. Участвовал в съездах учителей в Прилепе (1871) и Самокове (1873), на которых были подготовлены школьные программы и достигнута унификация учебного процесса во всех болгарских школах. Способствовал развитию народных просветительских центров (читалишт[164]), сотрудничал с Христо Дановым[165] в качестве продавца книг — коммивояжера, а позднее с братом Михаилом открыл свой собственный книжный магазин в Штипе. Член Революционного комитета в Горной Джумае, активно включился в подготовку Апрельского восстания в 1876 г. Во время Русско-турецкой Освободительной войны и Кресненско-Разложского восстания (1878)[166] был добровольцем в сформированных местным населением вооруженных четах. После Берлинского конгресса (13 (1) июня — 13 (1) июля 1878 г.) временно переселился в район Кюстендила, впоследствии вернулся в Македонию и вновь стал учителем, сначала в Салониках, затем и в Струмице. В 1886 г. обосновался в Софии и занимал различные административные посты. Умер в 1921 г.

Как признавал сам Арсени Костенцев, воспоминания он начал писать по настоянию старо-загорского митрополита Методия Кусевича[167]. Им руководило понимание, что «прошлое — ключ к будущему для нынешнего и будущего поколений». Оригинал воспоминаний хранится в Болгарском историческом архиве при Национальной библиотеке им. свв. Кирилла и Мефодия (фонд 581). Впервые мемуары известного возрожденческого учителя были обнародованы в 1917 г.[168], предисловие к ним написал великий болгарский писатель и общественный деятель Иван Вазов[169]. Читателям предлагается отрывок из воспоминаний, который касается действий народных партизанских отрядов (четников) в районе села Джумая перед приходом русских войск.

Даты в тексте публикации приводятся по новому стилю. Публикуется по последнему академическому изданию: Костенцев А. Спомени. София, 1984. С. 86–95. Перевод с болгарского Н. С. Гусева.

В 1877 Г., КОГДА РАЗРАЗИЛАСЬ РУССКО-ТУРЕЦКАЯ ВОЙНА, в Джумаю приехал для работы учителем Васил З. Разсолков. В это время из Болгарии стали бежать турки и черкесы[170]. Пришли джумайские турки, в том числе и самые уважаемые из них, в нашу общину, собрались и наши первые люди, и все пришли к согласию, что турки будут защищать нас, болгар, от черкесов и башибузуков, а мы их — от русских и комитов[171].

Приехал один заптия[172] к нам и сказал:

— Вам большой привет от каймакама[173], приходите в конак[174] вместе с детьми, совершим молитву за царя[175]. Я известил, — добавил он, — граждан и священников, и они придут.

Вскоре в школу пришли граждане и священники, и оттуда мы все пошли в конак.

Их ходжи[176] прочли свою молитву, и мы воскликнули:

— Да здравствует царь тысячу лет!

После этого наш самый старый священник хаджи[177] поп Ангел читал «Спаси, господи, люди твоя» и проч., мы все подтягивали за ним и переглядывались, ведь это наша молитва за русского царя, а не за турецкого. Если бы турки знали содержание молитвы, то всех нас бы перевешали, поскольку как мы воскликнули «аминь», и все турки воскликнули с нами «аминь».

Когда мы закончили молитву, каймакам поднялся на балкон и сказал по-турецки:

— Слушайте, братья по вере и вы, наши соседи, ночью я получил две телеграммы. В первой телеграмме сообщается: «Великий князь Николай, находясь в адрианопольской церкви, был пленен».

— Да здравствует царь тысячу лет! — крикнули все мы.

— Другая телеграмма — из китайского государства нашему царю триста тысяч миллионов аскеров[178] идут на помощь!

— Да здравствует царь! — опять же крикнули все.

Несколько турок обратились к Босилкову и спросили его:

— Эй, учитель-эфенди, сколько человек в миллионе?

— Пятьсот человек, — ответил он им шутливо.

— Много! — удивились они.

И так мы все пошли со смехом как из-за молитвы хаджи поп Ангела, так и из-за глупых телеграмм.

В какой-то день мы с Н. Босилковым пошли постричься. Пришел ходжа и спросил цирюльника:

— Что делаешь, Асанаа?

А тот ему ответил:

— Брею наших эфенди на турецкий манер.

— Что? Бреешь? Таким псам тесаком, тесаком по шее надо! — и вышел.

Цирюльник ничего ему не ответил.

В 1877 г., 25 декабря мы позвали братьев Босилковых на обед. Они принесли к нам все на сохранение. Также и поп Радойца спрятал коня у нас, поскольку наш дом был высок и находился на холме, обросшем кустами и деревьями. Только мы съели первый рождественский ломоть, как увидели, что несколько черкесов подымаются по лестнице и идут прямо в нашу гостиную. Вещи Босилковых и наши схватили и стали бросать во двор, а другие черкесы внизу взяли и поповского коня, на которого складывали вещи. Еще одни вошли к соседу Янаке Чохаджие. Схватили его и забрали деньги. Мы забаррикадировали двери комнаты, где обедали, и я через холм пошел к господину Чапрашикову[179], к которому приехал из Софии Ахмедаа Белградлия с пятью-шестью своими арнаутами[180]. Рассказал им о делах.

Он отправил своих арнаутов отобрать у черкесов вещи и коня, но арнауты их не нашли и вернулись. Наконец мы решили, что выйдем, все болгары и все турки, чтобы не пропустить черкесов или башибузуков в болгарскую квартал-махалу. Мы все вооружились. Пошли на главную улицу к Георги Чапрашикову и стали оценивать ситуацию, спрятавшись за вербами. Скоро увидели, что снизу идет около пятнадцати-двадцати черкесов.

Ахмедаа им крикнул:

— Назад!

Но они вместо этого вскинули восемь-десять ружей, и ранили одного из наших в ногу.

Ахмедаа тогда крикнул:

— Огонь!

И мы все дали залп.

Двое из черкесов пали замертво, а сколько было раненых, мы не узнали. Все оставшиеся убежали. Спустя пятнадцать-двадцать минут видим, идет больше 100 черкесов. Мы решили, что каждый пойдет в свой дом и из него будет отстреливаться. Пошли в свои дома, смотрю, у дома около пятнадцати-шестнадцати женщин, детей и мужчин, с плачем пришедших укрыться. Хорошенько подперли ворота. Смотрим из гостиной, как два черкеса ломают церковные двери, входят внутрь и вскоре выносят полный филон церковных подношений[181]. Я взял ружье и попал одному черкесу в спину. Он перекувыркнулся через голову и упал навзничь на филон. Янаки Чохаджия выкрикнул:

— Эй, что вы творите?

— Я убил одного черкеса, — ответил я, — но давайте пойдем и заберем церковные вещи.

Он впереди со старинным арнаутским пистолетом, и я с двустволкой позади. Как только завернули за угол церкви, и «пах, пах» — другой черкес выстрелил, но его пуля прошла мимо, рядом с нашими ушами. Янаки выстрелил и попал ему в лоб. Черкес упал навзничь с дрожащими руками и стиснутыми зубами. Я перехватил ружье и ударил прикладом его в зубы, и он больше не шелохнулся. Мы его занесли в подворье и засунули под ясли в навоз, а второго бросили в школьное отхожее место.

Янаки взял мое ружье, я — церковные вещи и занес их в дом. Спросил в доме о братьях Босилковых. Мне сказали, что они побежали куда-то по холму. Какое-то время мы слышали «Бам, бум, бам, бум» — постоянно слышались голоса ружей и скрип дверей и окон. Мой дед спрятал деньги в огороде, а часы ценой в двести-триста левов — в шиник[182]. В это время, когда на нас напали, учитель Васил Разсолков, живший в школе со своими матерью и сестрой, хотя и будучи больным, сумел убежать и скрыться на школьном чердаке, оставив и обед, и вещи, и все. Черкесы расположились за столом (и едят, и стреляют из ружей в чердак, а господин Разсолков из угла в угол забивается, чтобы его ни одной пулей не задело). Ограбив его полностью, они ушли.

Тогда мой дед сказал:

— Дети, раз попали эти два черкеса в наш дом, тут больше не стоит рассиживаться, надо бежать, поэтому кто пойдет, тот пойдет, поскольку мы убежим и закроем дом.

Женщины и дети принялись плакать и говорить:

— Куда пойдете вы, туда и мы с вами!

Мой дед взял черную бутылку с семью-восемью оками[183] хорошо сваренной ракии[184] и две черги[185]. Бабка сложила в подол ребенка и чергу. Жена взяла самого маленького ребенка. Шурин накинул на себя сумку с хлебом, сыром и вяленой говядиной. Я взял бутылку своего деда, свою и Босилкова двустволку, палаш (саблю) и около двухсот патронов. Дали другим весь хлеб, сколько его было в доме, и сыра две-три оки, и все вышли через холм в сторону села Делвино.

Холод, мороз, туман и снег по пояс. Идти полчаса, но мы шли часа два с половиной. Прибыли около девяти часов вечера и вошли в дом пастуха дедовых коз.

Пастух стал говорить пришедшим до нас:

— Бегите отсюда, сейчас придет мой чорбаджия[186]!

Дед ему сказал:

— Ты иди принеси дрова, а я сам распоряжусь об остальном. — И распорядился: — Вставайте оттуда все мужчины и женщины, двигайтесь в сторону! Ну сейчас пусть устроятся у огня самые маленькие дети! Ну сейчас эти больные женщины сядут, а мы все остальные эту ночь проведем стоя!

Утром мы пошли из села в двухэтажную башню бея[187], в которой собралось около пятидесяти-шестидесяти фамилий, а братья Босилкова отправились через Балканские горы в Софию. Поскольку башня была крепкой и лишь пушкой можно было ее разбить, притом являлась достаточно высокой, все с нее просматривалось, мы следили, как бежали турки — слышались лишь пушечные выстрелы, звуки рушащихся домов, магазинов и черкесские голоса: «Лю, лю, лю».

Около обеда смотрим, идут три черкеса к нам. Мы все приготовили ружья и расположились у амбразур (длинных и узких окошек — изнутри в них видно, а снаружи — нет) для стрельбы. Прекратили женский и детский плач. Черкесы стали дергать двери. Из окон верхнего этажа мы направили на них ружья и крикнули им:

— Назад, мы будет стрелять!

А они нам ответили:

— Откройте, а то сейчас позовем наших товарищей, подожжем башню, и вы все внутри сгорите, потому откройте нам, чтобы мы посмотрели, что есть внутри.

— Мы вам сказали и еще раз повторяем: бегите, мы тут все умрем, но вам не откроем! — ответили им мы.

Не то чтобы мы их жалели и потому не решались стрелять, но боялись того, что как только один-два ружейных голоса будут услышаны в Джумае, сразу же налетят черкесы и башибузуки, и тогда нам станет хуже, потому остерегались — и с их, и с нашей стороны чтобы ничего подобного не произошло.

После получасовых пререканий в конце концов нам было сказано:

— Ах, свиньи-комиты, сейчас вы увидите, приведем наших товарищей и сожжем вас здесь как собак.

После краткого совещания мы решили покинуть башню, чтобы нас не постигла участь церкви в Батаке[188]. Сказали людям, что нельзя здесь больше оставаться, поэтому отсюда дальше — кому как бог даст. Женщины и дети с плачем и криками тронулись к балканскому селу Рысово, а мы — пять-шесть человек с ружьями — остались на верхнем этаже башни для того, чтобы оберегать наших жен, детей и стариков от нападения черкесов до прибытия в село Рысово. Как только мы увидели, что они приблизились к селу, мы покинули башню, пока мы дошли, селяне уже разместили детей в домах.

Поблагодарив селян, мы попросили их отвести нас к детям, чтобы посмотреть, нет ли больных, и немного приободрить их. После этого мы выставили охрану и почти все с ружьями ложились спать и просыпались. Черкесы пришли в башню, но, увидев, что она открыта, отправились все же в Джумаю. Тут мы были в безопасности, и все поуспокоились, поскольку село Рысово находилось в стороне от каких-либо дорог.

Мы со своими домашними отправились в село Быстрицу, выставив на каждой дороге караул и сельскую стражу (тут все селяне — хорошие стрелки). Один из караулов пришел и сообщил мне, что в один из загонов для скота за селом зашли семь-восемь турок в синих штанах. Мы собрали стражу, распределили по трем направлениям по нескольку человек, которые ползком приблизятся к загону и, как только услышат мое ружье, дадут залп по загону. После того как все расположились, я махнул рукой, и они дали общий залп. Мы подождали, не выйдет ли кто. Никто не вышел. В конце концов два парня пошли и заглянули в овчарню, и изнутри послышался один револьверный выстрел, и один из парней оказался легко ранен в ногу, но они сразу же выстрелили и сразили стрелка. В овчарне мы нашли семь анадольцев[189] без ружей, и лишь у двоих имелись револьверы. Раздели их догола. Закрыли ворота и запалили овчарню. Тут я понял, что нет ничего более смрадного, чем человеческое тело.

Пять-шесть раз черкесы и башибузуки налетали на село, но залпом стражи были возвращены восвояси. Быстрица расположена в часе дороги на север от Джумаи в непроходимой балканской местности, и всего один хороший стрелок может тут убить двадцать-тридцать человек. Я отправил через Балканские горы в село Рилу человека с письмом, чтобы выяснить, что нового. Оттуда мне написали, что русские пришли в Дупницу и рекомендуют незамедлительно идти в село. Мы пошли в Рилу. Домашних я отправил в Дупницу, а сам остался в Риле.

Тут мы составили две четы: одна во главе с Иваном Андреевым из Софии и Иванчо Костовым, зятем Пешо Желявеца из Софии. Во главе второй были я и Михаил Векилски из Ловеча — самоковский учитель. Наши парни были из районов Радомира, Самокова, Трына. Спустя некоторое время Иван Андреев, Иван Костов и Михаил Векилски отправились в Софию. С парнями остались Панайот-чорбаджия, его брат Иванчо, учитель Петр Рафаилов из Рилы и я (отбиваться от джумайских мухаджиров, черкесов и башибузуков, бежавших из других районов Болгарии).

Однажды мы установили казаны посреди села Стоба, чтобы приготовить ужин ребятам, а мы трое были позваны на кофе одним добрым турком из Стоба. Привязали своих коней за воротами и вошли в комнату. У очага мы нашли Стоицу из Падежа, предавшего Чапрашикова, Мициева[190] и Маркова[191].

Иван Стефанов ему крикнул:

— Тут ли ты, эй, предатель, мать твою!

Вскинул винтовку, чтобы его застрелить, но тот закричал мне:

— Молю, учитель, спаси меня!

Я схватил винтовку бая Иванчо и сказал ему:

— Сейчас оставь его. Свяжем его ноги конскими путами, закроем в комнате и после повесим его в Джумае на том же месте, где турки повесили Мите Маркова, и оставим висеть на целых три дня, чтобы люди видели, как вознаграждаются предатели.

Учитель Петр одобрил сказанное мной. Взяли у турка путы, связали ноги и закрыли предателя в комнате.

Мы пили кофе, турок наполнил нам по платку рассыпчатым табаком, и только мы отправились, к нам пришли и указали, что вокруг собралось полно турок. Наши парни стали убегать. Мы бегом запрыгнули на коней и пустились по кочеринским лугам. Шоссе почернело от турок.

Наши парни запричитали:

— Эх, ах, отцы, пропадем!

Мы громко посоветовали им спасаться бегством, а не причитать. Мы все помчались и сумели выбраться выше, на Кочериново. Бесчисленные пули пролетали у наших голов, но, к счастью, никого не задевая. В то же время все село Кочериново отправилось в бега — кто что мог нести, то и схватил, какой скот нашел, тот и подгонял.

Около пяти часов вечера по европейскому времени мы отправили бая Иванчо Стефанова в Рилу организовать стражу, которая помешает турецкому сброду войти в село, а мы же вдвоем и стобский учитель отправились бегом в Дупницу и решили по одному пойти к русскому майору Орлинскому, и каждый из нас ему скажет одни и те же слова: как турки и черкесы напали на село Стоб и его разграбили, как перекололи жен и детей, пленили молодых девушек и девочек, как готовятся разорить села Паромино, Рилу, Кочериново и другие.

Часть этих сообщений была правдой, а часть — выдумана нами, чтобы вызвать более быстрые распоряжения. Явившись, я рассказал все вышеперечисленное майору, он с вниманием меня выслушал и пометил у себя. Пока я пил чай, на коне примчался учитель Петр, упал на колени и с притворным плачем сказал:

— Молю, Ваше превосходительство, избавьте нас от этих агарян[192]! — и рассказал ему то же самое.

После него и стобский учитель рассказал то же самое, и, пока он рассказывал, майор дал письмо с нашими сообщениями казаку и приказал ему еще рано утром привезти ответ из Софии.

Утром мы пришли к майору, и он нам сказал, что войска скоро прибудут. Мы радостные отправились в Рилу, и как только дошли до Кочериново, кавалерия и артиллерия нас настигла в лугах Кочериново. Наши ребята оживились и стали гнать турок. Около полудня прибыла и пехота. Майор Орлинский разделил пехоту на два отряда: одна половина потянулась слева, другая — справа от джумайского шоссе по оврагам, а кавалерия пошла по шоссе — погнала коней к туркам, дала залп и отошла обратно, пока ее не окружила пехота.

Турки подвезли более двухсот телег для добычи, и только груженые телеги с добычей встретились с пустыми, солдаты (пехотинцы) грянули с обеих сторон, и кавалерия пустилась по шоссе вместе с нашими ребятами. Завязалась общая перестрелка. Мы несколько раз просили Орлинского выстрелить из пушки, но он каждый раз отвечал, что это невозможно — существует перемирие и сам государь-император его подписал.

— Ваше высокоблагородие, турки думают, что бьются с переодетыми в русскую форму болгарами, потому и не бегут, но как только они услышат пушечный выстрел, то все побегут.

В это время прибыл один казак с седлом и уздечкой за спиной и сообщил, что ему зарубили коня, другой — раненный в ногу. Тогда майор приказал бросить только одну гранату, а труба заиграла усиленный бой. Турки сразу бросили телеги и ударились в бега. Русские солдаты полетели следом за ними, а наши парни повели украденных буйволов, волов, коров, и селяне и селянки пришли забрать каждый свой скот и вещи.

Граната упала посреди города в реку. Турки собрались, чтобы посмотреть, русская ли армия пришла, и, убедившись, что русская, стали бежать. Но еще ранее мы отправили джумайских селян, бывших с нами, пойти и собрать окольных селян, у кого есть ружья, и занять все Кресненское ущелье — с самого низа до самого верха. (Тут длина ущелья около четырех часов пути. Дорога на Серес, Мелник, Петрич и Солунь высечена высоко в скалах справа от Струмы. От Струмы выше по дороге есть вершины высотой с полтора минарета, а слева так много неприступных скал, что один стрелок с ружьем мог положить двадцать человек.)

Джумайские селяне заняли ущелье. Ночью турки зашагали прочь, расположили телегу за телегой подобно какому-то поезду и, как только приблизились к выходу из ущелья, по ним открыли такую стрельбу, что испугались кони, буйволы и волы и даже внизу в Струме женщины, дети и т. д. Долгое время Струма несла человеческие и животные останки. Целое лето селяне сундуки, медные сосуды и что только еще не вытаскивали из Струмы.

Рано утром несколько солдат и наших парней пошли в Джумаю, чтобы увидеть, как обстоят дела. Последние скоро вернулись и сообщили нам, что, как только прознали про гранату, вся полиция, войска и все турки ударились в бега, запалив ночью и таможню. Тогда мы направились туда и на восходе солнца вошли в Джумаю. Несколько старых турок перед воротами на коленях и с непокрытыми головами нас встретили и поклонились. Все отправились в турецкую махалу[193] в поисках добычи. Я пошел к себе домой. Нашел деньги и часы своего деда под самшитом. Бочки с вином и ракией стояли полными. Я поднялся. Смотрю — все голо, открыл стенной шкаф — нашел церковные вещи нетронутыми.

Вскоре меня стали посещать мародеры и спрашивать, нет ли тут какого-то скрывшегося турка. Тут надо отметить, что турки сдержали свое слово и помогли нам, но мы, болгары, своего слова не сдержали, и много турок впоследствии стали жертвами — даже и те, кто старался как можно больше услужить. Из Софии прибыли софийский губернатор Алабин[194] и Марин Дринов, чтобы организовать различные советы.

Тоне Крайчов

«Мы чаяли увидеть свободу и радость…»

Тоне Крайчов родился в 1842 г. в селе Желяве близ Софии. Учился в Софии у известного и влиятельного учителя периода национального возрождения Савы Филаретова[195], после чего на короткое время стал учителем в родном селе. Позднее был избран членом школьного и церковного настоятельства. Являлся одним из ктиторов[196] в росписи местной церкви Св. Николая Чудотворца. Задумывал и постройку здания школы в родном селе.

В 1872 г. включился в борьбу за освобождение болгарского народа. Стал одним из самых инициативных учредителей Революционного комитета в селе Желяве, был избран его председателем. За короткое время сумел привлечь к делу освобождения десятки болгар из окрестных сел. При расследовании, проведенном турецкими властями после организованного Димитром Обшти[197] налета на почту в проходе Арабаконаке[198], арестован и осужден на три года тюрьмы в Диярбакыре (ныне — Турция). Когда срок заключения истек (1875 г.), вернулся в Желяву, где встретил освобождение Болгарии.

В 1878 г. избран членом первого Софийского окружного совета. Обосновался в Софии и активно участвовал в общественно-политической жизни княжества. Стал одним из учредителей Национальной библиотеки им. свв. Кирилла и Мефодия, пожертвовав деньги на роспись храма. Депутат Первого и Третьего Великого народного собрания, Четвертого и Восьмого Обыкновенного народного собрания. Умер в 1901 г.

Воспоминания Тоне Крайчова хронологически охватывают период 1872–1878 гг. и включают подробные записи, которые велись автором во время его заключения в Диярбакыре, а также дневник, повествующий о пережитом до освобождения. Тексты, относящиеся к периоду 1876–1878 гг., написаны в 1896 г., оригинал их хранится в архиве Института исторических исследований БАН (Арх. сб. № 523/1950 г.). Диярбакырские записи впервые опубликованы в 1930 г., а их продолжение частично обнародовано профессором Александром Бурмовым[199]. Настоящий отрывок воспроизводится по единственному целостному и научному изданию Тоне Крайчова: Крайчов Т. Диарбекирски дневник и спомени. С., 1989. С. 136–156. Перевод с болгарского А. А. Леонтьевой.

ПРИБЛИЖАЛОСЬ ВРЕМЯ ЖАТВЫ. Земледельцы начали работы в поле, обсуждая между делом, что Россия объявила войну Турции и русские перешли уже реку Прут[200] и подошли близко к городу Плевне, слышали также, что там был страшный бой между русскими и турками. Это подтвердилось еще и тем, что турецкое правительство распорядилось от каждого села взять по паре волов с телегой и людей для отправки припасов для военных нужд Плевны. И мы чаяли увидеть свободу и радость, но в то же время мы в любой момент были готовы к внезапной смерти от рук черкесов и башибузуков, превратившихся в безумных и неумолимых зверей-кровопийц.

Узнав, что Плевна оказалась в руках русских, турецкое правительство распорядилось укрепить проходы в Балканских горах и разместить регулярные войска в некоторых местах — больше всего их было в Арабаконаке, несколько тысяч — в селе Яблоница и меньше — в селе Елешница. А также в селах расположились отряды из сотен турок и черкесов-башибузуков, которые ежедневно их патрулировали.

После взятия Плевны русскими мухаджиры (беженцы) — турки из Плевны и ее окрестностей — вместе со своими семьями достигли Софийской котловины, где остались жить в селах. Пришли и в наше село Желява 30 семейств с детьми и со всеми пожитками и скотом. Они разместились в нескольких домах, где оставались около месяца. В то время я находился в своей корчме, и у меня появились постоянные клиенты без денег. Главным у тех беженцев, что остановились у нас в селе, был некий Омер-чауш. В том году у нас в лавке было около 400 ок меда из наших ульев. Благодаря этому меду я стал очень дружен с этими беженцами, и они уже защищали меня от черкесов и турок-башибузуков, которые ежедневно по две четы проходили через наше село. То, что я угощал их кофе, ненадолго могло спасти меня.

Однажды один из башибузуков пригласил меня выйти на улицу поговорить. Он сказал мне: «Чорбаджи Тоне, мы с тобой торговали (я действительно в Софии покупал у него дубленые царвули[201] для своей лавки) и я ел твой хлеб и соль, пил твой кофе и потому говорю тебе: не оставайся здесь, в своей корчме, скройся где-нибудь, потому как наши товарищи-башибузуки подумывают убить тебя, как только выпадет удобный случай». Я поблагодарил его за совет, и мы разошлись. Я, пораженный, стал думать, что делать. Наконец, я решил, вывел своего коня, которого прятал в чужом доме (иначе его давно бы забрали черкесы). Подготовил его для поездки в Софию, намереваясь найти какой-нибудь дом, чтобы мы вместе с детьми могли бы переждать беды тех дней. Я попросил беженца Омера-чауша дать мне одного турка для сопровождения до Софии и обратно в качестве охранника и сказал ему, что еду в Софию не для того, чтобы покинуть село, а чтобы доставить некоторые товары для лавки. Он поверил и выделил мне одного человека по имени Ахмед-ага. Все это я рассказал матери, брату и жене.

Вместе с Ахмедом-агой мы отправились в Софию, пробыли там два дня, нашли дом и накупили всяких вещей для лавки. Затем мы отправились в Желяву, по пути около Враждебны мы догнали троих черкесов, которые прошли мимо нас и остановились на постоялом дворе рядом с Искыром. Остановились на пять минут и мы, чтобы кони отдохнули, выпили кофе с моим товарищем, затем мы отправились дальше. Примерно через 10–11 километров второй раз нас настигли те три черкеса, припустив коней, они проехали к мельничному ручью на 11-м километре, где отпустили своих коней в воду. Мы проехали мимо и остановились в Долнобогровских постоялых дворах. Через пять минут в третий раз догнали нас те черкесы и поехали дальше. Я начал сомневаться в этих черкесах, действительно ли они ничего не замышляют и не ждут ли своих товарищей. Мы ехали дальше и, как раз подойдя к большому мосту, увидели, как вдоль реки двигался караван из повозок с турками-беженцами, они шли в село Долни Багров. Мой товарищ Ахмед-ага сказал: «Тоне, давай ты поедешь медленно, а я задержусь — те повозки, кажется, из наших сел, поспрашиваю, как там». «Иди», — сказал я ему. Когда я проехал около 250 метров от моста, заметил тех трех черкесов, которые слезли с лошадей, свернули влево и пошли вдоль поля, как раз там, где я мог повернуть на Желяву.

Дело мое было плохо, оставшись один, я не знал, куда повернуть. Двинувшись вперед и не дойдя до черкесов, я свернул в поле, чтобы пройти в обход, и как раз поравнявшись с ними, сошел с коня и осмотрелся по сторонам, не идет ли мой охранник, поскольку удаляться дальше в одиночку я боялся. Через 2–3 минуты появился мой товарищ и, пройдя прямо мимо черкесов, остановившись около них на пару минут, подошел ко мне и сказал: «Давай, садись на коня, и поехали!» И мы отправились. Сердце мое трепетало, предчувствуя что-то. По пути я постоянно оборачивался посмотреть — стоят ли еще эти черкесы. Я сказал: «Ахмед-ага, один из них вырвался догонять нас, мне страшно, я поеду вперед побыстрее, а ты скачи помедленнее, а встретимся уже в селе». Он ответил: «Зачем, неужто ты боишься? Я же с тобой, не бойся! Поехали вместе, что мне сделает какой-то черкес?» Я поверил его словам, мы ехали вместе, черкес припустил и обогнал нас. Наконец, мы оказались у холма села Долни Багров, нас нагнал этот черкес и сказал такие слова: «Стой, чорбаджи! Отдай коня, он нужен военным». Я обернулся, как только услышал это, натянул узду и припустил коня. Через пару шагов позади раздался выстрел. Не почувствовав боли, я продолжил бегство, но еще через 2–3 шага прогремел еще один выстрел, снова ничего не почувствовал, и вот когда, наконец, показался поворот к большой яме — третий выстрел, пуля пронеслась прямо у моего правого уха и ударилась о землю перед ногами коня. Я испугался, остановил коня, чтобы не попасть под пули, ведь выстрелы раздавались уже так часто — у него был винчестер с 16 патронами. Вот его конь приблизился к нам, подошел с правой стороны, и он замахнулся двумя руками, чтобы ударить меня прикладом. Защищаясь от удара, я упал налево с коня, но моя нога запуталась в стременах. Черкес не нашел ничего другого, как попытаться схватить моего коня за поводья и повести его вперед, так он проволок меня за собой. Я не мог освободить ногу и закричал, и мой охранник подбежал и попытался поводья выхватить. Черкес остановился, выстрелил в сторону ног моего охранника, и тот выпустил вожжи, перебежал на другую сторону и освободил мою ногу из стремени. Черкес отвел моего коня примерно на 50 метров, остановился, поправил седло на нем и поскакал дальше через поле в сторону села Мусачево. Опомнившись и придя в себя, я сказал турку-охраннику: «Не охранник ты, а предатель! Ахмед-ага, с тебя своего коня я требую!» И он поскакал за черкесом. На моем коне было очень добротное седло, с сафьяновыми переметными сумками, полными покупками из Софии, хорошим новым ковром, буркой и пр. А сам конь стоил 15 турецких лир.

Это было в ноябре месяце 1877 г. Пешком минут за 15 я добрался до села Горни Багров до одного своего товарища, вошел к нему во двор, и он приветствовал меня. Я сел, он принес воды, папиросу, спросил, где мой конь и куда я направляюсь по темноте. Я ответил, что иду из Софии в Желяву. «Э, так это из-за тебя недавно громыхали выстрелы где-то неподалеку от нас?» Я рассказал ему, что выстрелы были из-за меня и у меня отняли коня, «потому, сказал я, сегодня я буду твоим гостем». Он с удовольствием принял меня, и мы вместе погоревали о случившемся. Как раз когда мы это обсуждали, пришел и предатель. Меня посетила мысль, что я не смогу провести ночь в этом месте, сердце мое разволновалось. Я попросил своего товарища сопровождать меня в Желяву. Он останавливал меня, но поняв, наконец, что переубедить меня не удастся, отправился со мной, турка-предателя мы тоже взяли с собой. До села Яна мы доехали, не проронив ни слова. Как только мы миновали Яну, предатель слез со своего коня и предложил мне поехать верхом. Я ответил, что больше не желаю ехать верхом, уже наездился и «не хочу от вас добра, которое вы хотите мне преподнести». Это был весь наш разговор.

Мы прибыли домой, в Желяву. Домашние, когда увидели, что я иду без коня, поспешили расспросить меня, где он. На это я ответил, что продал его в Софии. Хотя я и держался весело и бодро, но они поняли, в чем дело, и мой брат Андрей сказал:

— Братец, вчера вечером ты был испуган и расстроен, не хочу огорчать, но и тут с нами произошло что-то подобное.

— Что случилось?

— Вчера из загона в горы черкесы угнали у нас всех коней — 16 голов, осталась только серая кобыла с двумя жеребятами.

— Главное, мы все живы, — сказал я, и ничего более.

Пока мы все это обсуждали, пришел Омер-чауш и начал расспрашивать, что случилось. Я подробно рассказал ему все, сказал, что недоволен тем охранником, которого он мне дал. Он позвал его в моем присутствии и начал отчитывать и строго бранить, что тот не уберег меня, и этим все закончилось.

Они ушли, а я остался дома и стал строить планы, как нам спастись от башибузуков, которые каждый день проходили через село по 2–3 отряда. Теперь было невозможно ни с охраной, ни еще с кем-то отправляться в Софию, но и в селе открыто нельзя было оставаться. Наконец, я решил, что все мы непременно должны скрыться в селе у родных. Так и сделали. Чтобы не узнали турки-беженцы, что мы находимся в селе, я составил такой план: позвал Омера-чауша и сказал ему, что впредь мне страшно оставаться в селе, но я бы остался, если тот пообещает охранять меня от башибузуков (но тайно я думал, что охранять-то он меня будет так же, как и тот охранник-предатель) — он с большим воодушевлением обещал мне, говоря, что не будь он турком, если не поможет мне во всем. Чтобы вызвать еще большее его доверие, я попросил, что в случае, если они отправятся куда-то из нашего села, мы непременно вместе с детьми последуем с ним. От этого моего обещания Омер-чауш стал настолько мил, что даже и не знал, что мне сказать, и уверял лишь, что именно так и будет.

После этого я позвал мать, брата и жену, чтобы распределить, кто к каким родственникам отправится. Для меня определили дом бабы Сивы Печовой, у которой был только один 20-летний сын. Они жили в верхнем конце села в одном отдаленном месте в бедном домишке, больше похожем на хижину пастуха. Попросил мать сходить предупредить бабу Сиву, чтобы этой ночью, когда я приду к ней, она не боялась, а пустила меня укрыться у них. Сказано — сделано. Мы договорились также, что, когда я этой ночью укроюсь у бабы Сивы, а на следующее утро, как всегда, Омер-чауш придет пить кофе с несколькими своими приятелями и спросит меня, мать и брат скажут, что я бежал в Софию один, мол, они меня останавливали, да я не послушал, потому что не смел больше оставаться. Он поверил их словам. То же было сказано и соседям, которые интересовались, где я, и они тоже поверили.

Мы собрались все вместе за ужином и обсудили, как быть дальше, что делать, чтобы спастись. Настала полночь, и когда все в селе утихло и даже собаки уснули, я закутался в бурку, простился с родными и, держа старое ружье, доставшееся мне от кума Спаса, крадучись отправился к бабе Сиве. С Божьей помощью по пути мне никто не встретился, и, пройдя через все село, я добрался до спасительного места. Я тихо постучал в двери. Баба Сива открыла и впустила меня — пришлось нагнуться, ведь дверь была очень низкой. В доме царил полумрак. Я зажег свечу, и она показала мне другую дверцу, в которую следовало войти. Только нагнувшись, можно было туда войти. Мы сели, немного поговорили, и я лег спать, но было очень тесно: чтобы вытянуть ногу, надо было упереться ногами в стену. Я немного успокоился, хотя и продолжал думать об опасности, которая по-прежнему мне грозила. Мои домашние тоже расселились по родным. И так, в этой закопченной дымом хижине, я прожил около десяти дней.

Однажды от брата я получил известие, что учитель Харлампий Драганов (из Кюстендила) спрашивал обо мне, и они ему сказали, что я в Софии. Он хотел бы уехать в Софию, но не решался, поскольку, как только он появится в селе, башибузуки, которые следят за ним, могут его убить. На это я сказал, чтобы ему передали, что я у бабы Сивы, и пусть он приходит ко мне, будем прятаться вместе в этой хижине — только пусть придет так же, как и я — ночью, тем же путем, и пусть люди думают, что он в Софии. Ему передали это, и в первую же ночь он пришел ко мне, очень обрадованный тем, что нашел спасение и избежал опасности. Это было действительно так, но наше жилище было очень тесным.

Одним днем около полудня по всему селу залаяли собаки, и мы услышали страшные женские крики. Мы отправили бабу Сиву посмотреть, что случилось. Через некоторое время она вернулась и рассказала, что черкесы ворвались в несколько наиболее состоятельных домов и устроили грабеж. У наших соседей (Петра Гатова) трое черкесов сорвали пояс с Петра и связали его, женщины простоволосые разбежались, плач их раздавался так далеко, что слышали даже мы. Дом ограбили и сожгли, а Петра оставили связанным. Услышав эти крики в селе, мы с учителем не могли оставаться в хижине, но и выходить было никак нельзя. Наконец, я решился, взял ружье, вышел и спрятался за кучей соломы у плетня. План состоял в том, чтобы если какой-нибудь черкес двинется в сторону нашей хижины, даже если и погибну, но пока глаза мои открыты — буду в него стрелять. Вскоре четверо черкесов — двое спереди и двое в конце — угнали 300 голов овец (скот деда Пешо Желвеца, который теперь состоит в меджлисе[202] Софии), и направились точно к нашему домику, идя по соломе около плетня. Предвидя, что сейчас будет, я взвел курок, сердце мое в этот момент сильно забилось, они проходили мимо, но меня не замечали. Много мыслей пролетело в тот момент. Одна из них — если я исполню намерения, то черкесы, возможно, испугавшись грома выстрела, оставят овец и разбегутся, а вторая — я могу подвергнуть все село опасности, через несколько часов те же самые черкесы приведут башибузуков и сотрут село в пыль. Поэтому я счел, что лучше неподвижно сидеть, спрятавшись, и ждать, когда они с овцами пройдут. Когда я вернулся в хижину, мы с учителем стали обсуждать, как быть дальше, поскольку оставаться здесь становилось опасно для жизни.

Мы решили, что за 2–3 дня соберемся и сбежим отсюда, но куда — еще было не ясно. Наутро, когда поднялось солнце, мы услышали грохот пушек в Арабаконаке и узнали, что русские пришли туда и вступили в бой с турками. Невозможно описать, какая радость овладела нашими сердцами. В тот же день я получил известие от брата, что соседи стали сомневаться, что я бежал в Софию — уж не бежал ли я к русским, ведь они ездили туда несколько раз, но меня ни разу не встречали. Брат спрашивал, что можно им ответить. Я попросил сказать, что завтра приду домой, и, если они будут там, мы сможем увидеться и я кое-что им скажу. Беженцев тогда в селе не было: они сбежали три дня назад, услышав, что приближаются русские.

На следующий день я собрал торбу с хлебом, взял пастушеский посох и ушел от бабы Сивы через реку в верхнем конце села, пробираясь тропой по противоположному от села берегу. Любой, кто увидел бы меня, сказал бы, что это пастух спустился за хлебом. Наконец, я дошел до центра села и заметил, что какой-то турок ругается и бранится на селян и собирает телеграфные столбы, чтобы отвезти их в Кремиковцы, где строят телеграфную линию между Софией и Ябланицей для сообщения с военными, находящимися в том селе для наблюдения за продвижением русских. Продвигаясь на ощупь, я думал, что если меня позовет этот турок, то к нему я не пойду, а побегу вверх на холмы. Но, на мое счастье, он меня не окликнул, и я продолжил путь. Добравшись до дома, я зашел сначала к соседке, бабе Кане, и попросил ее сходить к моим, посмотреть, дома ли мой брат и нет ли там еще кого-нибудь. Вернувшись, она сказала, что в доме у нас один черкес, а наш слуга Койчо вроде бы жарит ему яичницу на обед. Я сразу же вышел и пошел в другой дом, подальше, к Илие Антову.

Через два часа меня известили, что черкес ушел, я собрался, пошел домой через наш зимний навес. Вскоре туда пришел и мой брат, а за ним один за другим еще 6–7 человек наших соседей. Мы радушно поздоровались, выпили винца. Разговор шел в основном обо мне, где я был все это время. Я рассказал, что находился тут, в селе, но прятался и не смел показываться. «Сейчас я пришел, чтобы вы убедились, что я здесь, но прошу вас держать это в секрете, если меня будет искать бёлюкбаши[203] или еще кто-то из правительства. Скажите им, что я в Софии. Если вам прикажут меня позвать, пообещайте им это и просите срок в два дня, чтобы отправить человека в Софию за мной». Этот план я придумал, чтобы в подобном случае меня не искали у бабы Сивы, а так мы бы пустили дым в глаза ищущим меня, а в руки я бы им не попался. Так я думал, разумеется, не говоря это окружающим. Мы выпили еще немного вина и позабыли все страхи и неприятности, а потом разошлись по своим домам.

Вечером мы с учителем решили, что оставаться у бабы Сивы больше нельзя ни минуты. После того как мы поговорили, пришел мой брат и сказал мне, что меня хочет видеть Станоя Сврыдлов из Элешницы, которого русские отправили в Софию, чтобы он узнал, где и в каком количестве находятся турецкие войска. Я был рад этому известию и просил брата привести его к нам. Через час пришел Станоя, и я узнал, для чего его туда отправили. Я сказал ему найти врачанцев Крыстю и Ангела, моих друзей, которые живут в Софии на Буховском постоялом дворе, передать от меня привет и сказать, чтобы не боялись сказать ему все, что знают. Он попросил записку от меня, по которой они бы убедились, что это я направил его к ним, но я ему не дал, ведь она могла бы попасть в руки неприятеля. Также я советовал ему не просить ничего письменно от Ангела и Крыстю. Той же ночью он отправился в Софию, мы договорились, что, когда он вернется, снова придет к нам.

Все прошло благополучно. Он купил себе одну оку соли и две пары сыромятных царвулей, надел их и как простой селянин вышел из Софии и на второй вечер пришел к нам. Учитель узнал, что в Софии не было военных, они все находились в Арабаконакте, количеством в несколько сотен, а в его селе Ябланице еще больше. Той же ночью мы с учителем хотели отправиться со Станоем, но были не готовы и отложили это на следующую ночь, узнав у него, как лучше добраться в село Врачеш к русским. Он ушел. На заре для большей уверенности я позвал Станчо Иванова, соседа бабы Сивы, и моего кума Генчо Говедара, чтобы они с нашими лошадьми прошли в горы в местность, которая называется Турецкий перевал, откуда мы должны были отправиться, а они проследили бы, нет ли там турецких частей, охраняющих дорогу.

К вечеру, когда мы ждали их возвращения, пришла баба Сива и сказала, что жена Генчо Говедара бранилась и растрепала всему селу, что ее муж пошел в горы, и если вечером он не будет дома, она якобы расскажет туркам, что это я проводил его к русским. Узнав это, мы приготовились бежать еще засветло, но это было невозможно, ведь нас бы все увидели. Так что мы с нетерпением ждали наступления темноты. Через некоторое время пришли Станчо и Генчо и сказали, что не осмелились дойти до Турецкого перевала, куда мы их отправили, и не знают, свободна ли тропа там, откуда мы планировали отправляться, так что мы остались без помощи.

У бабы Сивы мы оставались 25 дней, и никто из односельчан не знал, что мы здесь. Лишь в последние пять дней все узнали, что мы прячемся в этой хижине, и это вынудило нас срочно ее покинуть. Собравшись в путь, ровно в полночь мы, простившись с Бабой Сивой и перекрестясь, отправились, никого не встретив. Через пять часов пути, когда показалось солнце, мы дошли до загона деда Гроздана, который находился под самой вершиной горы Мургаш[204], на южной стороне склона. Немного перекусив и отдохнув около часа, мы двинулись дальше по пути, который указал нам дед Гроздан. Идти через Турецкий перевал мы побоялись и взяли путь на восток. К вечеру планировали дойти до какого-нибудь загона на пастбище и там переночевать. Учитель впервые шел по такой местности. Снега было почти по пояс. Я шел впереди и прокладывал тропу, а он следом, ну а поскольку он не привык пробираться по такому высокому снегу, мы часто делали остановки, чтобы отдохнуть. Наконец, на закате мы нашли загон Атанаса Калчева из Елешницы, где узнали, что даже женщины этого села сбежали, чтобы спастись. Там же было еще несколько человек из Елешницы, в том числе и Иван Пешов, мой друг и дальний родственник. Если до этого я хоть как-то со слов деда Гроздана знал, куда нужно идти, то дальше дорогу совершенно себе не представлял, поэтому еще вечером спросил, кто бы мог стать нашим проводником и указать нам дорогу до села Врачеш. Но никто не знал. Провожать вызвался мой друг и родственник Иван Пешов. Договорившись обо всем, мы перешли к другим темам разговора, потом, наконец, уснули.

На заре, когда пора было выдвигаться в путь, учитель сказал, что по такому снегу дальнейший путь для него невозможен. Так он остался в загоне с другими елешничанами, а мы с Иваном тронулись в путь и через два часа остановились у Радиного колодца — на узкой тропе между большими буками. Там мы присели на снегу у самого колодца, чтобы отдохнуть, и поняли, что пора бы перекусить. Достали свои деревянные фляжки с ракийкой, выпили, закусив хлебом и печеной курицей, которую я взял еще дома. Наелись мы вдоволь.

Продолжив путь, через два часа мы, наконец, перешли Балканы и оказались над Врачешем, из-за поворота мы видели к востоку большое движение, — это были войска, но непонятно было, русские или турецкие. Немного дальше мы заметили их и на западе и продолжили свой путь, но теперь уже с большой опаской. Еще немного впереди показались шестеро в шинелях и с ружьями на плечах — теперь уже двигаться было никак — ни вперед, ни назад, ведь мы думали, что это турки. Очень страшно нам стало, когда неожиданно они оказались на нашем пути — но, так или иначе, деваться нам было некуда, встреча была неизбежна. Один из них окликнул нас и спросил:

— Куда вы, беи?

— Во Врачеш, — ответили мы.

— Зачем?

Так мы убедились, что это болгары, а не турки, и рассказали им свои планы, что, дескать, сбежали от турок и идем к русским. Они сказали нам, что во Врачеше мы не сможем найти ни одного русского, поскольку был приказ Гурко и вчера вся армия отправилась на переход через Балканы[205]. Для большей уверенности они спросили нас, не видели ли мы по пути по обеим сторонам гор русские войска? Мы поверили их словам, и страх моментально сменился радостью, которая заполнила наши сердца. Мы сразу же развернулись и отправились вместе с ними в обратный путь.

Мало-помалу к вечеру подошли мы к старой пастушеской хижине, где переночевали. На заре они поехали в село Чурек, а мы с Иваном — в наши села. Учителя Харлампия мы в загоне, где его оставили, не встретили — он вернулся в село. К обеду мы добрались до Иванова загона, где застали 7–8 человек, бежавших из Елешницы, поскольку турецкие аскеры грозились сжечь село и перебить жителей. Там забили овцу, жарили на огне мясо и поели. Поскольку огонь был хорош, съели по шишче[206] и мы с Иваном наелись. Иван вышел во двор хижины к людям, попросил кого-нибудь из них побрить его, а я остался сидеть у огня, закурил табачку. Когда Ивана уже почти обрили, его десятилетний сын Илья закричал:

— Папа, папа, я видел, как дядя Ангел шел с двумя турками-военными!

Все мы испугались такого известия, посмотрели — и правда: так мы и замерли как вкопанные от такого зрелища. Через пять минут турки вместе с Ангелом скрылись в долине, за тот промежуток времени, пока они должны были достичь нашей хижины, людей словно подхватило волной — все мы побежали сколько было сил. Я поднялся и побежал вслед за двумя товарищами, немного отстал от них, догнав, когда они остановились между буковыми кустами. Я сильно запыхался, потому остановился чуть ниже их, около одного из кустов. Один из моих товарищей сказал: «Прячьтесь тут и не двигайтесь, посмотрим, что будет, и если увидим, что идут к нам, — собирайтесь здесь, наверху, в лесу наше спасение». А я думал и говорил сам себе: «Боже, сколько еще буду я терпеть эти страхи за себя и свое семейство, пусть эти окажутся, наконец, последними». Пока я так размышлял, один из товарищей сказал: «Смотрите, там внизу на лугу ходит несколько человек с ружьями на плече, и не ясно, из турецкого ли они войска». Пока мы наблюдали за ними, боясь двигаться, чтобы нас не заметили, они подошли к той хижине, из которой мы бежали, и сняли ружья. В то же время мы увидели, как подошли те двое, что вели Ангела, и забрали нескольких овец. Ангел пытался им помешать, но те их отняли. В этот момент прогремели выстрелы, двое, что пытались увести овец по узкой тропинке, вдруг побежали, овцы остались по одну сторону от тропы, Ангел упал на другой стороне, а те все продолжали свое бегство, вслед им продолжали греметь выстрелы, однако ни в одного из них не попали, и они скрылись с глаз. Стрелявшие побежали за ними в сторону болота. Выстрелы еще нескольких пушек были слышны оттуда.

Что было потом и чем кончилось это происшествие, мы узнать не могли. Поняли лишь, что стрелявшие были с нами заодно. Если бы мы знали, что они около нас, то не сбежали бы из хижины, а дождались бы тех двоих, что вели Ангела. И поскольку нас было бы 7–8 человек, то могли бы их схватить и передать комитам. Когда Ангел упал, мы подумали, что он убит выстрелом, однако оказалось, что просто бежавшие столкнули его с тропы, чтобы он не загораживал им путь.

После этого мы с друзьями разделились, и дальше я отправился один. К вечеру добрался до хижины деда Гроздана. Рассказал ему историю, что приключилась вчера и сегодня, и уверил, что завтра придут к нам гости от братушек, и потому он должен замесить этой ночью хлеб из всей своей муки, которая была у него в хижине — около 10–12 ок, потому что завтра может прийти кто-то и попросить хлеба. Так и сделали. Всю ночь мы с ним разговаривали, а на заре двое детей, что жили с дедом Грозданом, вышли рано, чтобы дать сена овцам, и, запыхавшись, влетели в хижину и, перебивая друг друга, рассказали:

— Дед Гроздан, выйди, увидишь что-то, что спускается с Мургаша, не знаем, олени ли, буйволы ли, но потемнел весь путь с гор.

Я сказал деду Гроздану, что это и есть гости, которых я предсказал. Мы вышли, посмотрели, и что мы увидели! Действительно, дети верно сказали, что вся местность, что могли мы видеть, была покрыта войсками. От радости мне ничего не оставалось, как бежать навстречу нашим добрым милым братушкам, которые той холодной зимой, через глубокие снега, через сложнопроходимые Балканские горы прошли ради освобождения нашего отечества — Болгарии.

Я взял три лепешки из тех, что замесил ночью дед Гроздан, и побежал по долине и через полчаса приблизился к месту, где стояли братушки. Караул, стоявший у одного кустарника, увидев, что я иду к ним, сказал мне что-то по-русски, как я понял, это было — «Ты кто такой?». Я ответил им: «Я — болгарин, брат!», и он меня пустил. Подойдя к ним, я сказал: «Добро пожаловать, братушка!» Что мне ответили, не помню, поскольку я был увлечен и другими воинами, которые проходили мимо нас. Я дал им лепешек, что были с собой. Когда другие увидели, что у меня есть хлеб, они тоже подошли к нам, я разломил другие лепешки, чтобы дать каждому понемногу, но с трудом успел, остатки от разломленной и одну целую лепешку они вырвали у меня из рук, так что мне не удалось раздать понемногу как можно большему числу людей.

Я пробыл там еще немного, скоро все двинулись в путь. Я видел, что некоторые с трудом могли ходить, были сильно простужены. После этого я отправился за ними, и через полчаса они спустились в направлении села Елешницы. А я взял путь вправо к селу Желяве (своему селу). По пути встретил Атанаса Стойкова, который шел со своими овцами, рассказал ему обо всем, и тот от радости оставил овец и отправился вместе со мной. Мы приблизились к селу и увидели, что турецкая конница, стоявшая в Елешнице, сбежала и расположилась около села Столника.

Мы вошли в село, и я прямиком направился домой — корчма наша была полна людьми, вокруг тоже толпились соседи, все встречали меня словами «Добро пожаловать!», а я отвечал им: «Теперь никакого обмана, привел к вам наших долгожданных братушек, мы должны быть готовы к их встрече!» Так мы болтали и видели, что турки все еще крутятся около Столника, но уже собираются уходить оттуда. Между разговором я спросил деда Пешо, не знает ли он, где субаши (турок). Мне ответили, что вроде бы он с батраками ушел за дровами в монастырскую рощу. Я попросил Пенко Пискова и Величко Спасова пойти в рощу и, когда увидят там субаши, обманом или даже силой, пусть заберут у него оружие и приведут в село. Они отправились в рощу, нашли его, но не посмели ничего сделать и вместе с ним вернулись в село. Он понял, что оказался в ловушке, и прислал ко мне своего пастуха деда Малина спросить, как ему теперь быть, чтобы спастись от московитов. Я передал ему новости и посоветовал бросить оружие, сменить одежду на крестьянскую, чтобы стать похожим на болгарина, тогда, возможно, он будет спасен и не побит. Но он не сделал этого. В тот момент пришел кто-то из селян и сказал, что где-то между Елешницей и Желявой на холме стоит караул в несколько человек русских. Мы отправили одного человека сообщить им, что у нас в селе есть один «турок», и двое из них сразу же пришли. Большая толпа сразу же окружила их, и, перебивая друг друга, все наперебой старались сказать им: «Добро пожаловать, братушки!» В конце концов успокоились, предложили им вина, а они нас спросили:

— Айда, братушки, где тут у вас турок?

— Он тут, братушки, в деревне. Подождите еще немного.

Мы предлагали еще вина, но им не хотелось больше пить. В это время я отправил троих парней покрепче к турку-субаши поговорить с ним и предупредить, что, если он применит оружие для защиты, когда придут русские, чтобы ни один из русских не пострадал. Они сказали, что, если увидят что-то подобное, обезоружат его, ведь их трое. Вслед за ними пошли двое братушек в сопровождении двоих селян. Придя, они застали турка разговаривающим с теми парнями, что пошли раньше. Двое русских ударили о порог прикладами ружей и спросили: «Кто тут турок?» Турок как их увидел — застыл на месте и не знал, что ему делать. Они (русские) вошли, забрали оружие, связали его же поясом и сказали: «Вперед!», несколько раз толкнув его, ведь оказалось, что изъятое ружье было украдено у их братьев в Плевне. Пока они шли через село, и стар и млад выходили посмотреть, как ведут связанного турка.

Всем селом мы собрались около корчмы, куда пришли двое русских со связанным турком. Приближаясь к нам, он, видимо ожидая от нас помощи, крикнул: «Тоне, батюшка, с Богом!» Братушки толкнули его и сказали идти вперед. Потом мы узнали, что с ним ничего не сделали, он был отправлен слугой в Россию.

В тот же день к вечеру в наше село пришло примерно 200 кавалеристов. Мы встретили их с большой радостью и разместили переночевать в селе, а сами не сомкнули глаз. Один раз поздно ночью я шел к командующим и в снегу заметил ружье — решил, что это братушки потеряли, отнес им. Они мне ответили: «Это мартинка — турецкая. Пусть она будет вашей». Я обрадовался и поблагодарил. Потом, в 1885 г., я подарил это и еще два ружья, саблю и 300 патронов македонскому комитету[207].

Утром мы были рады им услужить, насколько это было в наших силах. После полудня в наше село прибыла пехота, около 3–4 тысяч человек. Солдаты расположились кто как смог, снесли плетни, развели огонь, разогрели котлеты, согрели чай, собрались покупать сено, ячмень и овес для конницы, овец и поросят на мясо и проч. На все это мы смотрели с радостью и говорили: «На здоровье, братушки, халал да ви быде[208], за то, что избавили нас от турок». Одну нашу свинку, которая никак не давала себя поймать и заколоть, они пронзили штыками. Поймав ее наконец, не разделывая, а лишь отрезав лопатки, прямо с шерстью отправили на огонь запекаться, и каждый как мог, скорее хотел наесться.

Но это их расположение продлилось недолго — вышел указ о немедленной отправке в Горни Богров, где турецкие войска начали бои. Мы лишь видели, как они положили ружья на плечо и отправились. Побросали все, что готовили, чтобы поесть и выпить, — готовый чай пролился, а они ушли. К вечеру осталось лишь несколько человек из кавалерии и их командование. В то же время отправилось и несколько пушек. Бой начался вечером и продолжался до вечера следующего дня. Жители сел Долни Богров и Яна мало-помалу, кто мог, сбежали в наше село. Громыхали пушки, выстрелы, около 40 человек раненых пришли к нам в село. Нами овладел трепет, и мы не знали, что делать. Так провели ту ночь, а утром пришло известие, что Бог помог братушкам, они отразили нападение турок, и те бежали до самой Софии, не останавливаясь. Утром наши спасители вошли в Софию тихо и мирно, не застав в городе ни одного турка. Конница, которая была оставлена у нас, простояла еще где-то дней восемь, а потом отправилась в Софию.

Во дворе я собрал оставшееся сено, 3–4 телеги, а после этого пешком с посохом пошел в Софию. Подойдя к селу Горни Богров, я увидел в окрестностях, где происходила битва, вдоль дороги разбросанные и уже раздувшиеся трупы турок. Оказавшись там, где чуть было не погиб от рук башибузуков-черкесов, когда они отняли у меня коня, я приостановился и присмотрелся внимательнее к этой падали вокруг и сказал сам себе: «Боже милый, вот я и отомстил туркам, вместо моих костей гниют здесь тела 1200 врагов болгар». Это число было верным, поскольку, когда через месяц селяне с деревянными крюками волочили их, собирая в одну яму, во временном тогдашнем управлении заявили, что там было 1200 человек.

Я прибыл в Софию, турок уже не было, я видел болгар и наших братьев-русских. Лавки и дома тут в конце концов растащили: наши болгары, из города или ближайших сел, кинулись за добычей, кто что нашел, чтобы прибрать. Я пробыл здесь, в Софии, около 6–7 дней, за это время я смог купить подешевле у братушек, которые продавали и открыто и из-под полы, бакыр[209] примерно на 40 ок, около 30 кусков коровьих шкур, саблю, по поводу которой мы ссорились с Иваном, зятем деда Пешо, и один револьвер, который я храню до сих пор. Потом я вернулся в Желяву, где и остался, занявшись своим старым занятием — держал корчму, занимался земледелием. Спустя какое-то время был избран окружным советником.

Панайот Хитов

«Бунтовщики словно сквозь землю провалились»

Панайот Хитов — один из самых известных воевод эпохи Болгарского возрождения. Он родился в 1830 г. в Сливене, первоначально занимался торговлей, но в 28 лет стал гайдуком и на протяжении двух десятилетий активно участвовал в освободительной борьбе. Во время формирования Первой болгарской легии в Белграде (1862)[210] познакомился с Георгием Раковским и стал его последователем, а с 1866 г. — одним из ближайших его помощников. В начале 1867 г. избран членом созданного в Валахии Верховного начальства[211], занимавшегося осуществлением разработанного Раковским «Временного закона о народных лесных четах». Определен главным воеводой будущей единой четнической армии и 28 апреля 1867 г. перешел Дунай близ Тутракана во главе четы в 30 человек, в которую знаменосцем был привлечен Васил Левский. Позднее помогал организации Второй болгарской легии (осень 1876 г. — весна 1868 г.), содействовал учреждению Болгарского литературного общества[212] в Браиле[213] (1869) и в 1871 г. был избран его членом-корреспондентом. В 1872 г. — включен в руководство Болгарского революционного центрального комитета[214]. После смерти Левского (18 (6) февраля 1872 г.)[215] стал одним из самых авторитетных деятелей комитетского дела. Участвовал в подготовке попытки восстания в сентябре 1875 г.[216], сражался во главе чет в Сербо-турецкой войне (1876)[217] и в Русско-турецкой Освободительной войне 1877–1878 гг. После освобождения — околийский начальник в Сливене (1881–1885). Включился в движение за объединение[218], назначен начальником ополчения и отправлен на охрану границы с Турцией. Позднее участвовал и Сербо-болгарской войне[219]. В последние годы своей жизни обосновался в Русе, где умер 22 февраля (нового стиля) 1918 г.

Предлагаемый вниманию читателей отрывок посвящен деятельности П. Хитова при наступлении русской армии летом 1877 г., во время перехода Передовым отрядом И. В. Гурко Балканских гор. Особое внимание уделено взаимоотношениям между болгарским и турецким населением. Воспоминания П. Хитова сохранились в нескольких версиях, хранящихся в Болгарском историческом архиве Национальной библиотеки им. свв. Кирилла и Мефодия. Записаны в 1868–1869 гг., позднее — дополнены. Первая публикация состоялась после литературной обработки Любеном Каравеловым в 1873 г. Настоящий отрывок публикуется по следующему изданию: Хитов П. Как станах хайдутин. София, 1982. С. 260–283. Перевод с болгарского Н. С. Гусева.

ИЗ БУХАРЕСТА Я ОТПРАВИЛСЯ В ГАЛАЦ[220], там встретился с Рафаилом Танасовым, спросил его о ребятах — есть или нет. Он сказал, что были, отправит кого-нибудь на их поиски. Я ему сообщил, что буду у Петра Софийского на постоялом дворе. Если он найдет парней — пусть отправляет туда. Рафаил, знавший все, что творится, вечером пришел на постоялый двор и сказал мне, что его ребята — около 60 человек — отправились в село, но он отправил им весточку, в которой приказывал вернуться. А после того стал усмехаться и говорить, что в этот раз наши дела не походят на наши дела ни в 1875 г., ни в прошлом 1876 г., что сейчас, когда придут казаки, мы будем свободны.

— Кто знает, — ответил я ему, — это не наше дело, как Бог даст.

Спустя три дня в Галац притащилось едва 5 человек из ребят, поскольку они уже ушли к Ивану Амуджате, в 1876 г. бывшему с дедом Желей[221]. В тот день, когда пришли ребята, был пароход после обеда. Как только мы поднялись на борт парохода, он отправился из Галаца в Браилу, мы смотрели вниз: по Дунаю со стороны Реги, по дороге вдоль берега, поднимая облако пыли, проскакала конница, направлявшаяся по дороге к Галацу, конца ей не было видно!.. Было ясно, тепло, все, кто находился на пароходе, обратили свои взоры назад, где подымала пыль и шла русская конница. Но вскоре пароход повернул, и уже ничего не было видно.

Тогда я возрадовался и крикнул ребятам:

— Вот вам, ребята, нет уже обмана, Россия придет!

Мы с нетерпением ждали прибытия в Браилу. Сошли с парохода, и в тот же вечер мы с дядей Желей и 16 нашими парнями сели в поезд — и вот на другой день мы в Бухаресте. Я — сразу к господину Паренсову[222]. Нашел его и сказал, что у нас есть уже до 60 парней. Он быстро мне ответил:

— Хорошо! Потому что наши прошли в Румынию.

Я ответил ему уже по-русски:

— Мы с парохода видели идущую к Дунаю конницу.

Паренсов, веселый-веселый, сказал мне составить список ребят, кто откуда, как его имя и какую местность и дороги он лучше всего знает.

На другой день я дал ему список всех ребят, а кроме этих наших ребят были и другие, которых знали через других людей. И их распределили по батальонам. После того не помню, сколько дней прошло, и вот казаки на своих конях по десять или по пятнадцать человек, не помню, стали прогуливаться по бухарестским улицам. Я с пятью или шестью нашими парнями остался в Бухаресте, остальных отправили, куда требовалось.

Сколько времени мы ждали в Бухаресте, не помню, но помню, как однажды услышал, что русский царь Александр II едет в Бухарест. Царь приехал в Бухарест и принялся прогуливаться по городу. Хорошо помню, что позади него ехал Христо Карагёзов, но тот направлялся в Болгарию не для болгарского освобождения. Христо Карагёзов должен был служить телохранителем царя Александра II, потому говорю, что он ехал позади царя. Я забыл, насколько задержался царь в Бухаресте, но он съездил и в Плоешти[223], дабы осмотреть собранных там болгарских солдат и назвать их «ополченскими дружинами». Тогда представили царю и капитана Райчо Николова[224], еще в 1853 или 54-м году переплывшего Дунай у Рущука и прибывшего из Болгарии в Румынию, чтобы рассказать русским, что турки на них нападут. За это Райчо был награжден, и царь похлопал его по спине, а потому царь сказал генералу Столетову, что желает ему доброго пути и увидеться в ближайшее время по ту сторону Дуная. Столетов с дружинами исчез из Плоешти, и никто не знал, куда они отправились. Это был маневр, чтобы неприятель не узнал, войска должно будут действовать…

А я с Начовичем и Паренсовым продолжал сидеть в Бухаресте, хотя это и угнетало. В конце концов нам сказали, что и мы двигаемся в Турну Мугурели[225]. Туда мы прибыли, когда русские пушки били через Дунай по турецким укреплениям вблизи Никополя. Я смотрел, как гранаты ударяют в укрепления, но те с легкостью не рассыпались. Иногда гранаты перелетали через Никопольский холм, и никто не знал, куда они попадали за холмом и кого искали. Казалось, что те, кто перекидывал холм, знали, что где-то там должен скрываться Кел Хасан-паша, который в минувшем 1876 г. разграбил Заечар[226]. Но, братья, тот 77-й год не походил ни на 75-й, ни на 76-й, а совсем наоборот. Я спустился вниз к городу Турну Мугурели, а там расположены две пушки — бьют и бьют через Дунай. Вот в этот момент снизу по Дунаю появился турецкий пароход. И эти две пушки стали по нему стрелять. Я смотрел с нетерпением: ну эта граната ему устроит, в него попадет, ну другая — до тридцати выстрелов прозвучало с тех пор, как появился пароход, и до того, как он, неповрежденный, повернул налево и потерялся за островом. Как только он уплыл, пушки вновь направили свои гранаты на Никополь и вновь стали стрелять по цели за холмом.

Смеркалось. В этот день мы закупились тем, что нам требовалось, не помню, оставалось ли один или два дня, и — отправились к Зимничу. По дороге рядом с Дунаем не осела пыль после батальонов солдат — ничего не было видно. Так мы достигли Зимнича. А там — все готово. Там я увидел великого главнокомандующего[227] на коне — он в тот день ездил в Свиштов и вернулся. Нам дали квартиру в доме рядом с Начовичем. У господина Начовича уже были гости в квартире, но не помню, какие из его русских приятелей были: был ли Паренсов или другие. Я несколько раз ходил к ним на обед. Но вот и тут задержались, как и в Бухаресте. Войска идут, отправляются, а мы — в Свиштове. Я сердился, что меня не отправляют с каким-нибудь отделением вперед, но кто тебя спросит, что ты хочешь или не хочешь?

Сколько дней мы стояли в Свиштове, тоже не помню, но вот, идем уже с главной квартирой и свитой великого князя Николая Николаевича. У господина Начовича был конь, он взял коня и своему отцу. Но у меня коня не было. Да и не продавали их в это время. Наконец, нашел у одного парня хорошую лошадку — живую, но мелкую. Да что делать — взял ее, пока не найду другую, получше.

Квартира великого князя была в те дни в часе или получасе от Свиштова по дороге к Тырново, в одной долинке — Царевец ли она называлась, не помню, но там пришло известие, что Никополь взят, был совершен молебен. Великий князь поздравил собравшиеся там войска с победой под Никополем.

И в тот же день, максимум — на следующий, главная квартира тронулась по дороге к Тырново. Мы достигли села Иванче и там переночевали. Полковник Паренсов мне сказал побеспокоиться о еде. Не помню, что я нашел, но надо было взять еще и одну оку масла. Какой-то молодой болгарин принес мне его, а как я спросил, сколько оно стоит, сказал, ничуть не смущаясь, что хочет 30 грошей. Я ответил, что до сих пор никогда не слышал, чтобы ока масла продавалась за 30 грошей.

— Скажи мне, — произнес я, — сколько возьмешь, чтобы я заплатил.

Он ответил:

— Меньше нельзя!

— А продавал ли ты до сих пор по 30 грошей оку масла, что сегодня хочешь столько?

— Само собой продавал, — говорил селянин, — вот, тот день, как шли богатые люди, и закончилось масло, дали по 25 грошей. Его сейчас совсем нет, потому хочу за него по 30 грошей.

«Ну, — сказал я себе, — теперь я попал. Меня засмеют эти люди, если скажу им, что дал 30 грошей за оку масла». Делать было нечего, взял масло и сказал Петру Делиминкову:

— Вот, Петр, видишь ли? Если бы на нашем месте были турки, тот болгарин бы не посмел хотеть столько денег, зная, что получит взбучку. Но сейчас хочет.

Дянко Цокова отправили в село купить что-нибудь поесть, но и он вернулся, не взяв ничего, поскольку было дорого. Кое-как мы провели ночь, а на другой день вновь отправились в путь. Жестоко пекло солнце. Оба жеребца, которые тянули коляску великого князя, — черные как вороны, были в пене, поскольку дорога шла вверх, на подъем. Но еще немного, и вот — мы вышли на пригорок напротив Росицы. Туда, где на дороге был курган, насыпанный в древности. Смотрим, справа на дороге довольно большая толпа. Впереди идут священники, два или три их было, с крестами в руках, произнесли молитву и отошли назад. А великий князь поднялся на курган и около четверти часа оттуда рассматривал окрестности, поскольку оттуда было видно все течение реки Росицы к старому Текюпу, Полиакриште, Раховице и узкие горные проходы по Янтре от Самоводене к Тырново.

Вновь тронулись, но не помню, в тот же день достигли Тырново или переночевали в Полиакриште. Помню лишь, что господин Иван Бобреков[228] ездил на белом жеребце, и как только почти дошли до Тырново, свернули налево по дороге, пошли вдоль реки и обогнали свиту великого князя. Остановились там, около церкви, где юноши из школы ждали и пели. Великий князь пошел прямо в церковь, где состоялся молебен, и оттуда направился в свою квартиру. А мы устроились за Марно полем на пустом месте в винограднике.

Я забыл, в какой день это было, отправил нас один казачий полковник Артимонов[229]. Полковник Паренсов, Артимонов и я с ними и одним эскадроном казаков отправились осмотреть местность от села Кесарово по дороге через лес к турецкому селу Синджирли-бунар.

Прибыли в Кесарово — от Козареваца до Кесарово были расположены русские войска: кавалерия, артиллерия и совсем немного пехоты. Но что это за войска, какие полки, какая кавалерия — ничего не помню! Тронулись по дороге от Кесарово, достигли первого села, остановились, и нас встретили четыре-пять турок хлебом-солью. Мы остановились и заговорили, есть ли рядом турецкие войска. Сказали, что не ходили никуда, потому не знают, есть или нет… Пока мы их расспрашивали, приготовился крепкий кофе. Мы выпили предложенный кофе с турецким «буюрун»[230] — пожалуйста.

Я пил кофе, но все смотрел, с какого пригорка грянут ружья и мы падем мертвыми. И увидел в часе пути на одной горке нагруженные телеги. Понял, что это не что иное, как беженцы. По турецкому обычаю, или, лучше сказать, по Корану, мусульман во время войны охватывает большой ужас, если не нагрузят телеги, чем могут, и не уйдут из дома в бега. Не менее 40 шагов должно тебя отделить от твоего жилища, и тогда можно вернуться. Да посмотрел на соседний холм — на широкой поляне было до двухсот телег, и мне пришло на ум, что это — турецкие беженцы. Спросил обоих турок, на той поляне что за телеги?

— Не знаем, — сказали турки.

И мы отправились уже вперед, осмотреть дорогу к Осман-пазару, нет ли где турецких войск. Перед отъездом полковники стали давать за кофе бакшиш[231] — кто серебряный рубль, кто половину, да и я бросил полрубля и сказал полковнику Паренсову, что вернемся сюда, тут дело не чисто. Турки нам лгут, что не знают ничего и никуда не ходили. Это ложь. Вернемся, что потом к тому же это удобно: легко узнаем, есть турецкие войска или нет.

Полковник Паренсов хотел вернуться, но казачий полковник не желал. Настаивал на том, чтобы шли вперед. Я им сказал, что, если они отправятся, пойдем, но, если турки где-нибудь вылезут из леса и нас завалят, я не буду ни в чем виноват. Тронулись вперед, все по верху, по дороге, и спустя час достигли поляны. Она была четверть часа в ширину, немного низкой, впереди тут и там виднелись люди, будто караул, но они едва показывались из-за холма. Мы вели с собой одного турка. Остановили его и спросили турка, что за люди впереди нас. «Не знаю», — сказал турок. Справа от дороги были другие турки, и наши отправили турка узнать, что там, за пригорком. В это время из-за холма появились четыре всадника, каждый на расстоянии ста шагов друг от друга. Только увидев нас, остановились, как это принято у постовых. Полковник Паренсов сказал мне:

— Иди посмотри, кто это.

Я уже хорошо понял, что это турецкие всадники, но не мог ничего поделать. Я не хотел показаться начальству трусом, но и жизнь мне была мила. Я тронул поводья, но едва сделал 200–300 шагов, как полковник Паренсов крикнул, обращаясь ко мне:

— Панайот, Панайот, вернись! — и махнул рукой.

Я вернулся и подумал: «Еще поживем». Как только я прибыл к ним, мы обернулись посмотреть на турок, потому что откуда-то, где были всадники, прогремела пушка, и одна граната прожужжала над нами. Небольшая пушка, старая, но с жужжанием гранаты мы дали галопа назад, видели бы, как бежали кони! И дорога была пустой, но тесной, мы не помещались. Когда прибыли в село, где пили кофе, никого там не было видно. Да и было ли у нас время смотреть, где наши товарищи по кофе? Как ветер мы пролетели по дороге, и только начав спускаться к Кесарово, остановились и пошли ходом.

После полудня достигли Лясковца — голодные. Другая дорога не заходила в Лясковец, но у меня в этом селе был хороший друг — Калчо Пасков, с которым мы долгое время совместно работали в Белграде[232]. Спросил о его доме — мне показали. Только вошли во двор, вот Калчо и его брат Энчо, оба оказались дома. Тотчас нас позвали в дом Энчо на верхнем этаже и хорошо угостили — по-лясковски: вино принесли в белом медном котле, и за трапезой мы сидели более получаса. Полковник Артамонов сказал: «Давайте пойдем!» Я ему: «Давайте посидим еще!» Но тот ответил, что есть дела, потому он пойдет. Я тогда нашел предлог остаться, сказав полковнику, что сейчас есть возможность с этим человеком отправить домой деньги, поскольку Калчо поедет в Белград, и он очень легко сможет сделать это для меня. Калчо с легкостью принял те 25 наполеонов, что я дал ему для отправки домой, хотя они были и смешны для женских капризов. Но лучше поздно, чем никогда, говорит пословица.

Как полковник уехал, я остался и вечером же прибыл на Марно поле в виноградник, туда, где была моя палатка. Полковник Артамонов писал рапорт в штаб и описывал, что мы видели, кто там был, на каком расстоянии находился турецкий авангард от наших войск. А полковник Паренцов[233] меня заставлял получить черкесскую форму и оружие, дабы ходить с ним. Я ответил ему, что оружие имею, а черкесскую форму ненавижу, поскольку нам, болгарам, черкесы осточертели. Не знаю, что подумал полковник Паренцов, на следующий день оказалось, что его с этой должности сняли и на его место назначен полковник Артамонов. И принялся полковник Артамонов нами распоряжаться. Полковник Паренцов попросил взять меня с собой, но на это полковник Артамонов ему ответил, что я нужен тут, в штабе, и не могу без приказа покидать штаб-офицера. Я остался. А куда поехал полковник Паренцов, не знаю.

В это время я попросил Петра Делиминкова украсть коня из постоялого двора в Тырново под предлогом, что напоит его, вывести с постоялого двора, и будто бы забыв, на каком дворе взял, оставить коня у нас. К несчастью, конь был вьючный. Но Петр нашел ему седло, устроил его так, что Петр уже не смог и сам понять, его ли это конь.

После того мне приказали отправиться с несколькими моими парнями и одним казаком до ближайших к Хаинбоазу[234] деревушек, к старейшинам сел, чтобы они дали людей починить дорогу от Плачково до Хаинето[235]. С этой целью следом за нами — и пионерскую роту[236] — пробить каменистые места. Я отправился из Тырново до Хаинбоаза. Я тронулся из Тырново в Хаинбоаз, разослав парней побыстрее собрать людей из окрестных деревушек и привести их. Сам я остановился в Хаинето и повел людей из Злати-рыта. Дорогу починили до устья ущелья. Прибыли и пионеры. Я спросил их начальника, есть ли еще работа.

— Нет уже! — ответил он мне.

— Ну тогда дай мне расписку, что с моей стороны все, что требовалось, сделано!

Он написал расписку и дал ее мне. Это было после полудня. Я вскочил на коня и отправился в Хаинето. Справа от дороги на Хаинето был полк солдат, но какой полк, не помню. Сегодня я уже знаю из описания Д. П. Радовича[237], что тот полк был Егомский, а другой, у реки, — Савойский[238]. Там у полка увидел двух болгар, молодых крепких парней 30-летнего возраста, хорошо одетых, с новыми белыми онучами и черными веревками. И оба — с хорошими ружьями на плечах — ушли из полка и пошли в село Хаинето. Шли передо мной. Как только я их настиг, спросил:

— Вы откуда, молодые юнаки?[239]

Они остановились и вперили в меня взгляд:

— Да не бай[240] Панайот ли ты?

— Да. Это я.

— Потому что ищем тебя, — сказали парни, — потому и идем в село. Нам сказали, что там можем вас найти.

— Ну скажите, зачем меня ищете и откуда вы? — сказал парням. И они принялись мне рассказывать, что они из Терзобаса, что там ага[241] был некий Ибрахим Арнаудов. Так как было приказано и их селу отправлять хлеб в [русские] войска в Хаинето, они его давали. Но в их селе, в трех часах от Хаинето, не было никаких русских войск. Турок Ибрахим Арнаудов решил отправиться в Хаинето, чтобы познакомиться с воинскими начальниками и договориться с ними по поводу того, что надо приготовить. Турок думал, что через день-два русские войска двинутся к Сливену, и тогда он уже будет знаком с командирами полков. Ибрахим Арнаудов договорился с двумя болгарами, бывшими из более богатых людей в селе, что они пойдут с ними, чтобы поговорить с русскими начальниками, и после вернутся назад. Хорошо придумано, но, явившись к полковнику, наши болгары, во-первых, не знали русского, во-вторых, никто не знал и кто они, и откуда. Ну и сразу же турка посадили под арест там на поляне. Сторожить его остался один солдат. А мои болгары пошли в село Хаинето, спросить, что теперь делать: они не хотели так возвращаться в свое село. А так как оно еще не было взято русскими, они не смели возвратиться без их аги. Потому и искали они меня, чтобы я сказал русским отпустить турка.

Я ответил парням, что турок может и лгать: а пришел осмотреть наши войска, и вернувшись в село, отправится рассказать турецким начальникам, что тут видел. Болгары клялись, что они знают своего земляка Ибрахима, что он — честный и добрый человек, что никогда никому из болгар не сделал ничего плохого, потому просят это объяснить и дать им его отвести назад в Терзобас.

— Хорошо, — сказал я им, — а полковник отряда послушает ли меня, что надо отпустить турка? Но давайте пойдем и посмотрим, что можем сделать.

Мы с двумя терзобасцами вернулись, прибыли в полк, спросили полковника. Показали мне палатку — пошли к нему. Смотрю, молодой полковник, около 32 или 34 лет, среднего роста. Рассказал ему об арестованном турке, что он пришел с добрыми намерениями с этими болгарами, которые ручаются за него. Вытащил из своего кармана билет, который имел от главного штаба. Полковник, только взглянув на билет, сказал:

— Это ваше дело. Вы хотите турка, вот он вам, отведите его! — и приказал освободить арестованного агу.

Тут надо сказать об этом добродушном офицере, что у него не было злобы в душе. Если бы был какой-нибудь капризный или малодушный человек, мог и не дать турка, отправить его в штаб, и иди его искать и вызволять. Болгары не могли вернуться назад, и бог знает, какую еще резню может это вызвать, ведь турки из сел Терзбоаз, Жумалий, Оризаре[242], Терзобарцы, Казымцы и Чамдере знали, что Ибрахим Арнаудов пошел с двумя болгарами к русским в Хаинето. Если бы они не вернулись, турки подумали, что болгары убили турка. Тогда пойдет ложный слух, что болгары убили турка, и перережут минимум сто или двести болгар. И все же вот спустя несколько дней пострадала Стара-Загора.

Но, как бы то ни было, я сказал турку и болгарам, чтобы в следующий раз так не делали без поручителя. И не обманываются, что можно просто так «давай к русским». Потому что, если вас не знают и с вами не знакомы — пропадете. Пошли к себе наши болгары с Ибрахимом Арнаудовым.

13 июля 1877 г. я вернулся из Хаинето в Тырново, отправив терзбоазских парней с турком. 17 июля после полудня я пошел к полковнику Артамонову и сказал, что дорога от Плачково до Хаинето уже починена. Дал ему письмо от начальника саперной роты, а он мне дал устное наставление идти со своими парнями к войскам в Хаинбоаз и попытаться узнать, сколько там турок, куда движутся и с какими орудиями. И больше всего постараться узнать, сколько войск находит в Шумене и Осман-Пазаре.

17-го отправился из Тырново вновь в Хаинето. Было очень поздно, не мог прибыть в Хаинето, да и решил заночевать в Злати-рыте. Встал 18-го рано, сказал Петру Делиминкову собрать ребят — всего до 20 парней — и отправиться по дороге вдоль реки. Прибыл в Хаинето, но полков не было, никого не было. Я спросил: «Куда отправились войска?» Мне ответили: «К Новой Загоре». В этот день, 18 июля, как я позднее узнал, генерал Гурко разбил турок при Новой Загоре[243]. Я не знал этого и отправился по дороге к Оризаре. Прибыл туда. На краю села, на дороге, где одно время не было ничего, смотрю теперь, построена какая-то корчма. Мы остановились там, немного в стороне от корчмы, чтобы отдохнули кони, а мы же — перекусили. Только кони отдохнули, мы вновь вышли на дорогу к Лыджите, но оно опустело, не было никого. Проехали Лыджите, вышли на Кортен за пригорком. Смотрели на Новую Загору — ничего не видно. Прибыли в Кортен. Нашли там одного селянина и спросили его, куда пошли войска и где селяне. Он нам сказал, что селяне еще перед этим разбежались кто куда, а русские войска сегодня бились с турками в Новой Загоре. Турки убежали, а русские направились в Старую Загору[244].

Мы тогда отправились в Новую-Загору. Только приблизились, видим по дороге на Ченакчий четыре солдата несут в руках носилки с раненым русским офицером. Только увидев их, мы подумали, что отряд где-то тут близко, и мы направились прямо в Новую Загору. И, приблизившись к ней, увидели: все сгорело, лишь то тут, то там какой-нибудь целый дом. А уже смеркалось. Оставалось около двух часов, пока не потемнеет. Нигде ничто не указывало на то, что здесь сегодня состоялось сражение. Лишь тут и там были убитые турецкие солдаты-манафы[245], виднелись и селяне из окрестных сел, пришедшие, чтобы порыться в пепле сгоревших домов и магазинов и собрать разные вещи, которые ничего не стоили. Посмотрев на них, я удивился: роются себе в пепле и собирают что-то обгоревшее, и им на ум не приходит, что придет откуда-нибудь какая-нибудь чета[246] башибузуков или черкесов и покромсают их на кусочки. Я не вытерпел и стал браниться на них:

— Вы что, идиоты, — крикнул я, — раз не уходите. Может быть, сейчас придут откуда-нибудь турки и вас перережут.

А ребятам сказал:

— Давайте пойдем назад! — И мы направились к Курткаю в Средней Горе, лишь пока пришли к винограднику под большой валун, стемнело. Я подумал: если генерал Гурко разбил турок при Новой Загоре и отправился к Старой Загоре, то эти места остаются пустыми. Какое войско поспеет сюда первым — турецкое или русское, — то займет их без боя. Будет хорошо, если теперь придут другие русские войска из Тырново, но прибудут ли они, я не знал.

Мы остановились там в винограднике и переночевали. В тот же вечер из этого кортенского и новозагорского виноградника я отправил Курти Стоянова родом из Сливена — брата убитого в 1876 г. Таню Стоянова — узнать, что в Сливене. С Курти отправил и Доню Николова, родом из Кырклисии, чтобы пошли ночью, подкрались к Сливену, и, если получится, проникли в город. Оттуда Куртю Стоянов отправится в Котел, а Доню Николов через Бурга и Варну — в Шумен. Поскольку Дони работал в Варне и Шумене, у него были знакомые, и он мог узнать, сколько турецких войск находится в Шумене. Курти же узнает, сколько их в Осман-Пазаре, в Котеле и Демир капии. И в тот же вечер отправились Курти и Дони пешком. Это было 20 июля 1877 г.

С Дони я не был хорошо знаком, не знал и его храбрости, но Курти мне его рекомендовал как хорошего человека, сообщил, что еще с братом Таню они действовали вместе. Что касается Курти — само собой разумеется. Он был столь решителен, что мог попасться посреди целого батальона неприятеля и все же живым не даться, как и сделал его брат Таню в 1876 г., когда при Поповом селе его окружили турки. В руки врага он попал только мертвым.

Когда Дони и Курти отправились к Сливену, мы немного поспали. Только рассвело, подымаемся на пригорок и смотрим: поле покрыто собранной пшеницей! Колосья скошены. Покрыто все поле снопами, но пустое, никаких людей нет. То тут, то там человек спешит к каким-нибудь зарослям или холму, и только они видят тебя издалека и, не зная, кто ты, хотят скрыться. Мой взгляд был прикован к линии железной дороги, я пытался увидеть, когда появится от Тырново Сеймена[247] паровоз и не возникнут ли турецкие войска. В какой-то момент появились два-три человека, которые что-то катили перед собою[248] и, не останавливаясь, взглянули на Нову Загору и отправились к Ямболу[249]. Я понял, что по прибытии в Ямболу надо телеграфировать оттуда, что нигде в этих местах нет русских войск. Тогда сказал Петру Николову Делиминкову, шурину Курти, куда ему отправиться ночью:

— Петр, садись на коня, через Ченакчий и Елхово езжай по Средна горе и посмотри, что в Старой Загоре.

Петр отправился к Ченакчию, я же тронулся по дорожкам к Кортену, а оттуда — к Лыджите. Прибыв в Тунджу, мы увидели, как два турка брели к дороге из кустов. Мы окликнули их, но они убежали. Пока мы добрались в Оризаре, стемнело. Так прошел тот день — 20 июля 1877 г.

Вечером я решил, что мы пойдем в турецкое село Джумали взять хлеб и овес для лошадей. Ночь была темной. Пришли к нам десять турок из более богатых и предложили мне поужинать у какого-то Хаджи Ибрахима. Меня объял страх, не нападут ли внезапно ночью турки, потому что знал, что были известия обо всем, что происходило, а нас — лишь 20 человек. А откуда мне знать, не придет ли какая-нибудь турецкая чета от Чамдере или Бинкосбоаза? Потому я выдумал одну ложь: сказал туркам, что в эту ночь мы ждем, когда прибудет конница из Елены, и пусть они следят, чтобы был овес и хлеб…

Хаджи Ибрахим ухватился за ту мысль, чтобы я стал его гостем в этот вечер, да и мне хотелось того. Но, черт подери, было страшно, что на нас нападут. Я позвал дежурного и сказал ему хорошенько стеречь: пусть четыре всадника объезжают село, остальные идут на гумно, одни спят, другие — караулят. Турок Хаджи Ибрахимов нанес разных наскоро приготовленных яств: баницу[250], яйца, цыплят, молоко и халву. Мы сели ужинать с ним, потому что, по турецкому обычаю, когда в доме присутствует мюсафирин[251], гость, хозяин ест с ним.

Как только перекусили, принесли воду, мы помыли руки с помощью двух турчанок, прислуживавших нам. Тотчас был готов крепкий кофе, и начался разговор о войне: как идет, что еще свершится. Турки боялись грабежей, чтобы не разграбили их имущество и не порушили честь их жен. Я уверял, что никто ничего подобного им не сделает, если они будут сидеть смирно, не нападать на болгар и не грабить их. А что со стороны русских войск — нечего бояться, поскольку от русского царя есть приказ никакому мирному селянину или гражданину никто не смеет сделать подлость. Иначе русское правительство накажет всякого, кто нарушит изданный царский приказ.

Турки меня слушали, но боялись, а хаджи сказал, что у него было триста коней, которых он отвел в Балканские горы — чтобы их не было в селе, пока не перестанет быть жарко. Я заставил турка тотчас отправить кого-нибудь из них сказать агам в Сливене[252], чтобы они были внимательны, дабы разбитые турки не делали зла болгарам — потом из-за плохих турок могут и добрые пострадать. Хаджи Ибрахим сейчас же захотел отправить одного турка к Сливену и попросил меня, чтобы его сопроводил кто-то из моих парней — дабы его не задержал караул. Хаджи обещал, что посланник на рассвете будет в городе, а в полдень вернется, настолько он был хорош в верховой езде.

— Я не верю, — ответил я хаджи.

— Если пробудешь тут и завтра, то увидишь! — сказал он.

Была середина ночи. Хозяин дома пошел спать, лег и я. Но мог ли я уснуть, думая, что посланный турок может вместо поездки в Сливен привести какую-нибудь чету черкесов или башибузуков. Если же после ужина я захочу пойти спать где-то в поле, турки наверняка поймут, что я это делаю из страха. Что не смеем остаться в селе, хотя в нем есть и десять болгарских домов. Но какую помощь можно ждать от десяти болгарских домов, когда есть двести турецких и извне могут прийти и другие турки?

Как бы то ни было, с разными мыслями в голове я провел ночь до зари. Когда рассвело, я распорядился ребятам, чтобы они готовились к отъезду. Надо было ехать к Твырдице, но я нарочно поехал на восток, к селу Терзбоазу. Турки нам посоветовали не ездить к Бинксбоазу, потому что там были башибузуки, назначенные в караул, да и башибузуцкие самовольные четы прошли через ущелье к турецким войскам на Демир капии. На это я им ответил, что мы не пойдем до ущелья, а лишь осмотрим, удобны ли дороги для прохода пушек.

Я отправился в Терзбоаз. Только приблизившись к селу, остановился на небольшом пригорке слева от дороги под Балканскими горами и увидел оттуда, что по всему руслу Бинкосбоаза до Тунджи ничего нигде не показывалось. Лишь некоторые люди проходили к ущелью по краю полей Балканских гор. А по направлению к Тундже, казалось, все вымерло. Вернулся около полудня обратно же назад к Джумали, прошел через село и вышел над ним. Был сильный солнцепек, — над селом была водяная мельница с хорошей тенью, где я и лег поспать. Турки принесли сено для коней, а их сено было как шелк. Эх, сказал себе, пусть кони поедят, поскольку по холодку отправимся к Твырдице. Только я заснул, не прошло и часа, вот бегут три-четыре турка, запыхались:

— Бегите, — говорят, — Хаджи Ибрахима убьют!

Спросил их, кто хочет убить Хаджи и почему, а они ответили, что от него хотят денег. Я вскочил на коня, крикнул ребятам следовать за мной и пустился прямо к дому Хаджи Ибрахима. Прибыв туда, вижу, что перед воротами два всадника — один казак и один болгарин из Тырново по имени Панайот Рашев. Панайот Рашев с винтовкой, казак — со своим оружием и копьем. Они все приставали к Хаджи Ибрахиму из-за денег, а он все отвечал: нет и нет. Рашев вскинул винтовку:

— Деньги! Или сейчас тебя убью!

Хаджи сказал тогда им ждать, чтобы его не убили, сорвал с шеи жены монисто из старинных монет и дал его Панайоту Рашеву. В этот момент я прибыл. Тут Панайот, увидев, что мы идем, бросил деньги на землю, турок тут же их взял. Я крикнул Рашеву:

— Что ты хочешь от этого турка?

А Панайот мне ответил:

— Хлеба хочу! — и показал мне связанный платок с хлебом. Турок мне объяснил, что тот вернул деньги, которые у него взял. Но я в злобе ударил Панайота хлыстом по голове, сколько мог хлестанул:

— Где ваш комендант, где ваш комендант? — кричал и бил.

— Вон там, — сказал казак, — там комендант, на дороге к селу Оризаре. А мы — пост арьергарда.

Взял их обоих и — на пост. Там один офицер с около 30 казаками остановился на дороге, идущей от Новой Загоры и от Сливена. Я, еще хлестая Панайота, заставил товарища его, казака, взять его винтовку. Только пришли к офицеру, говорю ему:

— Вот этот твой переводчик хотел денег от турка.

— Знайте, что это строго запрещено царем. Никто не смеет вершить безобразия над мирными жителями! — обратился офицер ко всем и отправил Рашева под арест. Оказалось, Рашев был со мной в Сербской войне в 1876 г.[253] и знал меня, но я его не знал. И пока я разговаривал с офицером, слышу, Рашев рассказывает казакам обо мне, что я — турецкий шпион. На это не обратил внимания и сразу же вернулся в село Джумали. Пока возвращался, солнце стало клониться. Оставалось три часа до заката, когда Петр Минков вернулся. Он еще в Елхово узнал, что русские войска не смогли удержаться в Старой Загоре и вернулись в Казанлык. А те из Новой Загоры, что отправились в Старую Загору, вернулись через Средну-Гору еще 21 июля и собираются у Хаинбоаза.

Не прошло и получаса после этой вести, как идет Хаджи Ибрахим с двумя турками и сообщают мне, что отправленный турок ходил в Сливен и сказал, что было ему поручено. В Сливене знали, что Старая Загора отбита у турок, и турки были очень веселы. Для меня это известие было поразительным, хотя мои уши привыкли еще с прошлого года слушать о многих неудачах и крахах. Я сказал туркам не смотреть на то, что турецкие войска победили в Старой Загоре. Может быть, и в другом месте победят, но пусть не обманываются в вере, что в конце концов победителями будут они.

— Вы, — сказал им, — аж до Дуная прогоните русских, они все равно вернутся в Константинополь. Не оставят вас. И хорошо запомните, что я вам сказал. Если сейчас совершите убийства и грабежи болгар, никто вас не убережет, когда мы вернемся, потому бегите, чтобы мы уже вас тут не встретили. Это скажите и Хаджи Фандыку в Сливене, чтобы тот сообщил агам, если не получится — Кушчиете Мустафе. Попросите его сказать тем, кто ходит убивать и грабить, что не оставим ни одного из них в живых. А кто сидит мирно, пусть никого не боится. Я своей жизнью вам гарантирую, если вы убережете болгар, то и вас уберегут!

Было еще полчаса, пока не стемнеет. Мы сели на коней, вечером пошли в село Козосмаде и остались там в церковном здании, где были комнаты и хороший двор. Нанесли еды и фураж для коней. Кмет[254], очень хороший молодой человек, имя его — Ранди. И один старец там был — не запомнил его имени, — давал наставления кмету, чтобы унесли селяне свои вещи в Балканские горы. А тоже посоветовал готовиться к бегству, поскольку никто не знает, что может случиться. Это было 21 июля.

В эти дни я отправил известия в Тырново, но кто знает как, простудился и разболелся. Все равно на следующий день вышел на дорогу, которая вела от Твырдицы до Хаинето, рядом с селом Козосмаде. Там на дороге около ореховых деревьев меня закачало от лихорадки. Я отошел на сто шагов от парней, лег под ореховым деревом, дрожал и лежал. Не знаю, сколько прошло времени, но, во всяком случае, было до полудня, подошел один из парней ко мне.

— Вставай, — говорит, — казаки пришли, около 15 человек с одним офицером. Говорят, мы арестованы, хотят, чтобы мы сдали оружие.

Пока я вставал, вот один казак пришел и отвязал моего коня, а конь, поскольку был жеребцом, заржал. Я встал с больной головой и пошел к офицеру.

— Что хочешь? — спросил его.

— Сдавайте оружие и пойдем в Хаинбоаз, в штаб! Четыре казака вас отведут.

Я вытащил письмо от главной квартиры и дал офицеру, чтобы тот своими глазами увидел, что мы от главного штаба, но ничего не помогло.

— Давайте, — сказал он, — все оружие тем, кто вас отведет в Хаинбоаз к генералу.

— Делать нечего, — сказал я ребятам, — давайте ружья!

Взвалили на себя казаки наше оружие, а офицеру понравился один револьвер, он взял его и отправился вперед к Твырдице. Мы с четырьмя казаками отправились в Хаинето. Пекло нестерпимо. Ребята поднялись на коней, и мы пошли. Казаки подвели моего коня и сказали мне: «На тебе коня, взбирайся!» А меня так переполняла злоба, что ни лихорадки, ни крови во мне не осталось. Пот катился, я утопал в нем, но взбираться на коня не хотелось. Я сказал казакам:

— Арестованные не ездят на конях, потому я пешком пойду к генералу.

И так, с такой честью, мы прибыли в Хаинбоаз. А там что видим: весь штаб генерала Гурко на ногах, все едут обратно к Твырдице. Ущелье забито обозами и пушками, удивительно, как по этому тесному пути, где одна телега не может проехать, они разъехались. Казаки рассказали господам-офицерам о нас: что нашли нас остановившимися на дороге, офицер нас арестовал и отправил для дальнейших распоряжений. Я не знал никого из штаба, но кое-как понял, кто есть кто. Крикнули тогда офицеру казаков их ударить и отвесить пощечины. Но я предупредил:

— Оставьте их! В чем они виноваты, бедные? Не они, а их офицер распорядился!

Казакам тогда приказали нагнать офицера там, куда его отправили, и потребовать вернуть револьвер. А мне сказали:

— Иди со своими ребятами, куда хочешь!

Отпустил двоих своих ребят с четырьмя казаками нагнать офицера и забрать револьвер и сейчас же понял, что покину восточную сторону Балканских гор и останется лишь граница — вершины Балканских гор. И мне тогда пришло в голову, что в этом деле действительно было что-то против меня. Распространил это битый Панайот Рашев в Джумали, сказав офицерам: «Если он не турецкий шпион, почему один с 20 людьми ходит по турецким селам? Вот, все войска ушли, а он остался один, не боясь турок. Может ли такой человек не быть турецким шпионом?» Это распространилось между офицерами, но я того не знал. И когда вернулся к Твырдице, еще не понимал.

Только вышел из Хаинето в сторону Твырдицы, смотрю, за виноградником по дороге на ту поляну, где меня продувало сильным ветром, когда я бежал зимой 1863 г., полно беженцев из средногорских сел. Если возьмешь селян от Кортена до Кривой круши и Ченакчия — будет 5000 телег. Сидят на поляне, пустили скот пастись, а они, бедные люди, не знают, что войска покидают эти места и что турки могут прийти и перерезать их. Отпустил коня между телег и сказал им ехать:

— Эй, не видите, что ли, что войска уходят, отступают, ущелье забито, не сможете там пройти. А до вечера могут прийти турки и перерезать вас. Бегите и спасайтесь!

Люди стали разбегаться и спрашивать:

— Куда побежим, раз говоришь, что путь забит войсками?

— Вот вам, — говорю, — конарчане, они вам покажут дорогу прямо вверх от Конаре. Бегите и собирайтесь на Симовой поляне, а оттуда конарчане отведут вас к Лазоскому ущелью, и по вершинам пойдете к Пырвовцам.

Я отправился к Твырдице, а селяне понеслись кто как мог вверх к Твырдицкой горе. Отнесут свои вещи на расстояние в полчаса хода, снова вернутся за другими, ведут овец и коров вверх, и всего у них идет много. Они два дня назад отняли коров в турецком селе Алобасе, но я их заставил вернуть все туркам, и даже побил какого-то Михо из Твырдицы, бывшего главарем тех, кто забрал коров в Алобасе. А сейчас смотрю, он охает на пригорке и несет скарб на Твырдицкую дорогу.

Уже вечерело и смеркалось. Мы придерживались Балканского хребта, но пока вышли на место, названное Доксатой, стемнело.

— Э, юноши, тут будем спать, завтра отправимся в Елену.

Развели ребята огонь на одном лесистом месте, хорошо, но и отсюда надо бежать. Я, подумав, какое бегство по всему пространству от реки Гепсаты и до самого Бинкосбоаза и каковы жертвы и страдания, стал сам удивляться. А Дянко Цоков на Петра Минкова посмотрел и спросил:

— Что удивляешься? Что-то потерялось с твоей вьючной лошади по дороге?

— Да ну, какая лошадь, — сказал обоим. — Одно время тут в этих местах мы гнали турок и зимой, и летом, потом бежали, бились с ними, а население сидело смирно и не страдало. Все же тогда было не за что стыдиться, поскольку нас было мало, без оружия. Но сейчас стыдно, потому что турки нам дали понять, что мы не люди, что ждем все готовенькое. Вот только население бежит, и мы, двадцать человек, завтра будем в Елене. А эти дороги через Балканские горы везде останутся открытыми для турок. Сейчас не срам ли для нас, болгар, что не можем собрать хотя бы партизанскую чету и защитить хотя бы эти дороги, через которые спустя два или три дня пройдут турецкие башибузуки и черкесы, собранные из окольных сел? Эти четы соберутся и будут нападать везде, куда дотянутся их руки, на эти разбросанные села тут, в Балканских горах. А наши, что сейчас бегут, будут ютиться тут и там и уповать лишь на русских.

Таковы мы, болгары: до того хотели сами освободиться, ну да, четы, ну да, бунты и восстания, а сейчас эти бунтовщики словно сквозь землю провалились. И никто не соберет из этих беженцев хотя бы одну дружину и не встанет на охрану одной из дорог в горах.

Дянко возразил:

— Так не может быть, потому что ни ружей, ни хлеба никто тебе не даст. Какую чету соберешь, если не на что купить ей хлеб?

Начал тогда и Петр Д. Минков:

— Верно говорит Дянко: может быть, русские нам дадут ружья, но хлеба нет.

Но я посмотрел на них и стал им удивляться.

— Ну турецкие четы, — говорю, — откуда берут хлеб? Берут насильственно. Ну почему и мы не можем насильственно? Давайте, — говорю, — так, давайте, болгары, поспим, утро вечера мудренее.

Мы спали на красивой поляне Доксате. Рано на заре отправились в Бойнавцы и оттуда — в Елену. Прибыли, а в Елене мало русских солдат, еще прибывают. Градоначальник — молодой, живой русский по имени Константин, а его помощник — Владыкин, болгарин. Только прибыли, поели, и я пошел в полицию увидеться с начальником города и Владыкиным, потому что оба были мне знакомы до того. Идя по улице к конаку, я встретил Тодора Тодорова, сына Хаджи Петкова, и он шел туда же по своим делам. Поговорили и вошли во двор полиции. Нас встретил один военный начальник, старый человек, 50–55 лет, полковник ли был по чину или генерал, я не заметил. Он ходил за чем-то к начальнику и возвращался, но только встретил нас во дворе, как указал на меня и произнес:

— Вот турецкий шпион! — И быстро вернулся сообщить. А мы с Тодором идем следом за ним по лестнице и слышим, что он стал рассказывать начальнику Константину и Владыкину, что я — шпион. Они принялись над ним смеяться и говорить:

— Господин, да мы его знаем намного лучше, чем вас!

Тогда старец-офицер рассердился и вернулся по лестнице вниз, что-то бормоча. Я же посмеялся с остальными, что удостоился чести быть верным человеком султана. Но при всем смехе, для меня не было приятно услышать своими ушами, что меня называют турецким шпионом. Конечно, из присутствовавших никто не знал, откуда берет начало мое новое прозвище, и я спросил начальника, сколько этот офицер тут в Елене и откуда он унюхал, что я — «турецкий шпион».

Начальник мне сказал, что этот офицер сейчас прибыл из Хаинбоаза и отправлен командовать Еленинским отрядом. Тогда я понял, в чем дело. Но не хотел рассказывать историю своего нового имени и чина, а лишь сказал начальнику, что поеду в Тырново. Вышел и — прямо на постоялый двор. Сказал ребятам, чтобы готовились, потому что через час отправляемся в Яковцы. После Яковцев остановились в Кыпиновском монастыре. Там уже стемнело, и мы остались ночевать в монастыре. Старый игумен мне рассказал много вещей, но я не слушал. На другой день еще утром прибыли в Тырново.

Нашел полковника Артамонова и спросил его, почему, если не было достаточно войск, пустили вперед такой малочисленный отряд в такую пространную равнину, какой является Старозагорская? Полковник Артамонов по-русски мне ответил, что это не наше дело. Я задержался в Тырново, встретился и с полковником Иваном Бобрековым. У него там, в винограднике, была дача. С Бобрековым были и другие офицеры, не помню кто, но среди них Бобреков настаивал на создании чет и отправке их в Балканские горы. И только 31 июля мне из главной квартиры разрешили собрать не больше 100 человек и охранять независимость моего народа с обязательством следить за турецкими войсками по числу и движению — куда идут, с какими орудиями и прочее.

Только увидев свидетельство в своих руках, я тотчас же сказал Петру и Дянке:

— Собирайте соколов сейчас и пойдем же к Елене!

Но в этот момент мне дали приказ идти к Разграду[255] и узнать, сколько там турецких войск и какие у них орудия. Я сказал Дянке, пусть соберет сотню парней, идет с ними к Елене, а я же возьму Петра Делиминкова и еще трех парней и отправлюсь к Кесарово к генералу Радену, который расположился там на позиции 113-й кавалерийской дивизии[256]. С ним был переводчик Георги Бошнаков из Оряховицы.

Прибыл туда и вижу близ Кесарово на равнине расположены полки — так остановились, как их и оставили вначале. Я сказал старому генералу Радену, какова моя миссия, чтобы он дал мне записку, дабы я легко прошел через его отряд, поскольку ныне я провозглашен турецким шпионом. Генерал засмеялся и выдавил из себя: «Ничего, Панайот Иванович»[257], а потом стал жаловаться, что не мог узнать, что в Осман-Пазаре. Я сказал ему, что отправил туда человека и, как только он вернется, извещу главный штаб о результате. Двинулся по дороге из Кесарово к селу Водицы или Водица, близ Паламарицы.

Дорога шла вдоль реки. Было большое село рядом с речкой. Новое село, вроде называлось, — весьма большое, с хорошими корчмами, кафе и небольшим количеством солдат, около ста человек. Как пошли по селу, вот одни вооруженные болгары из одной корчмы кричат:

— Эй, стойте! Куда идете?

— Это не ваше дело! — ответил я им.

— Стойте! Никуда нельзя идти, пока не явитесь к офицеру.

— Где ваш офицер?

Подошел один из них, привел нас к офицеру, я же вытащил записку от генерала Радена и показал ему.

— Идите! — сказал офицер.

Село осталось позади нас, и уже ничего дальше не было: ни села, ни людей — пустая пустыня. Хороший лес, все дубовый, ни турка в нем нет, ни болгарина, ни солдата даже нигде не видно. Потеряли дорогу, не могли ее найти. В конце концов собрались на одной плоской возвышенности, пошли по лощинке к Водице. В селе Водице начальник отряда находился под командой престолонаследника Александра Александровича[258]. Начальник был поляком, забыл его имя. Разговорились с ним, и он мне пожаловался, что ничего не знает о турецких силах в Разграде и находится в плохом положении: авангард его — в Попово, левое крыло — за Садиной, а правое крыло не имеет связи с Кесаровским отрядом. Я ему сказал, что целый день потерял в лесу и не мог найти село Водицы, но нигде не видел ни одного солдата.

Отправился в Паламарицу[259]. В Паламарице неожиданно увиделся с Дяковичем, который в 76-м году в сербскую войну сражался вместе с капитаном Райчо Николовым. Сейчас он был переводчиком при одном полковнике. Провел в Паламарице что-то около 3 часов, пока отдохнут кони, и отправился к Опаке. Там, застигнутый темнотой, нашел сельского попа, который также участвовал в предыдущих бунтах. Он мне рассказал, что Каравати из Разграда, который в Бухаресте был отдан в распоряжение русских полков, чтобы показывать дороги и местность, покинул полк, в который его назначили, и никто не знал, куда он пошел. Услышав это от попа, я так возмутился поступком Каравати, что, будь он сейчас в моих руках, тотчас бы его осудил на расстрел, поскольку он был родом из Разграда и во всех селах имел знакомых, притом самых близких. А теперь взял и убежал! Убивать таких надо!

Я еще в Бухаресте поручил, пока не закрыта граница, некоторым людям отправиться в Турцию, чтобы извещать о турецких войсках, когда русские придут в Болгарию. Знал, что не всегда возможно пройти через турецкие посты и караулы, чтобы узнать, что у турок, и вернуться, потому, сказал себе, лучше каждый сейчас отправляется как может, да как придется ему бежать, принесет известия о турецких действиях. Но напрасно! Мне не пришлось воспользоваться такими известиями, и все злило, что хотя бы Каравати не со мной, мы вынуждены искать возможность узнать, что происходит в Разграде.

Встал утром и отправился в Садину через реку Лом. Поднялся на холм. Нельзя наглядеться на чудные сжатые снопы, один к другому составленные! Будто Господь нарочно дал это изобилие людям в этих местах — снопы такие, что их не поднять из-за тяжести зерен. Прибыл в село Садину, очень богатое село, и остановился у одного родственника, у которого была мыловарня. Расспросил его, есть ли какой-нибудь способ проникнуть в Разград, но он пожал плечами и сказал:

— Нет!

Тогда я миновал реку, которая течет через село. Напротив виднелся русский караул, а дальше за ним находились турецкие караулы. Я рассматривал местность и ломал голову: как теперь пойду в сумерках? Вернулся опять в Садину. Вот, следом за мной прибыл и Тома Кырджиев, тоже отправленный, из Бялы. Всю ночь мы строили планы, что сделать и как узнать, что творится в Разграде, но не смогли найти способ… Легли и хорошо поспали. К нашему счастью, в тот же вечер из Разграда бежали 15 болгар, и вот с утра они в Садине. Среди них был один парень около 26 или 27 лет отроду, очень развитой парень. Когда мы их спросили, как они смогли убежать, он рассказал, что турки заставили их строить укрепления, и не помнит, как они выбрались в темноте и дошли до Садины.

— Эй, расскажите, — спросил их, — как расположились турки в Разграде, сколько укреплений и сколько пушек?

Парень, молодой, но сообразительный, будто нарочно был отправлен рассматривать и описывать все, сообщил нам сколько таборов[260] турецких войск в Разграде, сколько арабских, на каком укреплении какие пушки и по сколько, будто мы ему сами поручили все описать.

Узнав то, что нам было нужно, Тома Кырджиев отправился в Бялу, я же — в Тырново. Прибыл в Тырново, передал донесение полковнику Артамонову и незамедлительно уже на следующий день отправился в Елену. Дянко отправился с ребятами. Но мой конь ушиб спину о седло, и пришлось ехать в Лясковец, оставлять коня у какого-нибудь друга, чтобы тот за ним присматривал, пока не выздоровеет, я же остался с маленькой лошадкой, которую купил в Свиштове. Мой приятель Калчо мне порекомендовал одного молодого парня — Костаки, прозвище которого я забыл, дабы тот шел со мной. Мы поторговались, сколько буду платить ему в день.

И отправился я в Елену, где меня ждали юноши для того, чтобы сражаться.

Примечание. Четы, которые образовались в Сербии

Сербия, став княжеством, не имела никаких прав, кроме самых небольших. И нельзя было ничего путного сделать, хотя с 1812 г. она имела некоторые совсем ограниченные и небольшие права. Но в 1830 г. при помощи России Сербия стала княжеством. Сербский князь Милош Обренович[261] был хитрым человеком: уверял турецкого султана Махмуда, что он — самый верный его подданный, и в доказательство Милош убил храброго князя и первого лидера сербского народа в борьбе за свободу Карагеоргия. Убил он его в Смедерево, а голову отправил в Константинополь султану Махмуду, чтобы доказать, что он — его верный подданный.

После того князь Милош подготовил небольшое восстание в Заечарской околии, в селе Криви-вир. Милош обещал селянам, что если они поднимутся на бунт, он им поможет освободиться от турецкого ига, и болгары приняли участие в том бунте. Произошел бой, но он не длился долго. Была убита сотня бунтовщиков. Разбитые отправили известие князю Милошу в Крагуевац — тогдашнюю сербскую столицу. Милош был искусным и опытным человеком, тотчас проводил воеводу Милутина, брата гайдука Вельк, с небольшим сербским войском посмотреть, что произошло, чтобы сообщить людям, что делать, и устрашить турок. Милутин, только прибыв туда, стал угрожать туркам:

— Ждите, сейчас вы увидите, как убивать невинных крестьян.

А Милош же известил султана, что эти люди, которые воевали еще под знаменем князя Георгия, каждый раз будут бунтовать и создавать беспокойство Высокой Порте, потому пусть их отдадут Милошу, он их усмирит, и как платит Милош за остальную царскую райю[262], так будет платить налоги и за эти земли. Это были: во-первых, вся Паланка, или, лучше сказать, околия Алексинац, Гургусовец, сейчас — Княжевац, Заечар, Неготин, Брза-Паланка и Кладово. Всё это города, находящиеся от горы Чистродицы, отрога Старой планины, доходящей до Дуная при Оршаве.

И была составлена комиссия, чтобы посчитать, сколько людей было убито.

Иван Церов

«В порыве восторга мы громко славили русских»

Иван Церов — болгарский просветитель и общественный деятель. Родился в 1857 г. в селе Церова-кория близ Тырново. Окончил богословскую школу в Лясковском монастыре Свв. Петра и Павла[263]. Работал учителем в родном селе и в различных населенных пунктах в районах Габрово, Свиштова и Тырново. После освобождения преподавал болгарский язык и литературу в мужской и женской гимназиях Варны, стал школьным инспектором в Варненском школьном округе, а в 1909–1912 гг. был кметом города. Ему принадлежит существенный вклад в благоустройство Варны и развитие ее как культурного и просветительского центра. По его предложению началось создание электросети, современного водопровода и новой уличной инфраструктуры в прибрежном городе. Участвовал в руководстве местных Театрального, Славянского и Археологического обществ, являлся председателем Варненского школьного настоятельства. В 1927 г., в связи с 50-летием своей педагогической деятельности, сделал большой денежный подарок Варненской женской гимназии. Умер в 1938 г.

Рукопись его воспоминаниий хранится в Региональном государственном архиве Варны (фонд 773 К). Первая публикация, из которой и взят настоящий отрывок, вышла в свет в 1921 г.: Церов И. Спомени и бележки. Кн. 1. Варна, 1921. С. 73–77. Перевод с болгарского А. А. Леонтьевой.

НАШЕ ОБЩЕСТВО[264] имело большое значение для учеников — ведь они проводили праздничные дни уединенно в семинарии, где не было иных развлечений, кроме прогулок, к тому же доклады и лекции хорошо влияли на их умственное развитие и служили дополнительным упражнением в устной и письменной речи: каждый старался превзойти своих товарищей в содержании и изложении своего реферата, и это стремление развивало их любопытство. Также благодаря этому обществу была сформирована прекрасная библиотека[265].

Что касается меня, могу сказать, что доклады эти оказали на меня сильное влияние и помогали произносить регулярные речи на Пасху и Рождество в церкви села Церова-кория. И в своей речи на Пасху 1876 г., которая пришлась тогда на 4 апреля, я затронул тему готовящегося всенародного восстания против наших многовековых угнетателей. Как и в отдаленных от городов селах, вихрь народной волны докатился и до нас — и дух наш в ту памятную весну был возбужден, волнение — необыкновенное, надежды, что владычество турок скоро падет, — большие. Дважды приходили в монастырь апостолы по пути из Горной Оряховицы[266] — Георгий Измерлиев и Ив. П. Семерджиев, и однажды — Стефан Пешев из Севлиево. Большинство из нас, учеников, были снабжены сделанными специально для восстания габровскими клинками, мы были готовы выступить в тот час, когда раб-болгарин, наконец, заявит о своих правах — то, о чем после возникновения в стране всеобщего политического волнения так громогласно провозглашены были устремления Христо Ботева. По одному из планов горнооряховские повстанцы после выхода из Горной Оряховицы должны были прийти в Лесковский монастырь, а оттуда отправиться за Балканские горы. Но Горнооряховское восстание не состоялось. 29 апреля последовала известная громкая демонстрация горнооряховских женщин перед турецкими властями в Тырново, которая неимоверно всполошила тырновских турок и мютесарифа Реуфа-пашу.

7 мая [1876 г.] в нашем монастыре ясно был слышен гром пушек, из которых Фазлы-паша бил по Дреновскому монастрырю, где закрепился смелый повстанческий отряд попа Харитона и учителя Кира. По пути из Шумена в Дреновский монастырь Фазлы-паша чуть было по ошибке не начал обстреливать наш монастырь вместо Дреновского. После этого однажды поздно вечером прибыл кавас[267] Тырновской митрополии, арнаут Мехмед, с большой кобурой и разодетый в чепкен[268], принеся письмо от архимандрита Стефана, в котором тот сообщал преподавателям, что письменно поручился при мютесарифе в том, что оружия у студентов семинарии нет — а это было большим риском с его стороны. Письмо заканчивалось тем, что, возможно, власти велят провести в монастыре обыски. В связи с этим мы в ту же ночь спрятали свои кинжалы в скалах около монастыря. После этого никаких обысков не последовало, но некоторое время мы находились начеку и чувствовали угрозу: тырновский мютесариф отправил полицейские отряды тайно следить, что происходит в нашей семинарии. О приближении стражей мы узнавали обычно по лаю монастырских собак, а первыми об их приходе нам сообщали монастырские пастухи.

Страшные дни пережили мы и в следующем 1877 г., когда русские переходили Дунай при Свиштове. В семинарию первые вести об этом принес 16 июня после обеда наш эконом, отец хаджи Мартин Цончев, который в тот день ездил в Тырново; как только добрался он до монастыря, припустил коня и закричал, насколько позволял ему голос: «Эй-ей, русские перешли Дунай у Свиштова!» В эту важнейшую историческую минуту мы собрались, дружно затянули песни и отправились в лес. Нашей радости не было предела. Поздно вечером вернулись мы в семинарию, поужинали, но большинство из нас так и не сомкнули глаз целую ночь, несмотря на то, что на следующий день предстояли итоговые годовые экзамены. Мы упивались мыслью о грядущих сладостных днях, когда встретим русских — мы мечтали о счастливом новом положении, в котором скоро окажется наш настрадавшийся от турецкого ига народ.

Через день-другой, однако, начались тревоги: возникла опасность, что на нашу семинарию нападут беженцы-турки из Свиштовского района, поскольку они двигались в основном по дороге из Тырново в Шумен, лежащей недалеко от монастыря. По этой причине 23 июня, когда у нас закончились годовые экзамены, мы спешно покинули училище, некоторые студенты спустились в монастырское подворье, другие отправились в Тырново, а третьи — в Горную Оряховицу. В их числе и я.

В Горной Оряховице две-три ночи я ходил в патруль с кем-то из оряховцев, охраняя город от нападения башибузуков. Смелая оряховская молодежь была настроена решительно. Некоторые из них 24 июня сняли фески[269], надели меховые шапки, приготовили сабли, собрали две-три повозки хлеба, вина и ракии и отправились к русским в Никюп, где, по дошедшим до нас вестям, они расположились.

На следующий день, 25 июня, генерал Гурко без большого сопротивления взял Тырново. Мы в Горной Оряховице слышали гром пушек. Под вечер в тот день кто-то из Лесковца сообщил, что турецкие войска в беспорядке бежали из Тырново по дороге к Осман-пазару. Мы с несколькими парнями отправились в Лесковец, и оттуда я видел, как турки в бегстве бросают по пути пушки, патроны, припасы, которые кто-то из жителей Лесковец осмелился даже собрать и припасти в своих домах.

Поскольку в тот день русские до Горной Оряховицы не дошли, на заре следующего дня (26 июня) мы отправились в Тырново, чтобы на них посмотреть. И, исполненные сладких надежд, наконец-то увидели их. Большое впечатление произвели на нас донские казаки со своими конями и пиками, а также драгуны, заполонившие улицы около дома Стефана Карагёзова, где расположился и генерал Гурко, которого мы лично видели два раза. Охваченные самыми возвышенными чувствами, в порыве восторга мы громко славили русских и царя-освободителя Александра II.

Мы ходили и разглядывали покинутый турецкий лагерь. Видели мы и некоторых болгар, которые вереницами сновали по городу и крушили турецкие лавки и дома, крадя товары и домашнюю утварь. Была необыкновенная толкотня из-за грабежа и разорения. Это произвело на нас крайне неприятное впечатление. (Через десять дней о целом турецком квартале к югу от реки Янтры уже ничего не напоминало.) Тем вечером мы вернулись в Оряховицу, где на западной окраине города обнаружили сотню казаков, нескольким из которых дали мешочек табака, и, хотя я почти обессилел от голода — в Тырново перекусить не успел, будучи в восторге от царивших там перемен — мы до вечера провели время за душевными разговорами.

28 июня узнали, что в Тырново прибыл великий князь Николай Николаевич, главнокомандующий российской армией, в связи с чем мы все вместе отправились туда, чтобы его увидеть, и наше горячее желание исполнилось. Брат царя проводил на Марином-поле смотр российских войск, которые громогласно приветствовали его, и это глубоко нас тронуло. Громадная фигура великого князя была особенно внушительной. После смотра Николая Николаевича восторженно приветствовали тырновцы — мужчины, женщины и дети, — собравшиеся на Марином-поле, ведь в тот день был праздник, Петров день[270]. Но и без этого, в честь великого дела освобождения нашей отчизны, народное веселье и празднества продолжались несколько дней: повсеместно, куда прибывали русские войска, их торжественно встречали: наш народ дарил им цветы, выносили ковши вина, чтобы угостить, высказывая им горячую и глубокую благодарность, славя, желая побед в восторге от того, что и в нашу измученную страну пришли свобода и порядок, что наша мечта о политической самостоятельности сбылась.

Радуясь увиденному в Тырново, находясь под впечатлением от торжества, вернулся я в Церова-корию; но не мог долго там оставаться и раз в пару дней ездил в Тырново, смотреть на прибывающие с каждым днем новые русские войска, а также болгарские добровольческие отряды, расположившиеся в лагере между Тырново и селом Малки-чифтлик. В Тырново я узнавал и основные новости о ходе войны.

21 июля я отправился из Церова-кории в Габрово. Добравшись до Дреново, я заглянул к Христо М. Златоустову, с которым вместе учился. Он сообщил мне тревожную новость, что два дня назад, 19 июля, русские потерпели тяжелое поражение под Старой-Загорой: турки напали на них, располагая значительными силами, и разбили, несмотря на то, что болгарские ополченцы бились там, словно львы. Они смогли сдержать напор турок до тех пор, пока мирное население не покинуло город, который потом сожгли войска Сулеймана-паши. В то время в Дреново начали прибывать раненые казаки из отряда герцога Лейхтенбергского[271], большинство из которых были покалечены. Прибывали и беженцы из Старой Загоры и ее окрестностей. Картина была гнетущая и ужасная.

22 июля со скованным болью сердцем я продолжил свой путь в Габрово. Дорога от Дреново полностью заполнилась беженцами из окрестностей Старой Загоры, которые отчаянно стенали о постигшем их несчастье. В Габрово также царила тревога от того, что турки приближались — все встало с ног на голову, как во время восстания в переходном 1876 г. (зверски подавленном башибузуками) и при свирепом и кровавом неистовстве Фазлы-паши в их городе тогда. После того как я пробыл там у своего родственника священника Мих. Маринова два дня и посетил раненых ополченцев, я уехал, находясь под впечатлением от их болезненных воздыханий, обратно в Церову-корию[272].

Димитр Душанов

«Понятно, русские снова придут сюда, но ведь они, скорее всего, опять уйдут»

Димитр Тачев Душанов (1837–1904) — болгарский просветитель, театральный деятель, переводчик и литератор. Родился 23 февраля 1837 г. в городе Казанлык в семье преподавателя. Учился в родном городе, в греческой школе в Одрине (Адрианополь), затем в «Великой школе нации»[273] в Куручешме в Константинополе. После Крымской войны в 1856 г. поступил писарем в контору Д. Добровича в Галаце (Румыния), а затем в Тулче (Молдова), где занялся активной общественной деятельностью. В 1860 г. вернулся в Казанлык, где основал читалиште «Искра» и работал учителем более 10 лет. В 1867 г. женился на сербской еврейке Рахиле Барак, в которой нашел понимающего единомышленника. Вместе они устраивали театральные постановки с учениками, таким образом положив начало городского театра при читалиште. Первой постановкой стала переведенная Душановым на болгарский комедия «Злая жена. Смешное представление в трех действиях» сербского писателя Йована Поповича. Позже, в 1872 г., была издана на болгарском сказка Криана Шмидта «Крашеные яйца к Пасхе».

В 1869 г. вместе с супругой заложил основы женского движения в Хасково, учредив Народное женское общество «Кормило». Преподавал также в Карнобате, Хасково, Плевне, Севлиево и Пловдиве. В 1870 г. участвовал в съезде учителей, организованном местной митрополией. Сопровождал венгерского путешественника Феликса Каница[274] в его поездке по Казанлыкской области, а в 1876 г. — анкетную комиссию князя Алексея Церетелева и американского журналиста Юджина Скайлера, которые исследовали османские жестокости при подавлении Апрельского восстания того же года.

В то же время активно сотрудничал с газетами «Македония», «Цариградски вестник», «Право», «Турция», «Напредык», с журналами «Читалиште» и «Былгарска сбирка», публикуя там заметки, переводы, научно-популярные статьи. Д. Душанов — автор нескольких учебников и учебных пособий. После Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. остался в Восточной Румелии и в 1879–1880 гг. был назначен секретарем-начальником Хасковской префектуры. В 1878 г. удочерил осиротевшую племянницу своей жены Надежду, которая стала его единственным ребенком. В качестве представителя Восточной Румелии принимал участие в частных заседаниях Учредительного собрания в Тырново в феврале — марте 1879 г., на которых обсуждался вопрос национального объединения после Берлинского договора от июля 1878 г. В 1880 г. был назначен главой канцелярии при Дирекции народного просвещения Восточной Румелии и оставался на этом посту до соединения болгарских земель 6 сентября 1885 г. Тогда же опубликовал свой «Учебник по счетоводству» (1882 г.). После этого отказался переехать в Софию и занять там административную должность, предпочтя вернуться к преподавательской деятельности. В 1885–1887 гг. был учителем в Пловдивской женской гимназии и продолжал работу на литературном поприще. В 1889 г. после продолжительной болезни скончалась его супруга Рахиль, а в 1894 г. он ушел на пенсию.

В Пловдиве он сосредоточился на переводах с греческого и в 1895 г. опубликовал первые переводы песен «Илиады» Гомера в журнале «Светлина». В 1899 г. издал полный перевод «Илиады» и первый экземпляр с посвящением подарил князю Фердинанду. До конца века также опубликовал и несколько переводов песен «Одиссеи» в журнале «Былгарска сбирка», но в силу преклонного возраста и слабого здоровья не смог завершить перевод всего эпоса. Скончался в Пловдиве 15 августа 1904 г.

Настоящие мемуары впервые были опубликованы в следующем издании: Спомени. Писма и документи. Публицистика / Сост.: Ц. Нанова. София, 1989. Оригинал хранится в Болгарском историческом архиве при Народной библиотеке им. Ивана Вазова в Пловдиве под названием «Мои воспоминания о прошлом» («Спомените ми от миналото»). Перевод с болгарского А. С. Добычиной.

После 1895 г., Пловдив. Воспоминания Димитра Душанова об Апрельском восстании и Освободительной войне, озаглавленные «Мои воспоминания о прошлом»[275].

I. После восстания 1876 г.

ВСЕОБЩИЙ СТРАХ, КОТОРЫЙ ПОВСЕМЕСТНО РАСПРОСТРАНИЛСЯ после восстания, а в сущности, свирепство подавивших его башибузуков и регулярных войск, ужасная резня в Батаке, Перуштице, Батошево и в иных местах, заставляли негодовать и самых бесчувственных; зверство и скотство, с каким они относились к беззащитным, угнанным в плен вдовам, девицам и молодым инокиням, заставляли даже самые нежные сердца биться в груди, горя и дыша отмщением. Они убивали и уничтожали всех подряд, и виновных, и невиновных, каждого, кто представал перед их взорами; пожары, мародерства и насилие были для них ничего не стоящим, обычным делом; ведь они имели дело с имуществом и семьями нечестивых гяуров[276].

Плевненский каймакам Дели Неджиб и тамошний хаджи Челеби, на которых была возложена обязанность усмирить Батошевское восстание, зверски сжигали, немилосердно убивали, беспощадно грабили и обнажали и сладострастно насыщали свои скотские страсти; так что и дитя в утробе матери возроптало бы от этих зверей.

Будучи в то время учителем в Плевне, я не смел даже показаться в той части города, в которой бушевали эти вандалы; меня бросало в дрожь, каждый раз когда насущная надобность заставляла меня выходить за чем-то на рынок и нужно было идти мимо постоялого двора, который держал этот зверь. Для него не было никого, кто бы был так верен падишаху и его стране, кроме его свояков Цангиди и Тодораки — Клеантовых зятей[277], и двух «огречившихся» болгар — одного из Копривштицы, другого — из Сопота, где те промышляли оптовой торговлей тканями.

Благодаря этому они, или обладая врожденной совестью, или преследуя свои интересы, спасли многих от виселицы. Достаточно было им лишь заступиться за кого-то перед этим зверем, всегда изображавшим из себя «душу нараспашку», миролюбивого человека, который лишь печется о своем деле, и он легко мог спастись, отделавшись лишь неприязненным взглядом в свою сторону или отпущенной вслед варварской руганью.

После разорения Батошево они, и в особенности Дели Неджиб, притащили с собой воз награбленного и мешки серебра, церковную утварь и разные деревенские женские украшения. А у Челеби несколько месяцев жили две молодые инокини и несколько плененных девиц. Их искали повсюду и нигде не нашли — живы ли они, убиты ли они, никто не знает, по крайней мере, я и сейчас не знаю, удалось ли им вновь увидеть белый свет.

Наконец, это неудачное восстание было усмирено, и власть имущие, чтобы загладить свои зверства, кинулись собирать у населения обращения, что оно довольно своим пребыванием под султанской защитой и ему не на что жаловаться. Такие сборщики явились за подписями с подобным обращением и в Плевну — то были известный русенский муфтий и Петр Златев, который, к всеобщему позору, заставил и учителей, и граждан идти целовать руку своего деда муфтия. А когда мы вышли оттуда, покойный ныне Маринчо Петров, тогдашний председатель школьного настоятельства, дал мне копию того обращения, которое он должен был вернуть им с подписями жителей города, для того, чтобы я его переписал, но я не хотел брать и попросил дать его кому-то из учеников или более молодых учителей.

Утром меня вызвали в городскую управу, где был и Петр Златев, тот рассказал мне следующую притчу: «Некий господин оказался в неком городе, где женился на некой госпоже с условием открыть лавку, но никогда не продавать ничего из товара за бо́льшую цену, чем по той, по какой он его купил, и каким бы ни был результат его торговли, он не должен любопытствовать о том, почему надо делать именно так. Он уже женился, открыл лавку и за что покупал, за то и продавал. Жил же привольно и счастливо, и только лучше от того, что капитал никогда не уменьшался, если и покупал за 5, то за 5 и продавал, и все его расходы сводились лишь к этому. Прошло время, и он не заметил, как в один день вразрез условиям, которые заключил со своей женой, сказал: „Жена, неудивительно ли на самом деле, как мы живем так привольно и счастливо, столько лет прошло, как я за что покупаю, за то и продаю, а мой капитал все тот же и лавка моя не опустела“. Не успел он и договорить, как оказался уже не у жены своей, а откуда пришел, и далеко от чудесного своего занятия и не оскудевающей лавки».

Я хорошо и без труда понял, почему он рассказал мне эту притчу, и не спрашивал об ее окончании. Оно само заявило о себе, когда я собирался уходить, господин Маринчо Петров извлек из своего кармана обращение и вручил мне его. Перед тем как его взять, перед моими глазами предстали габровские учителя в тырновской тюрьме, так что я хотя бы легко отделался и не пострадал, как они, благодаря Нури-бею. Я молча взял обращение, переписал его и возвратил обратно. Но при этом принял решение не жить более в Плевне, где, согласно новым правилам, мне необходимо было учительствовать еще два года. Иначе этот поступок городского председателя я объяснить не мог. Обстоятельства вынуждают их, подумал я про себя, впредь ограничить деятельность школ, ведь в этом году они, кажется, были, как никогда, неаккуратны с жалованьем. Это подтвердилось еще более явно, когда после моего ухода мне не доплатили, и лишь после взятия Плевны русскими мне заплатили то, что были должны, в Тырново, куда я бежал после нашествия Сулеймана-паши.

В конце июня я уже был готов покинуть Плевну, и поскольку я опасался, слыша, что волнения на дорогах все еще не утихли, то выхлопотал посредством благорасположенного ко мне Нури-бея, чтобы каймакам выделил мне в качестве сопровождения двух заптиев с открытым письмом к властям Ловчи, Севлиево и Габрово, чтобы сменить их там на других, конечно же, за щедрое вознаграждение — турок без взятки не делает ничего.

Так, в начале июля я покинул Плевну, сменил заптиев в Ловче и направился к Севлиево. Там мне сказали, что свободных заптиев нет, наибольший же страх мне внушал путь оттуда до Габрово, поскольку усмирители Батошевского и Габровского восстания еще скитались по дорогам, охотясь на уцелевших комитов. Ночевать в Севлиево мне совсем не хотелось, поэтому я отправился к знакомому Садулле, которого называли, не знаю почему, пашой, и попросил его содействовать мне в получении желаемых заптиев. Он принялся убеждать, что действительно свободных заптиев нет, а еще, что мне нечего бояться, и без них я мог бы отправиться в путь. Но я настаивал, и вместо двух заптиев меня сопровождали четыре турка из нефрама[278], которые, как убедил меня Садулла, будут мне лучшими сопровождающими, чем заптии, и действительно, они меня очень выручили по дороге в Габрово.

Уже было 10 часов по турецкому времени, когда мы тронулись из Севлиево, наверное, поздновато, но и путь наш был не очень далек. Особенно я рассчитывал на хороших коней, которые везли меня. Мы ехали на двух повозках по той дороге, где встречались постоялые дворы, и помимо того, что мы оказались застигнутыми темнотой, еще и начала сверкать молния и страшно загремело. Сопровождаемые дождем как из ведра, мы доехали до Габрово. В этих неприятных обстоятельствах сопровождавшие турки очень меня выручили. Наполовину вымокшие, прибыли мы на Паскалев постоялый двор, и на следующий день, чтобы я мог взять с собой заптиев и из Габрово, мы выехали не так рано, но к полудню все же были в Шипке. Оттуда я уже думал ехать в Казанлык, а потому отослал заптиев. Пока мы отдыхали и перекусывали на постоялом дворе, прибыли два фаэтона с двумя путниками: один из них являлся стариком, другой — молодым человеком. По одежде и языку было видно, что они англичане. Старик вскоре подошел ко мне и спросил на греческом языке, откуда и куда мы едем. А затем поинтересовался, не мог бы я уступить им коней: на наемных лошадях они могли бы перейти гору, а нам оставили бы фаэтоны, дабы мы поехали в Казанлык. У нас имелся багаж, да и ехали мы на шести лошадях, а им нужно было всего три, которых я все же уступил. Мы успели сдружиться, путники оставили мне свои визитные карточки, а я дал свою. Я узнал в молодом человеке широко известного везде Баринга[279], а старик отрекомендовался мне как его дед. Они что-то спросили меня про Плевну, а я, насколько мог, рассказал о свирепствах Дели Неджиба и Челеби. Они попросили кого-нибудь порекомендовать им в городе, и я дал им визитную карточку господина Т. Вацова. Вспомнив о том рапорте, что предоставил о Батошевской резне этот туркофил [Баринг], мне совершенно не хотелось давать им карточку господина Вацова, но делать было нечего.

Мы разгрузили трех лошадей, перенесли что-то из поклажи в фаэтоны, взгромоздили остальное на шипченскую повозку, попрощались и через полтора часа были в Казанлыке.

II. Казанлык

Мой отец, которому я телеграфировал из Габрово о том, что приезжаю, вышел, несмотря на свой преклонный возраст, вместе с моими сестрами на окраину города, чтобы встретить нас. Мать жила с нами в Плевне, и мы возвращались вместе. Как только мы увидели их, то остановили фаэтоны, вышли и поцеловали руку отцу, который, плача, приветствовал нас; посадили их с нами и через несколько минут были дома, а наш багаж оставили позади.

Вскоре множество друзей пришли в дом, чтобы поприветствовать нас. Все, опечаленные душой и сердцем, рассказывали о свирепствах турок. Особенно таких, которые совершили Манаф Мустафа, начальник почты, и Саадык. Они подняли на ноги нефрам и в поисках комитов стали прочесывать горы вплоть до Батошево, откуда вернулись с награбленным, похваляясь, скольких комитов и кого конкретно (а это были мирные крестьяне) убили и сколько и какие села сожгли. Свирепые, как тигры, с тех пор рыскали они по городу, презирая всех и каждого, и оставались при этом безнаказанными.

Спустя несколько дней после возвращения в Казанлык я был приглашен вместе с другими горожанами на собрание в дом члена меджлиса господина Ив. Касева, который сам жил в Пловдиве и разыскивал комитов, участвовавших в восстании. У него собрались почти все наиболее видные горожане: архиерейский наместник и аазы[280] меджлиса. Ожидали и каймакама, по распоряжению которого созывалось наше собрание. Наконец, он пришел и привел с собой Манафина и Саадыка. Как только он появился, мы все встали и уступили почетное место. После традиционных для турок темане[281] он воззвал к собранию со словами слаще меда. Это отличительное свойство всех турок, свойственное им, когда они хотят чего-то незаконного, в то время как когда что-то им не по вкусу, они свирепеют. С такой образцовой велеречивостью и кротостью он пригласил собрание подготовить обращение к его величеству султану и его правительству о том, что население Казанлыка довольно своим положением и ни на что не жалуется. И завел здесь ту же плевненскую песню Петра Златева и русенского муфтия.

Собрание предалось размышлению, особенно глядя на его спутников, одного справа, другого слева, народных палачей и душегубов, а немного погодя архиерейский наместник, эконом отец Стефан, ответил, сказав: «Господин наш, серьезен и немаловажен вопрос этот, чтобы мы отвечали тотчас же и без обсуждения». Почти то же прибавил и старый Христо Папазоглу, а турки переглянулись. После этого каймакам адресовал нам несколько слов наставительного и назидательного содержания по этому скандальному вопросу и, поднявшись, вышел вместе с товарищами.

Мы остались в одиночестве, всесторонне обсуждая это дело, и чем больше мы обсуждали, тем более удручающей виделась подача подобного обращения. Потому никто не был согласен с составленным обращением к султану, особенно когда стало уже известно, что Скайлер[282] и князь Церетелев[283] съездили на проверку ложного рапорта Баринга. Наконец, раз уж ничего нельзя было поделать, решили, что эконом ответит каймакаму, если тот его спросит, что «народу, который видит в своих рядах палачей и сильно переживает еще о недавней резне братьев своих, совестно делать это».

Наутро каймакам позвал эконома, который сообщил ему о принятом нами решении. Тот захрипел, разъярился, раскричался и стал его попрекать и запугивать. Священник стал извиняться, говоря, что он не виноват и должен лишь передать то, что решило большинство. «Если суть в том, чтобы я сам сделал это, вот, сейчас же, извольте, но если это от имени всего народа, то я сказал вам, как обстоят дела».

Так он, выбраненный, если не сказать выгнанный, вышел. Наутро и еще несколько дней подряд каймакам все вызывал его к себе, даже к дому его ходил сам, увещевая и убеждая его, что, в конечном счете, не народным большинством, а лишь решением членов управы можно было сделать это. Но эконом, хвала ему, никак не сдавался, и мне кажется, что этот вопрос замяли, ограничившись лишь бранью и угрозами со стороны каймакама. Немало способствовал тому и приезд Скайлера и князя Церетелева в Казанлык. Это произошло в то время, когда господин Касев известил нас из Пловдива, что они отправились в Батошево и оттуда должны прибыть и в Казанлык к его брату Константину. Мы обрадовались и отдали распоряжение как можно более торжественно встретить и принять его. В день, когда они уже были на пути к городу, двое из наших горожан ожидали их в Шипке, чтобы пригласить их к господину К. Касеву, на окраину же города вышли почти все горожане, чтобы встретить их.

Турки со своей стороны приготовили им квартиру и вышли встречать их, а каймакам с кади[284] поехали в Шипку. Но когда они вошли в город, те [Церетелев и Скайлер] отказались ехать к ним и отправились к Касеву. Турки вознегодовали и отошли к своему кварталу, а мы сопроводили гостей к их квартире. Там князь Церетелев предуведомил нас, что Скайлер хорошо говорит по-русски и что мы можем без стеснения самым искренним образом рассказать ему все. Скайлера сопровождал и господин Петр Димитров, ныне болгарский агент в Константинополе.

В тот же день, под вечер, из Стара-Загоры специально, чтобы увидеться с ними, приехал и покойный ныне старик Славейков. Он подъехал к дому и сразу же пожелал, чтобы его провели к гостям. И хоть я только вышел оттуда, мы вошли вновь, не откладывая дело в долгий ящик; они увиделись со стариком Славейковым, обменялись с ним несколькими словами и остались после ужина, чтобы обсудить все более подробно. После ужина мы вновь пришли, и старик Славейков так красиво и искусно описывал наше невыносимое положение перед Скайлером, что это не могло его не тронуть. Но он внезапно как-то разгорячился и стал очень нервно говорить, что болгары не могут более терпеть свирепства и зверства турок, и если просвещенные европейские державы не войдут в их невыносимое положение и не озаботятся его улучшением, то они [болгары] уже решились повсеместно восстать, пусть и не располагая оружием, но с вилами, топорами, косами, мотыгами и кирками выйти против тиранов, чтобы сбросить ярмо со своей шеи. В его глазах сверкали искры — так пламенно он говорил. Но Скайлер что-то ему возразил, я не помню как следует, что это было, но это не понравилось старику Славейкову, они повздорили, и в разгар ссоры старик еще и поддразнил его, сказав, что Скайлер всего лишь корреспондент какой-то малоизвестной газетенки.

Скайлер, обиженный этим, молча удалился в спальню, и мы остались в салоне, где проходила беседа, изумленные и ошарашенные. Князь Церетелев также распрощался с нами, и мы, встав и притихнув, ушли, как будто нас выгнали. Было уже поздно, поэтому мы улеглись спать, но старик Славейков спустя некоторое время постучался ко мне, разбудив, и попросил бумагу и чернильницу. Было видно, что он не мог уснуть, его что-то беспокоило, и моя догадка утром подтвердилась. Он не спал всю ночь и, когда мы встали, протянул мне письмо к Скайлеру, которое попросил передать ему лично и добавить что-нибудь и от себя. Оно было открыто, поэтому я его прочел, старик писал по-русски, раскаивался и сожалел о случившемся, искал его прощения и заканчивал тем, что в его воле или простить, или вновь засадить его в адрианопольские застенки, откуда он только что вышел на свободу[285]. Я принес и передал письмо Скайлеру, который, прочитав его, задумался и сказал: «Скажите господину Славейкову, что моя миссия состоит не в том, чтобы причинять зло людям, а помогать и творить, насколько я способен, добро болгарам. Он оскорбил меня своими словами, и мне стало так горько, ведь я потерял покой и скитаюсь по долам и горам, чтобы быть полезным его народу. Скажите ему, что я великодушно прощаю это оскорбление и ему нечего опасаться с моей стороны. Было бы очень хорошо, если бы болгары умели ценить и уважать своих друзей и сохраняли спокойствие во время разговоров с ними».

— Мне кажется, что неосознанно и, будто случайным ветром, в порыве горячности пришло ему это, неожиданно для всех, — ответил ему я, — и я засвидетельствую ему ваше великодушие по поводу этого неприятного случая, а перед тем, как он уедет, а он думает покинуть город, мне хочется привести его к вам, чтобы вы попрощались.

— Не беспокойте его этим визитом, к тому же, как я вам сказал, он может быть в высшей степени спокоен, отправляясь в путь.

Я вернулся и сообщил все это старику Славейкову и думаю, что в Стара-Загору он уехал успокоенным. После обеда я опять отправился увидеться с гостями, и в особенности, с князем Церетелевым. Мы вышли с несколькими друзьями, чтобы совершить с ними прогулку за пределами города. Господин Скайлер пошел купаться на реку, а мы с князем бродили по полю и говорили о нашем деле. Я предоставил ему подробности поведения и отношения к нам наших властей и силился убедить его, что наше страдание более выносить невозможно, поэтому, в конце концов, и без посторонней помощи мы полны решительности, как сказал и старик Славейков, сбросить ярмо с наших спин хоть мотыгами, топорами и косами.

— Вы сейчас ведите себя смирно и старайтесь как можно лучше проявлять уважение к вашим властям и школы устраивайте с тщательностью: пока учитесь, развивайтесь. Мы взялись за одно дело, и если довершим его удачно, то весной будем здесь, если нам не повезет, то вы будете кроткими, станете вести себя мирно и присматривать за школами, как я сказал, пока мы не найдем времени и нам не помогут обстоятельства.

Я думаю, что тем самым делом был обход графом Игнатьевым всех европейских кабинетов, чтобы подписать протокол в Топхане[286]. И действительно, после его подписания наша Освободительница объявила Освободительную войну Турции. Весной 1877 г. ее храбрые воины под командованием царя-освободителя прошли через Прут и Румынию, а в первую половину июня, миновав Дунай у Свиштова, вступили и в Болгарию.

III. Летучий русский отряд в Казанлыке

Где-то в июне месяце 1877 г. мы, несколько добрых приятелей, собирались каждый день перед обедом в доме одного моего родственника, старого народного деятеля, известного многим Константина Т. хаджи Коева, а после обеда и особенно к вечеру — в саду около фонтана его зятя, знаменитого торговца розовым маслом Димитра Д. Папазоглу, хоть он сам в эти тяжелые для отечества времена и вынужден был покинуть со всеми своими домочадцами свое жилище и обосноваться в Европе, а брат его, покойный ныне Бончо Папазоглу, — в Константинополе. Лишь их мать, старая Неда, хлопотала по прекрасному дому Димитра, зять же их, Стефан Серафимов, постоянно находился в их конторе. Там мы и собирались и с жадным любопытством читали переполненные новостями дня константинопольские и иностранные газеты и с большим интересом обсуждали сложившееся положение, так как русские освободительные войска уже миновали Прут и расквартировались в Румынии.

В какой-то из дней, не помню точно, утром меня посетил в доме бай Петко Панагюрец, приехавший из Плевны, давно служащий при тамошних потомках Михал-бея, братьях-мутевалиях[287], Нури-бее и Махмуд-бее. Бай Петко носил турецкую одежду и по внешности и разговору был тем же турком. Его первым словом, когда мы увиделись, было: «Передаю тебе большой привет от бая Атанаса Костова», тамошнего торговца, ныне уже почившего. Я поблагодарил его, поприветствовал, пригласил присесть и спросил:

— Что привело тебя в эти края, бай Петко? Что нового в моей Плевне? Как там мои друзья? У меня остались чудесные воспоминания о городе.

— Они хорошо, и все прекрасно, да я именно поэтому и приехал, чтобы повидаться с тобой и сказать тебе это. Бай Атанас специально поручил мне это; русские уже около Никополя.

Я почувствовал, как от этой приятной новости меня словно кольнуло что-то, и вновь спросил его:

— А ты их видел?

— А как же! Эти негодники расположились на поле, здесь белые, там черные, любо-дорого поглядеть на них. Как только эта новость разнеслась по Плевне, Махмуд-бей, чтобы убедиться, правда ли это, послал меня, дабы я сам пошел на них посмотреть, тут я и увидел их, негодников, и скорее вернулся назад, чтобы сообщить ему. Его точно громом поразило от услышанного, и он сразу же телеграфировал в Константинополь брату Нури-бею. По новой конституции он депутат и заседает в палате. А Нури-бей ответил, что приедет, и Махмуд-бей тотчас послал меня сюда же с тремя турками, чтобы встретить и препроводить брата в Плевну. Он прибывает к вечеру, и еще в эту ночь мы должны перейти Балканские горы, нам никак нельзя медлить; ведем ему коня и запасную лошадь.

То, как я обрадовался, слушая бая Петко, рассказывавшего мне эту приятную новость, невозможно передать. Радость моя была такой, что мне не сиделось дома, что-то подталкивало меня на улицу, и я думал лишь о том, чтобы поскорее проводить бая Петко и пойти поделиться со своими друзьями этой необычайно радостной новостью. Наконец, после неоднократного угощения, бай Петко поднялся ехать, да и я вышел с ним, проводил его до конца улицы, и там мы расстались; он отправился на постоялый двор, который находился в нескольких шагах дальше, я же пересек улицу и направился в дом дяди Константина, где обычно мы собирались по утрам. Там уже были все мои друзья, и, находясь в очаровании от своей новости, с каким нетерпением, с каким восхищением и радостью я сообщил им ее, таким мне показалось и их невообразимо огромная, внезапная радость. Я пленил их, и еще больше восхищался, и мечтал, и предсказывал наше близкое царствование. Изумленные, они ловили каждое мое слово, и каждый говорил что-то, что было близко произнесенному мной. Мы все радовались, как дети, и после свежих еще огорчений и печалей, которыми наполнили нас зверства, повсюду совершавшиеся в нашем многострадальном отечестве взбесившимися турками, мы уже мечтали для себя о прекрасном будущем и строили воздушные замки.

Поздно вечером, около 1 часа по турецкому времени, Нури-бей прибыл и сошел на постоялом дворе Костаки. Мне очень хотелось его увидеть, хорошо было бы услышать что-то и из Константинополя, и я искал причину, по которой мне бы представилась возможность его поприветствовать, и вскоре я ее нашел. Плевненская администрация не доплатила мне учительскую зарплату, когда я уезжал, а тут я как бы воспользовался его приездом, чтобы просить содействовать в выплате того, что были мне должны. Так, я явился перед ним незваным гостем, засвидетельствовал свое почтение, и он хорошо меня принял, но был очень задумчив и озабочен. Увидев его таким, хоть мне и хотелось подольше задержаться при нем, я не посмел этого сделать, лишь передал ему свою просьбу и собрался уходить.

— Хорошо, я постараюсь, насколько смогу, будь спокоен, — ответил мне он, и мы простились. Он извинился, что не может более меня задерживать, поскольку спешит поужинать и поскорей тронуться в путь, мол, неотложное дело заставляет его спешить, и завтра вечером он должен быть в Плевне. Мне уже было известно это его неотложное дело, но я сделал вид, что ничего не знаю, попрощался, пожелал приятного пути и вышел.

Ночью я почти не спал, расположившиеся у Никополя пресловутые черные и белые русские солдаты бая Петко все мелькали у меня перед глазами, все крутились в голове, и с ними я почти встретил рассвет. Назавтра утром наши прения у дяди по вопросу приняли еще более серьезный оборот, и особенно когда со стороны близких к конакуиц осторожно пошла молва, что русские будто бы уже и в Тырново, а вскоре открылась и вся правда, поскольку некоторые из забалканской турецкой верхушки начали покидать свои места и бежали в Казанлык. 1 июля я встретился с Садуллой-пашой из Севлиево, который со всеми своими домочадцами, пожитками и в сопровождении большого числа крепких молодцов бежал из Севлиево и остановился в Казанлыке, где расквартировались два батальона низама[288], отделенные от армии, которая укрепилась на вершинах горы Шипки с артиллерийской батареей. Все в тот же день, 1 июля, со стороны Стара-Загоры приехал и Блонд, английский консул в Адрианополе, и остановился в доме господина Папазоглу, с которым они были знакомы ранее. У него имелось два сундука багажа, которые он не успел взять, когда бежал, и мне кажется, что русские потом обнаружили их в доме Папазоглу, где он их оставил.

Блонд, поселившийся в доме Папазоглу у старой Неды, через некоторое время созвал всех наиболее образованных граждан на совет. Он хорошо говорил по-турецки и сказал нам: «Понятно, русские снова придут сюда, но ведь они, скорее всего, опять уйдут. Поэтому вы должны быть мудрыми и благоразумными. Вы не должны забывать, что вы — подданные его величества султана, и все, будучи таковыми, должны сосредоточиться на этом и хорошо обходиться друг с другом, и особенно с вашими соотечественниками-турками, вы должны жить по-братски и делить тяготы своего положения».

Такими и тому подобными советами и наказами он проводил нас; утром же, 2 июля, несколько турок из Махалы, села напротив Айнского перевала, отправились в конак и сообщили каймакаму, что русские напали на их село, сожгли его и изрубили бо́льшую часть жителей. Среди турок по всему городу разгорелась паника. В сущности, вот как все было: 40–50 казаков из тех, что с длинными пиками, спустились как разведчики через Айнский перевал в Махалу и там остановились около мечети, созвали турок и объявили, что сюда идут императорские войска и скоро они окажутся в селе. Они вручили им и царскую прокламацию, зачитали ее и сказали, что тем, кто будет вести себя мирно, проявит покорность и не будет оказывать сопротивления оружием, сохранят и имущество, и жизнь, так что ни волоска с их головы не падет. Все слушали эти добрые наставления и клятвенно обещали, что сохранят мир и будут покорными. Но как только казаки сели на коней и повернули назад, из засады прогремело несколько ружейных выстрелов, и 5–6 человек покатились с лошадей вниз. Тогда разъяренные казаки вернулись, подожгли село со всех сторон и изрубили тех, кого застали. Прибывшие вскоре войска обнаружили, что село горит и турки убиты, и двинулись в Казанлык. Армия, расквартированная там, вышла против них. Она застала их у Яйканлия и потерпела такое сокрушительное поражение, что тех, кому удалось выжить, раненных, привезли на повозке с лошадьми вечером в Казанлык. Весь город, и турки, и болгары, пришел в движение, увидев их, и никто не знал, ни что произошло, ни куда идти, все были сильно обеспокоены, и в особенности турки были чрезвычайно удручены и испуганы.

Вечером мы вновь, по обыкновению, собрались небольшой компанией около фонтана в саду господина Папазоглу и пока говорили о том, что видели и слышали, возвратился откуда-то и Блонд. Мы все встали и уступили ему почетное место, надеясь, что он расскажет нам что-то более обнадеживающее. Едва присев, он стал очень разгоряченно говорить, что русские были в Яйканлии, где и Стоян-яйканлиец якобы организовал чету, облачившись в мятежнические одежды, и объединился с ними, чтобы перерезать всех тамошних турок; но он издал распоряжение, чтобы армия спустилась с Шипки с пушками, и надеется до этого отразить их нападение, а сам уже телеграфировал об этом в Константинополь.

Стоян из села Яйканли являлся торговцем розовым маслом, и как только он услышал, что русские подожгли Махалу, то убрал свой товар, которым промышлял вместе с яйканлийцем Ибрямом, другим торговцем, таким же, как он, и приехал в Казанлык. Мы увиделись с ними, и они рассказали нам о своих ужасах, а мы знали и где они остановились, и один, и другой. И когда Блонд сказал, что он телеграфировал о Стояне в Константинополь, мы озадачились все до одного, приуныли, но я ободрился и спросил:

— А вы лично знаете Стояна?

— Нет, откуда я могу его знать.

— Тогда вы совершили большую ошибку. Стоян в Казанлыке, и вы вскоре сможете его увидеть и познакомиться с ним.

Я уже знал, что один из нас послал к нему, чтобы его позвали сюда, и через какое-то время показался сам Стоян. Он был кротким, скромным деревенским жителем, и как только он приблизился, я указал на него Блонду и сказал:

— Вот, сударь, это и есть комит Стоян-яйканлиец.

Он побагровел от злости, но ничего мне не ответил, я же продолжил:

— Вы сейчас, естественно, должны будете отозвать назад эту телеграмму. Вчера, как доброжелатель, вы советовали нам не забывать, что мы — подданные его величества султана, а сегодня, представляя нас комитами, любой турок, каким бы он ни был, едва ли когда-нибудь посмотрел бы на нас благожелательно. Вероятно, кто-то из его врагов оклеветал его и представил его таким; кто-то из менее удачливых торговцев, вместо того чтобы конкурировать с ним, нашел, как навредить ему этим способом.

Некоторые из товарищей обменялись с ним несколькими словами по этому поводу. Он явно был разгневан, и мы поднялись и разошлись восвояси. Спустя какое-то время дядя Константин позвал меня, чтобы выговорить мне за то, что я так поступил, сказав мне, что Блонд заявил ему: «Ваша молодежь берет над вами верх и в будущем втянет вас в какую-нибудь беду».

Утром 4 июля русские, которые продолжали свой путь к Казанлыку[289], были уже в Мыглиже. Вся оставшаяся в Казанлыке армия пошла против них, а Блонд открыл склад старого ржавого оружия и собрал башибузуков.

— Дин ислам олан, чиксын душман каршусында! (Кто правоверный, пусть выступит против неприятеля!) — кричал он, затем созвал нескольких и вверил их каймакаму, чтоб тот повел их. Они отправились было, но затем попрятались в виноградниках, а Блонд не мог прийти в себя от злости, что потребованная им армия с гор еще не пришла.

Она прибыла едва к вечеру, волоча и четыре стальные пушки «Круппа», и остановилась перед конаком, желая, чтоб ей показали, где она будет ночевать. Но беи не нашли согласия друг с другом, и прежде всего старый Мехмед-бей, говоря командиру:

— Эта каша заварилась между двумя сильными царями. У них есть свои войска, пусть расхлебывают ее там, на поле, а не здесь, разрушив город и напугав население. Мы не оставим вас ночевать в городе, поэтому идите в поле.

С этими словами он отправил их вон из города. Я находился близко к нему и все слышал. Перед тем как они тронулись, бинбаши[290], старый человек, обратился к одному юзбаши[291] из местных:

— Как обстоят дела? — А тот ему ответил:

— Биз алдык хызымыз (Мы взяли в свои руки то, к чему стремились). Сизди бакыныз (Подумайте и вы).

IV. Блонд бежит. Встреча русских

С самого утра 5 июля стало слышно, как гремят пушечные залпы. Оба войска встретились вблизи Мыглижа, и начался бой. Я вышел из дома, и первым, кого я повстречал, был некий милязим[292], который выходил из школы, где располагался армейский склад оружия. Мы поприветствовали друг друга, и он сказал мне:

— Вчера мы проиграли, но сегодня все хорошо; думаю, еще к обеду мы отразим нападение и разобьем неприятеля.

Меня словно громом поразили его слова, но я сделал вид, что доволен этой приятной новостью, и сказал:

— Дай Бог! Господь велик, и с Его помощью мы отбросим врага.

С этими и тому подобными речами мы дошли до конца улицы, где и расстались. Он поехал к конаку, а я постучал в двери, чтобы попасть к дяде, но там было закрыто. Дядя заметил меня из окна, и мне открыли уже без стука. Я поднялся наверх и с горечью рассказал, что сообщил мне милязим. Он пал духом, я же, напротив, не зная почему, внезапно настолько ободрился, что почти в беспамятстве прокричал:

— Нет! До 2–3 часов мы уже получим свое царство; ждите его, не теряйте присутствия духа, — и вышел.

На улице было тихо и больше не слышались никакие залпы. Я направился к площади, надеясь встретить какого-нибудь приятеля; и там было тихо, и лавки почти все позакрывались. Я вернулся и поехал к конаку, встретив по пути покойного ныне Ив. Касева, который сообщил мне, что от бинбаши пришло письмецо, согласно которому тот требовал боеприпасы, поскольку они у него закончились. Это вновь меня очень обрадовало, и я подумал про себя, что очень скоро у нас будут гости. Мы с Касевым разошлись в разные стороны; он отправился к ним, а я прислушался, и до меня докатился треск, будто из-под земли, подобный тому, когда в жаровне потрескивает кукуруза. Этот треск постепенно становился все более отчетливым, и я, зайдя к семье Папазоглу, поднялся на веранду, над самой черепицей, надеясь увидеть что-либо оттуда. Ничего не было видно, кроме дыма, и то далеко, а треск слышался все отчетливее. Я спустился оттуда и направился к церкви, поднялся на колокольню, но и оттуда не увидел ничего, кроме дыма к востоку и к югу от города; а проклятый треск звучал чаще и еще сильнее. Пока я осматривался, моя ныне покойная жена изо всех сил кричала мне из дома, откуда меня было видно, чтобы я спустился. Я еще смотрел сверху по сторонам, когда услышал ее крик со ступеней колокольни и был вынужден спуститься. Она уже взобралась на первую ступень и, растрепанная, оплакивала меня, крича в голос. Я заставил ее спуститься вниз и, вместо того чтобы отвести ее домой, повел к попу Стефану, но у него никого не было дома; сами они ушли к находившемуся чуть выше по улице дому старика Христо Папазоглу, так что я проводил ее туда и оставил там, у них, и вновь вышел из дома; мне не сиделось взаперти на одном месте. Я пошел в верхнюю часть города — никого нет, тишина на улице. Тогда я завернул к дому Папазоглу, и вдруг на лошадях без седла навстречу мне выехали Блонд и его денщик-арнаут, мчащиеся со всех ног. От радости я не мог стерпеть и прокричал ему:

— Уурлар олсун, аа! (Счастливого пути!)

Не успел я прийти в себя от этого зрелища, как, повернувшись, увидел у дома Серафимовых бричку; старая Неда грузила на нее флаконы с розовым маслом, и Серафимов с Кехаевым[293] были готовы отправиться в путь. Напрасно я просил их остаться и не бежать. «Еще немного, и у нас будет царство, — говорил я им, — а вы бежите», — но они не слушали меня и отправились вслед за Блондом в Пловдив. На улице стояла та же тишина, и я свернул по улице, чтобы зайти к своей жене и посмотреть, что она делает, страшно ли ей по-прежнему. Пока я возвращался туда, напротив, со стороны конака, меня громко окликнул старый муфтий:

— Дур, Душанов эфенди! Аяксыс калдым, сизи арая-арая; достумус баалыкта гелмиш, не тюрлю каршилаялым? (Постойте, господин Душанов! Я сбился с ног, разыскивая вас; друг пришел на нашу землю, как мы будем его встречать?)

Я повернул в сторону, позвал попа Стефана и старика Христо Папазоглу, и мы вместе пошли в конак. Я сказал муфтию распорядиться, чтобы принесли кусок рогожи, мы вырезали из него три больших белых знамени. С одним из них часть людей двинулась к башне, с другим — к востоку по шоссе, а мы — я, поп Стефан, Христо Папазоглу, муфтий и Абдула-бей, который по дороге постоянно бросался меня обнимать, — на юг через огороды, но треск все продолжался. Мы уже вошли в огороды и были там, и грохот слышался уже очень близко.

— Это наши ребята, — сказал муфтий и закричал: — Атмайныс ба, атмайныс! (Эй, не стреляйте, не стреляйте!)

Но как тут его услышать, стреляют и стреляют, в тот момент, когда пуля просвистела прямо у моего уха, это настолько меня обескуражило, что я совсем пал духом. Преисполненный страха и малодушия, я ретировался, позвав с собой и Папазоглу, но тот не захотел, и на четвереньках пополз назад через недавно политые грязные огороды. Когда я выполз на дорогу в своем летнем хлопковом костюме, то посмотрел на себя, и на руки, и на ноги — я был грязный, словно буйвол. Потерев два-три раза грязь руками, я поднял глаза и увидел впереди 5–6 всадников. Я немедленно снял феску и поприветствовал их:

— С приездом, братцы, здравствуйте!

— Будьте здоровы! А далеко ли город и телеграфная станция?

— Нет, очень близко, вы уже в городе, немного правее, и вы сразу ее увидите.

— А есть ли войска в городе?

— Только раненые; а ваши где, скоро ли приедут?

— Вот идут позади[294]. — Они указали мне на армию и пришпорили коней.

Я обернулся на юг и увидел, как все поле далеко вдаль почернело от войск. Это была кавалерия, двигавшаяся от Тунджи, поэтому я быстрее срезал путь, чтобы выйти на главную дорогу, и не успел я этого сделать, как слышу, чей-то голос произносит:

— Душанов, да ты…. в феске.

Я мгновенно снял феску и огляделся. Вижу — отряд из 20 всадников уже около меня. Среди них я узнал Петко Горбанова, который, видимо, и окликнул меня; а во главе — покойный ныне князь Церетелев, одетый в черкесский бушлат; тут же и каймакам, уехавший с башибузуками. Князь Церетелев узнал меня, мы поприветствовали друг друга, и он спросил меня:

— Есть ли в городе войска и какая-то опасность?

— Никакой, только раненые да солдаты, приставленные охранять склады.

— А в округе нет ли войск?

— Около 7–8 тысяч в горах, над Шипкой. А кто командует конницей, которая идет сюда?

— Их царские высочества Лейхтенбергские князья, оба брата, Николай[295] и Евгений[296]. Впереди идет десяток человек, а позади на расстоянии 5–6 шагов — двое, вот это они — справа Николай, а слева — Евгений. После них уже армия. До свидания! — и он скрылся из виду.

Прошло еще немного времени, и армия приблизилась ко мне; обнажив голову, предстал я перед его царским высочеством князем Николаем и приветствовал его словами:

— Благословен грядый во имя Господне, — пели некогда незлобивые дети, увидев в Иерусалиме Спасителя на жребяти осли, — благословен грядый во имя Господне, — поет и многострадальный болгарский народ, увидев своих освободителей[297].

Но, взволнованный и растревоженный, я растерялся и не смог сдержать слез, да и он прослезился, и, видя, что более продолжать мою речь не могу, я произнес:

— Пожалуйте, брат, поцеловать руку освободителя[298].

Он протянул мне свою руку, я поцеловал ее, а он погладил меня по голове и сказал:

— Вот, молодец болгарин, а что, много ли турок в городе?

— Нет, только раненые.

— Пойдем![299] — И они поехали очень медленно, а я пошел рядом с его конем; он расспрашивал меня о том о сем, обо всем, что попадалось ему на глаза. Отовсюду, где мы проезжали, народ — мужчины, женщины, девушки и дети, веселые и смеющиеся, — столпился у ворот, чтобы встретить въезжающих; наконец, мы очутились и на площади. Там они остановились, и тут же прогремел гимн «Боже, царя храни», оголодавшие же воины потянулись от своих лошадей к теплому еще хлебу, который мы нашли заготовленным в повозке, по-видимому, как дневной паек, который должны были отвезти искалеченным и раненым турецким бойцам.

Гимн еще звучал, когда некий человек приблизился ко мне и сказал:

— Турки, возвращаясь назад, убили около мечети кого-то из горожан.

Он еще не докончил фразы, как князь Николай полюбопытствовал, что говорит мне этот человек. Я начал ему рассказывать, и не успел я еще договорить, как сотня казаков с пиками, получив приказ, разделившись, устремилась к указанной мечети — одни с одной стороны, другие — с другой, будто зная улицы города, и сколько турок ни встретили, пронзали их, и все они катились вниз. Конница же под командованием их царских высочеств тронулась под музыку церемониальным маршем по городу, и отовсюду с балконов и из окон столпившиеся там женщины и девушки осыпали их разными самыми красивыми цветами.

Я думал про себя, что на этом свершилась встреча наших милых и дорогих гостей-освободителей, и отправился было домой, чтоб переодеться и отдохнуть, так как очень сильно устал. Но, уходя, я углядел на балконе дома Папазоглу среди женщин и свою супругу, ныне покойницу, и завернул к ним. Старая Неда, улыбающаяся и смеющаяся, как и все мы, встретила меня еще на пороге. Я поприветствовал ее и дорогих гостей и, чтобы взбодриться, попросил распорядиться насчет кофе, так как я очень устал. Пока я ждал, когда мне принесут этот кофе, и поздравлял собравшихся там людей, веселых дам и барышень, и наших храбрых освободителей с новым положением, меня подозвали, сообщив, что некий господин желал бы поговорить со мной наедине. Я вышел и увидел господина Кабакчиева, он вскрикнул, увидев меня, и сказал:

— Как же я измучался, господин Душанов, пока искал тебя. Уже более часа прошло, как на окраине города, в орешнике, остановился генерал Гурко со всем своим штабом и пехотой, ожидая, когда вы его встретите.

— А, так мы же их уже встретили.

— Вы встретили кавалерию, которая шла впереди, а не его и стрелков, которые прибыли только что.

Я сразу же выбежал, забыв и про кофе, и про отдых, и про смену костюма, про все, и распорядился, чтоб послали за священниками. Случайно встретив попа Ивана Чолакова, я попросил его поскорее созвать и других священников, чтобы они поспешили облачиться в церкви и, когда выйдут, нашли меня в конце улицы, где я остался их ждать. Между этими делами я завернул и к попу Стефану, попросив и его поскорее приготовиться к выходу. Спустя немного времени мы тронулись уже целой процессией: священники, народ, ученики и ученицы; они сами созвали друг друга и собрались. Священники в светлом церковном одеянии несли в руках икону, евангелие и крест; но не взяли хлеб и соль, так что мы остановились у старика Тени Дерменджиева и взяли в его доме поднос с целым хлебом и мисочкой соли и отправились. Не успели мы подойти к конаку, как увидели, что там уже столпился народ и среди них гневно кричал с нагайкой в руке князь Церетелев. Он заметил меня и устремился ко мне со словами:

— Каковы ваши болгары, не знаю; спеша захватить правительственные и почтово-телеграфные учреждения, надеясь воспользоваться какими-нибудь документами, обнаруживаем там их, все рвут и уничтожают и слов никаких не понимают.

— Бейте, — сказал я ему, и мы отъехали.

Еще дальше, у нижних ворот конака, мы встретили толпу и нескольких солдат среди них, ведущих связанного и рыдающего Калюнджию, одного из виднейших турецких торговцев, почти обмершего от страха. Увидев нас, он еще больше разрыдался и умолял нас освободить его.

— Куда вы его ведете? — спросил я солдат.

— Народ желает, чтобы мы его убили.

— Почему? Что он натворил?

— Мы не знаем, нам вручили его как плохого человека.

— Нет, братцы, все наоборот, если он и турок, то один из лучших людей. От имени честного креста, перед которым мы обнажили голову, прошу вас оставить его свободным, передать его нам.

Богобоязненные и благочестивые солдаты перекрестились, развязали его и отдали нам. Мы приняли его в свои ряды и продолжили свой путь, чтобы встретить прибывших. Там, за мостом, под орешниками мы заметили генерала Гурко и весь штаб верхом на конях в ожидании. Мы приблизились к нему, и поп Иван поднес блюдо с хлебом и солью, а поп Стефан осенил его крестом и поднес для целования. Тогда я поприветствовал его от имени города как желанного гостя. Я начал свою речь чрезвычайно знаменательными словами Симеона-богоприимца: «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко»[300] и после соответствующего обстоятельствам приветствия представил ему, исходя из их собственного желания, и беев, которые, обнажив головы, обритые, предстали перед нами.

— Скажите им, что я приказываю, чтобы они собрали повсеместно свое оружие и принесли его в конак, и пусть ведут себя мирно; иначе я разверну пушки к городу и разрушу его целиком.

Я передал им дословно его приказ; они поклонились и пообещали в точности его исполнить. После этого мы отправились к городу, и так как не было какой-то особой песни, заготовленной по этому случаю, я распорядился, чтобы ученики и ученицы спели перед шествием песню на стихи старика Славейкова, написанные по случаю решения Церковного вопроса:

День торжествен,

Праздник всенароден,

Торжествуй, болгарский мой народ,

Ты теперь совсем уже (вместо «церковно уж») свободен,

Ты свободен жить, как царь живет[301].

Они еще продолжали петь эту песню, когда мы дошли до дома, где находился госпиталь для турецких солдат. Там доктор Вылкович[302], повязавший феску белым платком, чтобы ее не было видно, и все остальные врачи и служащие с фесками на голове и турецкий караул у ворот привлекли внимание генерала, он приостановился и спросил меня:

— Что там?

— Госпиталь[303], — ответил я и сделал господину Вылковичу знак, чтобы тот приблизился. Я отрекомендовал его как болгарина и врача госпиталя. Он обратился к генералу на французском языке, чтобы тот заменил караул на русский, что и было сделано, и доложил ему о состоянии больных и госпиталя. Генерал ободрил его, похвалив за добросовестное исполнение своих обязанностей и сказав, что теперь они окажутся в лучших условиях, чем были до этого, покинул госпиталь.

Когда мы подъехали к дому господина Папазоглу, я указал его генералу, сказав, что этот дом приготовлен для него в качестве квартиры, и пригласил войти.

— Нам сейчас не до квартир, нужно добраться до монастыря, чтобы воздать хвалу Богу, а потом — на Шипку, и когда мы захватим ее, тогда будем думать о квартире.

Он произнес эти слова, и мы тронулись вперед. У дома господина Касева для генерала вынесли поднос со сладко[304] и поднесли, угостив его и его свиту, и до монастыря мы доехали, уже нигде не останавливаясь. Там они спешились с коней и вошли в церковь, где все молились коленопреклоненно на отслуженном молебне. А после молебна сели на приготовленные стулья, и инокини вынесли сладко, чтобы попотчевать гостей. Пока их угощали, генерал повернулся ко мне и сказал:

— Ребята три дня уже ничего не кушали, нет ли хлеба да сыра?[305]

Я отдал распоряжение, и нам тотчас же принесли хлеб и брынзу, которую вместе с вишневым вареньем все, оголодав, с аппетитом съели. Пока они ели, генерал указал на одного молодого офицерика и сказал:

— Племянник государыни императрицы и будущий князь Болгарии.

Я, не теряя времени, устремился к нему, чтобы поцеловать ему руку. Генерал указал и на Лейхтенбергских князей:

— Да племянники государя императора. — Им я отвесил поклон. Время шло к полуденному отдыху, и мы сели на своих коней и отправились к Шипке с конницей, казаками и сотней пластунов; они были одеты по-черкесски и носили чудовищно огромные и лохматые меховые шапки. Стрелки же расположились на бивуаках около монастыря.

Они отправились в путь, а я вернулся домой, чтобы пообедать и прийти в себя. Я так устал, что прилег отдохнуть, но вскоре меня подняли с тем, чтобы встретить также генерала Столетова с болгарским ополчением. Я поднялся и поскорее отправился на окраину города, на Стара-Загорскую дорогу, чтобы встретить их. В ожидании мы рассматривали в виноградниках убитых турецких солдат и лежащие около них мартинки[306], которые наши подобрали и взяли себе, а в одной долине лежали упавшие или нарочно запрятанные там две стальные пушки фирмы «Крупп», позднее перевезенные русскими на другое место вместе с остальными двумя, которые забрали у турок, когда бой шел чуть выше.

Наконец, показался и генерал Столетов с болгарским ополчением. Веселую и приятную картину представляли собой эти болгарские герои, ехавшие и певшие болгарские песни. А еще веселее становилось от того, что среди них я увидел многих знакомых. И их офицеры, и те молодцы, и говорят с тобой по-болгарски. Они вошли в город и расположились на ночлег прямо посреди площади, несмотря на то что на рассвете им и пришлось помокнуть под славным дождем. Их офицеры расположились по домам, а генерал Столетов, который говорил и по-турецки, — у Ив. Касева, где также обосновался и оставленный генералом Гурко комендант города, граф Роникер; его убили через два дня вместе с двумя его адъютантами. Он был из гусар Лейхтенбергских князей.

Наутро, после того как генерал Гурко уехал на Шипку и мы встретили ополчение, мы, по обычаю нашему, уже приободрившиеся, опять собрались у дяди Константина. Нам было хорошо, и мы все говорили о случившемся и будущем, когда к нам вошло несколько плачущих турок, среди которых были и Ибиш-бей, и мулла Ахмед, с окровавленными и свисавшими с руки пальцами. Они плакали и жаловались на неких насильников, которые в сопровождении нескольких солдат ходили по их домам, бросались на их жен и требовали денег. На муллу Ахмеда они даже замахнулись, чтобы разрубить его саблей, которую он схватил, а ему порезали пальцы. Так жаловались они и умоляли нас прийти к ним на помощь, чтобы защитить их. Тогда дядя попросил меня сопроводить их к коменданту, чтоб тот предоставил им защиту. Я привел их к дому Касева и оставил во дворе, а сам поднялся к графу, представился ему и рассказал все, умоляя оградить мирных турок, жаловавшихся и ожидающих внизу. Но он, вместо того чтобы сделать это, прокричал мне сверху, изругав меня и сказав:

— Какие вы, болгары, паршивцы, просто ума не приложу! Не вы ли стонали от турок, и так, что в такую даль заставили ехать сюда и нас, оставивших свои семьи и все; теперь же, что за дело, вы их оберегаете. Ступай к черту![307] — и с другими подобными ругательствами, которые перо мое отказывается писать, нагрубил и изругал меня. Я, опустивши голову, вышел, а туркам сказал, чтобы они шли домой и что комендант распорядится, дабы к ним больше не приставали.

Этот граф был вспыльчивым, своенравным, упрямым и безрассудным человеком. Это показали его поступки. В тот же день поздно вечером, около половины первого ночи по турецкому времени, он оседлал коня и с двумя своими гусарами поехал на Шипку, где еще сражались русские. Кто-то из наших посоветовал ему не ехать в такое время, так как дороги еще не были безопасны, как бы чего не случилось, но он обругал их и отправился в путь. Выехав из города, он двигался наугад, поскольку не знал дороги, и отклонился от нее, так что в итоге переночевал меж снопов в полях около Абукаяты. Когда рассвело, он и сопровождающие его проснулись и, садясь на коней, чтобы продолжить свой путь, были пронзены пулями спрятавшихся около них проигравших в бою турок. Потом их тела привезли и похоронили во дворе монастыря, откуда во время оккупации сын графа приехал с несколькими гробовщиками в специальной форме и двумя гробами, одним из цинка, а вторым — из дуба и пропитанным смолой, и с разрешения пловдивского губернатора Шепелева[308] перенес тело своего отца, графа Роникера, в Россию.

В то время я был секретарем окружного начальника в Казанлыке, который по старому турецкому землеустройству входил в состав пловдивского губернаторства. Генерал Гурко, вернувшись в Казанлык после взятия Шипки, сразу же спросил меня, действительно ли граф перед тем, как его убили, бранил меня и выгнал, когда я просил его защитить нескольких обиженных турок. Я подтвердил это, и он в гневе промолчал. Генерал Гурко три дня был на Шипке, а на четвертый, увидев, что турки подняли на вершину горы белый флаг, послал туда сотню пластунов, чтобы узнать, что они хотят, но пластуны не вернулись.

Прошло достаточно времени, а флаг все развевался, тогда он послал и других, чтобы найти отбывших ранее, и какое же зрелище они увидели! Все они были убиты, и головы их, во рты которых были запиханы их детородные органы, выстроены в ряд около телеграфных столбов. Эта печальная и бесчеловечная картина в свое время была проиллюстрирована английским корреспондентом Макгаханом[309]. Турки убили их и бежали через Имитли к Пловдиву, оставив на месте и котлы с готовящейся едой; но русские выбросили содержимое котлов, не стали есть, боясь, что еда отравлена. Около 500–600 человек из турок попали в плен, вместе со старым бинбаши, который поехал им навстречу к Мыглижу. Обезоруженных, их привели в Казанлык три-четыре шипченки с прялками на поясе, прявшие кудели. Во главе пленных был старый бинбаши, которого отвели к генералу Гурко. Тот расположился в тот момент на площадке перед ступенями дома Папазоглу и пригласил гостя присесть, встал со своего стула и сам протянул ему папиросу, распорядился подать ему кофе, а тот пожелал, чтоб ему поднесли и стопку ракии. После этого генерал спросил его через меня:

— Как ты, уже такой старый, вышел сражаться?

— Меня послало начальство, потому что не было офицеров.

— А почему ты так зверски и бесчеловечно поступил с пластунами, в то время как я видишь, как тебя принимаю?

— Меня там не было, и я ничего не знаю. С тех пор как меня разгромили в виноградниках, я бежал с остальным войском в горы и прятался в долине, пока не вернулся вновь наверх к армии.

— Мусульманин не врет, а тебе, старику, не грех ли врать?

— Валахи![310] Я не лгу, честно говорю тебе.

— Откуда ты?

— Из Хасково и инвалид и временно послан сюда, пока не вернется из Сербии ордия[311].

После этого генерал приказал, чтобы его разместили в отдельной комнате или комнате конака или где-нибудь еще и чтоб давали ему есть все, что он пожелает. Перед тем как его должны были увести, он попросил генерала, чтобы привели и его сына, также плененного, и это было ему позволено. Этого старого инвалида я знал давно, еще когда был учителем в Хасково, видел его там. Он по всему был неучем, невежей, какими является большинство турок; но было видно, что в молодости он, вероятно, служил храбро, и потому армия не оставляла его в покое и в старости.

Генерал Гурко со своей свитой остановился, как я уже говорил, в новом доме господина Папазоглу; Лейхтенбергские князья — в соседнем доме их зятя Серафимова; князь Вихтенштейн[312] и покойный болгарский князь[313] — напротив, у дяди; Шаховской — у Дочевых; а Мингрельский[314] — у Митоглу. На обед и ужин они все собирались у генерала в доме Папазоглу.

Не успели они еще передохнуть после боя на Шипке и вернуться на свои квартиры, как через два дня из Карлово[315] и Калофера[316] явилась к генералу делегация в лице, если мне не изменяет память, Илии Рачева, доктора Киро Хаджидимитрова и старого мутевали, чтобы просить его занять со своими войсками и их города. Но он посоветовал им вернуться домой, вести себя мирно и хорошо обходиться с турками. «Мы пришли, — говорил он им, — чтобы занять сейчас лишь Казанлык и Шипку, стратегические пункты, а не для того, чтобы продвигаться дальше. До падения Плевны я никоим образом не могу расколоть свою армию; но после падения Плевны Казанлык станет главным опорным пунктом, сюда приедет и его императорское величество царь, и тогда уже мы и распорядимся о дальнейшем», — говорил он им через меня.

Но они не отступали и настойчиво умоляли его, чтобы он отпустил с ними хотя бы сотню казаков. Наконец он сказал: «Бог с ними», — и предоставил им их.

В ночь с воскресенья, а был воскресный день, я не спал всю предыдущую ночь, поэтому прилег дома, когда пришла жена, разбудила меня и сказала, что через наш город проезжает какой-то иностранец с Константином Славчевым и они спрашивали обо мне. Она не сказала им, что я дома, зная, что я только лег. Я встал и, обуреваемый любопытством узнать, кто же был этот иностранец, вышел на площадь. Там перед кафаной[317] я нашел Константина с доктором Леонидом из Стара-Загоры; я пожал им руку и присел к ним, чтобы узнать, зачем они меня искали. Доктор сказал мне, что его нарочно послали жители Стара-Загоры, и турки, и болгары, чтобы предупредить генерала, что около Карабунара сконцентрировалось много черкесов и башибузуков, и им страшно, как бы они не напали на город.

— У тебя есть с собой какое-нибудь письмо об этом?

— Нет.

— А ты сообщил генералу?

— Нет; я поэтому тебя и искал, чтобы мы пошли к нему вместе.

— Но раз вы не привезли никакого письма, я не смею идти к нему просто так; не имея на руках ничего, я не могу говорить ему об этом.

Сказав это, я оставил их там, извинившись и сославшись на дела. Затем я пошел к генералу и все ему рассказал, что Леонид — грек, и я знал, что он сильно дружил с беями, так что мне, признаюсь, пришло в голову, нет ли тут какой игры, да и прибавил, что было бы неплохо хорошенько присмотреть за этим человеком, так, чтобы он об этом не знал, куда он ходит и с кем встречается. Генерал принял к сведению мой совет, и отныне за доктором Леонидом везде следил калаузин[318] из ополченских офицеров, покойный ныне П. Шиваров.

Однако наутро к моему дому пришли трое крестьян из Карабунара и принесли письмецо от доктора Хаканова, написанное карандашом, и рассказали, что шайка черкесов и башибузуков собралась вокруг Карабунара, а регулярные войска — у железной дороги, и ходит слух, что они вскоре нападут на Стара-Загору и Казанлык. То же писал мне и доктор Хаканов, умоляя уведомить об этом генерала, чтобы армия как можно скорее взяла Стара-Загору. Я оставил крестьян ждать меня дома, а сам взял письмо и скорее бросился к генералу, передал его и рассказал, что мне сообщили крестьяне.

— Где же они?

— В доме.

— Приведите их, пожалуйста, скорее сюда!

— Сейчас[319], — сказал я, и через две минуты мы были у него, так как мой дом находился напротив дома Папазоглу.

Он выслушал крестьян и тотчас же приказал поместить их в отдельную комнату, чтоб они ни с кем не виделись. Затем он отдал распоряжение, и сразу же на рекогносцировку[320] выехали князья Вихтенштейн и Мингрельский с сотней казаков и черкесов. Наутро, после полудня, они вернулись, и я пошел к князю Вихтенштейну, чтобы узнать новости. Он, с грохотом растянувшись в одной рубашке на своей походной койке, сообщил мне с немецким хладнокровием:

— Мы разрушили железную дорогу и станцию у Каяджика.

— Вы поступили не очень обдуманно; лучше было бы разрушить мост у Тырново-Сеймен. Железную дорогу, должно быть, с тех пор уже отремонтировали.

— Это привело бы к беде; скоро и нам потребовался бы этот мост, а его не починить[321].

От князя я завернул и к Мингрельскому, который писал что-то за столом и, увидев меня, сказал:

— Плохие новости, Душанов.

— Что?

— Мы разрушили железную дорогу у Каяджика и сразу назад.

— Надо было разрушить мост у Тырново-Сеймена.

— Его нельзя; позади было турецкое войско более чем в 50 тысяч, из нас ни один бы не уцелел[322].

Затем он стал мне говорить, что получил письмо от княгини и отвечает ей. Я оставил его продолжать письмо и вышел, и, выходя, увидел гусар с Лейхтенбергскими князьями и ополченцев с генералом Столетовым, отправляющихся в Стара-Загору. К вечеру уехал и генерал Гурко с артиллерией и стрелками, и в Казанлыке не осталось больше никого, кроме дружины ополченцев с майором Поповым, оставшимся за коменданта города. Плачевное положение, в котором оказались мы в отсутствие армии, было уже явным, и я предвкушал все то несчастье, что нас ожидало. Из освободителей осталось не более одной дивизии, состоявшей из всех видов вооружения: артиллерии, кавалерии и пехоты, стрелков и нашего ополчения. А Сулейман-паша напал, располагая 50 тысячами низама и таким же числом черкесов и башибузуков. Тотчас после отъезда генерала Гурко через гору были отправлены с несколькими ополченцами плененные в Балканских горах турки и несколько башибузуков. Спустя несколько дней с того момента, как генерал и войска уехали, а именно 19 июля, в течение всего дня, в Казанлык шли крестьяне из стара-загорской и нова-загорской областей, одни здоровые, другие раненые, и жены и дети, иссеченные и без рук; так что при взгляде на них становилось страшно.

В сумерках вспыхнуло и побагровело все небо над Стара-Загорой; она уже горела, и ее жители, сгрудившиеся целыми семьями, мужчины, женщины и дети, большинство — пешие, голые и босые, неприкаянные приходили в Казанлык. Не осталось ни дома, ни постоялого двора, не заполненного этими горемыками. Они наводнили и церкви, и школы, и дворы, из нас же никому не сиделось у себя. Каждый покидал дом, видя, что и его ждет та же участь, и всю ночь мы слонялись по улицам и не знали, ни что делать, ни куда деваться. Многие готовились было бежать, но комендант останавливал их, говоря, что этот пункт важен и оставлять его нельзя. Наутро на окраинах города в некоторых местах уже рыли и окопы. Но когда достаточно рассвело, комендант приказал, чтобы вновь прибывшие двигались к Габрово; а из местных никого не пустил. Около полудня, кое-как отмечался Ильин день, когда я увидел Лейхтенбергских князей, вернувшихся без войска, и вместо того, чтобы повернуть на свою квартиру, они проехали ее и направились к монастырю. Я заметил их и подошел к ним.

— Как ваши царские высочества?

— Плохо, побил нас Сулейман-паша.

— И что теперь?

— Будем укрепляться здесь и не допустим его сюда[323].

Это была не совсем приятная новость, но она все равно меня ободрила, я немного расслабился и пошел ободрить своих домашних. Но прошло немного времени, а все наши соседи по улице уже уехали к Шипке. Моя жена заплакала и запричитала: «А почему же мы остались, неужели ради того, чтобы нас зарезали здесь, как кур?» Озадаченный вопросом, что же делать, я вышел на улицу. Я направился вверх по улице и встретил там одного офицера из ополчения на коне с нагайкой в руке, видимо дежурившего. Я приблизился к нему и спросил:

— Ваше благородие, что нам делать? Соседи выехали уже к Шипке, квартал остался пустой[324]. — И как будто я оскорбил его этим вопросом, он замахнулся на меня, сидя на коне с нагайкой, и грубо закричал мне:

— Ступай домой, ты, сукин сын, ты не болгарин, ты жид, ступай![325] — и погнал меня домой нагайкой, однако не ударил. Загнал меня внутрь и припугнул: — Застрелю, если увижу тебя на дворе, — и вернулся назад.

Дома я не мог вытерпеть плач домашних. Было 11 часов вечера по турецкому времени, и я решил выйти, обошел город по окраинам и пришел в монастырь к Лейхтенбергским князьям. Евгений надевал сапоги, а Николай стоя читал письмо. Я поприветствовал их, пожаловался им на этого офицера, а потом спросил:

— Что?

— Ничего, отступаем; ступайте же и вы на Шипку.

Как громом пораженный вышел я оттуда и бегом прибежал домой. Заплакал и сказал: «Едем!» Мы поцеловали руки у матери и отца, оставили им 5 лир и попросили у них благословения. «Если мы доживем до завтра, то я вернусь, чтобы взять вас с собой», — сказал я и поехал, как был, с женой и сестрой. Одетые в летние ситцевые платья, они несли по одной сумке с бельем и некоторыми драгоценностями. «Прощайте!» — сказал я родителям, надрывавшимся от плача, и мы направились к Шипке. Было половина первого по турецкому времени. Я думал, что мы последние, кто бежит; но когда мы выехали за пределы города, орешник оказался полон людьми. Они все направлялись к Шипке и большинство пешком, как и мы; то там, тот тут иногда лишь виднелась какая-нибудь телега или женщины и дети на лошади. Было приятно ехать в таком плотном окружении, несмотря на то, что потерял все и бежишь, не зная куда, еще и пешком. Ты не думаешь о несчастье, когда смотришь вокруг себя, а там все такие же, все, как ты. Так мы, после 15-дневного царствования, бежали и не заметили, как прибыли в село Шипку.

V. В селе Шипке

Было уже три часа, и на улицах толпилось столько народу, что яблоку негде было упасть. Вдалеке виднелась Шипка, и все было заполнено людьми. Мы шли и не знали, куда идем; внезапно кто-то окликнул меня, я обернулся и увидел у механы[326] старика Христо Папазоглу, тот звал меня угоститься.

— Давайте мы сначала устроимся, а тогда и угостимся. А вы где остановились?

— У Тотевых.

— Есть ли там и для нас место?

— Нет; везде полно народу.

— Тогда мы пойдем искать жилье.

Расставаясь, я увидел у него за пазухой феску; я выдернул ее оттуда.

— Как только придут турки, я сразу же ее надену.

— Ты очень предусмотрителен, — сказал я и оставил его.

Пока я поднимался вверх по сельским улицам, я услышал, что кто-то зовет меня. Обернувшись, я увидел дядю Константина, сидевшего у какой-то лавочки на стульчике. Мы остановились около него, и он спросил нас:

— Куда идете?

— И сами не знаем; идем искать себе места.

— Идите к нам, я приготовил вам место.

Это был постоялый двор Николы-красильщика, там он и снял для нас одну комнату. Сам дядя поселился со своим зятем. Мы обрадовались всем сердцем. «Слава Богу», — сказал я, и мы начали обустраиваться. Комната была над дорогой и около тех комнат, которые занял дядя; но пустая, без мебели, только на полу была постлана циновка. Что есть, то есть, — сказал я себе, ведь мы не под открытым небом, да и, сказать по правде, на дворе июль месяц. Мой дядя привез с собой и повозку, стоявшую во дворе; погода была хорошей, луна светила, как днем, и я попросил его послать повозку в Казанлык, чтобы привезти моих отца и мать. Он послушался меня, и мы отослали ее. Этой ночью мы почти не спали, да и можно ли было спать на голой циновке, без подушки и постели? Как только рассвело, я встал, умылся водой из колодца и, пока брился во дворе, увидел другую свою сестру, зятя, свояченицу и бабушку — растрепанные, голые и босые, с малыми детьми на спинах и в руках, они предстали передо мной.

— Где вы были вчера ночью и откуда идете?

— Из Казанлыка.

— А старики?

— Не знаем, что с ними, мы оставили их там. С тех пор как вы уехали, мы все решили, что лучше всего перебраться к ним, в ваш дом. Мы ужинали и все говорили о вас, думали о вас, найдете ли вы, где переночевать, если доберетесь живыми и невредимыми. Прошло уже полночи, мы легли спать, одни на ваших кроватях, другим постелили внизу. Не успели мы заснуть, как захлопала дверь, и так сильно, будто ее хотели расколоть.

«Кто там?»

«Ступайте скорее на Шипку, турки идут».

Мы оцепенели и открыли дверь. И нас, в таком виде, как ты видишь, вытащили на улицу два солдата и вывели из города, на Шипку. Один из них вытащил постель из-под отца, вынес ее, выгнали и его. Но старик не мог идти и упал перед домом Хр. Папазоглу, где его и оставили вместе с матерью и его постелью, а нас погнали дальше.

— Но я послал дядину повозку еще вчера вечером, чтобы привезти их. Не приходила ли повозка?

— Мы не видели никакой повозки, пока были там.

Около полудня вернулась и повозка с отцом и матерью. Она переночевала на окраине села, стража не пустила ее ночью, и едва на рассвете приехала, чтобы забрать их. Когда казаки бросили их посреди улицы, они снова вернулись домой, и их больше никто не беспокоил. Офицер, который днем прогнал меня и запретил выходить, увидев, что город пуст, вспомнил и о нас, отправив тех солдат, чтобы они вывели моих домашних ночью. Об этом рассказал мне потом майор Попов, комендант города, которого мы встретили в Габрово и которому я посетовал на этого офицера.

В Шипке, где собрался весь Казанлык, мы оставались не более трех дней; как-то утром я встал очень рано, вышел на улицу перед постоялым двором, и, пока я там строил планы, как одним днем доехать до Казанлыка, чтобы взять какую-нибудь постель и одежду потеплее, потому что по утрам было довольно прохладно, полковник Кесяков[327] двигался со своей дружиной с окраины села. Увидев меня, он остановился и сказал, что им приказали покинуть район в полном составе, двигаться в горы, так что он посоветовал и нам уехать в тот же день из Шипки.

Боже мой! Что же теперь делать? Куда податься и каким образом, с двумя стариками, маленькими детьми моей сестры и свояченицы, не имея ни лошади, ни повозки, чтобы их перевезти? Волосы мои стали дыбом, и я, как сумасшедший, без цели слонялся по селу. Наконец, Бог смилостивился надо мной. Пока я, неприкаянный, ходил туда-сюда, я заметил Димитра Экономова, снимавшего с пяти почтовых лошадей погруженный на них табак. С его помощью я сторговал этих лошадей за 7 турецких лир, чтобы они довезли нас через Этыр в Габрово; через шоссе провозили артиллерию, и путников через него не пускали. Одну из этих лошадей взял дядя, погрузив на нее своих маленьких детей и детей зятя в двух корзинах. То же проделал и я со второй лошадью и еще более крошечными детьми сестры и свояченицы; на третью и четвертую я посадил мать и отца, а на пятую — свою жену. Дядя ехал на своем коне, а мы, то есть все остальные, шли пешком. Путь через Этыр опасен: то крутые подъемы, то спуски, и на одном таком крутом месте я оцепенел от страха, когда я увидел, как задняя нога лошади, на которой ехала моя жена, повисла над обрывом, примерно на километр уходящим вниз. Но Бог сохранил ее от падения. Было видно, что лошадь приучили к этому, и она ступала осторожно, да и возница спешился, обхватив ее веревкой с другой стороны, чтобы поскорее оттащить ее оттуда. Жена моя испугалась и спустилась с лошади и не садилась на нее до тех пор, пока мы не спустились на равнину. С большим трудом мы едва-едва взобрались на вершину, внизу же — еще более крутые обрывы. Верхом там ехать было нельзя, только идти, и до того момента, пока не спустились на поляну, лишь мы знали, сколько натерпелись и намучались со стариками. Зять и сестра держали под мышки отца, жена и другая сестра держали мать, я же и свояченица едва спустили вниз коренастого дядю. Дети взвизгивали, падали и вставали, катились кувырком с горок. Наконец, мы спустились на поляну, и наши глаза заприметили вдали свет. Мы прекрасно передохнули в близлежащем селе и поздно вечером были в Габрово.

VII. В Габрово

Печальную картину представлял этот промышленный городок со скопившимся в нем множеством людей. Мы едва пробивали себе дорогу по его единственной, если так ее можно назвать, улице, хотя въезжали ночью. Везде было полно беженцев, крестьян и горожан, здесь на улице лежали, там сидели, а большинство просто стояли как вкопанные. Мы шли, не зная, куда идем. Завернули в один, другой постоялый двор — везде битком, занято, и мы не знали, где остановиться на постой. Благодаря знакомству, которое у нас имелось с некоторыми габровцами, покойный Дечо Хасапчиев встретил нас около своего дома и взял к себе, и все время, что мы там находились, мы чувствовали себя очень комфортно. И он, и его супруга были хорошими хозяевами и помогали нам во всем. Семье дяди они уступили две комнаты за лавкой, а нам — все помещение над улицей со стороны церкви. Зять, бабушка и свояченица разместились на постоялом дворе моего племянника по материнской линии. Утром я вышел в город, чтобы купить все, что нам было необходимо, и увидеться с друзьями, особенно с нашими, оказавшимися в Габрово. По улицам шли вереницы людей, толпы самого разного вида. Крестьяне и крестьянки с детьми постоянно околачивались по ним. Не имея пристанища, они останавливались во дворах церквей, школ и повсюду в общественных местах и все сновали, неприкаянные, то вниз, то вверх по городским улицам. Не меньше их скитались и мы, новоприбывшие, как и когда-то пришлые стара-загорничане, из которых многие уже направились к Тырново и Свиштову.

Районная администрация при всем своем огромном желании помочь этим несчастным не имела такой возможности. Раненые и тяжелобольные были поселены Санитарным управлением и Красным Крестом в дома, служившие некогда школами. Из любопытства я несколько раз посетил эти временные госпитали и не могу не похвалить самоотверженную заботу человеколюбивых врачей, сестер милосердия и сиделок об этих несчастных. Они лежали на чистых кроватях, и даже самая черствая душа не могла не дрогнуть, глядя на врачей, как внимательно они перевязывали тяжелые раны, и на сестер милосердия — как заботливо, будто родные матери, они за ними ухаживали. Это был наглядный пример человеколюбия. Пациенты получали такое лечение, заботу и уход, какого они едва ли когда-нибудь удостаивались за всю свою жизнь и при своих родителях.

В сравнении с мучениями и страданиями, которые испытывали здоровые и выжившие, но голодные, без крыши над головой, грязные и смердящие, больные и израненные могли считаться счастливцами. Первые, горемычные, спали на голой земле, и есть им давали вареную кукурузу, но и ее не хватало. Сколько солдат я видел, которые делились своими порциями с этими несчастными, которые толпились около них. Они жалели их, и я не раз видел, как они давали им свой хлеб и говядину со словами: «Бери, братушка, кушай!» При огромной скудости, с одной стороны, и невыносимой грязи — с другой, повсеместно распространилась дизентерия. Она стала уже эпидемией, и не было человека, который бы ею не заразился.

Мы и в Габрово пробыли не более 10–12 дней. Нападали черкесы и на нескольких дорогах произвели страшную панику, так что мы не могли не бежать и оттуда. Едва ли неделя прошла с тех пор, как мы приехали сюда, и вдруг однажды мы услышали, как вопят те самые пресловутые крестьяне, ринувшись врассыпную по Габрово и спасаясь бегством. Испугались не только мы, беженцы, но и габровцы, среди которых многие тоже собирали вещи и спасались бегством. Бая Дечо не было тогда дома, но и он примчался и сразу же запер на засов двери дома, выходящие на дорогу. Он был бледен, и мы, перепуганные, спросили его, что случилось.

— На нас нападают черкесы; мы пропали; армия не будет отбиваться; все войска, что есть, — наверху, в горах. Но до того, как мы погибнем, пойдем и мы перебьем стольких из них, сколько сможем!

Трепеща, мы все собрались в двух комнатах на первом этаже за лавкой. Бай Дечо был бесстрашным человеком, он не думал ни о женщинах, ни о детях, оставил их там, а нас, меня и Иванчо, зятя моего дяди, повел за собой. Мы вошли в комнату над дорогой, прикрыли ставни на окнах, оставив такие отверстия, чтобы можно было разместить ружье. Там мы обложились мартинками, которые с достаточным запасом патронов купили у солдат по четверти рубля. Мы рассыпали эти патроны вокруг себя и в таком положении с заряженными ружьями в руках, по одному человеку на каждое окно, находились целых два часа. Бай Дечо думал, что мы будем стрелять оттуда по этим зверям, как только они пойдут по улице, и то, скольких из них мы подстрелим, пока они снесут двери, чтобы ринуться внутрь, беспокоило его больше всего, потому что и при таком раскладе мы были обречены на гибель. При всей своей пугливости, я и сам не знаю, откуда в то время у меня обнаружилась смелость, мне и в голову не приходило, что они нас убьют. Только так я объясняю храбрость солдат во время боя. Без нее никто бы и не посмел сражаться. Отчаявшиеся и ободряемые друг другом, они и не боятся смерти, видя ее перед собой. Но этого, благодарение Господу, с нами не случилось.

Вместо черкесов, которых мы ожидали, мы увидели через окна Маслова, коменданта города, восседавшего на своем коне, и целый оркестр музыкантов за ним, играющих на улице, он же, обращаясь направо и налево, ободрял каждого, убеждая, чтобы все занимались своими делами и что неприятель уже отбит. По сути, это было не чем иным, как способом успокоить смятенные души. Сотня черкесов действительно прорвалась через холмы и вышла в село, не помню его названия, на расстоянии 10 километров от Габрово. Они изрубили местного старосту, подожгли школу и отошли в обратном направлении. Во время этой тревоги много народу бежало из Габрово, особенно крестьян из стара-загорской и нова-загорской областей, но все потихоньку пришло в спокойствие. Однако мы уже были перепуганы, не могли успокоиться и все думали о бегстве. Я ходил по городу и все смотрел, нет ли где-нибудь возничих, хоть с повозкой или с лошадью, чтобы убежать из Габрово дальше; но их нигде не было.

Спустя два-три дня вторая паника еще больше ввергла нас в уныние, и мы уже решились уезжать. По счастливому обстоятельству, я нашел и повозку с буйволами, сторговал ее и привез к дому бая Дечо. Мы принялись было грузить кое-что из имевшихся у нас пожитков, вот-вот готовые уехать, когда пришел дядя и стал просить меня не бросать его одного, а остаться и сопровождать его. Я пожалел дядю и отказался ехать, а моя жена ударилась в слезы, настаивая на том, чтобы мы поехали. Дядя прикрикнул на нее, сделав ей выговор, и отослал извозчика. Так мы опять остались в Габрово, где уже нельзя было оставаться и из страха, и от того, что почти все мы разболелись дизентерией. Как я уже говорил выше, в Габрово она приняла масштабы эпидемии.

В разгар заговенья на Богородицу третья угроза вновь напугала нас, и так сильно, что сами габровцы решили бежать, а многие бежали и раньше нас. Бай Дечо и тот приготовился бежать, а дядя тогда раскаялся, что в свое время мы не уехали в более комфортных условиях. Бабушка пришла нас проведать и рассказала, что ей встретился некий учитель, с которым они вместе работали в Самокове, и упомянул, что служит в Красном Кресте и они готовят госпиталь к эвакуации, но он еще не знает, когда они поедут, и добавил: «Если где-то увидишь, что начинают эвакуировать госпиталь, езжай и ты за ними, никого ни о чем не спрашивай; это самый верный знак, что существует настоящая опасность». В 3 часа ночи этот учитель явился с бабушкой сообщить нам, что они уезжают. Мы перепугались, не зная, что делать, куда деваться посреди ночи, не имея ни повозки, ни лошадей. Мы так разволновались, что даже и не думали о том, чтобы ложиться спать. Бай Дечо приготовил двух лошадей, одну для себя, другую для своей жены; даже дядя сказал своему зятю, чтобы тот приготовил ему лошадь, и мы ждали, когда рассветет, чтобы тронуться в путь. Мы решили идти пешком, а старики — остаться, положившись на волю провидения. Спустя некоторое время мы выехали целым отрядом — семья бая Дечо и дядя на лошади; а мы, тетя, их с дядей зять и дети, несмотря на то что маленькие, — пешком.

В доме бая Дечо, которые покинули свой дом и все, что у них было, остались лишь мои родители. Мы оставили им деньги на мелкие расходы, они заплакали, благословили нас, и мы отправились в путь, обещая при первой же возможности позаботиться о том, чтобы забрать их. Как мы ехали, точно не помню, чтобы изложить здесь наш путь; но ехали не только мы, но и огромное число людей, как это было и когда мы переезжали из Казанлыка в Шипку. Мы приехали к Царевой ливаде, остановились там, чтобы отдохнуть, и съели немного хлеба и маслин, которые бай Дечо достал из перекидных сум своей лошади.

После того как мы встали, чтобы продолжить путь, каково же было наше удивление, когда мы увидели, что по всей нашей одежде расползаются во все стороны паразиты; их оставили те, кто ехал на повозке до нас, и это неудивительно, при таком числе людей и войск, месяцами не менявших одежду и не мывшихся. Проверив одежду и отряхнувшись, мы вновь тронулись в путь.

VII. В Дряново

Здесь мы переночевали на одном постоялом дворе, где хозяйкой была женщина, и хорошо отдохнули. К нашей радости, в Дряново[328] было достаточно казанлычан, и я попросил их о помощи, чтобы нам дали три лошади, которых мы в итоге и получили, и на лошадях уже более спокойно поехали в Тырново, где нас ждали новые невзгоды и страхи. Чем больше мы приближались к старой столице Асеневцев, тем более отчетливо слышались пушечные залпы, и мы двигались туда перепуганные и встревоженные. Турки тогда нападали на Оряховицу и Лясковец со стороны Тузлука. Мы проехали Дебелец, повернули и выехали возле Янтры. По этой дороге в нескольких местах мы видели трупы, еще нетронутые, река же проносила то человеческие руки, то ноги, на которые мы смотрели с отвращением, пока, наконец, не въехали в Тырново.

VIII. В Тырново

Картина, которая предстала перед нами, когда мы въезжали в город, была не приятнее, чем та, когда мы въезжали в Габрово, с тем различием, что туда мы въезжали вечером, а здесь еще был день, поэтому мы видели ее более отчетливо. И здесь вереница несчастных беженцев перегораживала нам и без того узкие тырновские улицы. Мы отправились прямо к митрополии, но она была закрыта, никого, кроме сторожей, там не было. Они сообщили нам, что еще при турках архимандрит переехал в другую часть города, в дом хаджи Павлии, так что мы повернули назад, нашли этот дом и там спешились. Этот дом был одноэтажным, с довольно широкими сенями в середине, а по сторонам находилось по две обычные комнаты и еще две комнаты поменьше. В первых двух разместился старазагорчанин Т. Стоев, а в других — приемной и комнате истопника — эконом поп Стефан из Казанлыка.

Дядя Костантин, спешившись с коня, вошел в приемную, будто бы передохнуть, и уже не вышел оттуда, устроившись у эконома. Для нас отдельной комнаты не было, и мы ночевали на диванах в широких сенях. Там мы жили до праздника Богородицы. Архимандрит Стефан, гостеприимный и интеллигентный молодой монах, распорядился так, что все то время, что мы там жили, нам регулярно накрывали и обед, и ужин — всего вдоволь и все самое лучшее и хорошо приготовленное. На празднество Богородицы, как только это разрешает церковь, он пригласил нас к господину Стефану Карагёзову, где он сам размещался с тех пор, как мы поселились в митрополии, и устроил в нашу честь обед для разговения.

То ли на следующее утро, то ли на следующий день турки со стороны Тузлука вновь совершили нападение в районе Оряховицы и посеяли такую панику, что все остановившиеся там казанлычане и старазагорчане бежали, одни к Свиштову, а другие в Румынию, Зимнич и Александрию[329]. Дядя решил, что и он поедет в Александрию, где разместилась его сватья, старая Неда, со своей дочерью и зятем, и куда отправились и некоторые другие казанлычане. Он пригласил и меня сопровождать его, но мне не хотелось ехать так далеко от родителей, о которых я не знал, что они делают в Габрово, и не имел еще возможности забрать их оттуда. Денег у меня поубавилось, а ассигнации, которые у меня имелись, никто не хотел обналичивать. Пока дядя еще не уехал, я попросил его занять мне 40–50 лир; но он показал мне кошелек, и у него было не больше 10 лир. Однако, чтобы помочь мне, он телеграфировал в Вену своему зятю, указав ему, где взять 100 лир. Два дня он ждал ответа и ничего не получил; а паника разгоралась все больше, и, нагрузив повозку с буйволами, он уехал в Свиштов, откуда обещал постараться мне помочь. Я проводил его и остался в Тырново неприкаянный.

К чести сказать, и паника скоро утихла, так что каждый занимался своими делами. Мы все еще околачивались в митрополии, куда вскоре должен был вернуться и архимандрит, и уже требовалось позаботиться о том, где еще мы можем остановиться.

Я начал искать дом, и при содействии старика Янко Белялии мы устроились у старой Луканицы, матери убитого в восстании у Дряновского монастыря Тодора Левтерева. Эта старушка была сама воплощенная доброта; весь свой дом и домашнюю утварь она оставила в нашем распоряжении, и мы разместились у нее, как будто у себя дома. Сейчас оставалось только найти какую-нибудь работу и позаботиться о том, чтобы забрать из Габрово родителей. Начался уже сентябрь, по утрам стало достаточно прохладно, и мы дрожали от холода в своей легенькой летней одежде. Мы ощущали необходимость в более теплых вещах и одеялах, к тому же и зима должна была вот-вот прийти, а нам требовалось не только питаться и одеваться, но и чем-то согреваться. Оставшись почти без денег, я маялся и ломал голову над тем, что делать, чтобы найти работу; и мартинка, которую я купил в Габрово и привез с собой, чудом пришла мне на помощь. Я взял ее вместе с патронами и попал к Стефану Мартинову, торговцу, который был мне знаком еще с Плевны. Он был доблестным молодым человеком. Я подал ему ружье и попросил за него одну лиру.

— Мне ружье не нужно.

— Нужно не нужно, а мне нужна одна лира.

Он посмотрел на меня и дал мне лиру. Я оставил ему ружье и вышел, купил чернильницу, перья и бумагу, пошел в цирюльню Христаки, зятя доктора Антонова, и попросил его разрешить мне сесть у стола, писать прошения. Он по доброте своей не отказал мне. Я сел и тотчас написал большими буквами на листе бумаги «Контора для составления прошений Д. Т. Душанова» и выставил его на одном из оконных стекол. К вечеру я написал несколько прошений и получил около 2 рублей. Следующим утром я начал пораньше, так что получил еще больше. На третий день я увидел, что объем моей работы увеличивается и я причиняю неудобства этому доброму человеку из-за толпы, которая потоком шла ко мне, и решил арендовать контору и не причинять ему неудобств.

Чуть выше по улице от цирюльни находилась одна заброшенная лавочка, со стеклами, везде облепленными пестрой бумагой, в одном ее углу стояла запечатанная касса, у стены — диван для посетителей, посередине — стол и у него 2–3 стула, настоящая контора, но всегда на замке, никто ею не пользовался. Мне сказали, что она принадлежит Стефану Панчеву, я нашел его и попросил сдать мне ее. Он не отказал, но не мог сдать ее, так как якобы ею владел некий армянин-меняла, который бежал, и городской совет запечатал кассу и закрыл лавку. Я обратился в городской совет, председателем которого был Георги Живков, и попросил его уступить мне лавку, обещая ее беречь, ничего из нее не изымая. Господин Живков, который и так благоволил к беженцам, снисходительно отнесся к моей просьбе и уступил мне лавку. Я договорился с ее хозяином, что буду платить по 1 полнаполеондора[330] в месяц, и переместился из цирюльни туда. Работа моя была настолько востребованной, что, если бы он захотел брать по два и три полнаполеондора, я бы платил и это.

Не знаю, из сочувствия ли к тому, что я беженец, или это уже стало прибыльным занятием, но у меня было много клиентов, и моя работа шла в гору. А жена моя преподавала госпоже Цанковой (господин Цанков был заместителем господина Балабанова в вице-губернаторстве и жил напротив нас) и получала по 10 рублей в месяц, так что нам уже не оставалось на что-то жаловаться. Все мы были здоровы, квартира наша — удобной, мы — трудоустроены, мало-помалу приобрели все, что нам было нужно, оставалось лишь забрать наших родителей к нам. И в то время, когда мы договаривались с сестрой о том, чтобы она поехала в Габрово забрать родителей, пришла неприятная весть, что отец заболел. Моя сестра сразу же выехала с одним нашим родственником в Габрово, но в Дряново встретилась с матерью. Наш отец совсем незадолго до этого умер, она схоронила его вчера, как смогла, и сразу же поехала в Тырново, но завернула в Дряново, чтобы переночевать у нашего зятя. Наутро сестра вернулась лишь с ней одной к нам в Тырново. Было бы излишним рассказывать об огромной скорби, охватившей нас, когда мы потеряли отца, бывшего так далеко, особенно безутешен был я, меня мучила совесть, которая мучает и сейчас, что, может быть, он бы и не умер, если б был с нами, или же мог легче перейти в мир иной. Я был ему единственной опорой, и до последнего своего вздоха, говорила мать, он все хлопотал обо мне: все обо мне бредил, а это еще более опечаливало меня и заставляло плакать. Но, с другой стороны, я утешал себя тем, что ему было уже 83 года и что незадолго до его смерти мы вновь были вместе, покуда оставались живы.

Этим я утешал себя, потеряв его, и несмотря на то имущество, что мы потеряли, и голые и сирые бежали из Казанлыка, от всего сердца благодарил Бога, так щедро вознаграждавшего мою работу, поэтому я даже и не думал о беде, постигшей нас, если бы судьба не испытала нас вновь и не растревожила так, что едва ли не разрушила нашу жизнь снова. Шла вторая половина ноября, если мне не изменяет память, около 21-го числа, когда турки вновь напали на нас и на этот раз уже около Елены[331]. Они разбили там небольшую часть русской армии, спустились к Тырново и дошли до монастыря Св. Николая, на расстоянии не более 2 часов езды до Тырново. В Тырново, кроме солдат, охранявших склады, и раненых, которых везли из Габрово, других войск не имелось, и все мы замерли в ужасе, когда и правительство собрало архив и казну, погрузив их перед конаком, готовое отступить. Почти весь город приготовился бежать вместе с ним. А меньшая часть вооружилась, чтобы вместе с оряховчанами и лясковчанами выступить против турок и защищаться. Наконец с быстротой молнии разнесся слух, что турки близко и весь Тырново был на ногах, у меня же оставалось всего 2 полнаполеондора, с которыми идти мне было некуда. Господин Балабанов еще занимал пост вице-губернатора, я поплакался ему и попросил занять мне, сколько он сможет; но он сам залился слезами едва ли не больше меня. Я обратился к архимандриту Стефану, но и с ним ничего не вышло, несмотря на то, что я дал ему около 500 лир ассигнациями, он сказал мне, что все, что у него было, он дал своим братьям на торговлю.

Русские уже начали заниматься более важными делами: они захватили ущелье на пути к Самоводене и не давали проехать на повозках никому, пока не переправились сами. Я уже почти отчаялся, не найдя никаких средств, чтобы иметь возможность уехать, убедившись, что в таком случае каждый действует сам за себя, но все же попытался в последний раз найти помощь в лице Ж. Момчева. Этот молодой человек, хоть и не помог, по крайней мере, ободрил и обнадежил меня: «Я бы дал тебе и до 20 лир, если б ты сказал мне раньше, но сейчас у меня нет такой возможности; все, что у меня было на руках, зашили в мою одежду. Но не беспокойся, — добавил он, — езжайте с нами, пока у нас что-то есть, будем жить вместе, а Бог милостив». Я поблагодарил его, а Господь управил так, что дело до этого не дошло. Часть войск, которая находилась в горах у Габрово, пришла вовремя и опрокинула турок. Страх скоро ушел, и все стихло, и стало снова так, как было, по-прежнему. Я успокоился, еще с большим рвением предался своей работе, и вскоре мы смогли и постели себе заготовить, и одеться, и как можно более вольготно жить. Я не заметил даже, как мы провели эту лютую зиму, несмотря на то, что я покупал воз дров по 10 рублей, платил по 2 рубля за оку сахара и по 3/4 рубля за оку мяса. Вечерами мы возвращались и имели в распоряжении две чистые и теплые комнаты, удобные постели и здоровую пищу и сверх этого — веселую компанию. После ужина мы обычно шли на чай в дом старика Цанкова. Там мы собирались вместе с самыми добрыми знакомыми и веселыми товарищами. Губернатор, господин Щербицкий, председатель Славянского комитета и Красного Креста, князь Нарышкин, доктор Хаканов, Ж. Момчев, доктор Антонов, полковник Багаут и многие другие. Полковник Кесяков каждый раз, когда спускался с гор, останавливался у них и приносил нам новости с поля сражения. Через Триест[332] мы получали и константинопольские газеты, а русские и европейские — каждый день, поэтому были в курсе событий.

Уже началась зима. Она выдалась особенно лютой, и страшный тиф свирепствовал повсюду, а больше всего среди неимущих, голодных и мерзнущих беженцев. Глядя на этих людей, оказавшихся в своем бедственном положении, ютящихся кое-как в заброшенных и полуразвалившихся турецких домах, сердце кровью обливалось. Красный Крест и Славянский комитет организовали приюты, чтобы помогать этим несчастным. Специальная комиссия под председательством полковника Петра Багаута контролировала заготовку нижнего белья и верхней одежды для этих бедняг. Все женщины и девушки из беженок, способные держать иглу, постоянно шили, им давали работу, чтобы они могли и прокормить себя, и одеть неимущих. В этом отношении к обедневшим и разоренным старазагорничанам и казанлычанам большая заслуга принадлежала учительнице Стоянке Сливковой из Стара-Загоры. Совершались добрые дела грандиозного масштаба, но никак не сдавалась свирепствовавшая эпидемия, от которой многие, к счастью, излечивались и без особого ухода, но она уносила жизни большинства молодых и юных.

Среди них был учитель Васил Золотов, который всех нас несказанно обрадовал, когда у него миновал кризис и он поднялся с постели и полностью оправился; а Добри Войников, управляющий сиротским приютом, заразившийся тифом, своей ранней кончиной вызвал всеобщую печаль и плач. А сколько было других, как он, безвременно погибших от этой не знающей милости заразы. Старик Петр Багаут, как рассказывали бедные сиротки, находившиеся под попечительством незабвенного полковника, одной чрезвычайно холодной ночью открыл склад и сам взвалил на себя полушубки, чтобы укрыть этих бедных детей, но простудился или заразился тифом, так что останки и этого человеколюбца покоятся в Тырново, далеко от отцовского дома и милых его сердцу людей. На какое-то время ему стало немного лучше, и все обрадовались тому, что кризис миновал. Мы часто его посещали, когда он немного оправился, но не знаю каким образом, он внезапно вновь разболелся, и через три дня его уже не было с нами.

Весть о его смерти разнеслась среди беженцев с той же скоростью, что и эпидемия, и я думаю, не было никого, кто бы не оплакивал горькими слезами этого благородного старика, чьи самоотверженность и достоинство могли бы служить примером. Его доброту оплакивали и взрослые, и дети. После его смерти главнокомандующие, великий князь Николай Николаевич и генерал Непокойчицкий, случайно оказались в Тырново и придали торжественному погребению старика еще бо́льшую торжественность. После отпевания в соборе, куда стеклись все без исключения, чтобы проводить своего благодетеля и сказать ему последнее «прости», я встал на место священника перед гробом, где лежали останки этого благородного, великого и самоотверженного человеколюбца, и с соответствующей обстоятельству надгробной речью оплакивал покойного и воспел его заслуживающую подражания самоотверженность. Он стал жертвой, чтобы помочь нам, страдающим беженцам. Истинно благородной, человеколюбивой душой был покойный полковник Петр Багаут. Вечная память ему и да простит его Бог! А сколько и других таких, как он, человеколюбцев поплатились своей драгоценной жизнью вдали от родных и близких за нашу драгоценную свободу! Когда я спустился с амвона, его царское высочество Николай Николаевич, представший во весь свой высокий рост перед гробом у главы покойного, окруженный высшим офицерством, выступил вперед, взял меня за руку, поблагодарил и взял из рук моих рукопись; я заранее написал эту речь. Потом она была напечатана в газетах в русском переводе.

Помимо старика Петра были и другие подобные деятели из Красного Креста и Благотворительного комитета[333]. Среди них был и князь Нарышкин[334] с сотоварищи, среди которых постоянно фигурировал и Л. Каравелов[335]. Князь Нарышкин арендовал квартиру в доме напротив моей конторы, и как-то утром, когда я ее открывал, ко мне пришел его денщик и сообщил, что князь зовет к себе. Я сразу же закрыл контору и пошел к нему. Веселый и улыбающийся, он встретил меня и, извинившись за то, что причинил беспокойство, представил четырех девушек (две из них были из Ловчи, а остальные — из Севлиево), которых Славянский комитет соблаговолил послать в Россию на обучение; но поскольку у них не было никаких школьных свидетельств о том, что они изучали, он попросил меня проэкзаменовать их и выдать им удостоверения в соответствии с их знаниями. Им было по 13–14 лет, и, по их словам, они учились в третьем классе. В его присутствии я занимался с ними примерно с 8 утра до 2 после полудня. Я проэкзаменовал их по Закону Божьему, родному языку, арифметике, географии, истории, естественной истории и физике, по всему, что, как они мне сказали, они учили, и каждой из них в зависимости от познаний выдал удостоверения. Я устал, к тому же проголодался и уже собирался идти, но тут внесли чай и кушанья, и я остался.

Во время трапезы князь сделал мне комплимент, сказав, что остался доволен моим экзаменом и что будто бы в России ему не приходилось встречать учителя, который так тактично, методично и педагогично, без какого-либо учебного пособия, экзаменовал бы по стольким предметам. Я очень вежливо поблагодарил его за то, что он так высоко оценил меня. Наконец, я встал, чтобы идти, он вынул из кармана сложенные деньги и попросил взять меня, говоря:

— Пожалуйста, возьмите это как награду за свой труд. Ради меня вы закрыли сегодня свою контору; здесь, может быть, слишком мало, но вы уж не обессудьте!

— Благодарю вас, но вы меня обижаете. Чтобы облагодетельствовать этих болгарок, вы посылаете их в Россию учиться бесплатно, я же только за то, что проэкзаменовал их, должен взять от вас вознаграждение. Нет, я никак не могу поступить так бесстыдно. Это обязанность, которую учитель, хоть он и болгарин, должен выполнить, — сказал я и откланялся, чтобы уже идти. Он несколько раз силой попытался вручить мне деньги и даже попробовал сам вложить их в карман моего пальто. Но я отказывался всеми способами и ушел. Вечером в доме старика Цанкова я был с радостью встречен собравшимися там друзьями за то великодушие, которое я продемонстрировал. Они сказали мне, что князь похвалил меня за то, как тактично я проэкзаменовал учениц и не принял награды, которую он мне давал, прибавив, что они могли и так, без экзамена, послать этих учениц на обучение, но, наслышавшись о том, что учитель и учительница Душановы бежали из родного города без всяких средств к существованию, искали повода, чтобы им помочь, думая, как бы их не обидеть, предлагая свою помощь напрямую.

После этих случаев со мной я стал любимцем всех русских, которые меня знали, они проявляли ко мне уважение, и без меня не проходил ни один банкет, ни одно застолье. Они всегда звали меня и вели с собой. Еще до того, как я открыл контору, я обратился с письмом в Горна-Студену[336] к ныне покойному князю Черкасскому. В нем я изложил ему, кто я и откуда, и просил его назначить меня на какую-нибудь должность. Был разгар праздника св. Димитрия; у меня были гости, когда пришел жандарм и сообщил мне, что меня вызывает губернатор. Я отправился к нему, и тот дал мне прочесть письмо, которым его сиятельство рекомендовал меня для занятия какой-нибудь должности. После этого он сказал мне: «Я попросил привести вас для того, чтобы сообщить, что имею на вас виды. Как только появится какая-нибудь должность, я вас вызову».

Я поблагодарил его и вышел и до Нового года жил с надеждой, что он меня вызовет. Накануне первого января он позвал меня и дал прочесть телеграмму от князя Черкасского из Казанлыка; тот телеграфировал губернатору послать меня туда немедленно. Я пообещал ему завтра же выехать и вышел.

Веселый, охваченный сильной надеждой, что скоро я увижу вновь свою родину, я пришел домой и начал готовиться и думать о поездке. Старик Янко Белялия дал мне свою лошадь, а старик Цанков — свою дорожную енотовую шубу, и ранним утром 1 января 1878 г. в очень сильный мороз я выехал из Тырново в Казанлык. Дороги замерзли, и лошадь едва шла, было скользко, и она ступала осторожно и мучительно и с трудом дошла до Дряново. По пути оттуда до Габрово немного распогодилось, и ехать стало чуть легче. По дороге я встретил наших ополченцев, они везли к Тырново часть плененных на Шипке войск Вессель-паши[337]. На Рождество князь Мирский[338] со стороны Селце и генерал Скобелев — через Имитрий вновь пересекли гору и перекрыли с двух сторон пути для турецких войск на Шипке, которые во время решительного боя при Шейново сложили оружие и сдались, а Сулейман-паша бежал через Средну-Гору.

Так, после падения Плевны русские вновь завладели Розовой долиной. Некоторые из офицеров этих плененных войск, которые имели, видимо, средства, передвигались на телегах, запряженных одной лошадью, а солдаты, оборванные, шли пешком. Среди них были некоторые настолько ослабевшие, что едва шли. Мой взгляд с ужасом останавливался на тех, кто едва тащился. Дорога до Габрово пестрела множеством трупов. Солнце уже заходило, когда я оказался в городе, и, объехав там все постоялые дворы, я едва нашел на окраине города место, чтобы остановиться. Я передал свою лошадь хозяину постоялого двора, попросил его разместить ее как следует, за что пообещал ему вознаграждение, и поспешил в город, который, как мне показалось, пока я объезжал его, ища место для ночлега, был полон турецкими пленными войсками. Одни сконцентрировались кое-где на улицах, другие — в постоялых дворах, а третьи — жгли костры на холме над конаком, заняв его полностью. Бродя по Габрово, я увидел в одной табачной лавке своего земляка Д. Экономова и со всех ног пустился к нему, чтобы пообщаться и услышать от него что-нибудь про Казанлык. Он встретил меня по-дружески и сказал, что после того, как бежал из Казанлыка, открыл эту лавку и больше нигде не был, все время оставаясь в Габрово. В его лавке находился и один турок бинбаши. Это был молодой человек, который курил папиросу и пил ром, в чем я не отказался составить ему компанию. Мы разговорились с этим турком. Он представился мне уроженцем Константинополя, и по его обхождению и языку было видно, что он действительно оттуда. Слово за слово, и я сказал ему, что я из Казанлыка, что еду туда, и расспросил о состоянии города. Пока я его расспрашивал, он сам поинтересовался, где и в каком квартале находится мой дом. Я рассказал ему, и он сразу же протянул руку, чтобы поздравить меня с тем, что я найду свой дом нетронутым, каким я его оставил.

— Я, — сказал он, — третьего дня жил там и спал на твоей кровати. Ты найдешь дом в полном порядке и все на том месте, как ты оставил. В таком же состоянии и дом священника, где жил наш полковой врач.

Я обрадовался хорошей новости, которую он мне сообщил, поблагодарил и заказал ром, чтобы угостить его. Когда мы чокнулись стаканами, он сказал:

— Хорошему человеку Господь помогает и бережет. Твои земляки-турки не забыли ни твоих благодеяний, ни священника и нарочно привели нас в ваши дома, чтобы мы их охраняли и их не обобрали башибузуки, как другие, но которые в остальном все до одного в целости и сохранности. И из краденого мы большую часть собрали и закрыли в мечети напротив конака.

Приближалось 2 часа по турецкому времени, а мы все продолжали разговор. Меня очень интересовало положение в Казанлыке, и я спрашивал его обо всем, в том числе и про бой, в котором он хвалил храбрость наших аскеров, называя так наших ополченцев. Наконец, я попрощался и с ним, и с господином Экономовым и вернулся на постоялый двор, где имелось около двух комнат: одна маленькая, которая была занята, и другая — побольше, где мне постелили коврик и куда принесли вещи. Я попросил что-нибудь на ужин, и мне сказали, что, кроме печеной свинины, больше ничего нет, и запекли мне кусок мяса. Я поужинал, проведал свою лошадь, разместил ее и вернулся, поручив хозяину накормить ее досыта завтра с утра пораньше, так как мне нужно было рано выехать. Я выкурил одну-две папиросы и лег спать. Не успел я заснуть, как постоялый двор заполонили солдаты, около 30 человек. Они вошли и ко мне в комнату. Они кипятили чай, пили, ели, разговаривали друг с другом, и я уже не мог заснуть. Я встал и поручил хозяину накормить мою лошадь.

Через два часа я ехал в Казанлык. Ночь была ясной, месяц светил как днем, сверкали звезды, лишь холод омрачал путешествие. Дорогу наводнили войска, и они двигались через гору. Когда я достиг Червен бряга, начало уже светать. Еще дальше по дороге, когда я повернул уже наверх, я догнал старика хаджи Неделчо Кьойбашиева из Калофера с двумя молодцами из Аджара и учителем Михаилом из Казанлыка с Тошо Тошевым из Стара-Загоры. Мы подружились с ними и очень тяжело поднимались вверх, было холодно, скользко, и лошади едва шли. Дошли мы и до самой Стражи, и, когда приблизились к вершине, нас остановили, не давая нам пройти. Дорога была занята войсками, которые тянули пушки вверх, поэтому путь был перекрыт. Было уже за полдень, а мы все еще стояли там, рискуя замерзнуть, оставшись на ночь. В один момент аджарцы подогнали своих коней к пропасти и столкнули их туда, а после бросились следом, а мы наблюдали за ними сверху, как за муравьями — сверху они выглядели черными точками в сугробах. Но вскоре они выпрямились, отряхнулись и повели коней к поляне. Через некоторое время то же проделал и Тошо с учителем Михаилом; только мы со стариком хаджи остались наверху. Он как старый человек боялся прыгать и имел на то право. Но я подумал, что если мы останемся на месте, то замерзнем, а в противном случае, если спустимся к остальным, может, и ничего не случится, так что я решился и прыгнул. Я попросил солдат, и они столкнули мою лошадь, я попрощался со стариком хаджи и потом, целый и невредимый, встал и повел лошадь к полянке, чтобы там оседлать ее.

При падении на моей лошади, по-видимому, ослабли подпруги и попоны, и оттуда соскользнуло все: и шуба, и перекидные мешки, и седло. Я повернул обратно и подобрал их, заново взнуздал лошадь, навьючил ее и снова тронулся в путь. Какое-то время она шла, как раньше, спокойно, но в один момент она начала переминаться с ноги на ногу и всхрапывать, постоянно пугаясь сваленных на землю и еще неубранных трупов. Они представляли жалкую картину. Помимо убитых воинов, кое-где виднелись и замерзшие беженцы. Душераздирающее зрелище являла собой замерзшая у одной скалы мать с двумя детишками: одного она прижала к груди, с которой, сжимая ее ртом, он и замерз, а другой, уже постарше, лежал, укутавшись в ее одежды. Так, окоченев, они и умерли; а чуть ниже них умерла, один за другим все вместе, видимо, целая семья из пяти человек: муж, жена и трое детей, все отличающиеся по возрасту. Я уже спустился из долины и находился на полянке у чешмы[339], где закурил папиросу и так и поехал. Перед тем как двинуться вниз по серпантину к Шипке, я услышал, как кто-то охает, стонет и плачет, будто из-под земли. Я прислушался, огляделся и увидел, как в одном кусте что-то шевелится, и оттуда слышалось оханье. Я приблизился и услышал, как один турецкий солдат, едва дыша, говорит:

— Я, рабби, юлдюрен бок ми? (Боже, неужели некому меня прикончить?)

В это время ко мне приблизился один русский офицер, который с несколькими солдатами проходил мимо, ища, по-видимому, где лежат трупы, и спросил:

— Что он говорит?

— Он молит Бога, чтобы его кто-нибудь убил.

Я еще не закончил свою фразу, когда тот приказал одному из солдат пристрелить раненого. Так он подарил и этому несчастному конец его мукам и страданиям.

Я продолжил свой путь и вскоре ступил на так называемый Шипченский серпантин, против которого через долину виднелись землянки под Малошей, где зимовали турецкие солдаты. Некоторые из них издалека выглядели как обычные дома, со стеклами на окошках и удобные для зимовки. Они были размещены по краю долины и никак не походили на русские, вырытые под землей.

По серпантину я почти не ехал верхом, а все шел пешком и, пока не добрался до Шипки, не встретил ничего особенного. Село было полностью разорено, груда развалин, среди которых возвышалось лишь каменное здание церкви. Когда я проезжал мимо нее, любопытство побудило меня посмотреть, что с ней стало, и я завернул в нее. Внутри было натоплено и в изобилии лежали галеты, несколько из которых я прихватил в походную сумку и потом раскаивался, что не взял больше, потому что в Казанлыке я только ими и питался.

Выйдя из церкви, я сел на коня и направился в Казанлык. На окраине села я почти миновал кладбище, как вдруг лошадь всхрапнула, попятилась назад и никак не хотела идти вперед, несмотря на то что я подталкивал ее несколько раз, так что пришлось спешиться. Я повел лошадь вперед и огляделся, чтобы посмотреть, что ее напугало. Чтобы лучше видеть, я повел ее по краю насыпи, на которую я взобрался, и замер от ужаса, когда внезапно за насыпью перед глазами моими мелькнула в розовом кусте черная, сверкающая, как бархат, высокая лошадь. Она лежала там, вытянувшись, такая красивая на снегу, что не наглядеться, а через два-три шага от нее лежал на спине раздетый крепкий черноволосый молодец, был он бел, как снег, на котором лежал. Мне стало жаль этого несчастного, так молод, статен и красив он был. Я отошел от него, сел на коня и поехал.

Дорогу до Хаса испещряли трупы, лежавшие и со стороны нивы, и на самой дороге. По одежде было видно, что большинство из них — турецкие солдаты, но кое-где были и трупы крестьян из области Стара-Загора. Пока я проходил там, чего только я не натерпелся, когда моя лошадь пугалась, всхрапывала, не хотела идти, да и сам я немного побаивался. От Хаса и дальше мне не встречалось уже никаких трупов, и я ехал в Казанлык спокойнее.

Когда я был уже на въезде в город, солнце клонилось к закату, и, пока я проезжал по улицам, добираясь до дома, я не заметил нигде ни на улицах, ни в домах никакой перемены. Казанлык был все тем же, каким я его покинул пять с половиной месяцев назад. Я подъехал к своему дому и спешился. На воротах стояло несколько казаков. Я привязал коня к воротам и вошел внутрь. Первым, что бросилось мне в глаза, была огромная куча конского помета, которая, находясь в одном углу и на таком маленьком дворе, возвышалась аж до черепичных наверший ограды. Я осмотрелся и в комнате у ворот, где обычно зимовал отец, увидел трех красивых высоких лошадей. Я еще внимательнее огляделся внутри по всем сторонам, ища, не могу ли я привязать и свою лошадь, но нигде не увидел подходящего места, кроме того, где были те лошади, и вернулся к казакам, сказав им, что я хозяин дома, и попросив их привязать и мою лошадь туда, где стояли их лошади.

— Здесь нельзя, барин; тут господские лошади. Лучше отвести к нашим.

— А где же ваши?

— Вон в соседнем доме[340].

Они показали мне дом соседа, который полностью превратили в конюшню. Тогда я дал им один рубль и попросил привязать и мою лошадь к их лошадям, накормить и привести ее в порядок, пообещав, что вознагражу их. Они вывели лошадь и после того, как хорошо ее разместили, дали ей поесть, а я взял с лошади свои вещи и отнес их в дом попа Стефана, где остановился его шурин Костаки с несколькими людьми, среди которых был и Григор Д. Начович. Я попросил Костаки позаботиться о моих вещах и вышел. Первой моей задачей было подняться к себе и посмотреть, в каком состоянии мой дом. Я поднялся и в первую очередь вошел в комнату, служившую мне кабинетом. Мой письменный стол остался на своем месте, лишь замки были взломаны и все бумаги из него раскиданы. Большинство книг, которые были не так важны, я оставил в стеклянном шкафу библиотеки, они стояли не по порядку, и из них выдрали страницы, а один толстый фолиант на турецком языке валялся на полу. Я поднял его и положил в шкаф. Оттуда я вошел в дом. Все было так, как мы оставили. Я открыл стенные шкафы. В них стоял ящик, наполненный рисом, коробка с солью, перцем и другими специями, вилками, ножами, ложками, мисками и другими столовыми приборами. Я открыл шкаф для одежды, пустой; постельных принадлежностей не было, но под шкафом на полках — вся медная посуда на своем месте, так, как ее собрала мать. «И на том слава Богу, — произнес я, — есть чем пользоваться, когда мы вернемся!»

После этого я пошел и в гостиную. Там располагалась кирпичная печь. Ее истопили, и в комнате витало такое тепло, что три офицера, которых я там застал, были лишь в одних рубашках. Один из них, полковник Амуратов, как он мне представился, из кавалерии, одетый в красное, лежал, растянувшись на кровати, которую мы перенесли из кабинета. Отдельной спальни у нас не имелось, были лишь три комнаты наверху. Остальные двое, я забыл имена князей, которые мне представились, валялись на софах, которые были застелены так, как мы их оставили. Занавески и двойные стекла на окнах и те остались в целости и сохранности. Войдя, я поприветствовал их, сказал им, что я — хозяин дома, что недавно вернулся из Тырново, и попросил извинения за то, что обеспокоил их своим вторжением.

— Ничего, — сказал полковник и пригласил меня сесть.

Пока я сидел, они открыли шкаф и из станимакского[341] продолговатого бочонка, которые обычно перевозят на лошадях, нацедили и стали пить вино, а из другого такого же — петмез[342] вприкуску с чаем, и спросили меня, не знаю ли я, где лежит сахар. Они и меня угостили этим чаем, и после того, как мы обменялись несколькими словами, я откланялся и вышел. Я вновь зашел проведать свою лошадь, она съела корм, и ей положили сена. Я дал еще рубль казакам и попросил их ее напоить. Потом я пошел в дом напротив, где было подземное убежище и где я закопал в сундуках прекрасную и уникальную для учителей того времени библиотеку, а также самую ценную одежду и домашнюю утварь. Я был огорошен, увидев, что этот тайник раскопали и там совсем пусто, даже пустых сундуков не осталось, все украли. Мне захотелось плакать, и со слезами на глазах я пошел к попу Стефану. Там перешедшие Балканские горы люди готовили на жаровне мясо в кастрюле, но я должен был попасть к князю Черкасскому. Я проголодался и вынул из дорожных мешков одну галету, размочил ее в воде, посолил ее и съел и поехал искать, где живет князь. Мне сказали, что он живет в доме Османа-эфенди, одного из бывших турецких писарей, где-то там, где большая баня. Я поехал, была ночь, но светил месяц, и я остолбенел, увидев, что в этих местах все сгорело. Я шел среди развалин, мне становилось страшно, и я едва ориентировался, так изменилось все это пространство. Наконец, после долгого блуждания я нашел нужный дом, вошел и подал свою визитную карточку. Через несколько минут меня позвали в комнату, где 5–6 человек оживленно играли в карты, один из которых — старик в халате — обратился ко мне:

— Это вы Душанов? Садитесь[343].

Я сел, и прошло уже полночи, а на меня так никто и не посмотрел. Люди играли, и игра приковывала все их внимание, там шла нешуточная игра на золото. Я первый раз наблюдал такое и был озадачен. Мне казалось очень странным, когда князь Черкасский, прямо так, как сидел, запускал руку в карманы и кидал полные пригоршни на стол, а люди напротив или придвигали это себе, или пересчитывали и еще больше клали поверх, у меня от этого блеска разболелись глаза. Наконец, мне опротивела эта безынтересная для меня игра, уставший и истощенный дорогой, я хотел спать и едва стоял на ногах, все продолжая молчать, на своем месте. Я посмотрел на свои часы, был час ночи с чем-то, когда внесли чай и разные кушанья. В это время князь, пока я, получивший приглашение присоединиться, принимал участие в трапезе, расспросив меня о том, что происходит в Тырново, сказал мне вновь зайти к нему утром в 9 часов. Я раскланялся и вышел. Я едва дотащился до дома попа Стефана, где уже все спали, и тоже укутался в шубу в углу софы, где оставил свои вещи.

Как я спал, не знаю, но, как только я встал, первой моей заботой стало проведать лошадь. Она, благодаря казакам, была хорошо размещена, ее покормили вместе с остальными, и она жевала сено. Наверх к офицерам я не поднимался, чтобы не опоздать, и направился прямиком к князю Черкасскому, нашел его, тот дал мне послание для князя Хилкова[344], коменданта города, и рекомендовал мне встретиться с ним. Я поехал его искать, мне указали, что он в монастыре. Многих я спрашивал, никто не мог мне ничего сказать. Наконец, один одетый в партикулярное платье темноглазый человек, шедший по улице, услышал, как я спрашиваю одного солдата, и обратился ко мне, говоря, что князь находится в монастыре. Он говорил мне это по-валашски, и потом я понял, что это был господин Катарджа, румынский посланник.

Я отправился в монастырь, на дворе было тихо, а у церкви слышался гвалт, и я вошел внутрь. Она была набита продуктами: стояла кадушка масла, бочки с оливковым маслом и маслинами, мешки риса, бочонки с медом и сахаром, инжир, хурма и разнообразная еда. Весь продовольственный склад для турецкой армии осматривался интендантством. Я спросил о князе Хилкове. Мне сказали, что он недавно вышел и направился к церкви Св. Иоанна. Я отправился искать его там и нашел наверху, на женской половине церкви. Он был одним из офицеров, игравших у князя Черкасского вчера ночью. Внизу всю церковь заполняла пшеница — прекрасная, крупная и желтая, как золото. Когда мы бежали, турки собрали всю оставленную в области, казанлыкской и стара-загорской, еду и перенесли ее туда. Они ссыпали ее в женскую церковь внизу, как в амбар, и она наполнилась целиком. Я отдал ему письмо от князя, и затем мы вместе вышли. Во дворе он сказал мне, что князь оставляет меня помощником при нем на данный момент, пока не уладятся дела, и потом он посмотрит, куда меня назначить. Я поблагодарил его, и наш разговор перешел уже на то дело, которое он на меня возлагал. Требовалось узнать, где какие склады остались от турок, чтобы обезопасить их от разграбления. Об этом мы говорили по дороге и завернули в дом Хр. Папазоглу. Там все три комнаты в нижней части его дома были забиты до потолка чистой одеждой, рубашками, штанами, домашними женскими платьями, простынями, фуфайками, вязаными белыми ночными колпаками, чулками, тапочками, а маленькая комната — разными медикаментами и медицинскими принадлежностями, клистирами, ватой, губками, припарками и др. Мы поднялись и наверх — там все было заполнено посудой, медными, лужеными аврузами, ночными горшками и всевозможным стеклянными склянками. Это был турецкий больничный склад. Мы все пересмотрели, поставили караул и вышли. Затем мы завернули в дома Вылчевых и Чиговых. Оба этих дома служили госпиталями и были заполнены больными и ранеными турками. Мы дали указание их главному врачу, чтобы тот предоставил как можно скорее точный список всех больных из этого и других госпиталей; сколько из них ранены, сколько — тяжело больны и чем, сколько легко больных и сколько идут на поправку.

Весь день (3 января) мы обходили город, чтобы посмотреть, где что происходит, и принять меры к его охране и обустройству. Я устал и падал от изнеможения. С вечера и всю ночь, завернувшись в свою шубу, в доме попа Стефана я и не пошевельнулся — так глубоко я спал, как убитый. Утром я проснулся, встал, и у меня все болело, меня как будто били, и я испугался, как бы не разболеться, но, слава Богу, со мной ничего не произошло, и, видимо, из-за того, что я очень устал, мне было так плохо. Я встал и пошел проведать свою лошадь, за которой казаки очень хорошо ухаживали, даже причесали. Я поблагодарил, дал им рубль и поехал вверх по улице, мне хотелось есть, и я устремился к площади, посмотреть, не найду ли я там что-нибудь перекусить. Там в печке пекли хлеб, и люди хватали и ели его горячим. Я же испытал отвращение, увидев, как покойный Карапетров ел этот хлеб. В нем было много соломинок, отрубей, его замешивали из непросеянной муки, и выглядел он ужасно. Но Карапетров разломил один кусок, налил туда масла и так аппетитно его ел, что и мне захотелось. Я попросил его отломить мне один кусок, но мне стало тошно, когда я поднес его ко рту, так неприятно он запах, и я его выбросил. Недалеко оттуда находилась квартира князя Черкасского, и я направился туда, чтобы узнать, где живет князь Хилков. Я вошел во двор — тишина, я поднялся наверх — все то же, и я уже собрался возвращаться, когда вниз спустился какой-то солдат. Я спросил его про князя Хилкова, он не мог ничего мне сказать. Я попросил его проводить меня к денщику князя, и он провел. Тот пил чай, и самовар кипел. Я вошел к нему и спросил, не знает ли он, где живет князь Хилков.

— В монастыре, кажется, и, должно быть, он уже спит. Очень поздно разошлись с нашим, тот тоже еще спит[345].

Я сказал ему, что голоден, и попросил чего-нибудь поесть. Он налил мне чашку чая и протянул хлеб и масло, которыми я прекрасно закусил, запивая уже вторым чаем. Было около 11 часов, когда я вернулся назад на площадь. Там я остановился перед постоялым двором Михалаки и увидел, как со стороны монастыря едут всадники; я уставился на них. Впереди всех ехал десяток казаков с длинными ружьями, за ними — 5 пар сувариев[346] с ружейными магазинами наперевес и за ними — турок в очках. Следом генерал Скобелев и еще десяток казаков. Увидев меня, генерал Скобелев остановил коня, подъехал ко мне, подал мне руку и сказал:

— Наши, должно быть, до сих пор в Филиппополе. Сулейман-паша удрал через Родопы. Наступило перемирие, и вот Сервер-паша едет к главнокомандующему парламентером.

— Слава Богу! А где же вы будете?

— В конаке, зайдите ко мне, сейчас же[347].

Пока он мне это говорил, весь конвой остановился, и Сервер-паша выглядел недовольным, было видно, что его одолевала злость от того, что он остановился там.

— Сейчас приду[348], — ответил я генералу, и они вновь тронулись в путь, а я, вслед за ними, направился к конаку. Когда я прибыл туда, они уже сошли с лошадей, и Сервер-паша пошел пешком за главнокомандующим в дом начальника почты. Он находился рядом, и я отправился вместе с генералом и вслед за ним туда. Вход в этот старый дом полностью был покрыт чудесными коврами: и по стенам, и по полу до внутреннего двора, где в помещении гарема остановился великий князь Николай Николаевич. Помещение гарема было обыкновенным, на две-три ступени приподнятым турецким домом и в комнате со стороны мужской половины поселился великий князь. Внутри в этой комнате велись переговоры. Я, благодаря генералу, мог через окна снаружи наблюдать все, что там происходило. Великий князь в полушубке и руки в карманах гордо-гордо ходил взад-вперед, а Сервер-паша, стоя, со слезами на глазах умолял его о мире. Что он говорил, я не мог слышать, но видел слезы и плачущее лицо паши. Потом генерал сообщил мне, что там, в Казанлыке, он умолял подписать прелиминарный договор, но великий князь не согласился сделать это, пока его войска не войдут в Сан-Стефано.

Наконец, стороны договорились, и Сервер-паша еще в тот же день поехал все так же под конвоем своих сувариев и русских казаков в сторону Адрианополя или уже напрямую по железной дороге в Сан-Стефано, не знаю. Но еще до наступления вечера Казанлык опустел. Великий князь и князь Черкасский со своей свитой покинули Казанлык, и большая часть войск отправилась к Адрианополю. Вместо князя Хилкова в Казанлыке остался полковник Елисеевич, а я остался под его руководством. Он квартировался в доме Мустафы у моста, где образовалось что-то вроде канцелярии, администрации. Но царила такая неразбериха, каждый мнил себя начальником, аллаиверен беллисис[349]. Около него постоянно находились Ненчо Крыстев, старик Славейков, а меня практически игнорировали с тех пор, как князь Хилков уехал с князем Черкасским.

Я все никак не мог навести порядок у себя, дом еще занимал полковник Амуратов, а другие два князя отбыли со своими полками.

Александр Теодоров-Балан

«Чиновный мир Софии готовился к выполнению Берлинского договора»

Александр Стоянов Теодоров-Балан (1859–1959) — болгарский общественный деятель, филолог, первый ректор Софийского университета. Родился 27 октября 1859 г. в селе Кубей, Бессарабия (современная Украина). Его братья — генерал Георги Тодоров и кмет столицы Мартин Тодоров. Окончил Болградскую болгарскую гимназию. В университете в Праге специализировался на отделении славянской филологии, защитил диссертацию на тему «О звуке Ь в новоболгарском языке». В 1884 г. поступил на работу в Министерство народного просвещения, а в 1888 г., будучи одим из «новых святых Седьмочисленников», основавших Софийский университет им. Св. Климента Охридского (тогда в качестве Высших педагогических курсов), был избран преподавателями первым ректором университета. Балан читал лекции по этнографии, диалектологии и истории болгарского языка. С 1893 г. — профессор и руководитель кафедр болгарской и славянской литератур.

Известен как пурист, прилагавший усилия для сохранения чистоты болгарского языка, боролся с иностранными заимствованиями, искал и находил болгарские слова для новых понятий. Много лет, опираясь на собственные диалектологические исследования и на лингвистическую карту профессора Бенё Цонева, доказывал болгарский характер языка славянского населения Вардарской долины. В то же время многократно переизбирался деканом историко-филологического факультета (1899–1900 гг. и 1904–1905 гг.) и ректором университета (1889–1890 гг., 1896–1897 гг. и 1902–1903 гг.). В качестве научного наследия оставил приблизительно 900 монографий, статей и сообщений, почти половина которых посвящена истории болгарского языка и болгарской литературы.

Профессор Балан много лет был секретарем Болгарского литературного общества (БАН) в Софии. В 1907–1910 гг. — главный секретарь Болгарской экзархии в Константинополе; в этом качестве стал также одним из основателей культурно-просветительской организации Болгарская матица в 1909 г. и редактором ее журнала «Летоструй». Также известен как основатель и многолетний председатель Болгарского туристического общества и редактор его журнала «Болгарский турист». С 1939 г. — почетный доктор Софийского университета и действительный член Болгарской академии наук. Умер в Софии 12 февраля 1959 г., не дожив чуть более полугода до 100-летнего юбилея.

Данные мемуары впервые были опубликованы в книге: Тодоров-Балан Ал. Книга за мене си. София, 1988. Перевод с болгарского А. А. Леонтьевой.

МОЙ ПУТЬ В СОФИЮ ЛЕЖАЛ ПО ОСВОБОЖДЕННОЙ БОЛГАРИИ через Свиштов и Плевну. В Свиштове я был рад вступить в разговор с одной македонской беженкой. Все еще храню я неизгладимое впечатление о той встрече, поскольку впервые слышал македонское наречие, на котором говорила селянка в нарядном народном костюме, с таким чувством и красотой оборотов речи, что и по сей день считаю его примером дара художественной речи на болгарском языке. В прославившейся в войну Плевне мое внимание не привлекло ничего, что напоминало бы о тяжелой осаде русскими и героической обороне турками. В подобных вещах я мало что понимал и остановился переночевать за пределами города. В Софии я нашел своего дядюшку и при его содействии сразу же был принят на службу секретарем в окружной суд. Мое образование ценилось высоко и привлекало уважительные взгляды. Это ставило меня выше даже над людьми старше меня, с которыми я сталкивался на службе. Лучшие люди города, назначенные в окружной суд и в другие учреждения, учтиво обращались ко мне «бай Александр». Для 19-летнего мальчишки подобное обращение от закаленных в гражданской борьбе знакомых было несколько стесняющим, а старшим товарищам казалось неоправданным поклонением.

Чиновники-болгары более молодого возраста являлись воспитанниками разных учебных заведений Болгарии и Европы; однако вторых было немного. В первой группе выделялись гимназисты из Габрово. В основном они были старше меня. Я часто видел их дружные компании то на прогулках, то в домашних вечерних забавах, однако оставался в стороне от их дружбы. Они пели песни, декламировали стихи — болгарские, мне незнакомые, и я им завидовал. Местные знакомые, которых я знал ближе, время от времени приглашали меня в гости, и в семейном кругу мы проводили время за ужином и забавами. Это было единственной формой общественной жизни в Софии того времени. В угощении важнейшая роль отводилась женщинам — они прислуживали гостям и пели. Зато и они тоже пили кофе и курили. Вспоминается мне, как гостил я однажды у горожан, отдыхавших в Драголевском монастыре. Это дало мне возможность взглянуть на уголок старой болгарской культурной истории.

Чиновный мир Софии готовился к выполнению Берлинского договора: необходимо было начинать устройство Болгарского княжества отдельно от Восточной Румелии. Русский императорский комиссар, уже разместившийся в Софии[350], работал с правительством, состоящим из шести «начальников отделов», которые играли роль современных министров. Начальником «Отдела народного просвещения и духовных дел» был профессор Харьковского университета Марин Дринов (1838, Панагюриште — 1906), назначенный русским гражданским управлением еще в начале войны. Из других руководителей отделов меня больше всего интересовал С. Лукьянов, глава судебного отдела, поскольку он регулярно заходил в окружной суд с ревизиями и даже похвалил меня за порядок в судебном архиве и за мой русский язык. Также этот Лукьянов должен был провести в Народное собрание проект Конституции Княжества Болгария. А это являлось важнейшей и итоговой задачей императорского комиссара, после выполнения которой ему предстояло покинуть Болгарию, а российским войскам — передать охрану нового государства его народной армии.

На 11 февраля 1879 г. было назначено открытие Учредительного собрания в Тырново для того, чтобы дать стране основной закон, а также избрать и первого князя Болгарии. Были созваны лучшие болгары — одни занимали высокие посты в оккупационном правлении, другие же были делегированы болгарскими общинами вне Болгарии и гражданскими общинами внутри страны. Этих «народных представителей» русские называли «болгарские нотабли»[351]. Венская болгарская община назвала своим представителем юриста доктора К. Помянова[352] из Прилепа, а бухарестская болгарская община выбрала известного торговца и патриота Евлоги Георгиева[353], родом из Карлово (1819–1897). Был среди представителей в Учредительном собрании и Д. Греков[354], выполнявший тогда важные политические поручения за пределами Болгарии в интересах политического единства болгарского народа, он был назначен председателем Апелляционного суда в Софии. В этот суд перешел и я в качестве помощника секретаря.

За деятельностью Учредительного собрания мы, служащая молодежь, следили с необычайным оживлением по газете «Марица», которая была основана при книгоиздательстве Хр. Г. Данова[355] в Пловдиве (1878–1885). Это была профессиональная, умело сделанная газета — для того времени очень важные качества, она выигрывает и в сравнению со многими нынешними, даже «самыми распространенными» ежедневными газетами. Там действительно, а не только для представительности, работали в качестве редакторов прекрасно образованные болгары, например, Григор Начович[356] из Свиштова, Иван Евст. Гешов из Карлово[357] и другие. «Марица» регулярно знакомила своих читателей с политической и культурной жизнью славянских народов, оставаясь верной принципиальному пониманию своего долга — болгарского и славянского. Она выходила трижды в неделю на семи страницах, что в целом равнялось числу страниц в шести номерах современных ежедневных газет.

Очень занимало меня по газете «Марица» наблюдать за обособлением и распределением по «партиям» знаменитых уже народных представителей в Тырново. Две такие «партии» резко приобрели очертания и противостояли друг другу: консервативная, которая предостерегала от совершения смелых скачков от социального и политического прошлого болгарского народа к желаемому мудрому и здравому будущему; и либеральная, основной чертой которой являлся отрицательный настрой относительно государственного устройства и власти, напоминающих изжившее себя прошлое, она была устремлена к свободе и верховенству народной воли в будущем. Тогда каждый образованный человек в государстве и в обществе считал личным долгом стать единомышленником или действовать на стороне того или иного лидера в Учредительном собрании. Мне больше нравилась прозорливая консервативная сторона; однако такие имена, как Петко Славейков (1827–1895)[358], Петко Каравелов (1843–1903)[359] — имена, под обаянием которых находились современники, — неоднократно заставляли меня склоняться к отстаиваемым ими взглядам. Меня, как и всю молодежь, поражало остроумие Славейкова, когда в собрании он побеждал своих противников без особых доводов, просто рассказав восточный анекдот или народную поговорку. А такого рода аргументы убеждают слушателей, сжившихся с их смыслом, но не тех, кому важна доказательная ценность фактов и суждений.

Мне посчастливилось находиться в новой столице Болгарии, которая окончательно была избрана по совету историка Дринова, когда прибыл туда и первый болгарский князь. Учредительное собрание, выполняя роль Великого народного собрания, пригласило на этот пост не Дондукова-Корсакова, который вполне оправданно надеялся на это звание, а рекомендованного императором Александром II по дипломатическим соображениям пусть не российского принца, но все же родственника императора Александра Баттенберга (1857–1893). На встрече, устроенной в столице Софии прибывающему из Тырново болгарскому государю, можно было ощутить в полной мере восхищение, переполнявшее каждого болгарина, когда осуществилась болгарская мечта, выразившаяся в образе этого молодого, красивого, стройного человека, с этого момента носившего имя «Александр I, по милости Божьей и народной воле князь Болгарии». Он остановился перед встречающими на окраине города, там, где сейчас находится государственная типография, и, как обычный путник, сошел с фаэтона. Таким образом он целых три дня добирался от Тырново до Софии. В моей памяти до сих пор жив образ красивого мужчины с тонким станом, покрытым дорожной пылью. Он не носил бороды; она сделала его еще более красивым уже спустя годы после восшествия на болгарский престол.

Приближалось время, столь дорогое школьникам, — летние каникулы 1879 г. Я все еще не мог забыть ту свободу, которой жил в июле и августе, пока учился. И хотя я был чиновником, в эти месяцы что-то по-прежнему шептало мне из некоего потаенного мира, что я свободен от каких-либо обязательств, как бывало в школьное время. Известно, что любой гимназист мечтает о большем. Эта мечта — когда-нибудь продолжить образование в университете — не покидала меня, но особенно остро ощущал я это желание в июле и августе. Я поинтересовался в Отделе народного просвещения и вероисповедания, управляемом Дриновым, надеясь получить стипендию, но оказалось, что такой возможности для меня не было. Однако от платы за службу, несмотря на то что я и откладывал кое-что, чтобы посылать домой, все же оставалась некоторая часть, предназначавшаяся для моего образования за границей. В один из дней я серьезно заявил своему дяде Димитру, что намереваюсь отправиться в Прагу. Он знал, что стипендию я получить не могу, как не могу и надеяться на какую-либо другую частную помощь для этих целей; поэтому посоветовал подождать еще год. Он был уверен, что болгарское государство, нуждаясь в образованных служащих в управлении и просвещении, должно будет начать регулярно отправлять стипендиатов за границу, и между них мог бы оказаться и я. Я возразил ему с уверенностью мальчика, который считает, что уже очень мудр. «Сейчас, — изрек я, — времена таковы, что я должен спешить». Дядя не стал меня высмеивать; он посмотрел на меня снисходительно, передал какие-то мои деньги, которые хранились у него, и пожелал удачи.

Я собрался в путь. Тогда все пути из Болгарии в Европу лежали через городок Лом. По пути я должен был свернуть и в Берковицу, поскольку там служил при начальнике «западного отдела» болгарской армии мой брат, подпоручик Георги Тодоров. От него я получил одобрение своих целей и обещание помощи, если буду в ней нуждаться. Он дал мне все, что мог, и проводил. 10 августа я отправился туда, куда мечтал. А мечтой моей был университет в Праге, потому что там учились мои учителя — В. Стоянов[360], Б. Горанов[361] и И. Салабашев[362].

Митрополит Скопский и Пловдивский Максим

«Наши братья-русские бьются с нашим вековым угнетателем-турком»

Митрополит Максим (Марин Пенчов Пелов) (1850–1938) — болгарский церковный деятель. Митрополит Скопской, позже Пловдивской, епархии Болгарской православной церкви. Родился 14 сентября 1859 г. в селе Орешак Троянской области в бедной крестьянской семье. В 1858 г. был отдан в послушники в Троянский монастырь, а монастырь поддержал его в завершении основного образования в родном селе, затем в Ловече, Сопоте и Трояне. В 1870 г. был рукоположен в иеродьяконы и стал секретарем Пловдивского митрополита Панарета, с которым в 1873 г. отправился в Константинополь. Работал учителем в Троянском монастыре, Кисуре и Пловдиве, был членом революционных комитетов в этих городах. Принимал участие в дипломатических акциях Болгарской экзархии по защите болгарского населения от издевательств турецких властей при подавлении Апрельского восстания в 1876 г.

В 1877 г. по поручению экзарха Антима поступил в Киевскую духовную семинарию, где сблизился с болгарским униатским владыкой Йосифом Соколским. Окончил семинарию в 1882 г. и стал преподавателем Закона Божьего в пловдивских гимназиях. В 1883 г. был назначен секретарем, а в 1884 г. протосингелом[363] экзархии; в 1885 г. рукоположен лично экзархом Йосифом в иеромонахи и архимандриты. В качестве викария экзарха в 1886 г. способствовал созданию Старо-Загорской епархии. В феврале 1892 г. избран болгарским владыкой в Скопье и рукоположен в епископы. В 1895 г. был отстранен турецкими властями и вернулся в Константинополь, где на протяжении двух лет был настоятелем болгарского храма в Фенере[364]. Осуществлял строительство болгарского собора Св. Стефана (Железна церковь) на Золотом Роге. В 1897 г. в качестве викария был отправлен управлять своей епархией в Ловече, где боролся с протестантской пропагандой. В январе 1906 г. избран митрополитом Пловдива, где оставался до своей смерти.

Во время Балканских войн организовал крещение болгар-мусульман в Чепинско корито, затем прилагал большие усилия для перемещения и обустройства Константинопольской семинарии в Пловдиве. В качестве руководителя Болгарского Красного Креста в Пловдиве заботился об улучшении ситуации в лагерях пленных в своей епархии во время Первой мировой войны. После войны в 1921–1927 гг. был наместником-председателем Святого Синода, а затем организовал сбор помощи пострадавшим от землетрясения в центральной части Южной Болгарии в 1928–1931 гг. и заботился о расположении болгарских беженцев в межвоенный период. Скончался 1 марта 1938 г. в Пловдиве, завещав все свое состояние в размере 1,4 млн левов на просветительские и благотворительные цели Пловдивской епархии.

Данные мемуары впервые были опубликованы в следующем издании: Скопски и Пловдивски Максим. Автобиография. Спомени. София, 1993. В данной книге публикуется отрывок из воспоминаний (с. 35–43). Перевод с болгарского А. А. Леонтьевой.

КАК БЫЛО БЫ ЦЕННО ДЛЯ ИСТОРИИ, если бы был осуществлен проект экзархии, этнической карты экзархийского духовного диоцеза, который впоследствии лег в основу Сан-Стефанского договора! Но напрасно — видимо, орисница[365] нашего народа решила так, что многие столь важные и исторические акты теряются и пропадают бесследно.

Мы с архимандритом Мефодием поняли ценность этих документов и постарались как-нибудь сберечь их для будущей нашей истории — упаковали в полотняный сверток, пропитанный воском, чтобы они не пострадали от влаги, запечатали и передали на хранение в Русскую больницу Бурмову[366]. Позже мы узнали, что он, в свою очередь, передал их Теплову, тогда главному секретарю российского посольства, который писал об истории церковного вопроса. Об этом мы сообщили и профессору Марину Дринову, который находился во время Освободительной войны в главной квартире князя Черкасского. Я имел возможность спросить в Киеве и самого Игнатьева, но он не смог сказать мне ничего, кроме того, что перед началом военных действий с Турцией все бумаги и документы посольства были упакованы в ящики и переданы в Азиатский департамент в Петербурге.

У меня давно было желание отправиться учиться в Россию. Я получил письмо из Вены от Феликса Каница, которым он извещал меня, что хлопотал о стипендии для меня в Вене для поступления на Богословский факультет. Мы с ним познакомились в Троянском монастыре. Он прибыл туда изучать Болгарию, дополнить и исправить карту Киперта[367] и пробыл там 5–6 дней. Я был молодым дьяконом и учителем, но уже тогда Каниц предложил мне отправиться в Германию, поскольку там, по его словам, южным славянам выделялись стипендии от австрийского правительства. Действительно, в 1875 г., если я правильно помню дату, австро-венгерский посланник предлагал экзарху отправить 15 молодых болгар в Австрию по стипендии австрийского правительства — кандидаты были отобраны и уехали. Возможно, именно это побудило Каница написать мне. Об этом приглашении я сообщил старцу Панарету, а он передал новость экзарху Антиму[368]. Отец Антим не отпустил меня в Швабию. Сказал, что отправит меня в Россию. Едва лишь он пообещал мне поездку в Россию, я отказал Каницу. Экзарх хлопотал при русском посланнике о получении мной стипендии. Результат этого ходатайства экзарха очень задерживался, хотя, как меня уверяли в посольстве, генерал Игнатьев телеграфировал обо мне в Петербург. Ответ пришел лишь в конце декабря месяца 1876 г.

На Рождество мы служили со старцем в Фенере, также служили мы и в храмовый праздник Св. Стефана. Почему старец уехал и задержался в Фенере, описано в другом воспоминании — «Экзарх Антим и митрополит Панарет».

* * *

Я приготовился отбыть в Россию, и мы отправились в путь с иноком хаджи Георгием Тилевым из Пазарджика, который только что вышел из константинопольской тюрьмы, куда попал как участник революционного движения в Панагюрской области. Схваченный отец Тилев был осужден на смерть в Адрианополе, доставлен в Константинополь, и там за него заступилась знаменитая англичанка леди Странгфорд. Она спасла его не только от смертной казни, но и от тюрьмы. Однако эта благородная женщина вернулась в Англию, и отца Тилева вновь стала разыскивать полиция, но он сбежал и укрылся в русской больнице в Пангалти[369]. Я ходил в посольство, обратился к послу, который распорядился выдать мне паспорт и 10 лир на дорогу. Я пошел повидаться с господином Т. Бурмовым и хаджи Тилевым в той больнице, и там мы договорились ехать вместе в Россию русским пароходом «Александр II». Семья отца Тилева находилась в Константинополе и также хотела сопровождать нас, с надеждой остаться жить в России, до тех пор, пока в Турции не наступят спокойные времена. Было решено, что семейство прибудет на русский пароход, однако наутро они к пароходу не явились, и мы отправились без них. Отца Тилева сопровождали до парохода, он был в светском платье — в шляпе, в русской лодке с русским знаменем, с русскими чиновниками, сестрами милосердия и князем Шаховским[370], который вместе с ним находился в русской больнице. В пятницу мы прибыли в Одессу, где встретили Новый год в доме купца Василия Николаевича Рашеева[371], который был родом из Габрово. Этот Рашеев, богатый купец-торговец, переселившийся в Одессу еще юношей, являлся председателем Болгарского попечительства, а его дом — убежищем для болгар, особенно во время войны, когда беженцы наполняли его двор в поисках помощи и размещения.

Мы знали, хотя и только по слухам, об этом доме. Вечером накануне Нового года получили приглашения и мы с отцом Тилевым. Среди гостей там были и генерал Кошельский[372], и полковник Кесяков. Первый — из Котела, а второй из Копривштицы, но оба они состояли на русской военной службе. С ними была одна взрослая девушка — болгарка, бежавшая из Константинополя. Мы узнали, что она работала в доме Мидхат-паши[373], преподавала его детям французский язык. Ее заподозрили в шпионаже в пользу русского посольства, поэтому русские спасли эту девушку и переправили в Россию.

С Кишельским и Кесяковым мы встречались в Константинополе, в экзархии. Они прибыли из России для встречи с экзархом и последующей передачи обращения к императору в Ливадию, где тот в морском климате проводил лето. Эти военные, болгары на русской военной службе, прибыли в Константинополь и остановились в посольстве и на русском военном пароходе-стационере[374].

Я задержался в Одессе на три дня, во-первых, чтобы посмотреть город, а во-вторых, из-за того, что на железной дороге в Киев было много снега и сугробов, поэтому поезда встали. В Киев я прибыл накануне Богоявления, а в следующий понедельник поступил во второй класс семинарии, выдержав вступительный экзамен.

С этого момента началось мое новое ученичество — я стал семинаристом, дьяконом Максимом Пеловым. Русские же стали титуловать меня «батюшка Максим Петрович». Ну, пусть и так, решил я и приступил к своим занятиям. Раньше я немного понимал русский, даже перевел на болгарский одну книгу. Но все же у меня были сложности с языком. Мои товарищи по классу уже прошли более половины учебного материала для второго класса, особенно по алгебре, так что необходимо было нанять репетитора, чтобы нагнать пройденное. Ведь известно, что математику невозможно изучать далее, не зная предыдущего материала. Для этого я нанял одного семинариста-болгарина, господина Станимира Станимирова, за два рубля в месяц. Мы занимались чуть больше двух месяцев, и таким образом я догнал своих товарищей по этому предмету. С трудностями я столкнулся и при написании сочинений в классе, поскольку, не зная языка, писал с большим количеством ошибок, особенно в падежах — их было семь. Немного помогало мне знание славянского языка.

В то время много болгар обучалось в киевских учебных заведениях. Только в нашем классе половина учеников были болгарами, это около 20 человек. Только дьяконов было пять человек — Авксентий, Ионикий, Досифей, Илларион и я. В Фундуклеевской женской гимназии[375] училось более 40 девочек-болгарок, в академии так же. Потом, во время войны, случился наплыв и в военные училища: было примерно десять юнкеров, а в Елисаветграде — намного больше. Эти молодые парни стали первыми кадрами болгарской армии, некоторые дослужились до генералов, как Николаев, Радков, Драндаревский и другие.

Учебный материал во втором классе был следующим: Священное Писание, математика, физика, церковная история — русская, греческий язык и проч. Более всего внимание обращалось на Библию. Кроме занятий в классе, мы читали сочинения, книги по изучаемым предметам, которые получали в семинарской, академической и городской библиотеках. Некоторые ребята читали на других языках — на французском и немецком. Это чтение помогало нам более обстоятельно усвоить учебный материал. Преподаватели наши были хороши, особенно по Священному Писанию, философии, психологии и церковной истории. Ректором являлся архимандрит Виталий, инспектором — Игнатович Павел Иоакимович.

Весной 1877 г. началась Русско-турецкая война. Это достаточно сильно помешало нашим занятиям, поскольку мы были настроены патриотично, и это отвлекало нас от занятий. Наших русских товарищей не волновала эта война, и они удивлялись нам, болгарам, а некоторые открыто нас называли политиканами и патриотами. Даже летом, во время каникул, я не мог утерпеть и не уехать в Болгарию, чтобы своими глазами увидеть, как наши братья-русские бьются с нашим вековым угнетателем-турком. У нас не было средств на дорогу, бедные, как церковные мыши, мы воспользовались пустыми санитарными поездами, уехав как санитары. Мы с дьяконом Илларионом Ветовским, с которым вместе жили на квартире в Киеве, добрались по недавно построенной военной линии Бендеры — Галац через Бухарест и Свиштов в Болгарию. В Свиштове встретили много товарищей — беженцев из Константинополя: Мефодия Кусевича, К. Величкова[376], Г. Тишева[377], Ивана Вазова и других. Первой кровавой картиной, с которой мы столкнулись, были раненные в боях на Шипке русские и ополченцы, только что свезенные к одной разрушенной русскими пушками турецкой мечети. Они были оставлены в мечети и во дворе, с засохшей кровью и смердящими ранами. Один воин, русский, едва слышно просил воды. Мы с отцом Мефодием отправились в ближайший дом и взяли медный котел воды и ковш, чтобы утолить жажду умирающего за нашу родину русского брата, мученика. Мы не видели ни доктора, ни фельдшера; воины просто умирали от ран у нас на глазах.

Губернатором в Свиштове был Найден Геров, пловдивский русский консул, а его помощником, вице-губернатором, — Драган Цанков[378]. Мы с братом Мефодием посетили их обоих. Губернатор являлся абсолютно русским и по образу, и по обращению, в военной униформе. Губернаторство располагалось в обыкновенном свиштовском доме. Драгана Цанкова — вице-губернатора — мы нашли в его квартире, с итальянской трубочкой во рту, без каких-либо правительственных мундиров, как он ходил и по Константинополю. Изначально мы остановились на постоялом дворе деда Яни, тестя известного министра и общественного деятеля Григора Начовича. Там остановились и товарищи из Константинополя. Содержал гостиницу Насти Пачавуров из Старой-Загоры, старый скупердяй, производивший отвратительное впечатление на посетителей, особенно на русских императорских гвардейских офицеров, дивизия которых только что отправилась на плевенские бои.

Этот Насти, хозяин, сидел на лавке, покрытой грязной овечьей шкурой, в грубых суконных рваных портах, в одной жилетке и с босыми немытыми ногами, с роем мух, а в коридоре — стол (не помню, была ли там скатерть и какая), за которым обедали его гости, в том числе и русские офицеры. Кухня находилась на нижнем этаже. В обеденном зале не было никакой прислуги, там крутился только простофиля его брат Димитр. Хозяин Насти постоянно выкрикивал: «Подайте блюдо, принесите суп, слышите? Эй, люди, да поменьше костей, больше бульона, у нас много гостей, слышите?» Один русский офицер быстро-быстро перекусил и попросил хозяина: «Счет, пожалуйста, хозяин!» А хозяин спросил его визгливо: «Ты что кушал? Так, ты мне дал пять рублей, а я дам тебе два рубля. Давай, братушка, отправляйся в Плевну!» Возмутительно! Батюшка Мефодий сделал ему замечание, что нужно приличнее вести себя по отношению к людям. Однако тот в ответ ему выкрикнул: «Батюшка, ешь там, что перед тобой. Кадия я сюда не звал». Эти подробности я привожу, чтобы все знали, как грубы были «хозяева», когда освобождалось наше отечество. Конечно же, были и исключения, но в целом содержатели гостиниц были похожи, как братья, на бая Насти.

Насти, до войны бедняк, когда мы управляли Старо-Загорской епархией, уже построил два прекрасных дома — один для себя и один для своего брата. Кажется, он одно время был и кметом Старой-Загоры, или что-то в этом роде. Значит, удачливый человек! Из гостиницы Насти мы с отцом Илларионом Ветовским из экономии переехали в монастырь Св. Богородицы недалеко от Свиштова, где находилась русская больница-лазарет ее величества русской императрицы Марии Александровны на сто коек. Братию монастыря составляли всего два брата, один из которых — игумен. Находился монастырь в хорошем месте среди виноградников, с хорошей водой, но был бедным, как и все маленькие монастыри в то время. Лазарет устроен был хорошо, там служили хорошие доктора — профессора Петербургского университета. Управительницей, начальницей лазарета была фрейлина императрицы (имени ее я не помню), сестры милосердия прибыли из Петербургского Института благородных девиц. Операционной служил монастырский двор. Посреди него стоял стол, покрытый простой черной клеенкой. Там оперировали воинов, отрезали ноги, руки. В основном пациентами были болгарские ополченцы с Шипки. Именно там ампутировали руку ополченцу Димитру Петкову-Чолаку, который впоследствии стал министром[379]. Санитарки, работавшие там, производили сильное впечатление: денно и нощно дежурили они над больными — постоянно заботились о них, перевязывали, поднимали, мыли их, переодевали, подавали лекарства, прописанные врачами. Их санитарская работа распространилась и на монастырского осла, которому седло натерло кожу на спине, а эти благородные аристократичные петербургские девушки промывали ему раны и кормили почти до самого выздоровления «маленькой лошадки», как они называли этого монастырского осла. С этим животным фельдшер ходил за лекарствами в Зимнич, где находилось хранилище лекарств. Однажды мимо проходила конница императорской гвардии, и кони, никогда не видевшие ослов, так испугались его, что едва не бросились с понтонного моста в Дунай. Так сам этот фельдшер рассказывал докторам.

Из Свиштова мы отправились в Тырново вместе с архимандритом Мефодием и дьяконом Илларионом. Марко Балабанов был вице-губернатором в Тырново, а протосингелом митрополии — архимандрит Стефан. Там встретились мы с экономом хаджи Георгием Тилевым[380], назначенным советником князя Черкасского, командированного на службу с князем Шаховским в комиссию по шитью одежды и белья для болгар. Мы разместились в квартире в одном прекрасном бейском доме с виноградниками, на одной из вершин над городом, который почти бесплатно купил дьякон Герасим из Спасо-Преображенской церкви. Там мы пробыли 15 дней, почти до конца августа.

Оттуда слышались пушечные выстрелы на Шипке и в Плевне. Много раз посещали мы храмы и монастыри: Преображенский, Троицкий, Арбанасский. В один воскресный день архимандрит Мефодий читал проповедь в кафедральном храме в Тырново, и в ней осудил тырновцев, которые не сочувствовали больным, не оказывали помощь, а относились ко всему хладнокровно, заботясь лишь о земных богатствах. В тот же день после церкви было собрание в читалиште, куда пришли в основном женщины. Председательница госпожа Кисимова, мать господина Б. Кисимова, бывшего полномочного министра Министерства иностранных дел, ныне пенсионера, уже открыла собрание, когда пришли мы с отцом Мефодием, который попросил слово и произнес речь — о том же, о чем говорил и в храме, вновь по отношению к жителям Тырново. Дамы нахмурились, однако одна русская воскликнула: «Господа, если бы было побольше таких священников у вас в Болгарии, Болгария ушла бы далеко, уверяю вас». Было видно, что эта женщина не знала, кто он, этот священник. Возможно, не знали его и многие тырновские дамы. Однако речь отца Мефодия в храме понравилась — когда мы вышли, многие военные и штатские русские выразили архимандриту свое почтение. Среди них и корреспондент «Нового времени» Молчанов[381].

Приближалось окончание каникул, и мы уже собирались в обратный путь. Вице-губернатор Балабанов пригласил нас на ужин. Тогда он рассказал нам некоторые подробности их с Цанковым миссии в Европе, о которой мы упоминали выше. Нам были интересны эти подробности, поскольку до этого делегаты не сообщали ничего о своей миссии, считая, вероятно, что эти их рассказы и их доклад не будут иметь значение после войны. Например, речь Балабанова в Бирмингеме, часть которой была опубликована в «Дейли ньюс»[382]. Эта речь, как сказал Балабанов, опубликована не полностью, а у него ее не осталось даже в черновиках. В то же время Бирмингем взволновал Англию и заставил общественное мнение развернуться в нашу сторону. Очень жаль, что еще тогда мы не записали рассказ Балабанова. Отец Мефодий, стоявший во главе Константинопольского комитета при экзархии, тоже не сохранил запись той речи. Когда завершилась война, мы оставили прошлое и окунулись в настоящее. И сейчас, когда пишу эти строки, думается мне, что когда-нибудь кто-то удивится, почему не всматривался я в эти дела, а сосредоточился на описании случаев давно минувшего времени. Ведь и народный поэт сказал, что «мы не любим копаться в плесневелых листах истории».

Мы с братом Илларионом попрощались в Тырново 25 августа 1877 г. и простились с архимандритом Стефаном, протосингелом Тырновской митрополии, который помог нам с обратной дорогой. (Отец Климент тогда еще не вернулся из Тулчи, где был епископ.)

Михаил Маджаров

«Русские… были настоящими учителями нашей интеллигенции»

Михаил Иванов Маджаров (1854–1944) — болгарский политик, государственный и общественный деятель. Родился 12 февраля 1854 г. в Копривштице в семье торговца. В 1877 г. закончил Роберт-колледж[383] в Константинополе. Во время Освободительной войны был учителем в Пазарджике (1877–1879), после чего отдался целиком политической деятельности. Избирался депутатом Областного собрания Восточной Румелии (1879–1885), членом Постоянного комитета собрания в 1880 г., председателем Верховного суда (1881), главным финансовым контроллером (1882–1884). С 1884 г. член Болгарского книжного общества и Славянского института в Праге.

Один из руководителей Народной партии в автономной области с момента ее образования. После соединения с 6 сентября 1885 г. был заключен под домашний арест в Копривштице, а после свержения князя Александра в августе 1886 г. эмигрировал в Россию и обосновался в Одессе. В 1889 г. признал легитимность князя Фердинанда, и ему было разрешено вернуться в Болгарию, где сдал экзамен на право заниматься юриспруденцией. Осуществил первый перевод на болгарский язык романа Льва Толстого «Война и мир».

После падения правительства Стефана Стамболова был среди учредителей новой правительственной Народной партии и министром общественных зданий, путей и сообщения в кабинете Константина Стоилова (1894–1899), когда поддержал восстановление болгаро-русских дипломатических отношений в феврале 1896 г. Беспрерывно избирался в IV–XV Обыкновенные народные собрания (1886–1913), в XVIII Обыкновенное народное собрание (1919–1920) и в V Великое народное собрание (1911). Заместитель председателя V Великого народного собрания и XV Обыкновенного народного.

Во время Балканских войн был посланником Болгарии в Лондоне и подписывал Лондонский договор между странами Балканского союза и Османской империей 17 мая 1913 г. С 1 июня по 4 июля 1913 г. был министром внутренних дел в коалиционном кабинете доктора Стояна Данева, после чего перешел в оппозицию правительству Либеральной коалиции во главе с доктором Василом Радославовым. С началом Первой мировой войны выступил в поддержку России и Антанты, после чего был уволен со своего поста посланника в Санкт-Петербурге (Петрограде) (1914–1915).

После поражения Болгарии в мае 1919 г. стал вторым гражданским военным министром (до ноября 1919 г.) в правительстве широкой коалиции Теодора Теодорова, а после — министром иностранных дел в коалиционном кабинете Александра Стамболийского до мая 1920 г. Как активист оппозиции был арестован в сентябре 1922 г. и вместе с другими правооппозиционными политиками предан Четвертому государственному суду, но после переворота 9 июня 1923 г. освобожден. Включился в процесс объединения правых партий в новую правящую партию Демократический сговор в августе 1923 г., но из-за преклонного возраста постепенно отошел от активной политической жизни, вопреки тому, что был избран депутатом XXI и XXII Обыкновенных народных собраний (1923–1931) и отдался публицистике. В годы Второй мировой войны был сторонником Антигитлеровской коалиции и СССР. В преклонном возрасте получил тяжелое ранение во время англо-американских бомбардировок Софии и умер 23 января 1944 г.

Представленный отрывок из воспоминаний посвящен первым годам (1878–1879) после освобождения болгарского народа. Основное внимание уделено положению турецкого населения и военнопленных, движению гимнастов, а также положению в Восточной Румелии (генерал-губернатором которой был А. Д. Столыпин) в период пребывания там русских войск.

Настоящие мемуары опубликованы впервые в книге: Маджаров М. Спомени. София, 1968. В данной книги публикуется отрывок из воспоминаний (с. 345–408). Перевод с болгарского Н. С. Гусева.

…КОМНАТА НЕ БЫЛА СЛИШКОМ МАЛЕНЬКОЙ, но кровать мне показалась измятой. Поскольку я решил, что тут проведу ночь, то ничего не возразил. Юноша вышел, и я попытался закрыть дверь, но замок был сломан. Тогда я придавил дверь тяжелым столом. Быстро разделся и расстелил кровать. Нижняя простыня была полностью в крови. Меня обуял страх. Что я делаю? Было около двенадцати часов. В отеле не слышалось никаких звуков и шагов. Если позвать содержателя гостиницы и начать ругаться на найденное, то могу остаться в эту ночь на улице. Потому решил провести ночь, как смогу. Надел свою одежду, завернулся в шубу и лег на диван. Сколь бы ни была негодной эта постель, а смог беспробудно проспать 6–7 часов.

Утром я известил содержателя гостиницы о состоянии, в котором нашел кровать, но это не произвело на него особого впечатления. Он произнес достаточно грубое слово в отношении слуги, но сказал, что не знает, освободится ли в этот день какая-нибудь другая комната, однако обещал, что постель приведет в надлежащий вид. Я спустился в кафе, находившееся на первом этаже и переполненное публикой. Большинство присутствовавших составляли турецкие офицеры-пленные. Как можно было понять со стороны, они располагали денежными средствами и пользовались полной свободой. Многие говорило по-французски. Я сел за стол, и спустя немного времени два турецких офицера попросили разрешение присесть, так как свободных места не было. Я ответил, что мне будет приятно разделить с ними трапезу. В своей словоохотливости они быстро завязали со мной разговор. Похвалились, что русские очень хорошо к ним отнеслись, но румыны и болгары поступили с ними не так. Рассказали мне несколько случаев грубой и бесчеловечной жестокости. Они в определенной мере понимали поведение болгар, но против румын выдвигали тяжелейшие обвинения и выражения.

Я им сказал, что не знаю, насколько их сообщения достоверны, но у румын даже нет оправдания в том, что они действовали под влиянием турецких зверств. Этим, прибавил я, не хочу оправдывать и болгар, поскольку зверства одной стороны могут лишь объяснить, но не оправдать зверства другой. С особой настойчивостью они хотели меня уверить, что жизнь турецких пленных была гарантирована лишь тогда, когда их конвоировали русские солдаты.

Я слушал жалобы этих молодых офицеров, попавших в русский плен, и думал: хотя бы сейчас они раскаиваются за злодеяния, совершенные над невинными болгарскими жертвами или все еще продолжают верить, что лишь они могут безнаказанно совершать преступления. Я радовался болгарской свободе, которую добыли победоносные русские войска, но не испытывал никакого удовольствия от страдания турок, раз эти страдания являлись плодом их предшествовавших действий. Всю свою жизнь я ненавидел подлые убийства и ненужные наказания, потому и сейчас, слушая рассказы об убитых пленниках и обесчещенных женах, моя человеческая природа взяла верх над патриотическими чувствами, и я чувствовал сожаление за всех, кто потерял жизнь после завершения боев, хотя они и были турками — вчерашними нашими мучителями. Русская поговорка «Лежачего не бьют» — прекрасна, но она не проникла в души всех тех, кто обладает властью вершить добро и зло.

У меня создалось впечатление, что огромное большинство этих плененных турецких офицеров жизнерадостны и будто чувствуют себя счастливыми, избежав смерти, хотя и попав в плен. Возвращаются из плена — когда-нибудь, из могилы — никогда — максима не только родителей, но и самих пленников. Турецкие офицеры знали, что их отправят куда-то далеко, в «бескрайнюю» русскую землю, но это их никак не смущало. Их отечество склонилось перед ногами неприятеля, их султан просил мира, их товарищи лежали безжизненными в Балканских горах или долинах, а они остались невредимы, не покинув свои полки, не совершив никакого подлого дела или предательства отечества. На первый взгляд мне казалась святотатственной их жизнерадостность, но после разговора с ними я начал их оправдывать.

— Мы бились, как львы, мы сполна исполнили свой долг и должны были победить, если бы наши начальники не завидовали друг другу, не боролись за первенство и не предавали.

После такого предисловия следовал ряд рассказов о некорректных поступках начальства, всегда виновного в случае неудачи.

Румыны еще находились под обаянием их участия в осаде Плевны. Они словно искренне верили в свои воинские добродетели, которые никто не мог превзойти. И в отеле, и в кафе, и на улице они рассказывали о своих подвигах, особенно при Гривице, без которых русские войска были бы вынуждены отступить в свои степи[384]. Русские офицеры терпели это самохвальство с великодушием, присущим великим народам. Среди них были те, кто дразнил или вступал в препирательства, но большинство снисходительно усмехалось, как поступают старые люди с самохвальством ребенка, который залез на стол и кричит, что выше всех.

Румынская надменность производила плохое впечатление на турецких пленных, знавших, кто их победил и кто вынес на своих плечах тяжести этой войны. Они не скрывали своего негодования, когда слышали, как какой-нибудь румын хвалился, что румынские войска взяли Плевну и спасли русскую армию от разгрома. Бухарест олицетворял этот румынский психоз, и я его видел в полном расцвете. Может быть, сыграла свою роль и Бессарабия, создавшая после той войны неприязнь между Россией и Румынией, но из того, что я видел тогда в Бухаресте, я сделал вывод, что зародыш этой неприязни коренится в только что созданном психологическом состоянии румынского офицерства и интеллигенции, которым искусно пользовался покойный король Кароль I[385] для своих личных и расовых целей. Я в первый раз видел Румынию, но жившие на этой земле долгие годы болгары меня уверяли, что Плевна изменила привычки румын. Они стали смотреть на русских надменно и претендовать на большие территориальные компенсации.

Я покинул отель и отправился на вокзал с уверенностью, что найду свой багаж привезенным следующим поездом и смогу сразу же отправиться в Джурджево, но оказался обманут. Беспорядок румынских железных дорог был полным, и мне пришлось ждать два дня, пока я получил багаж. Если бы я не явился к начальнику движения, начальнику вокзала, если бы не оплатил стоимость нескольких телеграмм, отправленных в главные станции между Бухарестом и австрийской границей, то ждал бы, может быть, и две недели. Но проведенное время в румынской столице не было полностью напрасным. Я смог найти другой отель — более дешевый и удобный, чем предыдущий; смог открыть для себя болгарские центры, узнать новости из Болгарии и составить общее мнение о городе, который долгие годы был центром болгарской революционной деятельности.

Надо признать, что многие мои иллюзии испарились. Может быть, в давнем прошлом и было много болгар, слышался наш язык на базарах, но когда закончилась Освободительная война, намного более слышался русский язык, нежели болгарский. Я не заметил и каких-то особенных симпатий к Болгарии. Освободительная война интересовала румын лишь как очень выгодное предприятие. Под защитой очень могущественного государства румынская армия получила свое военное крещение и смогла отличиться. Большая часть израсходованных для войска русских материалов прошла через руки румынских торговцев, ремесленников и поденщиков. Возмещение, которое получила Румыния за железные дороги, шоссе и причиненные русскими войсками убытки, дало сильный толчок экономическому развитию страны.

В освобожденной Болгарии

Путь на Русе уже был открыт. Хотя по Дунаю и плыли тонкие льдины, его уже можно было пересечь. По этой причине Джурджево стало тесным для вмещения всех многочисленных путников. Около пристани русский еврей натянул большой шатер из очень толстого полотна и устроил под ним и отель, и кафе. Широкая жестяная печь давала тепло всем, кто преклонил голову в этом импровизированном отеле. Поскольку мне требовалось достаточно долгое время ждать прибытия какой-нибудь лодки из Русе, я воспользовался шатром и провел ночь на одной из его кроватей. Весь шатер представлял собой широкую комнату с около двадцати лежаками, отделенными друг от друга столь малым расстоянием, что мог лишь протиснуться человек. В одном из крайних углов в громадном самоваре готовился чай, и его разносили по кроватям, служившим и в качестве лежаков, и стульев, и столов. Внутри стоял невообразимый гвалт. Там были представлены почти все народности широкой и многоликой Европы, но больше чувствовался русский язык с гортанным акцентом. В этом шуме было немыслимо уснуть, но человеку нечем было и заняться. Все были незнакомы; да и разговор их касался предметов, никак меня не интересовавших. За очень небольшим исключением все эти путники болтали о ценах на разные продукты, об обмене монет, курсе валют и т. д. Время от времени слышался и немецкий жаргон, которым пользовались польские и русские евреи. Это было сущее мучение, но обстоятельства меня уже приучили к терпению, и мне не казались бесконечными ночи, которые я провел в кровати, не сомкнув глаза.

Утром я покинул румынскую территорию с особой радостью. Таможенная служба и в этот раз мне доказала, что Румыния сохранила множество пороков турецкого владычества. Чиновник держал меня полчаса на пристани, осматривал и изучал багаж, и лишь когда я всунул ему в руку две леи, сам закрыл и застегнул мой чемодан. Лодочниками были русенские турки, свободно циркулировавшие между берегами, хотя Русе был очищен от турецких властей неделю назад. Этот факт показывал лишь то, что война окончена, но русские никоим образом не боялись турецкого населения. Лодочники были около сорока лет, здоровые и годные к военной службе. Льдины, которые плыли по водам Дуная, представляли большую опасность для лодки, в которой находилось четыре пассажира и два лодочника. Казалось, однако, что лодочники — опытные люди. Сначала они направили лодку вверх вдоль румынского берега, затем развернулись вниз, но с направлением к болгарскому берегу. Таким способом они избегали встречи с большими и очень опасными льдинами.

В Русе я въехал без каких-либо мучений. Город был только что очищен от турецких войск, и население не могло нарадовалось свободе. Турецкое население оставалось на своих места и продолжало заниматься своим делом. Никакой ненависти между болгарами и турками, никаких конфликтов между этими пятивековыми врагами. Болгары продолжали говорить с ними по-турецки и служить им переводчиками в общении с русскими. Даже меня поразила эта индифферентность. Чем это объясняется, спросил я себя и после внимательного наблюдения ответил: правительством. Турки как народ неплохи.

По дороге из Русе в Тырново я переночевал в Бяле. И тамошний содержатель импровизированного постоялого двора дал мне возможность оценить обоснованность русских жалоб на болгарскую дороговизну. За один стакан свежего молока я заплатил три гроша! В обычное время молоко стоило тридцать-сорок монет за оку, а мой стакан не содержал больше трех драм[386]. На мое замечание, что цена ужасна, он огрызнулся: «Кто не может, тот не пьет молоко!» Я ему заплатил и уехал, чтобы увидеть другую, еще большую дороговизну.

Мне кажется, что Тырново был самым дорогим городом, поскольку позже, чем больше я приближался к Балканским горам или удалялся от них, тем цены на продукты питания становились меньше. Дороговизна была в одной определенной зоне, где имелись большие скопления войск или гражданских лиц. Прежде чем турки покинули Русе, главное сообщение освободительных войск с внутренней частью страны проходило по дороге Свиштов — Тырново. Цены на транспортные средства были так же высоки, особенно в направлениях, где освободительные войска уже разместили свое временное правительство. Большая волна переселения по этой дороге двигалась с севера на юг. Не только тысячи беженцев, изгнанных турецкими войсками, спешили вернуться к своим старым очагам, но и значительное число чиновников и служащих должны были миновать Стару-Планину и отправиться одни — к Адрианополю, другие — к Пловдиву.

Через Тырново и Троян в Клисуру

Я приехал в Тырново, лишь когда прибыло известие о мирном договоре между Россией и Турцией, заключенном в почти неизвестном селе Сан-Стефано. Новость была встречена всеми с радостью и облегчением. Болгары торжествовали, поскольку создавалась Большая Болгария, о какой наши деды не смели даже мечтать, а русские — поскольку закончилась большая война и они теперь могли отправиться в свое отечество. Болгария уже простиралась от Дуная до Каваллы и от Черного моря до Охридского озера. Действительно, удовлетворение нашего народа было полным, полнее, чем мы могли ожидать. Жертвы, которые мы принесли во имя этого, были почти ничтожны в сравнении с теми, которые принесли другие, и с теми, что мы принесли позднее, пытаясь восстановить Сан-Стефанскую Болгарию. Экономически Болгария пострадала очень сильно, но эта рана легко залечилась благодаря большим денежным средствам, израсходованным на содержание русских войск в Болгарии. Спустя всего несколько лет после войны в освобожденных частях нашего отечества забила ключом новая жизнь, и следы войны постепенно исчезли.

Я желал поехать в Пловдив, но возницы хотели по десять-двенадцать полуимпериалов, и я предпочел купить себе коня из тех, что были привезены из только что освобожденного Шумена, и на нем отправился в Копривштицу. Во время войны цены на предметы менялись так быстро и так резко, что всякая торговля превращалась в азартную игру. Я купил молодого и хорошо откормленного коня за семь турецких лир, а приятели меня уверяли, что неделю назад, т. е. до того, как турки покинули Шумен, подобный конь не продавался даже и за тридцать турецких лир. В таких обстоятельствах тяжело, даже невозможно установить контроль над чиновниками, занимающимися доставкой нужных для войны предметов. Этим же обстоятельством объясняют и погромы множества торговцев в Северной Болгарии. Война очень часто делает из голытьбы богатеев и из богатеев — голытьбу. Но это не единственный плод войны: она сеет разврат, грабежи и кровожадность.

Мой путь в Копривштицу лежал через Севлиево, Троян и Стремскую долину[387]. В детстве я посещал Троянский монастырь, но виденное тогда для меня было как во сне, поэтому требовалось найти товарища, который укажет дорогу. До Севлиево таковые нашлись легко, и мы отправились по широкому шоссе. Весь день шел снег с дождем, и мы прибыли в Севлиево поздно вечером. Мои товарищи указали мне постоялый двор и пошли по своим домам. Я слез с коня и стал стучать камнем в закрытые высокие ворота. Видимо, все внутри уснули и никто не отзывался. Я стучал около пятнадцати минут и в какой-то момент услышал будто из-под земли голос, произнесший: «Эй, остановись!» Это меня обнадежило, и я стал сильнее стучать по двери и подвижному ставню, откуда услышал голос. В этот раз голос отозвался сильнее и спросил:

— Кто вы и чего хотите?

— Я путник, христианин, откройте скорее, — отвечал я жалостливо, поскольку уже совсем отчаялся, смогу ли найти место, где провести ночь.

Мой умоляющий тон, видимо, повлиял на двух парней, и они вскочили открыть мне ворота. Конь мой был вымотан, я же — мокр насквозь. Оба парня оказались очень услужливыми. Один отвел коня, разместил его в стойле, бросил ему сено, а второй разжег большую печь в кафе и приготовил горячий чай, послуживший мне ужином. В кафе имелось одно возвышающееся место, напоминающее кафедру, где мне постелили рогожку для сна. И я хотя и клевал носом, но должен был высушить свои вещи.

Прежде чем парни легли спать, я поручил им с утра спросить, нет ли каких-нибудь путников до Трояна, с которыми я отправлюсь. Они исполнили поручение отлично. Не только узнали людей, которые отправятся, но и привели ко мне двоих из них, чтобы мы познакомились. Это была услуга, которую мы, болгары, не ожидаем встретить в нашем отечестве. Действительно, я их вознаградил чаевыми, но они заранее не знали об этом, и все сделали из желания оказать мне услугу. При трудных обстоятельствах, особенно при путешествии, такие мелочи впиваются в память.

По пути я лучше познакомился со своими товарищами, и некоторые из них, оказалось, были в Копривштице и продавали сливы и пастилу нашим. Хотя и было холодно, но дождь не шел, и потому было хорошо и приятно. Путь до Трояна по своему разнообразию представляет собой приятный вид. На каждом шагу имелось что-то новое и поэтичное. Мы достигли места до захода солнца, и я смог увидеть печальные развалины этого городка, тогда — села. Благодаря поручительству моих спутников я остановился в частном доме. Хозяева оказались столь приветливыми и столь гостеприимными, что я никогда не забуду этих добрых болгар. Дом был тесен, но их сердца — широкими. Они располагали лишь одной комнатой и чуланом. В комнате находился очаг, и мне постелили в уголке. Вечером меня досыта накормили своим скромным угощением, а утром приготовили пресную лепешку и сыр в дорогу. Я заплатил им за корм для коня согласно обычным ценам мирного времени. Хотел заплатить за мой ночлег и еду, но они категорически отказались. Тогда я попросил кого-нибудь из детей, которых они неохотно вывели и которым я дал прощальный подарок, чтобы хоть как-то отплатить их родителям.

Эти добрые троянцы нашли в дорогу через горы мне товарищей, с которыми утром я тронулся в путь. Небо было ясным. Даже над Стара-Планиной не было видно ни облачка. Пока я шел с товарищами, путешествие было легким и приятным, но после того, как мы поднялись в горы и направились к Стремской долине, они мне заявили, что нам нужно разделиться, поскольку их путь лежит к Карлово и Пловдиву, а мой — через Кырнарето к Копривштице. Они мне дали некоторые указания относительно дороги, но я впервые ехал по ней и с беспокойством начал спускаться в долину. Дорога оказалась крутой, я и был вынужден спешиться и вести коня под уздцы. В одном месте я увидел мертвое обнаженное тело. Почерневший, как уголь, но сохранившийся целым. Эта картина была мне очень неприятна, и я взглянул в направлении, куда ушли мои бывшие товарищи, но они уже исчезли из виду. Я спускался, но дорога становилась все круче. Через полчаса конь стал вырываться и вертеть ушами. Прокаркало несколько ворон. Справа на дороге, с раскинутыми руками лежало тело женщины, одетой как замужняя турчанка. Вороны исклевали ей лицо. Я быстро удалился, взобрался на коня, но дорога была столь крутой, что я был вынужден вновь спешиться. Чем ближе становилась Стремская долина, тем меньше было снега. Когда показалось Кырнарето, я увидел два человеческих трупа и несколько крупных собак, облизывавших пасти. Увидев меня, они обернулись ко мне и принялись лаять. Я поспешил сесть в седло, пока конь еще больше не испугался. Тела издавали страшную вонь. Я хотел объехать их, но не представлялось никакой возможности, поскольку тут проходила единственная дорога.

С вершин гор до Стремской долины не было ни одной живой души. Каждую минуту я рисковал подвергнуться нападению зверей или даже остервенелых собак. И среди всего этого ужаса природа оставалась столь же прекрасной и великолепной. Контраст был разительный. Сверху — смерзшийся, толстый снег, снизу — зеленая трава. На вершинах — сильный мороз, в долинах — приятная прохлада.

Я въехал в Кырнарето — хорошенькое село в полях Стара-Планины, с источниками, розовыми зданиями и веселыми домами. Я пошел по улице искать какой-нибудь постоялый двор или какого-нибудь живого человека. Я ходил около получаса, но, кроме голодных и кровожадных собак, никого не встретил. Безлюдность в поле или в горах не единожды была приятной, но в городе или в селе она всегда страшна. Безлюдность в Кырнарето меня испугала, и я покинул село, чтобы оглядеть окрестности.

Стремская долина — одна из самых чудных местностей Балканского полуострова. В действительности там не царит вечная весна, как выражаются поэтически, но там весна самая долгая, поскольку долина огорожена с севера и востока высокими и крутыми вершинами Стара-Планины, а с юга и запада — отрогами Средна-Горы. Был февраль месяц, но весна уже наступила. По причине расположения в горных окрестностях вечных снегов летнее пекло наступало только во второй половине июня.

Путь мой лежал в Клисуру, куда я прибыл перед заходом солнца. Остановился перед постоялым двором, чтобы перекусить и дать отдохнуть коню. Около меня собралось несколько клисурцев, расспрашивавших, откуда и куда я направляюсь. Я ответил им, и они начали меня убеждать, что небезопасно переходить горы столь поздно, тем более в зимнее время. По их мнению, я должен остановиться на ночлег в Клисуре и отправиться на следующий день. Годы назад я дважды проезжал эту местность, и мне казалось, что расстояние очень небольшое. Я был убежден, что и в этот раз миную его очень легко и быстро. Присоединившийся к нам поп, увидев мое упрямое решение отправиться в этот же вечер, окликнул меня и сказал с ухмылкой:

— Для таких молодых людей нет зимы. При каких снегах и метели прошел Троянскую долину Скобелев! Перевез даже свои тяжелые орудия, неужели этот молодой человек не пройдет через наши горы?

Эта насмешка вместо того, чтобы заставить меня прислушаться к благоразумным советам знающих людей, раззадорила меня, и я быстро окончил своей перекус, заплатил за него и сел на коня. Солнце почти зашло, и мне требовалось спешить, чтобы достичь вершины, откуда все пути вели в Копривштицу. Но именно тогда, когда я подумал, что миновал все опасные места и почти достиг Копривштицы, меня подвел конь — под его копытом треснул то ли замерзший снег, то ли лед, он испугался и никоим образом не хотел переходить на другую сторону. Это заставило меня удалиться от дороги и искать другой проход. Время, однако, не ждало.

В одном переходе от Копривштицы

Стемнело, и я находился над Копривштицей, но не мог пройти через обрывы и овраги. Виделся свет копривштенских домов, слышался лай собак, но я попал в место, окруженное снегом и льдом. Конь оголодал и бросился на иссохшую осеннюю траву, как бешеная собака. Мои ноги промокли, когда я искал тропинку, подходящую для пугливого коня. Я понял, что моя обувь заиндевела. Единственное, что мне оставалось делать, не расседлывая коня, — снять свои мокрые шерстяные носки, хорошенько укутаться в шубу и провести ночь на месте. Ну а если нападут какие-нибудь звери? Ну а если конь испугается и убежит? Пока я так размышлял и переминался с ноги на ногу, чтобы согреться, светлые точки копривштенских домов угасли, и лишь лай собак указывал на близость Копривштицы и заставлял думать, что при таком соседстве я могу быть в безопасности. Из одной из переметных сум я вытащил веревку и привязал коня, чтобы он не убежал. Постелил на толстый слой сухой травы растрепанный коврик, сменил мокрые шерстяные носки и свернулся калачиком.

Всю ночь я не сомкнул глаз, во-первых, от беспокойства, во-вторых, от постоянного дерганья веревки, которую держал в руках. После полуночи холод стал еще сильнее. Трава около меня стала покрываться изморозью. В Копривштице мерцали одна-две светлые точки. Я почувствовал, что приближается рассвет, и стал готовиться. Начал обуваться, но ноги не влезали в обувь. Тогда я достал ножик и разрезал ее сбоку. Я почувствовал голод и залез в сумки, откуда вытащил ломоть печеной пресной лепешки моих троянских хозяев. Он мне показался слаще всех пирогов[388] и шоколадных тортов. Благодаря еде, хотя и скромной, внутри себя я ощутил некое тепло.

Над Копривштицей нависла белая мгла, скрывавшая все, даже светлые точки; но около меня и на вершинах предметы виделись яснее. Лай собак слышался реже. Я оседлал коня и насилу его взнуздал, поскольку он продолжал пастись с прежним усердием. Осмотревшись, сориентировался, где дорога. Понял, что вечером попал в тупик, и потому вернулся назад и оттуда продолжил путь там, где не было смерзшегося снега или льда, пока не вышел на главную пловдивскую дорогу в нескольких километрах от Копривштицы.

Когда я вошел в город, церкви били заутреню. Путешествие, должно быть, очень меня изменило, поскольку никто из тех, кто встретился по дороге, меня не узнал. Я въехал во двор, расседлал коня перед главной дверью дома. Моя мать вышла на лестницу и смотрела на меня с недоумением. Она не получала от меня писем месяцами и не надеялась, что я приеду именно в это время. Когда я приблизился к ней, дабы поцеловать ей руку, сказал ей: «Доброе утро, мама», она истерически взвизгнула и едва не упала в обморок, но я ее подхватил.

Весь день дома была круговерть. Родственники, соседи и близкие знакомые считали своей обязанностью посетить меня и сказать: «Добро пожаловать!» К тому же шли и жены тех копривштенцев, кто был на заработках в Александрии. Они хотели знать, видел ли я их мужей, не отправили ли они им какого-нибудь гостинца. Для тех, для кого был гостинец, мое прибытие стало полным блаженством. Они осыпали меня благословениями, будто я давал свои собственные деньги. Те, кто получал только приветы, уходили не такими довольными. Но были, к сожалению, и те, чьих мужей я не видел в Александрии и кому не мог сказать ничего утешительного. Гости очень много интересовались тем, где я побывал. Копривштенцы и копривштенки были привычны к далеким путешествиям, но когда я сказал, что ехал через Австрию, Румынию, оттуда — через Тырново, они остались удивлены. Некоторые хотели знать, где я ночевал, раз так рано прибыл в Копривштицу. Прямого ответа на этот вопрос я избегал, поскольку боялся, что скомпрометирую себя перед ними своей неразумностью и мальчишеством. Может ли умный человек подвергать себя такому риску — спать в зимнее время (февраль — зимний месяц для Копривштицы) на вершинах Средна Горы? И чем больше меня спрашивали об этом, тем больше я чувствовал свою ошибку. В душе я возложил вину на того клисурского попа, который своей издевкой заставил меня не оставаться вечером в Клисуре, но в то же время понимал, что совершил безумие. Но полную оценку своему поступку я дал спустя десяток дней, когда выпал обильный снег, после которого началась метель и путь на Копривштицу закрылся на целую неделю. Один русский офицер, отправившийся из Пловдива в Софию на своей хорошей крупной лошади и остановившийся у нас дома, три дня подряд каждое утро пытался пройти дорогой на Душанцы и каждый раз возвращался назад, поскольку навалившие в некоторых местах сугробы были непроходимы. В конце концов кметство нашло несколько человек с лопатами и таким образом открыло сообщение с Софией.

Денег, данных мне отцом на дорожные расходы, оказалось недостаточно, и я был вынужден израсходовать часть посылок, полученных в Александрии от молочников-копривштенцев. По этой причине, только прибыв в Копривштицу, я поспешил продать коня. От этой купли-продажи не только ничего не потерял, но кое-что приобрел, так как кроме бесплатного путешествия получил и больше денег, чем заплатил в Тырново. Цены на разные предметы еще не выравнялись по всей Болгарии. К югу от Балканских гор колониальные товары были намного дешевле, чем в Северной, а на другие же предметы — наоборот. Моя мать тоже поистратилась. Кроме налогов и других расходов, ее обязали купить и содержать на нужды войск четыре повозки с четырьмя парами волов и четверкой возниц. После окончательного разгрома турок домой вернулась лишь одна пара волов, и то так истощенных, что они еле дошли. Об остальных трех парах нам сказали, что они были угнаны турками, взяты русскими… Остальные жители села, давшие по одной или две пары, не увидели от них ничего. Война — плуг, который переворачивает почву, обращая корни наружу, а траву — в землю. Много богатых разорилось и много бедняков обогатилось. Настоящий переворот — не только в отношении к болгарам и туркам, но и в отношении разных классов болгар.

Встреча с Любеном Каравеловым

При агонии турецкой державы Копривштица не пострадала. Я нашел ее тихой, уединенной, почти такой, какой помнил ее и до освобождения. Во всех других болгарских городах было движение русских войск, выросшая торговля, изобилие денег, а мой родной край оставался все так же тих, бесшумен, без каких-то чуждых элементов. В Копривштице было сложно понять, что произошла такая большая перемена, каковой являлось освобождение Болгарии. Исчезли только фески, но Копривштица и раньше была чисто болгарским селом, без других народностей, управлявшимся даже и после подавления восстания местными людьми. Из многочисленных русских войск тут прошло лишь одно маленькое отделение, дабы узнали копривштенки, что произошла смена режима и турецкая власть окончательно исчезла. Это маленькое отделение остановилось только на день и ночь, дабы изгнать и поймать запоздавших турецких беженцев и успокоить напуганное население…

У меня создалось впечатление, что люди (в основном, конечно, женщины) тут рассказывали намного больше ужасающих сцен страданий выселяющегося турецкого населения, которое жестоко заплатило за грехи своих руководителей, чем о подвигах войск-освободителей, которых они едва видели. Вереница турецких беженцев, идущих из Златицы в Троян, миновала Копривштицу зимой, в самые лютые холода. Погрузив пожитки и скарб на спины идущих впереди коров и отощавших коней, не зная, куда идут, как какие-то погоняемые животные, они искали остатки турецкой армии. Какой контраст между восстанием и концом Освободительной войны! Некоторые из тех турок, что грабили во время восстания болгарские села, сейчас не могли забрать даже свой бедный скарб. Гордый турок сейчас повесил голову и даже избегает взглядов презренного гяура.

Одна благочестивая и милостивая копривштенка мне сказала:

— И мы пострадали, но наше страдание было не столь сильным. Я видела своими глазами ту череду беженцев (в основном — женщин и детей), которые брели по глубокому снегу, полуголых, полубольных, и кто знает, докуда они дошли. В Священном Писании говорится, что самое страшное наказание, которому Бог подвергает грешников, — покинуть свое жилище зимним днем.

Милостивые копривштенки встречали у ворот и давали по ломтю хлеба изголодавшимся детям.

— Много бед они принесли христианам, — объясняли копривштенки, — но много и перенесли. Мы своими глазами видели, как течет кровь из босых ног нескольких турецких женщин. Они должны были умереть по дороге, поскольку не могли перенести этот холод. Мы остановили некоторых обогреть, но они были столь напуганы, что предпочитали погибнуть, а не остаться в руках христиан.

Свои рассказы о страданиях турок некоторые сопровождали высказыванием искреннего сострадания, а некоторые — словами: «Это Божья кара за совершенные в прошлом злодеяния!» Примечательно, что те, кто больше всего пострадал, не были теми же, кто проявлял самые жестокие чувства.

Освобождение Копривштицы еще не успело поднять настроение всем семьям, поскольку судьба большой части копривштенцев оставалась неизвестной: одни находились в рядах болгарского ополчения в качестве добровольцев, другие — где-то в заточении в малоазиатских крепостях, остальные канули в безвестность, не предупредив своих домашних. Каждый день в церкви читали акафист и за тех, о ком не было известно, живы ли они и здоровы.

Однажды ко мне пришли известить, что из Пловдива прибыло два человека, одним из них был Любен Каравелов, а другим — какой-то русский князь, и остановились на ночлег в доме Каравелова. До тех пор я лично не знал Каравелова, но с ним как с писателем и общественным деятелем не только был знаком, но и питал к нему большое уважение. Еще когда я был учеником в главной пловдивской школе (1871–1873), имя Каравелова знали все просвещенные болгары того города. Через австро-венгерскую, независимую от турецкого правительства почту, начальником которой был выходец из Татар-Пазарджика Михалаки Илич[389], австро-венгерского чиновника в консульстве и при содействии двух сотрудников Данового книжного магазина[390] (Григора и Нешо — первый погиб в Апрельском восстании) ученики так называемого Радомирова пансиона имели возможность получать и читать запрещенные турецким правительством бухарестские издания. Мы, ученики четвертого и пятого классов так называемой болгарской семинарии, знали наизусть почти все стихотворения П. Р. Славейкова и Любена Каравелова — не различая, о любви они или о родине. Мы их декламировали в пансионе и на экскурсиях. Школьные воспитатели и преподаватели были недовольны нашими увлечениями, но задунайские литературные произведения мы получали против их воли и без их ведома. Они имели право быть недовольными, потому что, если бы узнали турецкие власти, это могло стать причиной закрытия школы и бедствий учителей и учеников. Но этот факт оставался неизвестным туркам лишь потому, что они были очень невежественны.

Стихотворения, которые я напечатал в 1874 и 1875 гг. в константинопольских газетах «Гайда» и «Ден», по своей внешней форме испытывали влияние этих двух писателей. В Константинополе, как ученик Robert college, я имел возможность читать издания Каравелова и сочувствовать его идеям. При таких обстоятельствах легко понять, почему я поспешил встретиться с писателем, оставившим столь глубокий след в моей душе. Для меня Каравелов являлся знаменитым писателем. Его повести, в которых с такой правдивостью и увлекательностью передавались сцены и местности, были мне хорошо знакомы, не могли не произвести на мою душу сильного впечатления и не вызвать еще более сильного чувства почтения и удивления. Если бы он приехал в Пловдив или в Софию, может быть, я не явился бы к нему с такой готовностью, особенно когда его сопровождает русский князь или граф, но в Копривштице, где нравы намного проще, где полное равенство, мое появление в старом доме Каравеловых являлось обыкновенным посещением, и я так поступил без колебаний.

Это было в конце марта 1878 г., когда мне сообщили, что прибыли на конях, сопровождаемые двумя казаками два видных человека, одним из которых был Личо Каравелов. Я расспросил несколько соседей и, уверившись, что действительно один из гостей — именно писатель Любен, решил его посетить.

Перед домом никого не было. Я вошел во двор и постучал в одну из дверей нижнего этажа. Меня встретила сравнительно молодая женщина, которая, как узнала, кто я и что хочу видеть Любена, поднялась по лестнице на второй этаж, вошла в комнату, окна которой смотрели на реку Тополки, и спустя одну или две минуты пригласила меня войти. На лавке вдоль стены сидели два человека, один из которых подал мне руку поприветствовать и представил второго, говорившего с ним по-русски. Я не запомнил его имени, но в голове у меня запечатлелось, что того отрекомендовали как представителя Русского Красного Креста. Раньше я никогда не видел Любена. Однако на меня произвела впечатление его внушительная осанка: длинная черная борода, широкие плечи и мужественный взгляд. Он пригласил меня сесть на лавку и начал разговор, который длился не менее получаса и прерывался время от времени его объяснениями на русском языке, чтобы оставался в курсе и его русский товарищ. Он меня расспросил о Robert college и высказал весьма благоприятное мнение об американской системе образования и воспитания.

— Американцы — практичные люди, — сказал он раздраженно. — И даже когда учат классические языки, делают это не из почтения к старине, а для ознакомления молодежи с оригиналами самых великих писателей и философов.

Когда я ему указал, что в колледже изучают политэкономию, парламентаризм и торговое дело, он обратился к своему товарищу на русском и вместо того, чтобы сообщить лишь мои сведения, пустился в объяснение значения этих предметов для жизни болгарской интеллигенции. Когда он понял, что я немного понимаю по-русски, то спросил, учил ли я этот язык. Я ответил, что в пловдивской епархиальной школе некоторые учителя были русским воспитанниками и ввели русские учебники по некоторым предметам, например по истории, физике и математике. Было видно, что это произвело на него очень сильное впечатление, и он поспешил это сообщить своему русскому товарищу с явным удовольствием.

В своем разговоре Любен был энергичен и свободен. Рядом с ним я казался юношей, но это обстоятельство не мешало ему относиться ко мне на равных. На мой намек, что болгары ждут от него большого вклада в литературу, он как-то оживленно сказал:

— Да, это мое призвание. Я перенесу свою типографию в Болгарию и стану работать с большей энергией, если позволит здоровье.

Тогда все думали, что Пловдив будет столицей Болгарии, и я понял из его слов, что он выберет своим постоянным местожительством этот город, знакомый ему еще с молодости. На меня произвело впечатление в этом разговоре то, что он уже не интересовался революционной деятельностью, что он являлся в свое время революционером не по призванию, а по призванию как-то теоретически…

Несколько раз он мне сказал, что болгарам сейчас нужно знание и практические жизненные умения, поскольку при существовании свободного и самостоятельного государства народ — тот, кто отвечает за свою судьбу.

В какой-то момент русский обратился к Каравелову с вопросом:

— А занимались учители в Robert college религиозной пропагандой?

Каравелов повторил мне вопрос на болгарском, и я ответил:

— Говорят, что при первом директоре иногда проявлялись подобные тенденции, но при нынешнем директоре, Уошборне, можно сказать, что подобного нет, и когда какой-нибудь из только что прибывших учителей позволяет себе сектантскую политику, мы, ученики, в большинстве своем православные (болгары, греки, армяне-григориане), сразу же реагируем. В проповедях, которые произносятся в воскресный день, избегается сектантская тенденция, принуждая ораторов придерживаться общих идей христианства и морали. Они стараются быть нейтральными и в политике, восхваляют гражданскую свободу, заставляют нас изучать свободные учреждения американского народа, не делая аллюзий на султанский режим.

Я им сообщил, что, насколько мне известно, очень редки случаи, когда православный ученик Robert college переходил из своей веры в протестантство. Мне показалось, что это сообщение было обоими встречено с удовольствием, поскольку Каравелов вновь начал хвалить здравомыслие и реализм американцев.

Я встал, чтобы уйти. Когда я выходил, Каравелов вновь мне повторил слова, сказанные им вначале:

— Болгария нуждается в образованных людях, которые принесут ей хорошее управление и внутренний порядок.

Уходя из комнаты, я вновь рассмотрел его внушительную фигуру, не думая, что это была не только первая, но и последняя моя встреча с нашим выдающимся писателем. В этой встрече Любен предстал передо мной намного более благим и спокойным, чем в издаваемых им газетах, особенно в его язвительных и разнузданных газетных колонках.

И сегодня, вспоминая, его фигуру и его разговор, спустя пятьдесят пять лет, я прихожу к убеждению, что Любен в Копривштице, в своем отчем доме, был ближе к настоящему Каравелову, чем когда находился в Бухаресте и писал колонки, находясь под влиянием нервной политической атмосферы и в очень неподходящих условиях труда.

Часть вторая. 1879–1889. Вступление

Когда в типографии была уже набрана вся первая часть, меня известили, что в последнюю ее главу внесены некоторые значительные изменения, а вся последняя — седьмая — глава уничтожена цензурой. Это было крайне неприятно как для меня, так и для издателей, поскольку разрушало единство книги и приводило к достаточно большим расходам. А самое главное — поскольку я не видел никаких оправданий цензуре, принявшей такие строгие меры против истории Болгарии. Я нарушил право не обращаться к официальным лицам, находящимся у власти сейчас или управлявшим до них. Но друзья настойчиво меня убеждали обратиться с этим вопросом к премьер-министру[391], поскольку он несет ответственность за такие порядки, поскольку он считается более просвещенным человеком, чем его коллеги.

София, ул. Славянская, 22

22 июня 1942 г.

Уважаемый господин премьер-министр!

Два года назад излишнее усердие Контроля над печатью меня принудило не писать в газетах, но я думал, что смогу хотя бы написать свои воспоминания — то, что я видел своими глазами в течение жизни. Я написал первый том и, не ожидая, что могут возникнуть препятствия к печати, передал его Дановому издательству, которое его напечатало на листах, готовых к переплету. Но когда Контроль над печатью его рассмотрел, то вычеркнул целые страницы из последних двух листов и сделал книгу непригодной для той цели, которая меня сподвигла написать о нашей истории.

Я посмотрел вычеркнутые Контролем за печатью страницы и обнаружил, что имеет место лишь чрезмерная ревность. Зачеркнутые пассажи и страницы содержат только исторические факты, известные всему народу. Кто может отрицать освобождение Болгарии? Это самая светлая страница нашей истории. Его прославление — выполнение самого святого долга перед отечеством.

Прошу Вас, не сочтите за труд (за что я извиняюсь, поскольку знаю, как много дел на Вас взвалено как на самого ответственного министра) посмотреть уничтоженные страницы моей книги или же поручить это кому-то из ваших чиновников, чтобы убедиться, что в содержании моего труда нет ничего, что повредит Болгарии ни сейчас, ни в прошлом, ни в будущем.

Обращаясь к Вам с настоящей просьбой, я делаю это не только потому, что Вы — первый министр, но главное — потому что знаю Ваше прошлое и Ваши связи с историей, особенно с болгарской историей.

С подобающим почтением,

М. Ив. Маджаров

Но я не получил никакого ответа. Издательство меня известило, что решение цензуры нельзя отменить. Не было надежды на скорое завершение войны и изменение порядков. Из издательства мне сообщали, что его нужды обязывают рассыпать законченный набор, чтобы освободить использованные буквы для других книг. Я в конце концов согласился и заплатил штраф за испорченные страницы. По этой причине я был должен подчиниться цензуре и отложить написание следующих томов до других, более благоприятных времен.

Идея о портняжном деле[392] отброшена. Первая моя профессия — учитель?

После того как мой отец вернулся из Египта, я отправился в Пловдив поступать в только что основанную школу для изучения русского языка. Пловдив был тогда большим военным и административным центром. Управление находилось в руках русских и болгар, но и другие народности не игнорировались. С тактичностью, делающей честь и самому культурному народу в Европе, русские высшие военные власти смогли за короткое время преодолеть недоверие и даже озлобление, существовавшие долгие годы у так называемых павликиан[393] (болгар-католиков) к болгарам-православным. Они предоставили им неоспоримые доказательства того, что их вера никак не препятствует реализации их гражданских и политических прав, и хотя они — католики, но все же являются неотъемлемой частью болгарского народа. В войсках, расквартированных в Пловдиве, встречалось достаточно католиков, и некоторые военачальники исповедовали эту же религию. Их присутствие на службе в павликианской церкви произвело сильное впечатление на павликианское население, отстававшее в плане просвещения от православного. Более образованные болгары-католики поступили на службу в различные управления. В этом отношении и православные болгары продемонстрировали не только религиозную терпимость, но и политическую прозорливость. Они всеми силами способствовали установлению настоящих братских отношений между соплеменниками и искоренению насаждавшейся многими десятилетиями религиозной ненависти. Сама болгарская митрополия распространяла дух широкой политики и разумного национализма.

Та же примирительная политика велась в отношении и других народов. Евреи и армяне не только смирились с новым положением, но и с усердием перешли на службу новому режиму. Турки еще были обеспокоены совершенным переворотом и не знали, что делать, но со своим духом пассивности и фатализма стали приспосабливаться к новому положению. Лишь греки, не пострадавшие ни от войны, ни от восстания, оставались настроенными с наибольшей неприязнью к новому порядку вещей. Они видели в освобождении Болгарии гибель великой эллинской идеи. Но поскольку были бессильны в открытой борьбе, то плели интриги и распускали клеветы не только против болгар, но и русских. С одной стороны, они старались добиться симпатий русских офицеров, с другой — тайно отправляли письма и прошения в греческую патриархию в Константинополь, чтобы пожаловаться, что греческий элемент истреблен. Если в Пловдиве и был народ, который страдал и в действительности заслуживал сожаления, то им являлись турки. Не потому, что за их страдания были в ответе русские или болгары, а потому, что своим безрассудным бегством они разорились. И когда греки не смогли найти поводов для вызывания жалости к себе, то они взяли на вооружение положение турок и эксплуатировали его перед европейской публикой. Такого поведения греки придерживались аж до 1881 г., когда весь мир убедился, что они составляют ничтожное меньшинство в широком море болгарской нации.

В русской школе я обнаружил сброд из кандидатов на службу. Я использую слово «сброд» не в плохом смысле, а для того, чтобы показать разнообразие, существовавшее среди так называемых учащихся. Среди них были тридцатипятилетние мужчины и пятнадцатилетние юноши. По образованию они также сильно отличались. У одних было высшее и гимназическое, у других — два и три класса. Не говоря уже ничего об имущественном и общественном положении, поскольку такое разнообразие существует во всех болгарских школах. Я нашел своих товарищей по пловдивской школе, по четыре-пять лет проработавших в разных городах учителями; некоторые из них даже женились. Классы были произвольными и образовывались согласно необходимости и числу учеников.

Пока я не записался в ученики и не начались уроки русского языка, окружное управление Пазарджика меня пригласило главным учителем тамошней четырехклассной школы. Это предложение я принял с готовностью, поскольку мне не хотелось становиться чиновником оккупационных властей. Моя работа учителем давала возможность более самостоятельной деятельности. Да и зарплата, которую мне предлагали, не была маленькой. Хотя уже был конец года, пазарджикское окружное управление настояло на том, чтобы я сразу же начал работу, и я отправился в Пазарджик.

Граждане и коллеги меня приняли хорошо. Я познакомился с Константином Величковым, и с ним действовали вместе до 1899 г., когда он вышел из Народной партии[394] и присоединился к цанковистской[395]. Целых двадцать лет мы делили и скорбь, и радость, и в конце концов стали чужими друг другу. Сдается мне, он раскаялся в своем поступке, но исправить что-то тяжело. Может быть, это когда-нибудь и произошло бы, если бы болезнь, мучавшая его с младых лет, не загнала его в гроб так рано.

Однако я никогда не забуду проведенное в Пазарджике время. Там я начал свою общественную карьеру, и случилось это при самых благоприятных условиях. Никакое народное дело не проходило без моего участия. Тогда роль учителя не сводилась к чиновничеству. И пазарджикское население было патриотично и гостеприимно; оно относилось к учителям с уважением и находилось под их влиянием. Единственной пьесой, с которой мы в то время могли предстать перед миром, была «Иванко, убийца Асеня»[396]. В школе мы ее поставили. Присутствовали первые граждане и большая часть русских офицеров. Я играл роль Асеня, другие роли были распределены среди прочих учителей и учительниц. Представление получилось очень удачным, и это дало повод познакомиться с начальствующими лицами оккупационных войск в Пазарджике, впоследствии часто звавшими меня на чай. Это же представление повторилось и принесло весьма большую прибыль.

Можно сказать, что с начала восстания школы в Пазарджике стояли закрытыми. После окончания Освободительной войны большая часть местных учителей была привлечена на другую работу: чиновниками при оккупационных властях выбраны населением или назначены оккупационными властями, и местным властям требовалось найти других людей и набрать новый персонал. Когда меня позвали главным учителем, власти не определили мне должностные обязанности, поскольку первое время сами не знали, что можно делать, а что — нельзя, и положились на мою добросовестность.

Сначала я взялся преподавать те предметы, которые не вели другие учителя: болгарский язык и физику. Это было еще важнее, потому что до больших летних каникул оставалось всего несколько месяцев, и я за это время хотел подготовить учеников к одной серьезной работе хотя бы в следующем году. Кто работал учителем в Болгарии, знает, что после каждых больших каникул, особенно вызванных какими-либо событиями, ученики демонстрируют и большую твердолобость, и меньшую охоту учиться. А ученики из Пазарджика провели двухлетние каникулы, полные превратностей судьбы и исторических событий. Они уже даже забыли, что у них есть учебники. Их игры, их развлечения вертелись все вокруг войны да около военного обучения. Были русские офицеры, которые с особой радостью смотрели, как дети этого покоренного и почти исчезнувшего с лица земли народа с таким воодушевлением и такой ловкостью предаются военному делу. Каждый квартал имел свою дружину из юношей, которая строем и с барабанами проходила по улицам и вызывала всеобщее любопытство. По инициативе и при содействии одного русского офицера из оккупационных войск была образована целая батарея маленьких орудий, которые тянули по несколько парней в упряжке. Пазарджикская детвора не только выучила военные термины и военные песни, но и русский язык настолько, что свободно понимала русских офицеров и солдат.

Освобождение опьянило и взрослых людей. Редко можно было встретить болгарского крестьянина без винтовки и без патронов. Бегущие турецкие войска оставили в нашей стране тысячи ружей и миллионы патронов. С другой стороны, люди, которые всю свою жизнь являлись батраками у турецких чифликчиев[397] или слугами у более состоятельных граждан, снабдили себя средствами и не чувствовали нужду работать. Я сам видел в селах спустя несколько месяцев после того, как ушли оккупационные войска, пьянство и грабежи с ружьями в корчмах. Легко полученное богатство бросило многих в вихрь безделья и распущенности. Первые месяцы после освобождения были всенародным праздником, и как после любого праздника, появилось нежелание интенсивной работы. Сколько матерей приходило жаловаться нам, учителям, что их дети не хотят бросать свои старые игры и предаваться школьной учебе! Но как и все общественные бури, так и эта стала быстро стихать. И в конце учебного года в главной мужской школе не то что было достаточно учеников для четырех классов, но и воцарился весьма приличный порядок. Да и мы сами, учителя, не смогли избежать влияния той общественной бури, свернувшей множество столбов и подарившей множество превратностей судьбы. Почти все — молодые, хорошо зарабатыващие для тех времен, желанные обществом, в которое только что вошли и от которого ждали удовлетворения всех порывов и идеалов, мы не могли быть такими, какими стали спустя лишь один год.

Упадок Копривштицы

Большую часть летних каникул я провел в Копривштице и впервые заметил признаки упадка и будущего разорения. Когда все остальные города и городки Болгарии оживились и усилились в экономическом отношении, мои родные места остались уединенными и погруженными в заботы. Большие массы русских войск, шедших с севера на юг, принесли торговые отношения и восполнили старые потери в населенных пунктах, встречавшихся им на пути. Размещение гарнизонов создало новый источник богатства не только в центрах, но и окружающих селах, продававших свою земледельческую продукцию. Копривштица не была ни земледельческим центром, ни торговым городом, расположенным на каком-нибудь торговом пути. Во время войны через нее прошло одно отделение кавалерии и пехоты, и уже не явилось и полуроты. Если бы какой-либо офицер решил проехать через Средну-Гору и завернул в Копривштицу, то тем самым дал бы возможность местному населению убедиться, что в Болгарии все еще есть русские войска.

Более образованные люди этого бывшего интеллектуального центра догадывались, что политический переворот не принесет им тех благ, что принес остальным, но утешали себя мыслью, что как появится хорошая дорога из Пловдива в Софию, движение из Южной в Северную Болгарию пройдет по этому направлению. В эту идею, может быть, не сильно верили, но в ней видели соломинку для спасения и не хотели выслушивать противные мнения. В одном из разговоров с видными горожанами того времени я намекнул с осторожностью, конечно, что Копривштица уже сыграла свою роль; что, как ни жаль, но мы должны проститься со своими старыми надеждами, что из Копривштицы сделаем болгарские Афины. Мои слова, казалось, их ошарашили: они не были столь ослеплены, чтобы не видеть коренных перемен, но им не хотелось это так скоро признать. Такое психологическое состояние сохраняется и до сих пор. Это эксплуатировалось и эксплуатируется в своих политических целях бессовестными людьми. Человеческая природа такова, что и когда знаешь, что болезнь неизлечима, все же ищешь средство хотя бы для утешения, и тот врач, который больше настаивает на эффективности своих средств, тот и лучше.

Среди других потерь — следствия восстания Копривштицы — было и разорение библиотеки читалишта. В ней имелось достаточно много французских, русских и почти всех вышедших к тому времени болгарских книг. Но офицеры, которые вели «победоносные» турецкие войска через средногорские села и городки, помимо другой добычи снабдили себя и французскими книгами. А значительная часть русских и болгарских книг была изорвана или сожжена.

Интересны были русские книги из так называемой запрещенной литературы. Их купил в Константинополе один житель Копривштицы на торгах за ничтожную цену и подарил читалишту. Книги прибыли из Лондона, чтобы быть тайно отправленными в Россию, но поскольку никто не явился получить их на таможне, то ее руководство выставило их на торги. Житель Копривштицы, не зная русского, но увидев, что они на славянской азбуке и продаются по ничтожной цене, купил и отправил их в дар своим соотечественникам. В своей приезд из Пловдива на каникулы я их перерыл и некоторые прочел. Припоминаю, что были стихотворения, приписываемые Пушкину, по своему содержанию весьма скандальные; были стихотворения авторов, чьи имена я нигде не встречал, даже более обстоятельно ознакомившись с русской литературой. Но самыми многочисленными были книги политического содержания и направленные против абсолютистского режима в России. До воцарения султана Гамида[398] Константинополь был одним из центров проникновения революционных идей в Россию. Кроме поляков, составлявших значительную колонию, имевшую влияние на турецкое правительство, присутствовали и эмигранты с Кавказа, знавшие русский язык и продолжавшие читать русские книги. Были и некоторые русские, симпатизировавшие революционному движению. Иностранная религиозная пропаганда также сочувствовала революционным идеям, но не в надежде установить в той славянской земле больше порядка и свободы, а с целью ослабить ее силы и уменьшить влияние на Востоке. По той причине в Константинополе очень часто можно было встретить «Колокол»[399] и другие запрещенные в России издания.

Не пробыв до конца каникул в Копривштице, я вернулся на свой пост, где меня ждало много работы — школьной и общественной. Когда я приблизился к Пазарджику, то на меня ужасное впечатление произвело опустошающее воздействие малярии. В окольных селах редко встречались мужчины или женщины без болезненной желтизны лица. Во многих домах все члены семей лежали на земле как мертвые. Я спросил одного, только что пришедшего в себя после двенадцатичасового мертвецкого сна, лечатся ли жители села, и он мне ответил, что принимают сульфат[400] только те, кто ездит на Базар (как называли Пазарджик), но и он не очень помогает, поскольку малярия повторяется. Многие сельские жители ждали, что, когда похолодает, прекратится и малярия. Следующим летом я сам испытал действие этой изнуряющей болезни, незаметно причиняющей страшное зло населению. В самую рабочую для крестьян пору она их швыряла на землю, делала из них хилых и не способных ни на что людей.

Прежде чем начался учебный год, городской совет возложил на меня обязанность участвовать в устроении женской школы, а после — и надзирать за ней. Были назначены новые учителя. Создана программа, подобная программе мужской школы с добавлением рукоделия. Но учителя-женщины не хотели браться за преподавание болгарского языка и математики. Потому этими предметами в старших классах занялись учителя-мужчины. Мне кажется, что эта слабость учителей-женщин — избегать математику и болгарский язык — существует и сегодня. Конечно, появились и исключения, но общего правила, кажется мне, они не отменяют.

Для меня было большим удовольствием, что почти половина моих учеников из четвертого класса стали после отличными писателями, публицистами и офицерами. Мне хочется верить, что я заронил в их души что-то из той любви к языку и литературе, которая сделала из них добрых болгар и способных общественных деятелей. Работа учителем имеет много неудобств — особенно тогда, когда приходится получать зарплату с большими опозданиями или закрывается школа — один из видов стачки, когда остаться не у дел учитель мог каждый год и даже посреди года. Это не удовлетворяло ни амбициям славы, ни желанию быстрого роста, но я с нежностью вспоминаю восемнадцать месяцев моей работы учителем в Пазарджике. Действительно, это не было лишь работой учителя — она наполовину состояла из политической и общественной деятельности, но и сама работа учителем спустя некоторое время превратилась в приятное воспоминание. Я и сейчас испытываю удовольствие и удовлетворение своих амбиций того времени, каждый раз, как встречаю кого-то из тех, кто был моим учеником. Может быть, эта идея — ложная, но я убежден, что воспитанием молодого человека имеет право гордиться и учитель, который его направил на известный благородный путь, кто сумел его влюбить в учебу и честные профессии. Кто знает, может быть, у учителей с многолетним стажем это чувство атрофируется, многочисленные ученики сливаются в единое целое без личностей и индивидуальностей, из благородного призвания воспитателя работа учителем в конце концов не превращается в обычное занятие; но я не занимался этим столько, ни чтобы возненавидеть, ни чтобы начать воспринимать как ремесло. Я покинул эту профессию, когда она еще являлась общественным поприщем.

Гимнастические общества

Сан-Стефанский договор полностью удовлетворил идеалы и стремления болгарского народа. Он являлся венцом славной и победоносной войны, которую предпринял великий русский народ для освобождения своих угнетенных единоверцев и соплеменников. Он соответствовал не только большим жертвам, но и справедливости. Однако заменивший его Берлинский договор посеял в душах болгар разочарование, гнев и полное недоверие к Европе. Накануне Освободительной войны турецкий режим достиг пика своего бесчинства и жестокости. Тысячи людей были убиты, целые регионы — разорены и опустошены. Последствия этого режима были заметны на каждом шагу. И так называемая Европа, от которой восточные народы ждали просвещения и свободы, не только ничего не сделала, чтобы облегчить положение угнетенных и замученных, но и одним росчерком пера отняла у них ту свободу, которую другие — «полуевропейцы» — купили им ценой своей крови.

Неправда была столь велика, столь вопиюща, что ее чувствовал и понимал и самый простой человек в нашем отечестве. Но вместо испуга у нашего народа проснулось чувство веры в себя. Глядя на освободительное войско, торжественно достигшее стен Константинополя, болгары думали, что могут не считаться с волей Европы. И мы, их интеллигенция и их руководители, принялись за подготовку народного сопротивления. В Кюстендилском и Самоковском округах были собраны четы, должные поднять на восстание болгарское население Македонии. Из района Пазарджика явились охотники, которые прошли бы через район Чепина. Собралось общество для сбора денежной помощи. Однажды субботу после полудня председатель пазарджикского судебного совета и я отправились в Пештеру, Брацигово и окрестные села, чтобы подтолкнуть население к жертвенности и сплочению. Повсюду мы произносили патриотические речи. Население нас слушало с вниманием и сочувствием. Даже в городе Пештере, который до освобождения не считался патриотически настроенным по причине смешанного своего населения, нам был оказан хороший прием, и мы смогли собрать для македонцев значительную сумму.

Но самая важная деятельность, которую развила пазарджикская интеллигенция, состояла в организации так называемых гимнастических обществ. Они просуществовали не больше года — полутора лет, но принесли существенную пользу при выработке международной комиссией Органического устава для Восточной Румелии и при первых шагах нового руководства после ухода оккупационных войск. В военной организации гимнастов неоценимая заслуга принадлежит нескольким русским офицерам, имена которых, к сожалению, остались неизвестными. Сначала они отпустили лишь некоторых своих фельдфебелей и унтер-офицеров для обучения немногих явившихся в поле членов гимнастического общества. Но когда и мы, учителя, чтобы поддать пример другим гражданам, положили ружья на плечи, дабы демонстративно отправиться из города на обучение, и когда число добровольных гимнастов превысило двести, они [офицеры] пришли в поле сами и лично стали нас обучать. Учителя, ремесленники, торговцы и рабочие, сопровождаемые офицерами, мы каждое утро рано строем покидали город и с песнями отправлялись на тренировки. Чтобы не вредить основным нашим занятиям, обучение длилось лишь два-три часа. Но поскольку цель гимнастических упражнений состояла в подготовке болгар к защите страны от нашествия извне, то обучение шло быстро. Прежде всего, все начиналось с марширования и поворотов; затем разбор ружья и его чистка; это длилось около двадцати дней. Наибольшее внимание обращалось на быстрое окапывание и точную стрельбу. Также и на использование штыка, сыгравшего в Освободительной войне великую роль. Спустя два месяца мы, учителя, получили унтер-офицерский чин и начали учиться на взводных.

Когда настало время формировать роты и дружины[401], стали интересоваться и более высокопоставленные офицеры русских оккупационных войск. Время от времени они являлись на поле и участвовали в упражнениях. Надо было видеть своими глазами, с каким усердием русские офицеры насаждали военный дух и военное искусство болгарам, чтобы понять, какое большое желание имелось у них увидеть освобожденную ими страну сильной и цветущей.

Но не только в военных делах русские офицеры проявили свои организаторские таланты. И в гражданском управлении они нас учили как детей, с любовью и терпением. При освобождении Болгарии сколько болгар знали или хотя бы были знакомы с канцелярскими порядками? Было несколько десятков молодых людей, служивших в конторах писарями и секретарями и понимавших в бухгалтерии и корреспонденции, но канцелярский порядок и государственные архивы коренным образом отличались от торговой переписки. Достаточно вспомнить, каково было мнение иностранцев о непригодности болгар к организации нового государства и ведению правильного управления им, чтобы оценить труды тех бескорыстных учителей, которые менее чем за два года подготовили весь административный, судебный и финансовый персонал, вопреки всем своим слабостям и ошибкам своей деятельностью удививший недругов Болгарии. Нет сомнений, что заслуживает похвалы и ученик, оказавшийся способным, но талант учителя и его бескорыстную деятельность по подготовке ученика нельзя никогда забывать.

Русские учат болгар управлять

Когда перед Освободительной войной в Константинополе заседала европейская комиссия, большим вопросом, постоянно появлявшимся, как тень отца Гамлета, был вопрос о том, что у болгар нет подготовленных людей для управления. И действительно, какими юридическими познаниями и каким опытом обладала наша интеллигенция в 1876 г.? Все другие народности в Турции находились в более выгодном положении, чем мы. Молодые и образованные болгары сторонились турецкой администрации. Турецкое правительство носило в себе недоверие к ним, а они на него смотрели с презрением. Те, кто был допущен на турецкую службу, за крайне редкими исключениями являлись людьми старыми и полуграмотными. Они не пользовались авторитетом среди населения. Перед болгарами их скомпрометировала служба у турок. Да они и не знали ничего толком о канцелярском порядке. Представители других государств надеялись, что первое время правящим классом в автономных областях будут турки, греки и армяне.

Русские совсем иначе смотрели на этот вопрос. С самого своего вхождения в Болгарию они использовали болгарский элемент во всех службах, высоких и низких. Они были настоящими учителями нашей интеллигенции. И я уверен, что никакая другая армия, оказавшись на месте русской, не могла бы совершить это чудо в столь короткие сроки. Тут кроме усердия, преданности и энтузиазма русских в успехе самого молодого славянского государства сыграла большую роль и близость языка. Мы усваивали русскую команду так просто, как ее усваивали и сами русские. Мы создали незаметно и без каких-либо усилий всю терминологию администрирования, которую другие народы не смогли создать на протяжении десятков лет. Каждый более просвещенный русский офицер считал своим долгом положить свой камень в здание нового государства. Забота о широких улицах, общественных зданиях, школах и церквях проявлялась каждым окружным начальников в своем районе. Еще в первые дни освобождения они вдохнули в нас дух прогрессивности, восстановления, великодушия и отваги. Я не забуду усилий, которые русские прилагали для возведения нашего болгарского государства. Сколько клеветы и обид они стерпели от других народностей и настроенных против нас государств!..

Сомневаюсь, что когда-нибудь русские деятели, особенно офицеры, действовали во благо России с большей искренностью и усердием, чем действовали во благо Болгарии во время оккупационного периода. И я должен тут признать тот грех, что тогда недостаточно оценил русские жертвы и полностью не понял великое значение Освободительной войны. Когда русские войска начали уходить, когда я увидел все болгарское население, стоящее как один человек со слезами на глазах и с поразительной преданностью, чтобы их проводить, у меня будто все в душе перевернулось. Мои сомнения, что русские войска могут не покинуть Балканский полуостров, исчезли навсегда. И перед моими глазами остались лишь их великие дела.

Гимнастические общества постепенно распространялись в селах. Селяне-гимнасты собирали в своей среде добровольные пожертвования и ими оплачивали труд инструкторов-ополченцев, которые несколько раз в неделю их обучали военному искусству. Через гимнастов села связывались с городами, и военная организация приняла достаточно серьезные размеры. Лишь из Панагюриште ничего не было слышно. В какой-то момент явилась депутация от панагюрской молодежи, жаловавшейся на своего мюдюрина[402] (Вылко Нейчов являлся кем-то вроде кмета, но сам себя называл мюдюрином) за то, что он не позволял создать гимнастическое общество. В один праздничный день я был отправлен расследовать дело. Я прибыл в субботу в Панагюриште и в воскресенье вечером вернулся в Пазарджик. Я нашел население достаточно обозленным на него. Оно еще более обозлилось, когда узнало от меня, что оккупационные власти не только не имеют ничего против гимнастических обществ, но и поощряют их образование, поскольку считают, что через них могут воспрепятствовать некоторым положениям Берлинского договора.

Вылко Нейчов был оригиналом всю свою жизнь. Таким я его нашел в Панагюриште. Он жил в доме своего отца — обширном и хорошем здании — один. Я сообщил ему, что на него есть жалобы, и попросил объяснить, почему он против вооружения населения. Он начал перечислять жертвы, которые принесло Панагюриште, особенно его семья. «Видите ли, этот большой дом сегодня пуст; остался лишь я жить бобылем в нем. Хватит жертв. Мы не можем сопротивляться всей Европе». Из этих его слов я понял, что он считает гимнастические общества вооруженным сопротивлением против европейских держав, включая и Россию, потому я начал ему объяснять, что образование гимнастических обществ имеет двоякую цель: во-первых — дипломатическую, во-вторых — военную. Когда представители великих держав убедились, что болгарский народ решил не допустить возвращения турецкого режима в нашу страну, на их решения о будущем устройстве так называемой Восточной Румелии не мог не повлиять этот факт. Я указал ему, что тысячи турецких башибузуков стоят в Родопах[403] и ждут ухода русских войск, чтобы отмстить невинному населению и ограбить его. Когда турецкие власти узнают, что в этой стране существует достаточная военная сила, чтобы сопротивляться нашествию, они станут колебаться, отправлять ли гарнизоны в Балканы и башибузуков в поле. Я сообщил ему еще, что хотя инициатива гимнастических обществ — чисто болгарская, высшие русские власти сочувствуют их образованию и всячески содействуют их процветанию. Они уже уступили несколько тысяч ружей и несколько миллионов патронов в их распоряжение; везде, по всей области, русские чиновники помогают обществам.

Мои слова не могли повлиять на панагюрского мюдюрина. Он осудил самовольные действия русских офицеров и даже назвал их двуличными, поскольку они противоречили заявлениям русской дипломатии о поддержке решений Берлинского договора. Однако в своей встрече с другими видными панагюрцами я им рассказал о пользе, которую наше отечество может извлечь из этой военно-гражданской организации, если действовать умно и с тактом. Они мне пообещали, что создадут общество и будут планировать участвовать в предполагаемых маневрах, которые, по слухам, должны были произойти в окрестностях Пазарджика в присутствии генерал-губернатора Столыпина. Через некоторое время мы получили письма, сообщавшие, что Панагюриште быстро наверстывает упущенное время. Последовавшие события доказали очевидным образом, что гимнастические общества действительно сыграли важную роль при выработке Органического устава Восточной Румелии и при отмене постановления о размещении турецких гарнизонов на границе между Северной и Южной Болгарией.

Турки в Болгарии после освобождения

После того как освободительные войска ступили на нашу землю и наш народ стал участвовать в управлении страной, меня постоянно волновал вопрос о плохом отношении к турецкому населению. За полтора года я несколько раз вступал в конфликты с болгарскими ополченцами, болгарскими чиновниками и крестьянами, защищая невинных турок. Когда я был в Тырново 17, 18, 19 и 20 января 1878 г., то наблюдал в одном постоялом дворе несколько сотен турецких пленных, охраняемых нашими ополченцами. Среди них был и один мусульманский священник, который, увидев, что я смотрю с любопытством и сочувствием, обратился ко мне по-турецки, попросив сказать охраняющему ополченцу вернуть небольшую книжку, которую тот взял по дороге: «Господин, были бы деньги, я бы не просил, может быть, они нужны и ему, но что он будет делать со святой книгой; она для меня дорога, а для него ничего не значит». Услышав эти слова, сказанные смиренным, но симпатичным тоном, я инстинктивно разволновался и, недолго думая, у меня и мысли не промелькнуло, что обтрепанный, запыленный и загорелый ветеран может мне отвесить пинок или осыпать грубой руганью, я строго направился к нему со следующими словами: «А это не твой ли грех, что ты взял его Коран? Ты умеешь читать по-турецки? Быстро отдай ему книгу!»… Ополченец строго посмотрел на меня, немного удивился моей дерзости или моему нахальству и вытащил из-под шинели маленькую, переплетенную хорошей кожей и с позолоченной турецкой надписью книжку. Отдал ее священнику и посмотрел на меня надменно. Я понял, что его совесть очистилась и что он задумал новую дерзость, которая может плохо на мне сказаться, потому поспешил удалиться от него. Священник тронулся следом за мной и стал высказывать мне свою благодарность и благословение. Около меня скопились и другие пленные. Ополченец, который сначала взял и после вернул Коран, смотрел на меня издалека. В это время на постоялый двор вошел офицер, и охранники испугались. Пленники продолжали мне жаловаться, что их недостаточно кормили и что несколько их товарищей, которые не могли идти с дружиной, погибли по дороге… «Лишь бы дальше нас вели московиты, они добрее». Офицер по-русски спросил меня, что говорят пленные, и я ему ответил. Он покачал головой и ничего не сказал. Я обратился к нему: «Невозможно ли помочь этим людям? Они уже безвредны». Но офицер удивился моему заступничеству, но не сделал мне замечания, что я сую нос в чужое дело. Напротив, он ответил мне: «Да, посмотрим, как улучшить их положение».

Через три месяца после этого, когда я приехал в Пловдив из Копривштицы, то увидел сцену, которая меня потрясла. Группа турецких женщин и детей шла по улице и плакала. Стражник, чтобы утихомирить их, начал бить их кулаками. Я вмешался. Подбежало несколько стражников, они принялись меня бранить так, что я посчитал нужным убежать; но в моей душе осталось впечатление, что новое управление не столь идеально, как я воображал. Несколько подобных сцен грубого обращения меня привели к мысли, что значительная часть жалоб не была безосновательной.

Из-за того ли, что я не видел самые последние турецкие злодеяния, или из-за того, что я находился под влиянием английской печати, но в то время мое мнение о притеснениях турок коренным образом отличалось не только от мнения простого народа, но и большинства наших образованных соплеменников. Статья по этому вопросу, отправленная из Пазарджика в газету «Марица», привела лишь к весьма сварливому замечанию в этой газете в качестве объяснения, почему статью не обнародовали. Однако я продолжал и в Пазарджике, и в Пловдиве заступаться за турецкое население, каждый раз, когда видел, что в отношении него вершится какая-либо неправда. Эта слабость меня не покинула и во время Балканской войны[404], когда в своих частных письмах соответствующим министрам я настаивал на наказании всех тех негодяев, которые своими разбойничьими инстинктами опозорили имя болгарина.

Гимнастические общества, пустившие свои ростки почти незаметным образом, с каждым днем развивались и расширялись по всей области. Когда же центральная власть, особенно генерал-губернатор Восточной Румелии генерал Столыпин, начала им покровительствовать и поощрять своими официальными действиями и распоряжениями, они стали казаться обязательными. Административные и окружные власти, еще недавно боявшиеся быть скомпрометированными, если станут явно помогать их развитию, стали соревноваться, кто окажет большую помощь. Поскольку гимнастические общества являлись плодом Берлинского договора, отделившего Южную Болгарию от Северной, множество умеренных болгар смотрели на них как на дружины бунтовщиков, готовящие противопоставить себя всей Европе, включая и Россию, подписавшую Берлинский договор и уже не желающую втягиваться в новую европейскую войну против страшной коалиции всех европейских государств. Нет сомнений, что при таком взгляде на гимнастические общества их основание и развитие было настоящим авантюризмом, но так, как они оформились, и при той цели, которую они себе ставили, они стали благородным средством защиты страны от новых потрясений. И когда генерал Столыпин взял их под свое покровительство, они перестали быть тайными карбонарскими обществами, готовящими бунт внутри страны или вне ее, а превратились в народную гвардию, целью которой являлась защита страны от внешнего нападения. То, что они послужили и во благо фактического изменения Берлинского договора, это неоспоримый факт, но последнее произошло благодаря тактичному руководству делами в области.

Военные маневры гимнастов

Дабы поощрить не только болгарскую молодежь, но и русских офицеров, участвовавших в обучении гимнастов, генерал Столыпин объявил, что желает видеть на маневрах под Пазарджиком всех гимнастов округа вместе с их учителями — взводными, ротными и дружинными командирами. В определенный день генерал Столыпин, сопровождаемый штабом 9-го корпуса, оказался на маневрах, которые представляли собой любопытное зрелище. Не могу точно определить число явившихся гимнастов, но их было между тремя и четырьмя тысячами человек. Все — в своих народных костюмах, но усердие, которое они продемонстрировали, было не меньшим, чем у настоящих солдат. Они были вооружены старыми ружьями. Поскольку при поступлении в гимнастические общества не проходят никакого медицинского осмотра, то некоторые из гимнастов имели слабое телосложение, внутренние недуги, которые при обыкновенном обучении в городе или в селе не проявлялись, но тут на маневрах при усиленной маршировке и беге к определенным для нападения позициям они выявились и привели к печальным последствиям. Я стоял близко к штабу и мог наблюдать все массовые движения гимнастов. Когда после нескольких дружинных движений был дан приказ бежать, несколько человек из гимнастов упали на вспаханные, но не засеянные поля. Сразу же к ним отправилась медицинская помощь, но двух из упавших уже нельзя было привести в сознание.

В Пловдиве, где заседала международная комиссия по выработке Органического устава и где возникла свора чуждых элементов, настроенных враждебно к болгарскому делу, разнесся слух, что на маневрах умерло около сотни человек, и это не от чрезмерного бега, а от неумения стрелять. После того должны были пройти маневры и в Пловдиве, чтобы убедить иностранцев, что гимнастические общества — свободная, но серьезная организация, которая может спасти страну от нашествия извне. Если оставить в стороне оба несчастных случаях, то пазарджикские маневры вышли удачными. Они показали самому населению, что оно может создать серьезную военную силу. До того гимнасты знали лишь, что тут и там обучаются какие-то люди, но когда они увидели, что только пазарджикский округ в первый раз без какого-либо принуждения смог дать около четырех тысяч вооруженных и обученных резервистов, в них укрепилось убеждение, что они — сила, что они уже не та невооруженная масса, которая бежала в Средну-Гору во время восстания.

Чтобы еще больше усилить их веру в собственные силы, русские офицеры им сообщили, что они не будут брошены одни. Сам генерал Скобелев после маневров в Сливене, в которых участвовали и гимнастические общества, публично сказал, что, если на них нападут, пусть знают, что увидят его в своих рядах. Даже генерал Столыпин, хотя и не так явно, поскольку являлся и ответственным политическим лицом — генерал-губернатором Восточной Румелии, заявил во всеуслышание: «Судьба вашей страны находится в ваших руках. Мы вам дали винтовки и патроны, обучили вас с ними обращаться, сейчас их оставляем в ваше пользование. Когда турки увидят, что вы настроены умереть, они не посмеют на вас напасть». И сколь ближе был уход русских войск из нашей страны, столь больше становилось беспокойство болгар, и столь интенсивней — деятельность русских офицеров. Берлинский договор сделал из Южной Болгарии турецкий вилайет, и европейская комиссия, приехавшая в Пловдив для выработки Органического устава для новой области, в первое время делала все, чтобы подвести болгар к мысли, что Европа действительно готовит им турецкий режим, подобный прежнему. Изменения, которые позже произошли в психологии и деятельности европейской комиссии, не могли успокоить болгарское население и вселить в него уверенность, что возвращение прежнего порядка вещей невозможно. Должен был появиться настоящий политический мессия, каким стал генерал Обручев[405], чтобы посеять успокоение в испуганных и в то же время обозленных болгар.

Царский посланник Обручев

Это было в апреле 1879 г. Власти известили население еще за день, что прибудет царский посланник, который им передаст волю царя-освободителя. Какой болгарин тогда мог не благоговеть перед словом русского императора. Перед полуднем все колокола всех пазарджикских церквей начали звонить. Население стало стекаться к церкви Святой Богородицы на Вароше. Мы прекратили преподавать и пошли в церковь. Она была переполнена публикой, которая стояла смирно и лишь время от времени с любопытством обращала глаза к главному входу. В какой-то момент появился высокий статный человек в генеральском мундире. После него вошел полковник Шепелев, бывший пловдивский губернатор, а сейчас — первый русский комиссар в международной комиссии, и некоторые другие офицеры. У генерала Обручева был величественная и самоуверенная походка. Когда он шел среди расступившейся публики, его голова возвышалась над другими… Он отвечал на почтительные поклоны с учтивостью, но и достоинством. Шел тихо и прямо, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, но не давая повод думать, что делает это из любопытства. Он шел прямо к архиерейскому трону, поднялся на две ступеньки, не усаживаясь на сам трон, обратился к присутствующим. (На ступенях церкви его встретило местное духовенство, облачившееся в свои церковные одежды.) Он осмотрел их, подождал немного, пока они разместятся, и стал читать манифест императора, который держал в руке. Он читал его по-русски отчетливо и выразительно. После того пригласил главного священника прочесть его по-болгарски. Как русский текст, так и болгарский перевод присутствующие выслушали с глубоким вниманием. Генерал Обручев бросил еще один общий взгляд и произнес речь, которая начиналась словами: «Вы слышали и поняли ли слова государя императора Александра? Поняли ли, чего он хочет?» В этой своей вразумительной речи он сказал болгарам, что не будет турецких гарнизонов в Балканских горах, что будущее страны зависит лишь от болгар, что договор, подписанный императором, не может не выполняться…

После его речи был совершен молебен с коленопреклонением за здравие и благоденствие царя-освободителя. Пока мы еще не вышли из церкви, мне сказали находиться в комнате церковного настоятельства, бывшей в церковном дворе, поскольку генерал Обручев пожелал частным образом увидеться с некоторыми пазарджикскими видными жителями и деятелями. Комната была весьма скромно обставлена и являлась частью одноэтажного здания. Приглашенных для встречи лиц было четверо. Войдя в комнату, генерал Обручев обратился к нам с вопросом, понимаем ли мы по-русски. Когда мы ему ответили утвердительно, он начал: «Господа, вы недавно слышали императорский манифест и мои объяснения. Сейчас я хочу, чтобы вы мне сказали, каковы причины, по которым населением в вашем округе не хочет примириться с новым порядком вещей? Скажите мне откровенно, ясно и будьте уверены, что я постараюсь оценить ответы со всей русской чистосердечностью». Мы переглянулись между собой, поскольку предварительно не договорились, ни как будем говорить с царским посланником, ни кто будет отвечать на его вопросы. Один из наших товарищей меня толкнул, и я понял, что он хочет, чтобы начал я… Я извинился, что мое знание русского языка слабо, но высказал надежду, что мы сможем друг друга понять.

У самого населения возражения против Берлинского договора и некоторых положений Органического устава были ясно сформулированы, так что их было нетрудно изложить, не утруждая высокопоставленного собеседника. Я начал прежде всего с турецких гарнизонов, которые, согласно Берлинскому договору, Высокая Порта имела право держать на Балканах. Об этом пункте генерал Обручев высказался с большей категоричностью, чем в церкви: «Гарнизонов не будет не только потому, что султан обещал через меня государю императору, но и поскольку те, кто это выдумал, сейчас видят их бесполезность для целостности Турции. Что касается сохранения внутреннего порядка, у вас есть милиция под командованием русских и болгарских офицеров, достаточная для его сохранения. Все зависит впредь от вашего благоразумия, вашей твердости и вашей любви к самостоятельной жизни». Один из товарищей припомнил, что высшие офицеры будут назначаться султаном и, следовательно, действовать в духе турок, а не болгар. Генерал не остановился надолго на этом вопросе, сказал лишь: «Настоящая власть будет не в руках высших офицеров, а тех, кто командует дружинами. Да у Высокой Порты есть и другие, более существенные трудности, она не хочет создавать себе новые».

Будущий генерал-губернатор и будущее областное собрание

Мы надолго остановились на личности будущего генерал-губернатора. Тут генерал оказался более словоохотлив. Наши страхи заключались в том, что он [губернатор] как человек Высокой Порты будет действовать так, как действовали до сих пор турецкие вали[406]. Действительно, Берлинский договор предусматривал, что им будет христианин, но мало ли христиан, турецких чиновников, сказали мы, было хуже самих мусульман? Католик-левантиец, армянин, грек никак не будет лучше Реуфа, Сулеймана. Особенно учитывая, что Органический устав предоставляет большую власть восточнорумелийскому генерал-губернатору. Мы перечислили и некоторые из более важных его атрибутов. «Прежде всего, — ответил генерал Обручев, — не верно, что уставом дана столь большая власть генерал-губернатору. Напротив, он во многих отношениях похож на генерал-губернатора английской свободной колонии. Он во всем будет подчинен Областному собранию и его Постоянному комитету. Но если и существуют какие-то опасения в этом отношении, они исчезнут перед лицом вашего первого генерал-губернатора. Он из вашей народности. Хотя и бывший турецкий чиновник, он не заразился распущенностью турецкой администрации. Он будет столь же патриот, как и вы. На его добросовестность можете положиться». У меня создалось впечатление, что царский посланник был лучше знаком с новым Органическим уставом области, чем мы, и будто был извещен о жалобах, которые услышит от населения в своем путешествии.

Третий вопрос, на который мы обратили внимание царского посланника, был состав Областного собрания. Согласно Органическому уставу, в Областное собрание входило тридцать шесть избранных депутатов, десять — по праву и десять — назначенных генерал-губернатором. Поскольку генерал-губернатор назначался султаном, поскольку главные администраторы[407] назначались также султаном по предложению генерал-губернатора, то даже избранные депутаты могли оказаться под влиянием Высокой Порты; а относительно оставшихся двух категорий — они непременно отразят дух и волю турецкой администрации.

Конечно, теоретически наши страхи имели основания. Менее патриотичное население, чем фракийское, менее скомпрометированное правительство, чем турецкое, более небрежная оккупационная власть, чем турецкая, в первое время веру могли расшатать у болгар, что так называемая Восточная Румелия полностью болгарская. Но генерал Обручев не допускал ничего подобного. Его миссия состояла в том, чтобы убедить болгар: Россия решила исполнить Берлинский договор и будущее румелийцев зависит от них самих. В этом втором вопросе он был очень настойчив. «Вы знаете, господа, — обратился к нам генерал почти что с речью, — какие усилия приложили наши делегаты в международной комиссии, чтобы защитить права этой измученной страны, и они преуспели в этом в большой степени. Выработанный Органический устав дает вам полную автономию, оставляет вам возможность ее развивать и создать себе настоящее народное управление. Насколько мне известно, громадное большинство этой страны — болгары. Если оно не расколется, если поставит себе священным долгом провести болгарских депутатов пропорционально своей численности, теоретические неудобства и справедливости рухнут сразу же в первое время. Кроме того, депутаты по праву в большинстве будут вашими, поскольку кроме двух или трех (тут понимались греческий владыка, турецкий муфтий или кто-то из других меньшинств, но он не вспомнил никакого имени) все остальные будут болгарами или сочувствующими болгарам. Что касается назначения десяти человек депутатов, не стоит забывать, что генерал-губернатор не имеет права назначать их по своему усмотрению. Он будет должен их выбрать из списка самых важных землевладельцев, промышленников и людей свободных профессий, которые в большинстве своем будут болгарами же. Да и результаты выборов не могут не быть руководством к действию для генерал-губернатора, который будет назначать десять депутатов. Постановления Органического устава о национальностях, с одной стороны, в ущерб вам, но, с другой стороны, они дают вам гарантии против произвольных назначений Высокой Порты и генерал-губернатора. У вас нет права извиниться в тот же день и за соперничество с турками и греками. Первые очень не подготовлены для свободного национального или экономического развития, а вторых очень мало числом, чтобы они могли представлять какую-либо опасность. Русское оккупационное управление сделает все, что может, дабы подготовить вас к самостоятельной жизни. Когда в страну приедет новый генерал-губернатор, то найдет все управление в ваших руках, и у него не будет никакого желания делать коренные перемены, которые приведут к потрясениям. Вот почему я вам сказал, что все зависит от вашего умения и такта».

У нас были и другие вопросы, которые следовало поднять, и другие жалобы, которые следовало изложить, но убедительные и резкие ответы царского посланника у нас отняли охоту к этому, и мы стали смотреть друг на друга, не пора ли положить конец разговору. Но генерал Обручев не хотел, чтобы что-то осталось неразъясненным, и сам затронул еще одну проблему: «Не буду отрицать, что в отношении вас произошла большая несправедливость, так же как и в отношении нас, но это не повод отчаиваться. Эту несправедливость можно преодолеть чуть большим трудом и политическим благоразумием с вашей стороны. Не следует забывать, что ваша будущая деятельность будет сопровождаться симпатиями ваших освободителей. Знаю, что вам неприятно, когда ставятся на равных с болгарским языком турецкий и греческий, но эти неприятности загладятся при практическом приложении постановлений. Избегайте насилия и пристрастия. Другое упростится вашим громадным большинством. Постоянный комитет, без которого ваш генерал-губернатор, не может ничего сделать, в большинстве своем будет на вашей стороне».

После этого царский посланник спросил нас о еще одном-двух мелких вопросах и обратился к полковнику Шепелеву, как будто спрашивая его: «Есть ли еще что-то недосказанное?» Последний легонько покачал головой, и генерал вышел. Вышли после него и мы, чтобы проводить его к церковным воротам.

Полковник Шепелев

Я предполагаю, что познания, которыми обладал в таком обилии царский посланник, не только относительно Органического устава, но и положения в стране, в значительной степени — заслуга полковника Шепелева. Последний был человеком интеллигентным, с приятным характером, рожденный быть скорее государственным деятелем, чем военным. Он хорошо владел не только французским, но и английским, и немецким языками. Я познакомился с ним, когда он был пловдивским губернатором. Он совершил несколько путешествий, чтобы познакомиться с губернией. Приехал и в Копривштицу, куда я отправился, чтобы провести отпуск. Он путешествовал со своей супругой и пловдивским окружным начальником, офицером гвардии, каковыми были почти все окружные начальники. Я познакомился с ними, и трое на меня произвели совсем разное впечатление. Госпожа Шепелева была сухой, нежной и очень избалованной женщиной. Она путешествовала просто для развлечения. Окружной начальник путешествовал по должности. Полковник Шепелев интересовался всем, даже бытом населения. Держался снисходительно и учтиво со всеми. Я познакомился с ним, и он произвел очень приятное впечатление. Он пригласил меня на частную беседу и расспросил о многих болгарских делах. Сообщил мне, что в своем путешествии нигде не встречал греческое население, о котором так много говорили в Европе. Кроме нескольких цинцаров[408], все сельское население — болгарское.

Он провел в Копривштице один день и одну ночь. Когда он собрался уезжать, я был приглашен его проводить и отправился на вершины Стрелчи. Там я заметил, что губернатора сопровождает и овчехолмский начальник Шишеджиев. Когда мы уселись на одном высоком месте и стали рассматривать долину Марицы и Родопские горы, представлявшие собой чудесный вид, встал вопрос о характере болгарского населения. Шишеджиев как болгарин и бывший учитель, а сейчас — околийский начальник претендовал на то, что хорошо знает его. На этом великолепном и поэтичном фоне начался крайне прозаичный и даже неприятный разговор. Шишеджиев с большой самоуверенностью и свободой поддержал перед своим начальством мнение, что болгарин еще не готов к свободному и полностью гуманному управлению. В своей административной практике он убедился, что не нужно отказываться от употребления палки. В подтверждение своему тезису он приводил примеры, весьма хитро выбранные и применимые ко всем народам. «Как вы отправите в тюрьму простака, едва понимающего, что он делает? Этим вы наказываете не его, а его невинное семейство, которое лишается на это время своего хлеба насущного. Ударьте его 19 и 6, тогда он догадается, что наказан, и после того начнет лучше работать».

Меня возмутил этот цинизм, и я высказал негодование этими проповедями из уст официального лица. «Мне кажется, — сказал я со злостью, — что турки были столь же правы, сколь и господин Шишеджиев, когда делили население на гяуров и правоверных, первые из которых заслуживали дубину, а вторые — снисхождения к их преступлениям. Если необходимо допускать розги как законное наказание, то стоит их применять не только к селянам, которых господин Шишеджиев считает простаками, но и к гражданам вместе с окружными и околийскими начальниками. Особенно это наказание следовало бы применять к тем администраторам, которые им пользуются без разбору, что даже превзошли в этом и турок». Околийский начальник Шишеджиев, о котором в Копривштице говорили, что он заставлял стражников бить крестьян, принял эти слова на свой счет и начал защищаться, рассказывая забавные случаи. Окружной начальник его поддерживал в некоторых случаях, а полковник Шепелев принял мою сторону и тем придал спору более мирный характер. Госпожа Шепелева ужасалась, слушая, что бывали крестьяне, забитые до полусмерти. Она в какой-то момент повернулась к мужу и заметила, что недостаточно не одобрять такое наказание — его надо запретить. Этим закончился наш неприятный спор. Мы пожелали гостям счастливого пути, и они отправились в Стрелчу, ютившуюся внизу между лесистыми вершинами.

С тех пор мы с полковником Шепелевым стали не просто знакомыми, а друзьями. Каждый раз, как встретимся, он меня останавливал и расспрашивал о наших делах. Последний раз я его видел, когда он был кем-то вроде советника князя Александра Баттенберга. Я уже являлся депутатом Областного собрания Восточной Румелии. Он ехал через Пловдив в Россию. Он очень похвально отозвался о первых шагах восточнорумелийского населения при новом режиме. Из намеков и косвенных суждений я понял, что он не доволен поведением князя Александра. Шепелев высказал опасение, что новый князь ударится в крайности. Последовавшие события мне дали возможность понять точный смысл его слов[409].

Объезд генералом Обручевым области, его объяснения царского манифеста и его личные связи внесли успокоение не только в широкие массы населения, но и в те круги, которые считались крайними и непримиримыми с положением, созданным Берлинским договором и международной комиссией. Эти круги являлись руководителями гимнастических обществ, представлявших собой организованную часть народа. Их сила проявилась на первом, неофициальном областном собрании, проходившем в Сливене. Оно длилось почти всю неделю, и в нем приняли участие делегаты от всех околий Южной Болгарии. Я был единственным представителем пазарджикской околии. Сливен был выбран как чисто болгарский город, удаленный от иностранных интриг, где патриотическое движение было очень сильным. Наши решения держались в тайне от всех, кроме русских высших кругов. Планы, которые строились там, состояли в том, что народ должен быть готов сопротивляться и с оружием в руках, если в области появятся регулярные или иррегулярные войска. По поводу этого вопроса имел место спор. Но когда из торжественно высказанной воли императора стало ясно, что не будет гарнизонов в Балканах, что внутренний порядок будет охраняться румелийской милицией и жандармерией, воинственная запальчивость ослабла, и решения сливенского областного собрания утратили свое значение.

Поездка генерала Обручева имела решающее значение для поведения русских офицеров. До той минуты была заметна какая-то разница между русскими дипломатическими представителями и русскими оккупационными властями. Множество офицеров верило, что Россия добровольно и искренне не подчинится несправедливым и унизительным для их победоносного оружия решениям Берлинского договора; но когда они услышали из уст царского посланника слова, ясные и категоричные, гласившие, что подписанное императором или его полномочными представителями свято и неизменно, они сосредоточили всю свою деятельность на подготовке болгар к новым условиям. И это получилось так удачно, что переход из одной стадии в другую произошел почти незаметно для внешнего взора, и когда в Пловдив приехал только что назначенный главный управляющий Восточной Румелией Алеко Богориди[410], все управление находилось в руках представителей местного населения, которые уже приобрели опыт во время русской оккупации. Большая часть служб была приспособлена к положениям Органического устава.

Отправка последних русских войск

Сколь ближе становился день, когда последние остатки русских оккупационных войск тронутся в путь, столь сильнее замечалась привязанность, возникшая между обоими единоплеменными и единоверными народами. Военная жизнь везде груба. Победители горды. В эпоху освобождения болгарские города не предоставляли никаких удобств. В Пазарджике, где я продолжал учительствовать, не существовало никаких казарм или других общественных зданий, в которых помещались оккупационные войска. Потому городской совет был вынужден определить квартиры как для офицеров, так и для солдат. При таких условиях не могли не возникнуть недоразумения между хозяевами домов и живущими бесплатно квартирантами. Даже когда войска той же народности, что и население, все же их проживание в домах становится докучливым и приводит к столкновениям. Я сам жил на квартире (конечно, платя за наем) и имел прекрасную возможность наблюдать, что происходит в соседних домах. К моему большому удивлению, я не заметил насильственных действий с одной стороны или противодействия — с другой. Русские офицеры в целом были очень учтивы, а солдаты — исключительно услужливы. За несколько месяцев они стали частью семей и делали почти все работы по дому, которые им поручали хозяева домов: кололи дрова, мели, носили воду и пр. Но если сегодня разместить болгарские войска в домах какого бы то ни было города, взаимные раздоры и обвинения будут большими, за значительно меньшее время населению это надоест, и оно выдохнет, когда войска уйдут. Я ожидал, что жители Пазарджика хорошо проводят своих долгих гостей, но одновременно и обрадуются, поскольку дома освободятся от солдатского опустошения. Потому я был поражен, когда заиграла музыка, забили барабаны и по широкой длинной улице начали становиться в строй солдаты и офицеры. Все ворота были раскрыты. Все домочадцы вышли проводить войска. Это были не солдаты и офицеры, пришедшие из далекой земли, а близкие люди, оставившие незабываемые воспоминания. «Прощай, Ваня». «До свидания, Пенко!» После рукопожатия — вручение букетов, горькие слезы. В конце концов была дана команда «По коням!». Тронулись бескрайние ряды. С обеих сторон улиц слышались поздравления, махали руками. Дети кричали: «Ура!» И через час город опустел и стал походить на мертвый. Все ощущали какую-то пустоту. Вместо облегчения население почувствовало тоску. Уход русских войск был уходом близких людей.

Русские о русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

С. А. Цуриков

«Подробности пережитого счастливого прошлого»

Русский офицер Сергей Андреевич Цуриков родился 11 октября (29 сентября) 1848 г. Происходил из дворян Орловской губернии. По окончании военной гимназии в 1865 г. поступил юнкером в 4-й уланский Харьковский полк, а через год — в Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище. После завершения обучения в 1868 г. переведен в 8-й гусарский Лубенский полк и вскоре произведен в корнеты. В 1871 г. был переведен в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк корнетом. В 1876 г. произведен в штабс-ротмистры за отличие по службе.

17 (5) апреля 1877 г. перед самым началом русско-турецкой войны назначен ординарцем главнокомандующего действующей армией на Европейском театре военных действий. Был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом за форсирование Дуная, Золотым оружием за осаду Плевны и 17 (5) сентября 1877 г. произведен в ротмистры за боевые отличия при обороне Шипкинского перевала. Также был награжден сербским Офицерским крестом и румынским Железным крестом.

По окончании войны вернулся в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. В 1878 г. назначен командиром 4-го эскадрона. В марте 1881 г. назначен заведующим хозяйством полка. 12 (24) апреля 1881 г. произведен в полковники. В следующем году назначен командиром 2-го дивизиона полка, однако через год опять переместился на хозяйственную должность, став помощником командира полка по хозяйственной части. В апреле 1888 г. назначен начальником Варшавской пожарной команды, а затем был уволен в запас армейской кавалерии с оставлением в должности. В 1897 г. С. А. Цуриков был уволен из запаса в отставку с награждением чином генерал-майора. В отставке проживал в городе Карачеве Орловской губернии, служил земским начальником 4-го участка Карачевского уезда. Скончался в 1910 г. Был женат на дочери турецкого подданного Таисии Сергеевне (урожденной Фодульнаковой). Был награжден орденами Св. Станислава 2-й степени (1881) и Св. Анны 2-й степени (1883).

Воспоминания публикуются по первому изданию: Цуриков С. А. Воспоминания о войне 1877–1878 годов // Исторический вестник. СПб., 1901. Т. 83. № 1. С. 118–140; 1901. Т. 84. № 4. С. 429–431.

I

По воле его императорского высочества главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича Старшего я был вызван 1 апреля 1877 г. в город Кишинев из Варшавы, места расположения л[ейб]-гв[ардии] Гродненского гусарского полка, в котором я служил. Через 24 часа по получении телеграммы я уже собрался в дорогу, поставил в вагон верховых лошадей и после напутственного молебна выехал по назначению. Когда в Кишиневе явился я к главнокомандующему, его высочеству угодно было обратить внимание на мой скорый приезд и милостиво заметить, что я успел прибыть быстро, по-кавалерийски. Вскоре приехал в Кишинев государь император[411], и затем я был послан в мою первую командировку к генералу Скобелеву 1-му[412] для передачи письменного приказания перейти границу, так как война была уже объявлена[413].

У генерала Скобелева 1-го я встретил временно прикомандированного к нему адъютанта главнокомандующего, штаб-ротмистра Дерфельдена 1-го[414]. Привезенное мною известие об объявлении войны и начале военных действий произвело на всех глубоко радостное впечатление. После этого Кавказская казачья бригада тронулась вперед и благополучно перешла границу; я же вернулся обратно в Кишинев. Спустя некоторое время нас, ординарцев, потребовали в Плоешти, где затем были организованы и посланы для обрекогносцирования берегов Дуная небольшие партии, каждая из двух или трех человек разведчиков. Мне выпала счастливая доля находиться в партии, в коей участвовал его императорское высочество, великий князь Николай Николаевич Младший[415] и которая под начальством и руководством Генерального штаба подполковника Сухотина[416] произвела рекогносцировку у Ольтеницы[417] против Туртукая[418].

В то время Дунай был в полном, необычайно многоводном разливе, и только у самой Ольтеницы течение реки, урегулированное дамбою, давало возможность перестреливаться с появлявшимся на противоположном берегу неприятелем; но успех подобных перестрелок для обеих сторон был сомнителен, хотя у нас и случались весьма незначительные потери от ружейного и артиллерийского огня. Такие же потери были, вероятно, и у турок. Однажды утром один из казаков на месте положил из берданки двух турок, рискнувших слишком близко подойти к реке за водой.

Туртукай стоит на горе, и вообще характер его местности похож на Систовскую. В то время у Туртукая возводились укрепления. Вскоре после возвращения из командировки мне поручено было отвезти пакет к князю Святополк-Мирскому и остаться в его распоряжении. Князя и его дивизию я догнал на последнем переходе к городу Александрии, где я и явился к нему передать пакет. Потребовав меня к себе ранним утром следующего дня, князь вручил мне пакет и при этом сказал:

— Передайте в городе Зимнице командиру Брянского полка[419]. Предупреждаю вас, что, ввиду чрезвычайной важности поручения, именно посылаю вас как ординарца главнокомандующего, и уверен, что пакет передадите точно и быстро в собственные руки командира полка.

Исполнив в точности возложенное на меня поручение и получив в Зимнице от командира Брянского полка расписку, я отправился к своим бывшим однополчанам, лубенским гусарам[420], которые после радушного приема предложили мне посмотреть Дунай, город Систово и все, что казалось тогда особенно интересным и достойным внимания. Я воспользовался этой поездкой для рекогносцировочных целей: набросал в памятной книжке кроки[421] и сделал довольно полное описание берегов Дуная, находившихся там укреплений, города Систова и общего характера местности на более выдающихся пунктах. По окончании этой рекогносцировки, на рассвете, я выехал обратно в город Александрию, где встретил конвойных казаков. Их присутствие в этом городе удивило меня, но лично знавший меня старший урядник объяснил мне суть дела: в Александрии инкогнито находился главнокомандующий; приезд его императорского высочества составляет большую тайну. Слезши с коня у квартиры князя Святополк-Мирского, я вошел с докладом в комнату, где застал главнокомандующего и тут же находившихся — начальника штаба генерала Непокойчицкого, помощника его генерала Левицкого и генералов Радецкого и Драгомирова. Его императорское высочество, поздоровавшись со мной, спросил меня:

— Ты откуда?

— Из Зимницы, — отвечал я.

— Вот и прекрасно! Рассказывай, что ты там видел.

Тогда по своей памятной книжке и по лежащей на столе карте я сделал подробный доклад, которым главнокомандующий остался доволен, и затем спросил меня:

— Ты здесь упоминаешь об острове, а был ли ты на нем? Топкий он или нет?

— На нем я не был, — отвечал я, — но видел там пасущихся лошадей, которые ходят по нем совершенно свободно, не проваливаясь.

— Вот видите, что я прав! — изволил заметить главнокомандующий, милостиво поблагодарил меня за рекогносцировку и назвал молодцом, присовокупив при этом: — За рекогносцировку назначаю тебя в распоряжение генерала Драгомирова, а пока отправляйся в деревню Драчи, никому не говори, что ты меня здесь видел, и дожидайся там.

Простившись с любезным и гостеприимным хозяином, князем Святополк-Мирским, я с радостным чувством, что угодил главнокомандующему, отправился в деревню Драчи, смутно догадываясь, куда и зачем поехал его императорское высочество и почему именно его интересовала моя рекогносцировка. Предстояла переправа, ожидался первый бой, ведение которого вверялось избранному генералу Драгомирову, который своим решительным движением вперед должен был сделать почин целому ряду грозных кровавых событий. И неужели я назначен в его распоряжение? Это была великая для меня честь: в столь громадном государственном деле, в первом бою мне предстояла возможность тоже принести свою посильную долю пользы. Подъезжая к деревне Драчам, я встретил подходящую туда же на ночлег главную квартиру. Этой встрече я очень обрадовался, потому что при главной квартире находились мои вещи, и я мог переменить белье, запастись необходимейшими предметами и отдохнуть до приезда главнокомандующего. На другой день приехал его императорское высочество и перед вечером потребовал к себе в палатку великого князя Николая Николаевича Младшего и меня. Когда мы вошли в палатку, главнокомандующий обратился к нам со следующими словами:

— Я вас назначаю на переправу в распоряжение генерала Драгомирова; будете состоять при нем и исполнять его приказания, вернетесь же обратно, когда он вас откомандирует. Помните, вы никому не должны говорить, зачем и куда вы посланы; и если я узнаю, что тайна предстоящего дела сделается известной по вашей неосторожности, то я тебя, — главнокомандующий обратился к своему сыну и потом указал на меня, — и тебя прикажу расстрелять. В Зимницу вы должны въехать так, чтобы не обратить на себя внимания. — После этого главнокомандующий благословил, обнял и поцеловал сына, а мне милостиво подал руку.

Мы тотчас же с великим князем Николаем Николаевичем Младшим отправились снаряжаться в путь и задолго до рассвета уже следовали к Зимнице. С нами были еще л[ейб]-гв[ардии] Казачьего полка корнет Янов, назначенный состоять при великом князе, да три казака того же полка. Не доезжая верст около десяти до Зимницы, мы решили остановиться и дождаться вечера, чтобы въехать в город впотьмах. Мы сделали привал у сливающегося с Дунаем огромного озера, вдоль берега которого стояли аванпосты от Лубенского гусарского полка. Здесь я встретился с моим старым товарищем Роговцовым, у которого почему-то все лицо было исцарапано и заклеено липким пластырем. Оказалось, что накануне лошадь понесла его в лесу и он об ветви исцарапал себе лицо. С тех пор я его больше не видел. Та же лошадь, как я потом узнал, вскоре после переправы, во время одной из схваток лубенских гусар с черкесами, опять понесла его и врезалась в отступавшую под натиском гусар черкесскую сотню; эта резвая и дурного нрава лошадь настолько и так быстро отделилась от своего эскадрона, что не было никакой возможности выручить любимого всеми корнета Роговцова, который, у всех на глазах, до того был изрублен черкесами, что по окончании дела нельзя было разыскать его останков. Уже совершенно стемнело, когда мы, въехав в Зимницу, без особенного труда нашли дом начальника дивизии. Оказалось, что у него собрались начальники частей, и мы, в ожидании возможности явиться, сели на скамейку возле крыльца. Мы страшно проголодались, так как съестного ничего с собой не взяли; а тут, как нарочно, генеральский денщик из свежего, еще теплого хлеба приготовляет бутерброды. Наконец стало невтерпеж, и я обратился с просьбой к денщику дать нам немного хлеба, но получил категорический ответ, что хлеб, мол, готовится для генерала, и шабаш! Долго еще нам пришлось сидеть на скамейке, нюхая запах свежего хлеба. На этот раз его высочество говорит мне:

— Есть хочется ужасно! Прошу вас, сходите еще раз к денщику и дайте ему за кусок хлеба несколько золотых.

Я опять отправился, рассчитывая верного слугу соблазнить золотом, но моя экспедиция снова не увенчалась успехом, и я получил, несмотря на предложенные червонцы, все тот же роковой ответ, что хлеб, мол, для генерала. После этой новой неудачи пришлось терпеливо ожидать времени представления генералу. Вот, наконец, на лестнице послышались голоса и явственное приказание генерала:

— Проси приезжих.

Мы вошли в комнату и выстроились по старшинству. Генерал, никому не подавая руки, каждого из нас осмотрел с ног до головы и сказал:

— Удивляюсь, зачем его высочество прислал вас ко мне; у меня и своих есть много, управимся и без вас. А впрочем, это — его воля, поэтому будьте при мне.

Генерал поклоном дал нам знак удалиться; мы вышли и опять сели на ту же злосчастную скамейку, а денщик все еще не кончил своей возни с бутербродами, и запах свежеиспеченного хлеба так и стоял в воздухе. Вдруг до нашего слуха долетел сигнальный рожок у турок. Мы подумали, что неприятель заметил приготовления к переправе; но потом оказалось, что это был обеденный сигнал. Вот послышался скрип колес. Это везли понтоны для спуска в рукав Дуная, откуда они должны были пройти в самую реку, взять на себя десант для переправы его на турецкую сторону. Вышел генерал, мы встали и пошли за ним. За генералом тронулись откуда-то вдруг появившиеся войска. Следовали сперва берегом рукава, потом спустились вниз, перешли устланный соломой мостик, еще прошли с версту по сухому иловатому острову и очутились на берегу Дуная. Все время следования соблюдалась полная тишина без всяких разговоров и приказания отдавались шепотом. Впрочем, каждый так хорошо знал свое дело, что и без приказаний, казалось, было бы можно обойтись. Противоположный берег Дуная нам казался черною линией. Ночь была лунная, но иногда набегавшие тучки заволакивали луну, и тогда становилось темно; когда же луна опять выплывала из-за тучек, становилось так светло, что с противоположного берега турецкие часовые, казалось, не могли не заметить стоящих на берегу наших батальонов. Чтобы убедиться, насколько наши батальоны могли быть заметны туркам, я хотел отойти на расстояние, приблизительно равное ширине Дуная, но не успел я сделать около ста шагов, как батальоны мне уже казались черными кустами, тем более что левый фланг действительно примыкал к кустам, где впоследствии был устроен перевязочный пункт. Погода стояла тихая, лишь к утру посвежело. Артиллерия заняла свои места: одна часть ее стала правее сборного пункта, а другая — много левее рощи, в которой был перевязочный пункт, приблизительно против Бардина[422].

II

На основании сведений, добытых во время прежних рекогносцировок, расположение турецких сил, как оно потом в действительности и оказалось, предполагалось следующее: над угловой и фронтальной батареями, возведенными каждая на четыре орудия, расположен был на горе у Систова лагерь трехтысячного турецкого отряда; вдоль берега реки стояли посты; у устья ручья Текир-Дере находилась занятая пехотной частью караулка и у Бардина, восточнее Систова, — семитысячный турецкий лагерь. Тихо, без всякого шума, подошли понтоны и левыми бортами причалили к берегу. Начальник дивизии перекрестился, сказал: «С Богом» и махнул рукой. Началась переправа. Все было заранее предусмотрено, обдумано и расписано, как по нотам: каждый без суеты пошел на свое место. Люди, снимая фуражки и крестясь, стали садиться на понтоны, головная часть десанта тихо отчалила. С понятной среди подобной обстановки тревогой ожидали мы, что каждое мгновение тайна нашего смелого предприятия будет открыта неприятелем; но наши опасения были напрасны: турки спали непробудно, и первый рейс выгрузился без выстрела. Люди штыками перекололи засевшую в караулку у Текир-Дере пехотную часть, разломали эту постройку и заняли ближайшую возвышенность. Тогда только турецкие часовые догадались открыть огонь по подходящим к берегу понтонам. Поднялась тревога. Наши понтоны обратно причаливали к берегу и с новыми частями десанта опять переправлялись через реку. Систовские батареи открыли огонь, но гранаты, высоко перелетая над нами, падали в позади находящуюся глубокую лужу, со дна которой, безвредно разрываясь, подымали высокие столбы воды.

В это время стало светать, поднялся свежий ветер, взволновавший поверхность реки. Семь понтонов быстрым течением были снесены ниже устья ручья Текир-Дере к вардинскому лагерю, откуда уже поспешал к берегу поднятый тревогой неприятель, и именно к этому месту сносило наши понтоны. Издали казалось, что гребцы совсем перестали работать и не стараются пристать к берегу, а на самом деле они выбивались из сил, чтобы высадиться у Текир-Дере. Быстрое течение несло их на верную гибель: лишь только понтон подплывал к скалистому берегу, занятому турецкими таборами, раздавался ружейный залп, и понтон шел ко дну реки. Пока подходил новый понтон, турки успевали зарядить ружья, и снова раздавались залпы. Таким образом один за другим погибли семь понтонов с двумя орудиями и лошадьми, а с ними целые десятки людей, и роковое место бесплодной гибели бесследно сглаживалось набегающими волнами Дуная. Только несколько человек успели спастись вплавь. Из них я потом видел артиллериста и матроса, который, получив много огнестрельных ран, был вынесен течением на необитаемый остров, где на третий или четвертый день нашли его наши моряки едва живого от потери крови и голода. Вскоре он умер в Зимницком госпитале. С этим героем-страдальцем связано воспоминание об одном из многих высокочеловечных поступков в Бозе почившего великого освободителя Болгарии. Всем участникам последней кампании навсегда незабвенны христолюбивые подвиги царя, когда он появлялся по возможности всюду, где только страдал наш богатырь-солдат, и благодатным взором, отечески протянутой рукой облегчал тяжкие страдания множества раненых. Узнав о безнадежном положении израненного моряка, его величество навестил его в больнице, утешил страдальца своей высокой монаршей милостью и собственной рукой возложил на него знак отличия военного ордена[423]. Насколько помнится, это был первый знак, пожалованный в минувшую войну.

Перестрелка на турецком берегу все усиливалась, но я не мог по направлению огня разобрать, где находились наши, а где — турки. Поэтому я обратился за разъяснением к генералу, который отвечал:

— Сам не знаю, но пора ехать туда.

На поданный понтон вошли генералы Драгомиров и Скобелев, начальник штаба Якубовский[424], капитаны: адъютант великого князя Ласковский[425] и Сухотин, штабс-капитан Котельников[426] и я. При этом генерал Драгомиров обратился к великому князю Николаю Николаевичу Младшему со следующими словами:

— Ваше высочество, поручаю вам дальнейшие наблюдения касательно посадки людей на понтоны и их отправления.

В эту минуту артиллерийский бой был в полном разгаре, наши снаряды осыпали Систовскую батарею, которая держалась стойко и непрерывно посылала к нам ответные чугунные гостинцы. От усиленного и меткого огня систовских батарей место посадки наших войск сделалось весьма опасным; ввиду этого во избежание возможности замешательства в частях, которые впервые попадали в сферу огня, назначение великого князя руководствовать столь важным в данную минуту делом быстрой и непрерывной посадки войск на понтоны было во всех отношениях целесообразно. Присутствие сына августейшего главнокомандующего на таком жарком пункте, как место переправы, сильно ободряло и успокаивало необстрелянных солдат. В этом назначении, между прочим, сказалась военная опытность М. И. Драгомирова, глубоко понимавшего всю великость совершающегося события, равно как и вверенных ему подчиненных. Как оказалось впоследствии, нервное напряжение на месте переправы было так велико, что один из более значительных начальников подвергся душевной болезни. По нашему понтону во время переезда через реку пущено было несколько безвредных пуль, и мы благополучно пристали к берегу, возвышавшемуся глинистым отвесом, на котором стояла уже разрушенная караулка. Как только мы вошли в ущелье ручья Текир-Дере, то сразу очутились в сфере жестокого ружейного огня. Раздавались потрясающие душу ожесточенные возгласы наших и турок, но трудно было что-нибудь видеть, потому что все ущелье покрыто было рощами, садами и виноградниками, равно как и постепенно возвышающиеся над ними сжимающие его горы. Выбежавший вперед генерал [М. Д.] Скобелев быстро ориентировался и, вернувшись, сказал генералу Драгомирову:

— Ну, Михаил Иванович, поздравляю тебя с победою!

— Ты почему знаешь, разве разберешь, что они кричат? — спросил генерал Драгомиров.

— Это ничего, что они кричат вздор; люди первый раз в бою и горячатся, — заметил генерал Скобелев, — но я узнал о победе по лицам солдат.

Тогда генерал Драгомиров отдал мне свое первое приказание.

— Вернитесь на берег, — обратился он ко мне, — соберите людей, которые успели высадиться, и прямо ведите ко мне; это будет наш первый резерв, пока не восстановится общий порядок.

И действительно, по мере того как подходили понтоны, люди небольшими кучками выскакивали на берег, бежали вперед на выручку своим и, натыкаясь в кустах и виноградниках на турок, стремительно бросались в рукопашный бой. Бой шел хорошо, но разрозненно; поэтому генерал хотел иметь в своем исключительном распоряжении хотя незначительную, но нераздробленную часть, вокруг которой мог бы сосредоточиться общий резерв. Во всю прыть побежал я к берегу реки, где застал уже высадившуюся часть, около полуроты, при фельдфебеле, но без офицера. Мое приказание выстроиться было неохотно принято людьми, и они исполнили его довольно медленно. Но при подобной обстановке каждая минута имела громадное значение. Подражая складу речи начальника дивизии, я поспешил объяснить людям всю великую важность полученного от него приказания. Это подействовало: фельдфебель, не дожидаясь прибытия своего офицера, скомандовал:

— Направо, ряды вздвой, шагом марш!

Полурота сделала построение, но все-таки как-то недоверчиво. Я стал на правом фланге, и мы двинулись. Как только втянулись мы в ущелье ручья Текир-Дере, правофланговый, шедший рядом со мной, был ранен, и, чтобы это обстоятельство не произвело дурного впечатления на людей, я скомандовал: «Бегом марш!» Но, пробежав не более 20 шагов, я оглянулся и, к великому огорчению своему, увидел, что люди продолжают идти шагом. От волнения и страшной физической усталости я готов был в изнеможении повалиться на землю. К счастью, наткнулся я на санитаров, несших тяжело раненного. Они объяснили мне, где находится начальник дивизии; следовало идти прямо по ущелью, повернуть влево по углубленной дороге и подняться на гору. Услышав, где находится генерал, мои люди словно преобразились, фельдфебель стал подсчитывать ногу; я просто не узнавал людей, едва поспевая за ними моим усталым и непривычным шагом. По указанию санитаров, я скоро отыскал генералов Драгомирова и Скобелева и всех сопровождающих лиц. Генерал приказал мне перебраться через крутой овраг и рассыпать цепь от края оврага до стоящего на бугре дерева. Овраг представлял из себя почти отвесные откосы. Мы спустились с великим трудом и стали подыматься, цепляясь руками за корни и ветви кустарников.

Выбравшись из оврага, я рассыпал цепь, или, вернее сказать, отдал об этом приказание фельдфебелю, дело же делалось само собой: люди легли и открыли огонь по туркам, которые находились от нас в каких-нибудь 200 или 300 шагах. Я тоже лег и затеял разговор с рядом лежащим унтер-офицером. На вопрос мой, почему люди меня неохотно слушали, когда я прибежал за ними к берегу, он отвечал, что они никогда еще такой формы, как моя гусарская, не видали и приняли было меня за англичанина; поэтому не хотели за мной следовать. Вдруг услышал я сигнал, напоминающий «отступление»; он неприятно удивил меня, но объяснение унтер-офицера меня успокоило. Оказалось, что начальник дивизии заранее объявил вверенным ему частям, что отступления не будет, и если услышат подобный сигнал, то он будет подан или каким-нибудь изменником, или неприятелем, чтобы нас сбить с толку; но так как у нас изменников быть не может, добавил мой сосед, то это, должно быть, забавляется неприятель. Вскоре подошел ротный командир с субалтернами[427] и с остальной частью роты. Я сдал ему командование цепью и, перебравшись опять через крутой овраг, явился к генералу, который стоял на прежнем месте и выравнивал постепенно прибывавших на позицию отдельными кучками людей, по мере того как причаливали понтоны. Сплошной линии не было: наши мелкие отрядцы с переменным счастием дрались с турками, и пока только приведенная мною полурота образовала собою центр позиции, которую еще до моего прибытия выбрал капитан Генерального штаба Мальцев[428]. Генерал то и дело посылал нас вперед то остановить слишком зарвавшуюся кучку людей, то двинуть вперед почему-либо отставшую. Таким образом восстановился относительный порядок по линии нашего наступления. В это время турки значительно усилили свою цепь подоспевшим резервом. Неприятель находился от нас в 300 шагах, и нас разделяла только пологая балка. Тут генерал Скобелев обратился к начальнику дивизии со следующими словами:

— Михаил Иванович, я хорошо знаю этих азиатов — лишь только начнем отступать, они сейчас вообразят, что нас победили, поэтому давай соберем сюда за кусты ближайшую часть цепи, а остальным прикажи произвести фальшивое отступление вон до тех кустов, что в ста шагах позади нас, и, когда турки бросятся за отступающими, мы ударим им во фланг.

Генерал Драгомиров согласился с предложением генерала Скобелева и послал меня по цепи с приказанием отступать до условленного места, а генерала Скобелева — собирать людей для засады. Между тем турки перешли в наступление, и их красные фески уже показались на склоне балки, как вдруг на левом фланге грянуло «ура» — такое «ура», по которому каждый, бывавший в бою, безошибочно заключит, что дело уже окончено в нашу пользу. Это грозное «ура» мощно и быстро разливалось по всей цепи и, наконец, дошло до нас, и мы вместо отступления дружно и неудержимо рванулись вперед на врага, с таким же потрясающим всесокрушающим «ура». Наступавшие было турки быстро повернули назад: сначала их фески были нам видны на противоположном склоне балки, но затем они быстро скрылись в чаще кустарников, так что было бесполезно преследовать их огнем. После этого генерал опять послал меня назад к мельнице, чтобы останавливать там людей, прибывающих на понтонах; в то же время отдано было приказание остановить преследование неприятеля, вернуться на старую позицию и окопаться. Мельница, к которой я был послан, находилась на ручье Текир-Дере, недалеко от его впадения в Дунай. Здесь произошла одна из схваток; с обеих сторон были убитые, но наших, как атакующих, оказалось несколько больше. Когда мне пришлось вновь проходить мимо мельницы, казаки предупредили меня, что оттуда стреляют. «Если стреляют, — заметил я мимоходом казакам, — то подожгите мельницу». И действительно, оттуда в меня стреляли. На обратном пути к берегу я уже нашел всю мельницу охваченною огнем; в пламени погибли засевшие в ней турки, которые стреляли по одиночным людям.

Главный бой на нашем левом фланге увенчался блестящим успехом. Генералы Драгомиров и Скобелев и все сопровождавшие начальника дивизии лица собрались недалеко от мельницы. Тот самый генеральский денщик, который накануне переправы отказал нам в куске хлеба, появился теперь с огромной деревянной флягой с румынским вином и со вчерашними бутербродами.

Михаил Иванович пригласил нас разделить с ним закуску и сказал нам:

— Беру обратно слова, сказанные мною вчера. Я во многом обязан вашей помощи; многое зависело от своевременной и толковой передачи приказаний; одним словом, вы были моими помощниками. Так и доложу главнокомандующему, а теперь позвольте каждого из вас обнять. В лице вас обнимаю и сердечно благодарю всех отсутствующих прочих участников славного дела.

Наскоро закусив, мы отправились на наш правый фланг против Систова. Тут бой был непродолжителен, так как Систовский турецкий отряд был наполовину меньше Вардинскаго отряда, с которым мы имели упорное дело на нашем левом фланге. Турки, боясь быть отрезанными, оставили свою Систовскую позицию, лишь только 4-я стрелковая бригада[429] заняла командующие над деревней Царевич высоты. Жители встречали наши войска с неописанным восторгом. Каждый наперерыв старался залучить к себе гостя, накормить его и уложить спать. Солдатам в изобилии давали вино, табак, водку. Женщины бросали под ноги цветы, целовали руки и стремена всадников. Со всех сторон раздавались радостные приветствия: «Добро дошел, братушка!» Все лавки в городе были заперты. На болгарских домах и лавках белели изображенные мелом кресты. Турецкие дома и лавки были разграблены. После долгих поисков мне наконец удалось разыскать квартиру начальника дивизии, который уже успел пообедать и занимался делами. Мне отвели комнату и тоже накормили. Моя усталость была так велика, что я повалился на голую скамью и заснул мертвецки. Слишком много во время дела пришлось ходить пешком и пережить новых сильных ощущений. На следующий день начальники частей собрались к тому месту, где на берегу Дуная стояла турецкая караулка, до того разрушенная, что почти ее следов не осталось. Вскоре подошла к берегу паровая лодка, и из нее вышел, весь сияя радостью, наш главнокомандующий. Его императорское высочество обнял и благодарил корпусного командира и начальника дивизии и послал своего сына с докладом к государю. Вместе с великим князем Николаем Николаевичем Младшим отправились капитаны Ласковский, Сухотин и я. Его величеству благоугодно было нас принять и выслушать доклад великого князя, после чего, осчастливив нас милостивыми выражениями благодарности, государь приказал нам ехать обратно. Переправившись обратно через Дунай, я узнал, что начальник дивизии в Систове, и поехал туда же. Дорога, окопанная с обеих сторон канавами и обсаженная деревьями, шла ложбиною, среди фруктовых садов. До Систова было около трех верст.

III

Рано утром мы были разбужены страшной канонадой. Начальнику дивизии и состоящим при нем ординарцам подали коней, и мы поскакали на пушечные выстрелы, которые гремели в том месте, где накануне происходила переправа. Нам представилась следующая картина: стоявшая в одну линию на командующей возвышенности батарея князя Мещерского[430] осыпала гранатами турецкий броненосец и пароход, которые смело направлялись к месту нашей переправы. Гранаты падали вокруг намеченной цели, но не попадали в нее, поэтому начальник дивизии приказал прекратить огонь. Когда же неприятельские суда стали подходить к острову, намереваясь обогнуть его, чтобы подойти к месту переправы, до которого оставалось не более 1^1/2 версты, из-за противоположной стороны острова вдруг появились наши дежурные миноноски. Издали они казались тремя дикими утками, так они были малы в сравнении с турецким броненосцем. Их появление произвело неожиданный чрезвычайный эффект: мгновенно оба неприятельские судна, повернувшись к ним бортами, дали по залпу и стремительно стали уходить обратно вниз по течению, к Рущуку. На возвратном пути к Систову я получил приказание немедленно явиться в Зимницу к главнокомандующему. Отдав лошадь казаку, я переправился на другой берег. У палатки главнокомандующего полковник Скалон[431] предупредил меня, что его высочество генерала Скобелева, полковника Левицкого[432] и меня примет в 2 часа дня. В назначенный час мы явились. Великий князь, вручив каждому из нас по конверту, приказал нам немедленно отправиться в Систово к генералу Радецкому, где и состоять в его распоряжении.

— А ты, — обратился главнокомандующий к М. Д. Скобелеву, — оставайся здесь, я тебе лично дам поручение.

Около 6 часов вечера Левицкий и я были уже у генерала Радецкого, который, прочитав врученные ему конверты, сказал как бы про себя: «Как я пошлю, когда казаков у меня нет?» И, обратившись к нам, генерал присовокупил:

— Идите домой и завтра в 4 часа утра будьте у меня.

Мы с Левицким переночевали в первом попавшемся болгарском доме и рано утром явились к генералу Радецкому, где уже застали генералов: Драгомирова, начальника штаба корпуса Дмитровского[433] и Скобелева. Все сидели вокруг стола, на котором лежала карта. Сначала никто нашего прихода не заметил. О чем именно происходило раньше совещание — не знаю, но из слов Скобелева можно было заключить, что он, по-видимому, доказывал какую-то невозможность. Вошедший казак доложил, что его высочество едет на наш берег. Поднялась суета; о нашем присутствии в комнате точно забыли; поэтому мы сели на коней и поехали к переправе встречать главнокомандующего, пожелавшего осмотреть позиции. Мы выстроились против того места, где должна была пристать лодка. Его высочеству подали коня. Увидев меня, главнокомандующий отчасти сердитым голосом спросил меня:

— А ты зачем здесь?

Я отвечал, что еще со вчерашнего дня командирован его высочеством в распоряжение генерала Радецкого.

— Ах да! — видимо, как бы вспомнил главнокомандующий и, потребовав к себе генерала Радецкого, поехал с ним по направлению к Систову.

Главнокомандующий, очевидно, был чем-то недоволен, но о чем шел разговор, мы не слышали, так как свита следовала в 20 шагах позади; лишь заметно было, что Феодор Феодорович находился в некотором смущении. Его высочество, быстро обернувшись, потребовал к себе дежурного ординарца, лейб-гвардии Уланского полка поручика графа Штакельберга[434], которому изволил дать следующее приказание:

— Возьми двух казаков и поезжай по направлению к Никополю до встречи с неприятелем, обо всем последующем мне доложи.

Поручик Штакельберг во время этой рекогносцировки наткнулся в лесу на неприятельский пост; черкесы во избежание рукопашной схватки ускакали, одного из них казак положил из берданки, снятое же с него оружие было представлено главнокомандующему. После объезда некоторых позиций мы прибыли на позицию, занятую 4-ю стрелковой бригадой. Увидев здесь генерала Скобелева, его высочество строго обратился к нему:

— Ты зачем здесь?

Генерал Радецкий хотел было отвечать: «Генерал Скобелев…» Но великий князь продолжал:

— Разве я тебя посылал к генералу Радецкому, и разве я тебе лично не приказал ехать к Рущуку? Отправляйся сейчас в Зимницу, отдай свою саблю полковнику Скалону и сиди в моей палатке до моего возвращения.

Взяв под козырек и повернувшись налево кругом, будущий герой Плевны, Ловчи и Шейнова отправился под арест. Генерал Драгомиров начал просить за Скобелева:

— Ваше высочество, простите его хоть ради тех заслуг, которые он оказал на переправе.

Но великий князь оставался и тогда непреклонен, когда генерал Скобелев Старший, отец Михаила Дмитриевича, стал тоже просить:

— Ваше высочество, простите моего Мишку: он уже и так достаточно наказан.

— Эх ты, старый, — отвечал Скобелеву главнокомандующий, — своего Мишку не знаешь, а еще отец! Я твоего Мишку не меньше тебя люблю, но сам посмотри, каков он: на переправу его никто не посылал, он произвольно оставил свой пост и в бой удрал, где, по-видимому, не боялся пуль, а теперь, когда я его послал на рекогносцировку, он не поехал почему-то, вдруг, видишь ли, страшно стало ехать без конвоя. А что он посидит у меня часа три или четыре в палатке — еще невелика беда. Зато знаю вперед, что если я что поручу ему, то он стену лбом расшибет, чтобы исполнить мое приказание. Только этого мне и нужно.

После таких доводов никто уже больше не просил за Скобелева, а последующие события и обстоятельства доказали, как верно и глубоко главнокомандующий понимал нашего славного Скобелева и как умел пользоваться его блистательными дарованиями для пользы и славы России. Впоследствии мне стало известно, что в полученных нами в палатке его высочества конвертах заключалось приказание генералу Радецкому послать на рекогносцировку полковника Николая Левицкого на Горный Студень, а меня к Никополю; что же касается генерала Скобелева, то он лично от главнокомадующего получил приказание ехать к Рущуку. Но так как все это своевременно не было исполнено, то генералу Радецкому сделано замечание, а Скобелева посадили под арест.

Мне приказано было присоединиться к главной квартире, вскоре долженствовавшей переправиться через Дунай, и ночевать в деревне Царевич в трех верстах от переправы. Стоянка в этой деревне нам памятна страшной жарой, какой еще не бывало.

К вечеру мы были обрадованы известием о новом успехе нашего оружия: генерал Гурко занял с бою город Тырново, древнюю столицу Болгарского царства. Переночевав в Царевиче, главная квартира двинулась к Тырнову. Дорога пролегала по обширной волнообразной местности, усеянной курганами; кое-где издали белели деревушки, которые еще более делали похожей эту местность на наши южные губернии — Полтавскую или Херсонскую. Только на третий день мы добрались до Тырнова, в семи верстах от которого дорога втягивается в огромное ущелье, покрытое садами и виноградниками. На половине пути по ущелью, по обеим сторонам дороги, под отвесными скалами приютились старинные монастыри, точно ласточкины гнезда, прилепившиеся к стенам дикого, обнаженного утеса. Туда под древние своды православных храмов и в тихие, убогие кельи уходили от бурь земных и житейской невзгоды смиренные подвижники истой веры Христовой. И вот теперь среди этих мирных убежищ молитвы и труда пронесся раскатистый гул от пушечного грома, возвестившего о конце пятивекового рабства единоверной и единокровной Болгарии. Въезд его императорского высочества в Тырново был настоящим всенародным великим торжеством. Восторги ликования жителей были беспредельны. Все спешили в праздничных одеждах, шумными толпами, навстречу августейшему главнокомандующему; все спешили посмотреть хоть издали и благословить того, кому вверены были доблестные войска великого царя-освободителя. Пройдя город, главная квартира остановилась на крутой возвышенности среди садов и виноградников. Отсюда открывался великолепный вид на весь город, который в некоторых местах, будучи сжат отвесными скалами, как будто сторонился своими маленькими, наподобие птичьих гнезд, домиками от угрожающих глубоких обрывов и, прижимаясь теснее к этим громадным скалам, всползал все выше и выше на их утесистые кручи. Против нас возвышалась гора; огибая подошву этой горы, к югу шла дорога на Дреново, Габрово и Шипку.

Между тем отряд генерала Гурко продолжал двигаться вперед через Хаинкиойский перевал, преодолевая трудные естественные препятствия с помощью коннопионеров[435], набранных и сформированных из чинов передового отряда. Цель движения генерала Гурко заключалась в том, чтобы, пройдя долиной Тунджи или Роз[436] на Казанлык и деревню Шипку, с юга атаковать Шипкинский перевал, занятый семитысячным турецким отрядом. Атака назначена была на 5 июля, и в помощь передовому отряду, для единовременной атаки Шипкинского перевала с северной стороны, были посланы семь рот Орловского полка[437], под командой генерала Дерожинского[438], который, кроме того, должен был присоединить к своей колонне 30-й Донской казачий полк, расположенный в Габрове и наблюдающий оттуда за балканскими проходами. Его императорскому высочеству благоугодно было осчастливить меня новой командировкой: с великим князем Николаем Николаевичем Младшим я был назначен в распоряжение генерала Дерожинского.

После недолгих сборов великий князь, адъютант великого князя главнокомандующего капитан Ласковский, ординарец корнет Янов и я отправились в Габрово. Этот город находится в 50 верстах от Тырнова. На половине пути, в маленьком городке Дреново, мы сделали большой привал, кормили коней и к вечеру прибыли в Габрово, где остановились на обширной поляне, не доезжая до города, рядом с биваком 30[-го] Донского казачьего полка. Сюда же подходили роты Орловского полка. Поместились мы в палатках. Здесь я считаю долгом вспомнить о превосходной рекогносцировке, произведенной разъездами вышеупомянутого казачьего полка, командиром которого был полковник Орлов[439]. Молодцы донцы так лихо произвели свою разведку и так образно и толково сообщили начальству добытые ими сведения, что шипкинские турецкие позиции во всех их характерных топографических подробностях представились отчетливо, как на ладони. Таковы природные неоцененные достоинства наших казаков. После филиппопольского поражения[440] армии Сулеймана-паши этот полк под командою полковника Грекова[441] захватил 40 неприятельских орудий. Утром следующего дня к генералу Дерожинскому болгары привели нескольких турок, которые были пойманы и уличены в совершении разных варварских, зверских преступлений. Их расстреляли. Я не был при исполнении смертной казни, но мне рассказывали очевидцы, что эти изуверы так спокойно и просто подходили к роковому столбу у вырытой могилы, как будто бы делали самое обыкновенное дело. Через день приехал начальник дивизии, князь Святополк-Мирский, и принял общее начальство после донесения генерала Дерожинского о том, что он считает недостаточными силы, находившиеся в его распоряжении, для поставленной ему цели.

5 июля, в день, назначенный для атаки Шипкинского перевала, наш отряд ранним утром прошел через Габрово и втянулся в ущелье, пройдя которым около 4 верст, круто повернул влево и стал подыматься в гору. Дорога, по которой он следовал, только по названию считалась дорогой, до такой степени пересекали ее вдоль и поперек рытвины и уступы от одного до двух аршин глубины и вышины. Двигаться по ней какому бы то ни было обозу было немыслимо, и когда впоследствии потребовалось препроводить орудия, то их перетаскивали на руках. Во время подъема к вершине перевала от страшной жары было много случаев солнечного удара. Наконец, после невероятных усилий голова колонны и начальство взобрались на верхнюю площадку, где и остановились, чтобы дать время подтянуться отставшим. Это место уже находилось в виду турецкого редута, который предполагалось атаковать; поэтому одна рота рассыпалась по гребню занятой нами площадки. Мы начали в бинокли рассматривать неприятельское укрепление, к которому, должно быть, по тревоге сбегались его защитники для встречи столь неожиданно появившихся гостей. Часть турецкого отряда уже двигалась по направлению к занятой нами высоте, против которой по другую сторону глубокого ущелья подымалась возвышенность со склонами, поросшими молодым дубняком. И вдруг с этой возвышенности грянул по нашей колонне залп, который тем более был неожиданным, что до того мгновения на ней ничего не было заметно, и только впоследствии мы убедились, что она была укреплена двумя ярусами прекрасно замаскированных стрелковых окопов. Дорога вдоль гребня занятой нами позиции поворачивала вправо и, огибая по спуску высоту, шла прямо к редуту. Залегшая рота открыла огонь. Около 4 часов дня наша правая обходная колонна взошла на соседнюю командующую возвышенность, под названием «Зеленое древо», и открыла огонь из орудий; но снаряды не долетали по назначению, и, таким образом, она не могла принести ожидаемой пользы.

О нашей левой колонне, которая, как и правая, тоже состояла из двух рот, пока еще ничего не было известно. Перестрелка все продолжалась; но так как выяснилось, что турки оказались гораздо сильнее нашего отряда, то и решено было, по инициативе и под руководством адъютанта его высочества лейб-гвардии Саперного батальона капитана Ласковского, построить батарею и окопы для пехоты, а ночью занять их. Немедленно приступили к работе, и к закату солнца отряд, занимавший позицию, стоял уже в окопах. Вечером получено было известие из левой колонны, что она по вине проводника болгарина — умышленной или нечаянной — вышла лесом прямо в средину турецкого лагеря и вынуждена была отступить с громадным уроном. Эта чувствительная потеря совершенно изменила предположенный план действий: начальник дивизии отдал приказание оставить занятую позицию и спуститься с гор к подошве на габровскую дорогу. После вторично полученного приказания колонна отступила обратно, к подошве северного склона занятой нами возвышенности. 6 июля собирались люди потерпевшей левой колонны.

В вечерних сумерках я и Ласковский заметили орудийный огонь на горе Св. Николая, о чем немедленно и донесли князю Святополк-Мирскому; гула выстрелов не было слышно, и мы только видели, как беспрестанно вырывались из жерла пушек вспыхивавшие красным пламенем и мгновенно потухавшие столбы огненного дыма. Очевидно, производилась атака отрядом генерала Гурко, и, вероятно, дело уже подходило к концу. Об оказании поддержки нечего было и думать, помимо темной ночи, и расстояние до шипкинских турецких позиций было слишком велико, чтобы поспеть вовремя. От Габрова до места расположения нашего центрального отряда, оставшегося после неудачного наступления 5 июля, у перевала было около 8 верст; по своей же собственной инициативе эти две роты двинуться на турок не могли, так как, вследствие топографических особенностей местности, они не могли заметить те огни пушечных выстрелов, которые нам были так хорошо видны из Габрова. Когда окончательно выяснилось, что наш отряд не может поспеть на помощь отряду генерала Гурко, великому князю, Ласковскому, Янову и мне подали коней, и мы поскакали к Шипке, питая обманчивую надежду хотя самим лично принять участие в деле. Но совершенная темнота и уже более не вспыхивавшие огни выстрелов, что было несомненным доказательством прекращения боя, понемногу заставили нас образумиться, и мы повернули коней обратно к Габрову. Вышло, что начальник дивизии был опытнее нас и не хотел напрасно тревожить людей; мы же, зарвавшись далее, легко могли бы сделаться бесцельной жертвой нашего юношески пылкого воинственного задора. Поздно вечером прибыл в Габрово генерал Скобелев 2-й вместе с Минским полком 14-й дивизии[442] и принял начальствование над нашим отрядом, и мы таким образом оказались в его распоряжении.

IV

На следующий день вновь назначалась атака Шипки с северной стороны; но на этот раз Михаил Дмитриевич решил атаковать турок прямо в лоб всеми силами. 7 июля, на рассвете, мы тронулись с габровского бивака к перевалу, где у самого подъема к остававшимся в этом пункте двум ротам присоединились остатки левой и вся правая колонна. Генерал Скобелев вызвал из фронта всех офицеров, познакомился с ними и обратился к ним со следующею речью:

«Его императорскому высочеству главнокомандующему угодно было в первый раз сделать мне честь, доверив командование отдельною частью, для совершения столь серьезного дела, как взятие с боя перевала. А потому вы можете себе представить, как я полезу на эту Шипку! Я буду ее атаковать до последнего человека и даю вам честное слово, если я случайно только один останусь жив, то все-таки буду атаковывать ее».

После этой краткой, но внушительной речи Михаил Дмитриевич, обратившись к нам лично, сказал: «Относительно вас я не получил никакого приказания от главнокомандующего, а потому делайте, как хотите». Мы, конечно, с живейшей радостью решили участвовать в предстоящем деле. Сев на коня, Скобелев стал пропускать мимо себя роты; мы же, хорошо зная дорогу, поехали вперед, весело разговаривая об испытанных тревогах 5 июля и о предстоящей атаке Шипки отрядами генералов Гурко и Скобелева.

Путь к перевалу был уж несколько разработан, погода стояла серенькая, не жаркая, поэтому мы скоро добрались до места, где 5 июля происходило дело. Мы слезли с коней и, поджидая пехоту, стали опять рассматривать в бинокли неприятельские позиции. Каждую минуту мы ожидали залпов с противоположной высоты, которыми нас столь неожиданно приветствовали во время первого дела; но залпов не последовало, даже когда роты уже взобрались на верхнюю площадку перевала. Мы двинулись дальше, рассчитывая, что, вероятно, турки окажут нам первое сопротивление из редута; за нами двинулись роты. С генералом Скобелевым приехал в роли корреспондента доброволец С. В. Верещагин[443], брат знаменитого художника-баталиста[444]. Он тотчас же с перевала отправился пешком с солдатиком Орловского полка к турецкому редуту и опередил нас и всю колонну шагов на восемьсот. Мы, конечно, обратили на это внимание, а Скобелев заметил: «Посмотрите, господа, Верещагин с своим портфелем и одним орловцем хочет взять редут!» Когда мы, подвигаясь вперед, казалось, вошли уже в сферу ружейного огня, Верещагин уже подходил к редуту; но выстрелов все-таки не последовало. Каково же было наше удивление, когда Верещагин, поравнявшись с редутом, вошел в него, снял шапку и закричал «Ура!»

Оказалось, что турки ушли из редута, бросив в нем два орудия. Мы опять остановились, чтобы дать время подоспеть отставшим. Решено было, что турки, ослабленные боем, вероятно, сосредоточились на горе Св. Николая, чтобы упорно защищать ее как ключ всей шипкинской позиции. Роты подтянулись, мы пошли дальше. На пути предстояло занять еще редут, круглую батарею и расположенный за нею лагерь. Подходя к редуту, мы замечали среди белевших палаток лагеря движение одиночных людей. На этот раз Верещагин ехал вместе с нами верхом. Мы все ожидали залпов из редута и батареи, но и из этих укреплений турки тоже бежали, оставив на месте все орудия; кроме того, под круглой батареей мы нашли пороховой погреб с боевыми патронами и запасом пороха. Оставалось занять еще лагерь и казарменную постройку. И тот и другая не были укреплены с северной стороны, но с южной — их защищала батарея. Из лагеря вышли к нам на встречу несколько турок. Они были без оружия и знаками стали нам объяснять, что турки бежали. Понятно, до какой степени мы обрадовались столь неожиданному и легкому успеху, и дружное «ура!» всего отряда пронеслось по занятым без боя позициям и огласило шипкинские высоты. Турки бросили укрепления и лагерь незадолго до нашего прихода. О поспешности их отступления, или, вернее сказать, беспорядочного бегства, свидетельствовали неприбранные офицерские кровати и брошенные на произвол судьбы вся артиллерия и раненые. Раненых сейчас же поместили в казарме, и доктора начали свою работу. В лагере нижние чины нашли много турецких ассигнаций, называемых кайме, они рвали их и пускали по ветру. Отыскали десятка два яиц. Эта находка в данную минуту была драгоценнее всяких турецких кредитных билетов. Найденные яйца тотчас же сварил Верещагин и поделился с нами этим изысканным лакомством.

С вершины горы Св. Николая мы любовались чудесным видом на Долину роз, всю усеянную плантациями этих прекрасных благоуханных цветов, из которых жители долины добывали драгоценное розовое масло. Вдали виден был Казанлык, а прямо внизу, у подошвы горы, приютилась деревня Шипка, близ которой расположился биваком отряд генерала Гурко. Величавая красота природы вполне согласовалась с нашим радостным истинно праздничным настроением, но оно вскоре было нарушено картиной неслыханного зверства. На тех местах, где атаковали стрелки отряда генерала Гурко и где наша левая колонна, наткнувшись 5 июля на превосходные силы противника, должна была отступить после кровопролитного боя, мы нашли обезображенные трупы наших злополучных боевых товарищей. Почти у всех турки обрубили руки или пальцы; на груди и животе многих живьем замученных страдальцев турецкие изуверы вырезывали подобие креста и сдирали кожу. Отрезанные головы принявших мученическую смерть за великое дело освобождения были в стороне сложены в потрясающую душу пирамиду. Среди этой разлагающейся массы кощунственно брошенных останков я узнал голову командира пластунов капитана Баштанного, с которым я был в бою 15 июня, при занятии Систовских высот, во время переправы. Невыносимо тяжело и грустно было смотреть на подобные злодеяния варварства и мусульманского фанатизма, рядом с которыми еще возвышеннее и прекраснее казались исполненные глубокого человеческого чувства и христианского смирения поступки нашего чудо-богатыря солдата по отношению к своему побежденному врагу.

Некоторое время спустя после занятия нашим отрядом горы Св. Николая мы заметили несколько человек, пробиравшихся по тропинке с южной стороны горы. Они шли медленно, крадучись, часто останавливаясь и подозрительно разглядывая. Это были наши из отряда генерала Гурко. Мы им стали подавать голос и махали платками, но они продолжали соблюдать прежнюю осторожность. Зато нужно было посмотреть, какова была их беспредельная радость, когда мы послали к ним навстречу одного из своих солдатиков. И было чему обрадоваться: эти герои, ничего не зная о прибыли нашего отряда и, следовательно, ежеминутно рискуя попасть в руки турок, шли подбирать своих раненых товарищей из стрелков отряда генерала Гурко, которые на самом деле так же точно уже были зверски замучены и обезображены, как и раненые нашей левой колонны. Наткнись эти великодушные храбрецы на турок, их, наверное, постигла бы та же страшная участь, и на верхушке сложенной руками извергов пирамиды появилось бы несколько новых отрезанных голов.

Под руководством адъютанта великого князя капитана Ласковского я и один офицер Орловского полка, фамилию которого, к сожалению, не помню (это был очень дельный и полезный офицер в нашем отряде), отправились осматривать местность с той целью, чтобы на случай внезапного наступления турок приспособить занятые нами укрепления для нашей обороны, возвести, буде понадобятся, новые прикрытия, сделать засеки и волчьи ямы, одним словом, увеличить средства защиты перевала. Я ночевал в турецкой казарменной постройке. На Шипкинских высотах стояла такая холодная ночь, что я, будучи совершенно налегке, в одной только венгерке без плаща, до того продрог, что даже покрылся вытащенной из какого-то хлама грязной рогожей и был наказан за это. Ночью на меня во множестве напали известного рода военно-походные насекомые; но зато мне было теплее, и я заснул как убитый.

7 июля генералы Гурко и Святополк-Мирский вместе объезжали позиции, причем первый обратил внимание английского корреспондента на обезображенные трупы наших убитых и раненых. Корреспондент обещал о совершенных зверствах сообщить через свою газету Англии, этой высококультурной союзнице Турции. Когда всё понемногу успокоилось после боевых тревог предшествующих дней и Орловские роты дружно принялись укреплять гору Св. Николая и прочие важнейшие пункты занятых позиций, вдруг распространился слух, что неприятель из Карлова и Калофера собирается атаковать Шипку. Генерал Скобелев поспешил сделать соответственные распоряжения о занятии траншей. В случае слишком значительного перевеса турецких сил решено было с непрерывным боем отступать от одного укрепления к другому, окончательно сосредоточиться у круглой батареи с пороховым погребом и на этой позиции защищаться до последнего солдата. «Если же и тут последует неудача, — сказал Скобелев, — я сам лично взорву пороховой погреб». Но слухи не оправдались, турки не наступали; по крайней мере, нас никто не беспокоил, хотя болгары продолжали положительно утверждать, что неприятель был где-то довольно близко, но не посмел нас атаковать и ушел обратно в Калофер и Карлово.

Вскоре мне пришлось расстаться с Шипкой, и, признаюсь, это было бы для меня далеко не легким делом, если бы я не имел счастия состоять ординарцем августейшего главнокомандующего. Получив конверт от князя Святополк-Мирского, я отправился в главную квартиру, в Тырново. Через несколько дней стали приводить в Тырново пленных, взятых на Шипке. Оказалось, что турецкие войска, выдержав две атаки наших отрядов, не решились далее вести бой на двух фронтах. Турки для выигрыша времени послали к генералу Гурко предложение о сдаче, сами же, бросив свою артиллерию, вразброд, небольшими партиями ушли в горы. Из них многие, мучимые голодом, добровольно приходили к нашим и просились в плен; других приводили болгары и даже болгарки, которые таким образом, отправляясь в лес за грибами, находили вместо грибов бывших защитников Шипки. Один из добровольно явившихся турок был добрый семидесятилетний старик. На вопрос его высочества главнокомандующего, зачем он предпочел очутиться в плену, старик отвечал, что еще в 1828 г. он был у нас в плену[445]. Тогда его послали в Харьков, где ему жилось отлично. Во время Крымской кампании[446] он опять попался в плен, и его отправили в Киев, где ему жилось еще лучше; поэтому теперь он почел нужным добровольно явиться и просить, чтобы его опять отправили в Киев, который ему очень полюбился. На следующий день, в послеобеденное время, опять привели партию пленных; из них больше всего обратили на себя внимание молодой красавец поручик, мулла и старик майор, тоже лет около семидесяти, если не больше. После опроса красавец поручик заявил, что он знает главнокомандующего.

— Почему ты меня знаешь? — спросил поручика его высочество.

— Когда ваше высочество во время путешествия своего на восток были в гостях у нашего султана, — отвечал поручик, — я был во дворце в почетном карауле; но тогда я вашего лица не видел, так как нам запрещено смотреть на таких высоких особ.

Старичок майор от усталости едва держался на ногах и попросил позволения сесть. Его высочество милостиво дозволил и спросил, не желает ли он поесть. Получив утвердительный ответ, его высочество поручил генералу Галлу[447] сделать распоряжение о том, чтобы накормить пленных. Генерал Галл повел их в столовую палатку, где им подали разных закусок и вина. Мулла и поручик с жадностью принялись за еду, а старичок майор, схватив бутылку красного вина, стал усердно потягивать прямо из горлышка и, разумеется, скоро охмелел. Поставив бутылку у своих ног, он увлекся рассказами про войну. Один из моих товарищей, поручик Дерфельден (Христофор)[448], незаметно убрал бутылку. И велико же было горе старичка майора, когда он заметил похищение своей драгоценности. Он обвел глазами всех присутствующих и прямо указал на Дерфельдена. Старичок становился все забавнее.

— Ты — вор! — обратился он к похитителю. — Ты украл у меня бутылку, которую мне пожаловал мой теперешний властелин. Нехорошо! Если хочешь выпить, пойди к нему и попроси: он добр и прикажет дать тебе вина.

Но хмель брал свое, и старик опять увлекся своими рассказами, пока не увидал своей бутылки на прежнем месте. Тут он вне себя от большой радости схватил ее обеими руками и тянул из нее до самого донышка. Потом, отыскав совершенно помутившимися глазами Дерфельдена, он передал ему бутылку и назидательно сказал: «Вот тебе в благодарность за то, что ты послушался своей совести и отдал мне мою бутылку». Дерфельден насилу отделался от пьяного старичка и его бутылки. В моей памяти хорошо сохранились эти подробности забавных приключений с тырновскими пленными, и я не без умысла теперь вспомнил о них. Они убедительно свидетельствуют, насколько добросердечен русский человек даже по отношению к своим врагам. В этом случае, как всегда во множестве других, его высочество вмещал в своей высокой и светлой душе лучшие коренные наклонности и побуждения русского народа и нашего православного доблестного воинства.

На позициях ли или в главной квартире к пленным туркам относились с одинаковым великодушием; и даже возмутительнейшие зверства, совершенные турками на Шипке и под Телишем[449], не в состоянии были заставить нашего воина позабыть русскую пословицу, что «лежачего не бьют». Глубокий смысл этой пословицы помогает нам после кровопролитных битв продолжать дело мирного нравственного завоевания. Но возвратимся к нашим воспоминаниям.

V

В главную квартиру приехал ординарец с известием о нашей второй неудачной попытке взять Плевну[450]. Наши потери произвели на всех тяжелое впечатление, но никто этому печальному событию тогда не придавал того значения, какое оно имело в действительности, как оказалось впоследствии. Главнокомандующий потребовал меня к себе и, вверив мне пакет, объяснил следующее: «Поезжай с этим письменным приказом к генералу Гурко, а на словах передай, что если будет возможно, то пусть наводит страх по ту сторону Балкан; если нет, то пусть перейдет на северную сторону, и, удерживая проходы между Хаинкиоем и Шипкой, поступит под начальство генерала Радецкого. У нас новая неудача под Плевной. Доверяемый тебе конверт весьма важен и никаким образом не должен попасть в руки неприятеля. Трудно сказать, где именно теперь находится генерал Гурко: за Малыми Балканами или не доходя до них. Командировка очень важная и опасная. Я пошлю еще с дубликатом Чайковского (состоявшего при начальнике штаба офицера Ямбургского уланского полка[451]) через Хаинкиой, а ты поезжай через Шипку».

Вследствие этого приказания я немедленно выехал из Тырнова. Мне сопутствовали далеко не радостные думы. Вторая неудача под Плевной была горестным, но убедительным доказательством нашей первоначальной основной ошибки: мы перешли Дунай со слишком малыми силами. Еще в начале апреля, в первые дни моего приезда в Кишинев, я неоднократно слышал в главной квартире, что главнокомандующий находил численность наших сил, с которыми была начата война, недостаточной и, как говорят, просил государя о немедленной присылке необходимых резервов. Ввиду этого государем императором обещано было прибытие гвардии с тем, что государь [хотел] сам лично поздравить гвардию с походом. Между тем после отъезда государя из Кишинева главнокомандующим была получена от наследника цесаревича[452] из Курска телеграмма, что вследствие доводов военного министра предполагаемое скорое выступление гвардии на театр войны пока приостановлено. Таковы были слухи.

Мнение его высочества, к несчастью, вскоре начало подтверждаться на деле: тотчас же после переправы мы вынуждены были раздробить наши силы для занятия несоответственно обширного театра военных действий; наш правый фланг оказался недостаточно обеспеченным, выросла Плевна, и отряд генерала Гурко должен был отступать перед армией Сулеймана-паши. Таким образом, военные действия затянулись не в нашу пользу, и все-таки в результате пришлось двинуть из России значительные резервы, которые своим присутствием вначале дали бы возможность одним дружным ударом раздавить врага и быстрым окончанием войны сохранить не одну сотню миллионов рублей. Переночевав в Габрове, я на рассвете поехал дальше к Шипкинскому перевалу. Уже на спуске я стал встречать объятых ужасом беглецов, жителей долины Тунджи. Все бежало в страшном беспорядке после резни, произведенной изуверами Сулеймана-паши: женщины, дети, люди болгарского ополчения, лошади, навьюченные ослы. Нижние чины несли на руках детей. В этих пестрых толпах, спешивших к перевалу людей попадалось немало раненых; между прочим, я видел болгарскую девушку лет 16 с обрезанными грудями и десятилетнего мальчика, у которого были отрублены руки.

Таковы были для христианского народонаселения последствия нашей неудачи под Ески-Загрой. В Казанлыке я увидел ту же картину. В женском монастыре устроили временный госпиталь, который весь был переполнен ранеными. Этих несчастных помещали, где лишь только было возможно: и в кельях, и на монастырском дворе. Церковь служила для турок амбаром, в ней находились галеты, рис и коровье масло, а иконы во многих местах были прострелены. Я разыскал генерала Рауха[453], которого просил указать мне, где находится генерал Гурко. Но при подобных обстоятельствах нельзя было получить точных сведений. Известно было лишь то, что на ночь назначено отступление к Шипке, что Малые Балканы уже заняты турками, равно как, по всей вероятности, и долина и что генерал Гурко, вероятно, находился в Малых Балканах по дороге на Хаинкиой. Поэтому мне советовали ночевать в Казанлыке, тем более что, не зная дороги, легко было ночью сбиться с пути. Как я ни досадовал на невольную потерю времени, но все-таки пришлось подчиниться необходимости ночевать при отряде генерала Рауха, который отошел к Шипке.

Ночь прошла спокойно, неприятель не потревожил. Утром следующего дня отряд стал подыматься на гору; я же вдоль главного Балканского хребта отправился к Хаинкиою. Со мной ехал адъютант начальника болгарской дружины генерала Столетова, поручик Лукашев, и, кроме двух казаков и денщика, моими спутниками были еще два офицера и шесть казаков Уральского полка, которые должны были проехать со мной одну треть дороги и затем свернуть в район, уже занятый турецкими войсками, к Малым Балканам, чтобы отыскать тело своего ташкентского товарища Калитина, командира одной из болгарских дружин. Дорогой казачьи офицеры мне рассказывали, что накануне Калитин был тяжело ранен. Во время отступления его несли на руках; но ему было так трудно, что он просил положить его в глухом ущелье, на берегу ручья, несмотря на близость наступавших турок, которые могли его замучить. Впоследствии я узнал, что верные товарищи нашли его на прежнем месте; турки не набрели на умиравшего Калитина, и он, по крайней мере, отдал Богу душу без страшных истязаний. Его тело привезено было к своим и предано земле по-христиански, с подобающей воинской почестью. Еще мне рассказывали, что Калитин потому велел оставить себя в ущелье, чтобы несшие его болгарские дружинники могли и во время отступления драться с наседавшими на них турками[454]. Честь и слава такому витязю и таким верным казакам-товарищам, которые добровольно, подвергая свою жизнь опасности, смело пробрались через неприятельские позиции, чтобы совершить тихий, но тем не менее великий подвиг человеколюбия и товарищеского долга.

Близ Маглиша, у того места, где уральцы должны были свернуть к югу, к Малым Балканам, мы сделали в роще небольшой привал, затем простились и разъехались: они — направо, а я и Лукашев — прямо, в восточном направлении, долиной Тунджи к Хаинкиою.

До самого Хаинкиоя наш путь лежал у подножия южного склона Больших Балкан. Долина Тунджи, или Роз, представляет из себя ровную, как стол, плоскость, кое-где орошаемую быстрыми ручьями и покрытую небольшими фруктовыми садами. С юга она ограничена пологими склонами Малых Балкан, а с северной стороны упирается в почти отвесные во многих местах кручи южного склона Балканского хребта, так что на всем 45-верстном пространстве от Шипки до Хаинкиоя находится только один перевал, весь же южный склон громоздится исполинскими стенами, вряд ли доступными даже диким козам. Такой характер местности был крайне опасен для моего движения чуть ли не в виду неприятеля, тем более что долина Тунджи по мере приближения к Хаинкиою суживается от 5 до 3 верст в поперечнике, и не только одиночных всадников, но даже пеших людей под Малыми Балканами отлично было видно и невооруженным глазом. Мало-мальски значительный турецкий разъезд легко мог прижать меня к отвесным кручам южного склона и уничтожить, так как я мог уйти в горы только через единственный перевал, до которого еще надо было добраться. И вот впервые я начал беспокойно сознавать всю опасность моего положения. Я боялся за участь вверенного мне конверта, за успех возложенного на меня главнокомандующим столь важного поручения, которое, благодаря известной обстановке, оказалось труднейшим, опаснейшим из всех уже мною исполненных до того времени и впоследствии.

Зорко осматривая долину вдоль северного склона Малых Балкан, я переменными аллюрами благополучно приближался к Хаинкиою, как вдруг, не доезжая около 8 верст до этого места, вижу — под Малыми Балканами идет кавалерия без пик, а ее разъезды направляются прямо на мой ничтожный, состоящий из пяти всадников, отрядец. Мы были убеждены, что это черкесы. Я тотчас же свернул в трубочку конверт и всунул его в дуло револьвера, чтобы выстрелом бесследно его уничтожить, и вслед за сим промелькнула мысль: помоги, Господи, Чайковскому благополучно через Хаинкиой довезти дубликат к генералу Гурко! Я послал казака поближе рассмотреть наступавшие разъезды. Он зарысил, осторожно пробираясь от куста до куста, зорко высматривал, останавливался и снова пробирался вперед и вдруг пустился навстречу к ближайшему разъезду. Стало быть, свои! Я просто воскрес из мертвых и драгоценный пакет, торжественно вынув из револьверного ствола, положил обратно в сумку. Столь сильно напугавший меня неприятель оказался несколькими эскадронами Астраханского драгунского полка[455], которым приказано было очистить долину от турецкой кавалерии.

Пройдя еще несколько верст, мы наконец въехали в аванпостную цепь Киевского гусарского полка[456]. Итак, моя крайне рискованная командировка увенчалась полным успехом: я тотчас же передал генералу Гурко конверт и словесное приказание главнокомандующего. Здесь я встретился с моими товарищами по учебному эскадрону: поручиком лейб-драгунского полка[457] Ковалевским, майором Кареевым[458], командиром эскадрона Киевского гусарского полка. Старые товарищи меня радушно приютили у себя на биваке, приказали накормить коней моих и казаков. Хотя они пришли незадолго на это место и еще не успели хорошенько оглядеться, все-таки, благодаря нашим сметливым и проворным гусарам, нашелся овес в снопах и в котелке кусок баранины. Через сутки я получил от генерала Гурко ответный конверт и отправился в Тырново через Хаинкиойский проход, местность которого еще живописнее Шипки. Сначала дорога робко прижимается к отвесной скале над страшным обрывом и потом, спустившись к горному ручью, идет верст пять вдоль его русла. Весной и во время дождей этот проход недоступен, потому что ручей тогда обращается в бурный стремительный поток. По дороге я обогнал транспорт раненых, следовавший на волах из-за Малых Балкан. В Тырново я уже не застал главной квартиры и нашел ее под Плевною, в Болгарени[459], куда и прибыл 27 июля, в день рождения и тезоименитства его императорского высочества главнокомандующего, явившись к которому я сделал словесный доклад о моей командировке. Его высочество милостиво благодарил меня за точное исполнение его личных приказаний и ласково присовокупил: «Ты небось голоден, поди поешь что-нибудь».

На другой день, 28 июля, мы отправились в Горный Студень, где и началось долгое скучное сидение без дела, почти целый месяц до 26 августа. Я тем более изнывал от скуки и безделия, что мое воображение слишком было разгорячено переправой через Дунай, занятием Шипки и моей последней, богатой сильными ощущениями, командировкой в Хаинкиой, а тут, как на грех, на Шипке пошли достопамятные августовские дни[460], когда, засевшие на ее утесистых вершинах, наши орлы доблестно отбивались от бешеных атак закаленных в черногорских битвах сулеймановых таборов[461].

Во время моего пребывания в Горном Студене произошли два случая, о которых я не вправе умолчать, так как первый из них имеет важное историческое значение, наглядно свидетельствуя о той предательски-двуличной роли, которую, по своему обыкновению, сыграла в отношении нас в прошлую кампанию разлагающаяся Австрия. Однажды — это случилось во время моего дежурства — только что мы встали из-за обеденного стола, как главнокомандующий потребовал меня в свою палатку и, вручив распечатанную, но сложенную телеграмму, приказал отвезти ее к государю императору. При этом его высочество до такой степени был спокоен и отдал приказание таким обыкновенным тоном, что мне и в голову не приходило, чтобы эта телеграмма заключала в себе что-нибудь особенно важное. Сев на коня, я отправился к государю. Квартира его величества находилась почти против палатки главнокомандующего, надобно было только перебраться через крутую балку. Я отдал коня вестовому и поручил камердинеру доложить о себе. Возвратившись, камердинер открыл дверь, сообщив мне, что его величество просит войти. Я очутился в небольшой, устланной ковром комнате. У единственного окна, как раз против двери, стоял занимавший в ширину три четверти комнаты большой письменный стол, за которым спиной к дверям сидел государь в очках и занят был бумагами. Когда я вошел, государь повернулся ко мне, видимо, утомленный письменной работой.

— Ты от брата? — спросил его величество.

— Так точно, — ответил я, подавая телеграмму.

По мере того как государь читал телеграмму, им овладевало тревожное чувство, и вдруг лицо государя побледнело, руки стали дрожать, как при лихорадочном состоянии. Отдавая мне телеграмму и другой рукою опершись о письменный стол, его величество изволил меня спросить:

— Ты читал эту телеграмму?

— Никак нет, ваше величество, — отвечал я.

— Отнеси ее сейчас к военному министру.

Квартира военного министра находилась рядом с рабочим кабинетом государя. Граф Милютин вышел ко мне навстречу и, прочитав телеграмму, тоже, видимо, был сильно взволнован. Он спросил меня, очень ли обеспокоился государь. Я ответил утвердительно.

— Ничего, я пойду, успокою государя, — сказал военный министр. — А вы, пожалуйста, отнесите телеграмму к Гамбургеру[462].

Гамбургер (помощник государственного канцлера князя Горчакова, который по случаю своей болезни находился тогда в Бухаресте) совершенно спокойно прочитал телеграмму и сказал мне:

— Да ведь этого быть не может! Все-таки пойдемте к Бехтольсгейму[463] (австрийский военный агент).

Когда я заметил, что мне содержание телеграммы до сих пор еще не известно и что если это не секрет, то я бы желал узнать причину столь сильного беспокойства государя, Гамбургер дал мне прочитать телеграмму. Оказалось, что генерал Дрентельн[464], комендант тыла армии, сообщил главнокомандующему о переходе австрийской кавалерии через румынскую границу, и тогда мне стало ясно, почему телеграмма произвела такое тягостное впечатление. Занятием Румынии австрийская армия отрезывала задунайскую армию от России. Другого сообщения не существовало, потому что у нас не было Черноморского флота[465], оказывавшего нам в прежние войны с турками великие услуги, и мы легко могли бы очутиться в ловушке. Прочитав телеграмму, Бехтольсгейм сказал:

— Не может быть! Мой государь[466] дал слово хранить полный нейтралитет, и нет никакого сомнения, что он его сдержит. Я сейчас же лично отправлю депешу в Вену и убежден, что получу успокоительный ответ.

С тем и поехал обратно к главнокомандующему. Потом я слышал, что из Вены действительно была получена успокоительная телеграмма: австрийцы оправдались тем, что их кавалерия (теперь не помню, сколько именно) нечаянно перешла румынскую границу во время маневрирования и что ей приказано немедленно вернуться, а на начальника части, допустившего такую оплошность, было наложено дисциплинарное взыскание. Как бы то ни было, но у меня тогда же возникло убеждение, что вся эта кутерьма с переходом границы была не что иное, как только умышленный маневр со стороны австрийцев, которые хотели посмотреть, какое впечатление в действительности может произвести появление их кавалерии в Румынии. Конечно, это для нас было крайне нежелательно, и теперь совершенно понятно, почему мы были вынуждены согласиться на бессрочную австрийскую оккупацию Боснии и Герцеговины[467]. При неимении у нас сильного флота на Черном море, для нас война с Турцией без австрийского союза почти невозможна. Вздумай австрийцы в прошлую войну снять с себя маску своего исконного политического лицемерия и открыто угрожать правому флангу и тылу нашей действующей армии, нам бы предстояла нелегкая задача прежде разбить Австрию и затем уж довершить поражение турок.

VI

Со второй половины августа у нас началась усиленная деятельность: все готовилось к предстоявшему большому сражению; все верили, что Плевна на этот раз непременно будет взята и что взять ее, ввиду всех принятых мер, совершенные пустяки. В этом были все убеждены — от генерала до последнего фургонщика. Войска сосредоточивались; крепостная артиллерия подвигалась, гвардейский корпус поспешно следовал через Румынию к Дунаю. Но третьей Плевне предшествовало сражение под Ловчей, в котором мне не удалось принять личного участия, хотя я туда и был послан главнокомандующим. 21 августа я приехал в город Сельви[468], в штаб отряда светлейшего князя Имеретинского[469]. Генерал Скобелев назначен был начальником авангарда, а полковник Паренсов — начальником штаба отряда, назначенного взять Ловчу. Накануне выступления к Ловче собрали совет из главных начальников, на котором решили (почему именно, теперь не помню) отложить атаку Ловчи на одни сутки. Мне, как ординарцу главнокомандующего, пришлось волей-неволей ехать к его высочеству с донесением о таковом решении совета.

Атака Ловчи имела тесную связь с предполагавшейся третьей атакой Плевны, так как отряд князя Имеретинского после взятия Ловчи должен был угрожать Плевне с южной стороны, что и было им в точности исполнено, после славной победы под Ловчей, где все три оружия действовали образцово. Под Ловчей в полном блеске выказался гений Скобелева. Очевидцы боя мне рассказывали, что он был веден с замечательною последовательностью: усиленным артиллерийским и ружейным огнем выбили неприятеля из передовых позиций; потом пехота, перейдя с боем крытый мост через реку, город и виноградники, брала штыками редут за редутом на главной позиции, и наконец кавалерия довершила поражение турок. Лихая Тутолминовская бригада[470] в ее неполном составе, так как несколько сотен одного полка отсутствовали, ринулась врасплох на отступавшую и ошалевшую пехоту, и около пяти тысяч турок пали под шашечными ударами молодцов линейцев[471]. Эта блистательнейшая кавалерийская атака была довершена в ущелье Кулебякиным[472], командиром сотни Собственного конвоя его величества.

Кстати вспомнить здесь о двух сотнях ингушей, которые в это время, найдя себе лихих соревнователей в лубенских гусарах, отличались с последними на восточном нашем фронте, в отряде наследника цесаревича, даже в конном строю выбивали турецкую пехоту из укреплений и траншей. Эти две сотни ингушей были откомандированы от Тутолминовской бригады вследствие разных бесчинств, совершенных некоторыми из них во время движения по Румынии, за что и были отосланы в Крым; но в половине августа явились от них депутаты с повинною к главнокомандующему. Они просили его высочество простить их и вновь вернуть в действующую армию, так как пребывание их в тылу настолько считалось для них позорным наказанием, что, перенося таковое, им стыдно было вернуться на родину. «А если вы опять напроказите?» — заметил главнокомандующий. Тогда ингуши со свойственным диким сынам Кавказа простодушием отвечали: «Прежде чем дойдет до тебя жалоба на кого-нибудь из нас, мы его зарежем». Его высочество с обычной своей бесконечной добротой милостиво простил ингушей. Они были возвращены из Крыма, в Рущукский отряд, где вполне оправдали отличною службою восстановленное к себе доверие главнокомандующего. Итак, лубенцы и казаки Тутолмина красноречиво доказали, что может сделать кавалерия, умеющая хорошо владеть холодным оружием и вовремя направленная опытным начальником, который вполне понимает ее дух и назначение в бою.

Вспоминая о лубенских гусарах, не могу обойти молчанием выдающиеся по своим значительным результатам действия 3-й бригады 2-й гвардейской кавалерийской дивизии[473]. Уланы его величества с гвардейскими драгунами 28 октября стремительным набегом взяли с боя очень важный в стратегическом отношении город Врацу[474] и, произведя усиленную рекогносцировку под городом Берковацом[475], до 11 декабря, дня выступления к Софии, неусыпной разведочной службой на нашем крайнем правом фланге очистили от неприятеля огромный район от Врацы до сербской границы и от Дуная до Берковаца, в то время как дивизион гродненских гусар среди весьма тяжелой обстановки в Балканских предгорьях почти весь ноябрь месяц и часть декабря удерживал неприятеля на Лютаковских укрепленных позициях. За это время одним из более выдающихся эпизодов был лихой разъезд корнета гродненского полка Васьянова, который 13 декабря, перейдя Балканы, пробрался в тыл неприятельского отряда и там разрушил телеграф. Во время движения генерала Гурко от Софии, в которую раньше всех ворвались усиленные разъезды полков означенной бригады к Филиппополю, эти полки шли в авангарде всего западного отряда; 20 декабря гродненские гусары, поддерживаемые уланами его величества и астраханскими драгунами, выбили неприятеля из города Ихтимана[476], взяли город Банью и захватили несколько транспортов и множество пленных на Татар-Базарджикском шоссе[477]. Желающие ближе ознакомиться с действиями полков 3-й гвардейской кавалерийской бригады могут найти самые точные подробности в книге А. Тальма: «Уланский его величества и Гродненский гусарский полки в кампанию 1877–1878 годов»[478].

Приближались роковые дни третьей Плевны. 25 августа нас, ординарцев, собрали к палатке генерала Левицкого, который прочитал нам диспозицию. Ранним утром следующего дня я был разбужен залпами из крепостных и полевых орудий. Наскоро одевшись, я поспешил к палатке главнокомандующего, где застал своих товарищей, прочих ординарцев. Мы получили приказание отправиться к Плевне, куда выехал и главнокомандующий. С 26 по 30 августа производилось усиленное бомбардирование плевненских редутов. В первый же день некоторые из них были объяты племенем и во многих местах разрушены. Такой успех артиллерии еще более убеждал в полной удаче назначенной на 30 августа атаки. В это время его высочество лично произвел рекогносцировку неприятельских позиций. Турки, заметив наше движение, открыли жестокий артиллерийский огонь по свите главнокомандующего. Одна из гранат, пролетев над его высочеством, упала в каких-нибудь 20 шагах, в самую середину тут же залегшего батальона, но ее падение было для нас так счастливо, что никого не ранило и даже не контузило. Другая граната опять пролетела так близко около генерала Галла, что лошади его и главнокомандующего бросились в сторону. Утром 30 августа мы уже были под Плевной. Наша артиллерия еще более усилила огонь. Казалось, что все редуты уже срыты и снесены с лица земли.

После разговора с его величеством главнокомандующий, подозвав меня, сказал: «Тебя государь требует». Я поспешил к его величеству, изволившему мне приказать следующее: «Погода дурная, я боюсь, что до сумерек не успеют кончить атаку; а потому поезжай к Зотову[479] (командир 4-го корпуса) и скажи, что я приказал начать атаку двумя часами раньше, то есть не в 4 часа, а в 2 часа дня, о чем сообщи и всем старшим начальникам, которых встретишь на пути». Я тотчас же поскакал к генералу Зотову, который в это время должен был находиться у Тученицкого оврага. Миновав артиллерийскую горку, я встретил генерала Крюденера, ожидавшего начала штурма, и передал ему полученное приказание. По мере того как я приближался к Тученицкому оврагу, начавшийся артиллерийский огонь все более усиливался. Сообщив об изменении часа начала штурма генералу Зотову, я поспешил в обратный путь, пролегавший по сильно обстреливаемой местности. Оказалось, что некоторые части 4-го корпуса уже начали преждевременно атаку, которая, следует полагать, имела неблагоприятное влияние на исход всего дела: наши атакующие части не имели возможности единодушно, дружно и одновременно ринуться на неприятельские позиции и под адским ружейным огнем были разбиты по частям.

Во время моего обратного следования от генерала Зотова вся линия наших войск уже производила наступление, лишь у крепостной батареи стоял один батальон с красными околышами, какого полка — не помню. Когда я доложил его величеству об исполнении приказания и обо всем последовавшем, наша преждевременная атака уже была в полном разгаре. Несколько шрапнелей так близко разорвались от места, где стоял государь, что главнокомандующий вынужден был просить его величество отойти несколько назад. В это время прискакал от Гривицкого редута офицер Генерального штаба с известием, что наши потерпели неудачу и что оврагом к возвышенности, на которой находился его величество, наступает турецкая кавалерия. Тогда главнокомандующий, взяв руку под козырек, со следующими словами обратился с государю:

— Ваше величество, прошу вас уехать отсюда: теперь здесь вам не следует оставаться.

Меня же главнокомандующий немедленно послал привести тот батальон, который встретил я на обратном пути от генерала Зотова, и вместе с тем приказал казачьей сотне в рассыпном строе выдвинуться вперед, к стороне наступавшей турецкой кавалерии. Исполненный боевых тревог, достопамятный день сменила ненастная ночь; темнота была непроглядная; шел мелкий дождик; лишь изредка кое-где слышались отдельные выстрелы, последние замирающие отголоски жестокого боя 30 августа.

Мы находились под влиянием тягостных впечатлений от испытанной неудачи. Вдруг прибыл к главнокомандующему флигель-адъютант, полковник Чингис-Хан[480], и доложил, что Гривицкий редут взят нашими войсками. В награду за добрую весть, которая тем более обрадовала его высочество и всю свиту, что была совершенно неожиданна, полковник Чингис-Хан был послан с докладом к государю; мне же приказано отправиться за генералом Зотовым. Долго я блуждал в совершенной темное, с трудом ориентируясь на огоньки и звуки редких выстрелов, и только когда стало чуть брезжиться, наконец отыскал генерала Зотова, которому и передал приказание явиться к главнокомандующему.

Наибольший успех в роковой день третьей Плевны опять-таки выпал на долю войск, действовавших на Зеленых горах под командой генерала Скобелева. Но так как на другой день не оказалось возможности поддержать его свежими резервами на занятых после упорного, кровопролитного боя турецких позициях, то генерал Скобелев вынужден был отступить. Это донельзя удручавшее душу отступление мне удалось видеть с фланга. Все неприятельские укрепленные позиции вокруг Плевны были расположены таким образом, что вся местность между ними, а в случае надобности и самые редуты сильно обстреливались перекрестным огнем. И вот мне весьма отчетливо было видно, как ослабленные накануне большими потерями во время штурма, сильно поредевшие части Скобелевского отряда шаг за шагом с боем отступали с занятых позиций. Донельзя утомленные предшествовавшими неимоверными кровавыми трудами и бессонной ночью, геройские войска Скобелева, без всякой новой поддержки, под жестоким неприятельским огнем, мужественно отступали перед массой все прибывавших свежих турецких резервов. Только слабый редкий огонь наши могли противопоставить непрерывным залпам наседавшей неприятельской пехоты; только исконный страх перед непоколебимой нравственной силой нашего солдата удерживал превосходного численностью врага, и только благодаря этому обстоятельству возможно было отступить остаткам расстрелянных, но не побежденных победителей на Зеленых горах. Постигшая нас 30 августа неудача под Плевной сильно повлияла на нас всех нравственно, в особенности же на августейшего главнокомандующего; его высочество до того серьезно заболел, что его заставили лечь в постель. К сожалению, слишком поздно стало ясно, что нас мало для того, чтобы штурмом взять столь многочисленные и столь сильно взаимно себя обороняющие укрепленные позиции Плевны. Пришлось дожидаться гвардии и гренадер, которые должны были прибыть в первой половине сентября.

Главная квартира расположилась в Боготе[481]. Вскоре его высочество послал меня в Ловчу, с тем чтобы я оттуда проехал по дороге в Балканы на Микре[482] и на Траянов перевал разведать, как далеко от этих пунктов находятся турецкие регулярные войска. Кроме того, мне поручено было проверить слухи, действительно ли турецкие транспорты, кроме Софийского шоссе, следуют еще и проселками на Микре. В Ловче комендант города, генерал Карцев, сообщил мне, что на оба вышеозначенные пункты им уже посланы по одной казачьей сотне, но что донесений оттуда еще не получено. Переночевав в Ловче, я ранним утром поехал в Микре. Погода стояла самая дурная, настоящая осенняя. Дорога шла ущельями, среди Балканских предгорий, поросших густым лесом; она была усеяна множеством тряпок и окровавленными клочками разорванных мундиров и амуниции. Эти следы наглядно свидетельствовали, что после погрома под Ловчей и под потрясающим впечатлением атаки Кавказской бригады генерала Тутолмина объятые паникой турецкие войска бежали именно по этой дороге, на Микре. В последнем пункте нашел я в весьма слабом числе рядов казачью сотню и ее командира, который сообщил мне, что им еще с утра посланы три разъезда; два из них уже вернулись с донесением, что неприятеля нигде не встретили, а третий разъезд еще не прибыл. Так как было слишком поздно для того, чтобы следовать дальше, я не отказался от предложенного мне командиром сотни стакана чая. Но едва только принялись мы за чай, как вошедший урядник доложил о прибытии 3-го разъезда. Мы, разумеется, поспешили разузнать, в чем дело. Оказалось, что из шести посланных казаков вернулись всего двое, и то на крепко измученных конях. Прискакавшие казаки сообщили, что прочие четыре товарища частью перебиты, частью взяты в плен. Разъезд был отрезан двумя турецкими эскадронами; уцелевшие казаки, как ехавшие впереди, успели прорваться и ускакали от преследующего неприятеля. Я тотчас же предложил командиру сотни оседлать коней и поспешить на выручку захваченных казаков. Но пока мы собрались, наступила такая темнота, что, несмотря на надежного проводника, мы попали в топкое болото, откуда только с большим трудом удалось нам выбраться. Таким образом, до рассвета нечего было и думать о выступлении из Микре. Еще днем, когда я подъезжал к Микре, я заметил удобную для небольшого отряда позицию; туда мы и отправились. Казаки побатовали коней, и мы расположились на ночлег со всеми мерами предосторожности; но неприятель нас не потревожил.

На рассвете мы быстро двинулись на разведку неприятеля и выручку захваченных казаков. Каково же было наше радостное удивление, когда, не доходя до Турского-Издвора, мы встретили на дороге всех наших пропавших казаков живых и целехоньких! Только лошади у двоих оказались убитыми. Спешенные казаки, перебираясь от куста к кусту, шли по склону огромной горы и, заметив приближение нашей сотни, спустились на дорогу. Рассказ отрезанных неприятельской конницею четырех казаков настолько занимателен и даже поучителен, как характеристика казачьей тактики и стратегии, что я считаю нелишним привести его в целости. Они рассказывали приблизительно вот что.

В двух верстах, не доходя до Турского-Издвора[483], ведущее к нему ущелье разветвляется на два ущелья — одно из них идет на Тетевень[484], который на огромной горе едва заметен с его укреплениями, а другое ущелье расширяется в долину, поросшую садами, среди которых расположена деревня Турский-Издвор. Из садов этой деревни нас встретили выстрелами башибузуки. Мы обскакали сады и выбили оттуда башибузуков; они заняли было окраину деревни, но мы их прогнали далеко за деревню, а сами, поставив сторожевой пост для наблюдения за неприятелем, стали запрягать буйволов и нагружать каруцы (повозки) всяким добром. Когда обоз из десяти каруц был готов, мы сняли сторожевой пост и направились обратно к Микре; но, дойдя до места, где ущелье расходится на два прохода, мы увидели, что нам загородили дорогу два турецких эскадрона, которые пришли из Тетевеня. Тогда мы, зарубив двух захваченных нами в плен, бросили обоз, взяли пики наперевес и бросились в самую середину турок. Турки расступились перед нами. Но когда мы проскочили, по нам начали стрелять и убили двух лошадей. Тут мы пешие быстро взбежали на гору и залегли за большим камнем. Трое турок слезли было с коней и бросились за нами, но мы уложили их всех из винтовок. Увидев такое дело, прочие турки уже не посмели нас потревожить и только издали махали нам платками и просили, чтобы мы вышли к ним из нашей засады; но мы не шли, а звали их к себе. Тут они погалдели, погалдели по-своему и повернули обратно; мы же ушли в горы.

— А подушки с седла небось бросили, ракалии, на лошадях? — спросил сотенный командир.

— Никак нет, ваше благородие, подушки успели снять, — отвечали казаки.

Дойдя до места встречи казаков с турецкой конницей, я убедился в верности описания ими характера местности и в прочих подробностях их рассказа. Тут же находился во всей неприкосновенности брошенный казаками обоз; буйволы преспокойно паслись на свободе. Вероятно, турки вследствие наступившей темноты не успели увезти с собой обоза и, кроме того, опасались появления наших, более значительных сил, чем ничтожный казачий разъезд. Во всяком случае, их апатическое бездействие было просто непростительно. Итак, казачий разъезд из каких-нибудь нескольких человек, далеко от своей части, среди местности, крайне пересеченной и занятой несравненно сильнейшим неприятелем, хозяйничает, как у себя дома, среди раздолья степей тихого Дона, при чем обнаруживает силу воли, предприимчивость и сметливость, доходящую до безумной дерзости. Пожалуй, скажут — все это было совершено во имя инстинкта наживы. Но если это так, то все-таки возникает серьезный вопрос: каким образом при столь неблагоприятных условиях и с такими ничтожными средствами была достигнута в данном случае известная цель? И невольно придется изумиться природной сметливости казаков, их необычайному глазу, чутью, находчивости, которые в совокупности и составляют их доморощенную тактику и стратегию, внушенную им одним только Господом и отнюдь не вычитанную из немецких философских рассуждений о разведочной службе кавалерии, которые так трудно согласовать с беспредельной удалью русского человека и с вдохновенными порывами его самобытного, практически находчивого ума. Но возвратимся к прерванному изложению фактов.

Наученный опытом, прежде чем идти на Турский-Издвор, я выставил на удобнейшем месте пост, чтобы стеречь ущелье, ведущее к Тетевени. В самом Издворе и на несколько верст далее нигде неприятеля не оказалось. Казаки запрягли буйволов в оставленные турками повозки, и обоз опять отправился к Микре. В это время со сторожевого поста дали знать, что от Тетевени опять появилась неприятельская кавалерия. Не бросая обоза, мы поспешили к перекрестку ущелий и в действительности увидели два турецких эскадрона, которые в двух с чем-то верстах от нас развернули фронт. Мы тоже вытянулись в одну шеренгу, чтобы фальшивою численностью издали обмануть неприятеля, который вскоре после того обратно повернул к Тетевени. Следя за их отступлением, мы убедились, что этот пункт занят был регулярными войсками, с артиллериею, кавалериею и башибузуками. Вернувшись из этой рекогносцировки и оставив в стороне Ловчу, я прямо через Балканы проехал к Траянову перевалу, но нигде на пути неприятеля не встретил; самый же перевал оказался занят турками. В Горном Студне я узнал о прибытии гвардии, расположившейся тут же и по ближайшим окрестностям. В начале октября гвардейские полки выступили за реку Вид, а главная квартира перешла в Богот. Во время боя 12 октября под Горным Дубняком и Телишем[485] я был при его высочестве главнокомандующем на Медованских высотах. После занятия Телиша, Горного и Дольного Дубняков, сильные редуты которых защищали Орханийское шоссе из Плевны через Балканы в Софию, плевненские позиции оказались окруженными с трех сторон; оставалась свободною только одна северо-западная сторона к Старому Искеру[486]. Генерал Гурко выразил желание двинуться частью гвардии далее по Орханийскому шоссе, чтобы окончательно отрезать Плевну от Забалканской Болгарии, Румелии и всей Турции и вместе с тем подготовить успех дальнейшего наступления нашего через Балканы после падения Плевны. Но прежде, чем предприняв это весьма важное по своим благоприятным последствиям движение к Балканам, следовало весь свободный для турок промежуток на местности за рекой Видом занять новыми войсками. Поэтому с нетерпением ожидали прибытия гренадер, которые долженствовали на означенной местности сменить гвардейские части и таким образом дать им возможность исполнить стратегический план генерала Гурко. От его высочества я получил новое приказание в следующих выражениях:

— С шестью казаками отправишься за реку Вид, к Горному Метрополю[487], и там образуешь наблюдательный пост, в промежутке от гвардейских частей до румынских, с тем, чтобы до прибытия гренадер ты оставался там неотлучно, а в случае вылазки Османа-паши из Плевны ты должен первый дать знать об этом генералу Гурко.

Прибыв на требуемое место, я избрал своим обсервационным пунктом Копаную Могилу[488], где оставался все время до прихода гренадерской части генерала Данилова[489], коему и сдал свой наблюдательный пост, и затем вернулся в главную квартиру. Оставленная мною Копаная Могила находилась в 7 верстах на северо-восток от Дольнаго Дубняка и в 3 верстах к западу от Опанецкого редута, занятого турками и против которого стояли румыны. Через два дня от начала моего пребывания у Копаной Могилы, продолжавшегося около четырех суток, к этому пункту прибыла Донская батарея под прикрытием румынской кавалерии. Батарея обстреливала Опанец, но снаряды, несмотря на подрытие хоботов, не долетали. Не желая напрасно терять много свободного времени, я между прочим занимался у Копаной Могилы высматриванием турецких запасов, находившихся на нагорной части окрестностей Плевны. К этому месту я подъезжал несколько раз с разных сторон и таким образом успел с приблизительной точностью пересчитать скирды хлеба и стога сена, а также и стада пасущегося там же скота. Всех высмотренных мною запасов, по моему расчету, должно было хватить не более как на месяц, для продовольствования Плевненской армии, о чем я и доложил его высочеству. И действительно, как оказалось впоследствии, мне удалось угадать время падения Плевны[490].

Возвратясь из последней рекогносцировки, я продолжал свои очередные дежурства при его высочестве. Наступили холода и морозы. По ночам дежурства были особенно тяжелы; приходилось спать на соломе, в холодной палатке, разбитой в виде сеней при юрте его высочества, в которой тоже было холодно. Наши дежурства разнообразились частыми поездками на Зеленые горы к генералу Скобелеву. Почти не проходило ни одного дежурства без того, чтобы не пришлось побывать у него два раза. Бывало, только успеешь выпить стакан чая в юрте его высочества, как слышится один выстрел, потом другой, а за ним — третий, и пойдут залпы перекатами. Тогда его высочество обращался к дежурному: «Поезжай, узнай, что там делается; не вылазка ли?» Сядешь, бывало, на всегда готового коня и, прискакав на Зеленые горы, разыщешь генерала где-нибудь в траншеях и отрапортуешь ему, что его высочество прислал узнать, в чем дело.

— Ничего особенного, — ответит генерал Скобелев, — турки начали, мы отвечали.

И чтобы лично убедиться в настоящем положении дела, на тот случай, если бы его высочество пожелал узнать подробности, посланный ординарец обходит за генералом траншеи. На самых опасных местах, там, где траншея насыпана только на высоту груди или где случался особенно сильный огонь, Скобелев любил останавливаться и вести разговор о совершенно посторонних предметах, не имевших ничего общего с грозной обстановкой: рассказывал, бывало, о Бухаресте и о том, как хорошо жилось ему там во время последнего отпуска. Едва только начнет светать и на Зеленых горах опять раздаются одиночные выстрелы, а вслед за ними залпы, и опять слышишь голос его высочества: «Дежурный, поезжай узнать, в чем дело». И опять то же самое и тот же ответ генерала Скобелева. Надо заметить, что в то же время на всех остальных позициях было совершенно спокойно, и, кроме одиночных выстрелов из крепостных ружей, в продолжение дня, а тем более ночью ничего не было слышно. Когда же генерала Скобелева назначили начальником резерва, расположенного в Учендоле, поручив ему атаковать Османа-пашу[491] в случае вылазки, а командование на Зеленых горах вверили другому лицу, — беспокойные перестрелки на этих позициях сразу прекратились.

VII

Вскоре мне пришлось отправиться под Елену. Получив телеграмму о деле под Еленой, его высочество передал мне в таких выражениях свое приказание:

— Под Еленой у нас неудача, наши сильно пострадали. Ты экстренно поедешь туда, от моего имени поблагодарить войска, чтобы улучшить их нравственное настроение; кроме того, узнай, отчего кавалерия прозевала и допустила неприятеля врасплох произвести нападение.

Под Еленой пострадали Севский[492] и Брянский полки, боевой славы которых его высочество был очевидцем еще в Севастополе во время Крымской войны[493]. Кроме того, они отличились на Шипке. От Богота до Елены 125 верст. Я выехал с 4 казаками и с корнетом Минквицем, возвращавшимся в свой полк. Почти до Тырнова мы с ним ехали вместе. Эти 125 верст я сделал менее чем в одни сутки на необыкновенно сильном 4-вершковом кабардинце, купленном у командира 2-й сотни Владикавказского казачьего полка, Пшеленского, останавливаясь кормить лошадей в Ловче, Сельви и Тырнове. Вследствие сильной усталости коней все мои спутники от меня отстали, кроме одного лишь казака, да и тот остался позади, не доезжая 15 верст до монастыря Св. Николая, куда я прибыл совершенно один и нашел там князя Святополк-Мирского, к которому подтягивалась бригада 11[-го] корпуса.

В следующий день я отправился на позицию, находившуюся по другую сторону ущелья, верстах в пяти от монастыря. Позиция, сильная сама по себе, по особенному характеру местности, весьма деятельно укреплялась; но людей, ее занимавших, я застал в невозможном виде: многие из них были без шинелей и мундиров, в одном только нижнем белье и сапогах, и кутались в полотнища от палаток. Между тем стояла холодная погода, от которой люди много страдали. Хорошо еще, что Орловская губерния прислала транспорта с теплой одеждой, табаком, чаем и прочими предметами, во многом облегчившими тяжкое положение Орловского, Брянского, Елецкого[494] и Севского полков. В тот же день у князя Святополк-Мирского собрался военный совет решить вопрос: следует ли атаковать турок, когда прибудет бригада 11[-го] корпуса, или же оставаться в оборонительном положении, защищая Тырново, а вместе с ними весь тыл Шипкинского и Плевненского отрядов? Я тоже присутствовал на этом совете, и когда он окончился, пожелали узнать мое мнение, как постороннего частного лица. Я отвечал, что, не зная подробностей обстановки и сил неприятеля, сказать что-нибудь положительное весьма трудно, но в общем мое мнение таково, что если можно наверняка одолеть турок, то это непременно следует сделать; если же успех сомнителен, то ввиду положения дел на Шипке и под Плевной и того обстоятельства, что в Тырнове, кроме лазарета, не имеется ни одного солдата, лучше оставаться в оборонительном положении. Вскоре затем получена была телеграмма из главной квартиры с известием о взятии Плевны и пленении всей 40-тысячной армии Осман-паши.

Вследствие этого великого по своим последствиям события произведены были перемены в дислокации войск, и бригада 11[-го] корпуса вернулась обратно на место своей прежней стоянки. Я отправился в Богот. Что же касается до порученного мне разъяснения причин нашей неудачи под Еленой, то генерал Бодиско[495] (командир кавалерийской бригады) показывал мне все донесения, полученные им от орденских драгун[496], которые, еще задолго до катастрофы, до мельчайших подробностей доносили о том, что турки готовятся к наступлению, исправляют дороги, подходит артиллерия и что наконец появились в большом числе башибузуки, предвестники близкого наступления регулярных войск, которых, по сведениям от перебежчиков, сосредоточивается до 15 000. Но к этим донесениям в штабе корпуса отнеслись с полным недоверием. Как образчик ответа на посылаемые донесения орденских драгун генерал Бодиско показывал мне записку, в которой, между прочим, сказано: «Вы таких страстей наговорите про турок, что ночью приключится кошмар». Таким образом, турки успели беспрепятственно сосредоточиться и изготовиться к атаке, которую стремительно произвели на рассвете. Оттеснив драгун, они заняли слабую переднюю линию траншей и бросились на наш лагерь. Тут-то и началась резня. Полураздетые люди, спросонья, едва успев захватить ружье и патроны, бросались в рукопашную свалку. Да и сон нижних чинов в эту злополучную ночь был особенно крепок, так как в одном из полков, насколько лишь позволяли средства, накануне отпраздновали всей бригадой полковой праздник. Под натиском тяжело обрушившейся массы неприятельских сил атакованные части начали отступать. Улицы Елены были загромождены орудиями, патронными ящиками, трупами людей и лошадей. Особенно труден оказался выход из дефиле на равнину, посреди которой пролегала довольно большая возвышенность вроде естественного бруствера. К нему-то и спешили сосредоточиться отступающие части войск, как к сильному опорному пункту. Но турки стали обходить город, намереваясь запереть из него выход и не допустить нас до этой позиции. Тогда командир Орловского полка, полковник Клевезаль[497], во главе двух рот бросается в штыки на обходящих турок и настолько приостанавливает их наступление, что большинство наших успевают выбраться из дефиле и занять новую позицию.

Таким образом две роты храбрецов спасли весь отряд, но зато почти были уничтожены в неравном отчаянном рукопашном бою с численно превосходным противником. Оставшиеся в живых человек около 60 с их доблестным полковым командиром, сжатые со всех сторон массой неприятельской пехоты, попались в плен. После того как на совете решили турок не атаковать, я выехал обратно с Богот. Явившись с докладом к его высочеству, я отпросился посмотреть поле сражения, где положила оружие армия Османа-паши. Будучи хорошо знаком с местностью плевненских позиций, я поехал для сокращения пути прямиком, но, лишь въехал в линию турецких траншей, убедился, что через них верхом пробираться весьма трудно. Под фронтальными фасами своих траншей и редутов турки устроили значительные подкопы. Там они согревались у разложенных огней и находили отличную защиту от наших выстрелов. Обыкновенно подвергался опасности один лишь часовой, обязанный следить за неприятельскими действиями. В случае нашего наступления часовой предупреждал своих о приближающемся неприятеле, и тогда турки, не высовывая даже голов из-за гребня траншей, открывали свой убийственный огонь. Но лишь только прекращалась атака, турки опять прятались в свои норы, где находились в совершенной безопасности. Плевна после своего падения представляла настоящее царство смерти, заразы и невероятных человеческих страданий. Только при сильных, привычных нервах можно было выносить подобное страшное зрелище. Стоявшие тогда холода еще более увеличивали бедственное положение множества турецких раненых; брошенные на произвол судьбы, они умирали по погребам и разлагались среди своих живых товарищей. Наша администрация выбивалась из сил, чтобы всех накормить, но не было средств и не хватало хлеба для 40-тысячной плененной армии и для 10 тысяч раненых и больных турецких солдат. Осман-паша слишком затянул сдачу Плевны. Где было нам достать ежедневно 50 000 фунтов хлеба и столько же мяса, когда в Плевне все было дочиста съедено, а скудный привоз съестных запасов едва был достаточен для удовлетворения нужд собственных войск? Тот, кому пришлось хоть раз увидеть, как лошади транспорта, надорвавшись от чрезмерной работы, падали и издыхали в глубокой вязкой грязи, едва ли имеет право роптать на администрацию за то, что ему пришлось иногда поголодать. Повторяю, наша администрация сделала все в пределах человеческой возможности для спасения турецких пленных и больных; но они все-таки умирали с голоду и холоду целыми сотнями. Замерзшие трупы несчастных страдальцев складывали в большие пирамиды и предавали земле.

В одном месте, под забором, больной, полуживой турок простирал ко мне руки и жалобно просил «эк-мек!» (хлеба). Я дал ему 25 копеек. Но мне затем самому досадно стало при мысли, что этот бедняк вряд ли может извлечь какую-нибудь пользу из этих денег: в то время в Плевне ни за какие деньги нельзя было достать ломтя хлеба. Осмотрев город и окрестные позиции, я опять побывал у давно знакомой Копаной Могилы. Именно в этой местности произошел бой 28 ноября и разбитая армия Осман-паши положила оружие. Все поле сражения было изборождено гранатами и усеяно множеством лежащих в разных положениях трупов турок. Наших убитых уже прибрали и, положив рядами, приготовили к погребению. На следующий день наши успели очистить эту местность, и на ней его величество смотрел войска. Государь объехал все части и, поздоровавшись с ними, пропустил их церемониальным маршем. Общий характер и порядок смотра был тот же, что и в мирное время в Петербурге или Варшаве на военном Мокотовском поле[498], только вместо щегольской парадной формы на плевненских героях была сильно истрепавшаяся одежда; но зато какие лица, какое всеобщее восторженное настроение, каким потрясающим богатырским «ура!» отвечали войска на милостивое приветствие отца-государя, и, наконец, сколько Георгиевских крестов. Особенно много было георгиевских кавалеров в Казанском драгунском полку[499], который усердно поработал еще во время первого летнего перехода за Балканы.

Разделавшись с причинившей нам столько хлопот Плевной, наши войска перешли в решительное и весьма быстрое наступление. Еще задолго до разгрома армии Осман-паши Западный отряд генерала Гурко, втянувшийся в Балканские предгорья, настойчиво подготовлял успех достопамятного зимнего перехода Балкан. 20 декабря гвардейский корпус и прочие части западного отряда через Араб-Конакский перевал с боем двинулись к Софии и отбросили армию Сулеймана-паши к Татар-Базарджику и Филиппополю. Через трудный Траянов перевал спустился в Южную Болгарию отряд генерала Карцева. Наконец, 27 и 28 декабря, общими усилиями войск генералов Радецкого, Святополк-Мирского и Скобелева, атаковавших Шипкинскую армию Весель-паши, блистательно устранена была последняя грозная преграда на нашем пути в Румелию, и опять 40 000 турок положили оружие. В начале Шейновского боя при рекогносцировке Скобелевым местности, по которой приходилось вести атаку на турецкие редуты, бывшие с ним, теперь уже генералы, Куропаткин[500] и Ласковский, были почти одновременно ранены в одно и то же место, ниже ключицы. Но это и мне помешало с успехом окончить порученное им дело. Точно хлынувшие через запруду волны разлившейся реки, устремились наши войска к Адрианополю, к которому быстро двинулся Скобелевский отряд, имея в авангарде кавалерийскую дивизию под командой генерала Струкова. Последний со свойственной ему энергией и пылкой предприимчивостью совершает свое стремительное и весьма важное по результатам движение на Тырново-Сейменли и Адрианополь. Захват кавалерией генерала Струкова железнодорожного узла Тырново-Сейменли окончательно решает участь армии Сулеймана-паши. Преследуемый по пятам войсками генерала Гурко, Сулейман-паша во что бы то ни стало стремился занять сильно укрепленный Адрианополь. Ввиду этого из Филиппополя он телеграфировал в Тырново-Сейменли о немедленной присылке всех имевшихся вагонов и платформ для экстренной перевозки его войск к Адрианополю; но телеграмма была перехвачена генералом Струковым, который и уведомил Сулеймана, что Тырново-Сейменли уже в наших руках.

Таким образом Сулейман увидал себя отрезанным от Адрианополя, а лихим ночным боем под Филиппополем лейб-гвардии Литовского полка вынужден был с громадным уроном отступить в Родопские горы[501]. Казачий № 30 полк Грекова довершил неудачу Сулеймана, отняв у него последних лошадей. В Адрианополе его высочество отправился через Шипку и в Казанлыке встречал Новый, 1878 г. Обозы застряли на Шипкинском перевале, так что главная квартира налегке поспевала за передовыми отрядами Скобелева. Турецкие уполномоченные встретили главнокомандующего в Казанлыке, где и начали переговоры о мире; но так как они на требования его высочества не соглашались, то мы и дошли с ними до Адрианополя, а войска выдвинуты были вперед к Константинополю и заняли линию Чаталджи[502]. После подписания прелиминарных условий мира его высочество, ввиду своего расстроенного здоровья, просил султана выбрать для себя главную квартиру на берегу Мраморного моря, и так как назначенная комиссия в районе завоеванной нами местности не нашла удобного пункта для местожительства главнокомандующего, то султан предложил занять Сан-Стефано. По получении пригласительной телеграммы султана был составлен экстренный поезд, нас разбудили ночью, поставили в вагоны верховых коней и сотню гвардейских казаков, и только с этим ничтожным конвоем его высочество отправился в Сан-Стефано. У Чаталджи главнокомандующий произвел смотр войскам, находившимся под командой генерала Скобелева, которые в данную минуту составляли очень внушительную силу под рукой главнокомандующего. Когда после смотра его высочество опять сел в вагон, чтобы продолжать путь в Сан-Стефано, поезд был остановлен новым распоряжением из Константинополя. Так мы простояли на месте очень долго, почти до вечера, пока велись по телеграфу переговоры с Константинополем. Наконец долготерпение его высочества было исчерпано. Исполненный справедливого негодования на неблаговидные выходки константинопольских хитроумных политиканов, его высочество, как мне было передано достоверными лицами, приказал отправить в Константинополь следующего рода телеграмму: «Всему свету известно, что русский главнокомандующий приехал сюда для того, чтобы далее следовать в Сан-Стефано; поэтому, если его не пропустят гостем, то он войдет победителем, приказав собранным под ружье войскам немедленно штурмовать турецкие позиции». И действительно, стоявшие близ железнодорожной станции войска отряда генерала Скобелева были в полной готовности ринуться на Константинополь, по первому мановению своего горячо любимого августейшего вождя.

Вскоре после этого ультиматума была получена ответная телеграмма благоприятного содержания. Наш поезд тронулся вперед, а вслед за ним Скобелевский отряд. Таким образом, благодаря только решительности и непоколебимой силе воли его высочества, в эту критическую минуту спасены были честь и достоинство нашей армии, а следовательно, и всей русской державы, и Скобелевскому отряду удалось занять без капли крови целый ряд сильно укрепленных позиций, защищавших Константинополь на всем протяжении от Черного до Мраморного моря. В Сан-Стефано, составляющее как бы предместье Константинополя, его высочество приехал ночью и был восторженно встречен христианским населением этого городка, с иконами, хоругвями и факелами. Главнокомандующий проследовал пешком в отведенное помещение; мы же, ординарцы и прочие лица свиты, разместились где попало и заснули богатырским сном, ничуть не придавая особенно важного значения тому обстоятельству, что мы расположились на ночлег, как дома, с одной лишь гвардейской казачьей сотней среди расположения турецких войск, которые только утром следующего дня отошли дальше к Константинополю, уступив свои позиции впереди Сан-Стефано нашим войскам.

Вскоре заключен был мир, главнокомандующий отбыл в Россию, и мы, ординарцы, последовали за его высочеством.

Прибыв в Петербург, главнокомандующий был торжественно встречен на вокзале государем императором. Через несколько дней нас, ординарцев, откомандировали, снабдив прогонными деньгами и наградив двухмесячным отпуском, после которого мы должны были вернуться обратно в свои полки. Так закончилась счастливейшая пора всей моей жизни. По истечении разрешенного мне отпуска я поспешил вернуться в стоявший в городе Родосто[503], на Мраморном море, лейб-гвардии Гродненский гусарский полк принять 4-й эскадрон, с которыми прибыл 1 сентября 1878 г. в город Варшаву.

Уже 12 лет протекло со времени описанных мною событий, но все подробности пережитого счастливого прошлого, на ординарческой службе у августейшего главнокомандующего, храню с чувством истинного благоговения в моем признательном воспоминании.

Варшава,

28 января 1890 г.

А. М. Дондуков-Корсаков

«Всякий думал пожать легкие лавры»

В отрывок из дневников князя Александра Михайловича Дондукова-Корсакова (1820–1893) вошло описание его прибытия в действующую армию в сентябре 1877 г. Князь Дондуков-Корсаков прошел боевую школу на Кавказе, участвовал в Крымской войне 1853–1856 гг. на Кавказском театре. Не сочувствуя курсу военного министра Д. А. Милютина, в 1863 г. он вышел в отставку, а в 1869 г. был назначен генерал-губернатором Юго-Западного края.

В начале Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. князь Дондуков-Корсаков тесно соприкоснулся с проблемами тыла и военных сообщений, поскольку Киев, где он служил, был одним из ключевых узлов военных коммуникаций действующей армии. Скорее всего, увиденное только укрепило князя в убеждении, что Военное министерство Милютина не решило проблем русской армии. Неожиданный вызов в действующую армию в сентябре 1877 г. пришелся на самый тяжелый период боевых действий, что также наложило отпечаток на тот критический тон, которым проникнут приведенный фрагмент дневника. Князь Дондуков-Корсаков оставил обширное мемуарное наследие, которое посвящено главным образом его службе на Кавказе[504]. Даты в тексте воспоминаний приводятся по старому стилю.

Публикуется по изданию: Из дневника князя А. М. Дондукова-Корсакова // Старина и новизна. Кн. 9. СПб., 1905. С. 7–30.

13 СЕНТЯБРЯ 1877 Г. ПОГЛОЩЕННЫЙ ВСЕЦЕЛО МЕЛОЧНЫМИ ЗАБОТАМИ по званию командующего войсками Киевского военного округа, возложенными на меня, за отъездом в Бухарест и назначением генерала Дрентельна начальником тыла армии, я уже вполне помирился с бесцветною ролью, которую приходилось мне, как военному, играть в это важное время. По мере сил и возможности старался дать более правильное движение транспортам раненых; обеспечивать следование значительного числа войск, проезжающих через Киев на подкрепление армии, и вообще, в том районе, который существовал по ж[елезной] д[ороге] в то время, устроить хотя какой-либо порядок. Особенно заботила меня участь значительного числа раненых и больных, направляемых на Киев. Количество этих несчастных далеко превышало число заготовленных мест и наличность средств, но тем не менее за последнее время я с удовольствием мог видеть результаты общих усилий как военной, так и гражданской администрации к правильному устройству дела.

По сношению с главным штабом устроена правильная эвакуация; и в Киеве, и по Юго-Западному краю, содействием Красного Креста, открыто помещений более чем на 6000 больных.

Здесь нельзя не упомянуть о бестолковых распоряжениях при эвакуации больных и раненых из армии. Так, например, помещик граф Бобринский[505] в м. Смеле на линии Фастовской ж[елезной] д[ороги], княгиня Лопухина[506] в м. Корсуне на той же дороге и др. помещики в разных местах Юго-Западного края устроили на свой счет прекрасные лазареты на полном их иждивении, и, несмотря на многократные мои представления, эти отличные лазареты были почти всегда пусты, и упорно транспорты направлялись в Киев, где решительно не было уже помещений. Не менее поражало еще другое обстоятельство: особые санитарные поезда царской фамилии и других лиц отличались, можно сказать, излишнею роскошью, между тем как обыкновенные военные поезда лишены были самых необходимых для раненых и больных удобств. Возмутительно было видеть при существующих холодах, как несчастные скучены были на гнилой (не переменяющейся согласно положению) соломе и без всякой теплой одежды. Пища выдавалась самым неправильным образом и от опоздания поездов или расчетов тех, которым было поручено заведывание этой частью, поезда проходили мимо питательных пунктов и люди оставались без пищи; впоследствии, как устройство вагонов, так и эта часть улучшались, но вряд ли получили ту организацию, на которую вправе были рассчитывать раненые и больные. В императорских санитарных поездах все делалось для показа, и их сопровождали дилетанты-филантропы из высшего общества, более думающие о своей карьере, чем о трудолюбивом исполнении своего долга; в военных же поездах все заражено было бюрократическим отношением к делу и наблюдением личных корыстных интересов.

Напряженно следил я в Киеве за действиями нашей армии; глубоко и горестно отозвались на всех плевненские неудачи[507]. Гвардия проходила через Киев, и значительные подкрепления со всех сторон направлялись на Дунай; трудно было составить себе по официальным донесениям какое-либо ясное представление о положении дела. Обвинения, может быть и несправедливые, слышались в обществе то на одного, то на другого начальника. Не могли себе объяснить ни бесцельного движения Гурко за Балканы[508], ни той пассивной роли, которая предоставлена была Восточному отряду и личности наследника русского престола…[509] В чем все сведения сходились — это неудовлетворительное состояние интендантства; возмутительным признавали контракт с товариществом[510] и лишения всякого рода, претерпеваемые войсками. Монополия и неисправность подрядчиков находили всегда защиту и извинение в глазах штаба главнокомандующего. Раненые больные, которых я нередко посещал в госпиталях, отличались замечательным духом, несмотря на понесенные неудачи; они с особенной любовью и похвалой отзывались о своих офицерах и ближайших начальниках, но не стеснялись и порицали распоряжения высших начальников и им приписывали все неудачи. Что же касается до интендантства, то ропот был всеобщий. Сомнения в справедливости их отзывов быть не могло.

В Киеве у меня гостит мой дорогой друг Борис Федорович Голицын[511]. Он прибыл утром из Житомира, а вечером я неожиданно был обрадован приездом брата Владимира из Петербурга. Он едет в Яссы[512] заведовать отделением Красного Креста в этом городе. Во время войны он безотлучно пробыл на этой должности. Труда и забот у него была масса. К чести его, надобно сказать, что он все это делал просто, естественно, желая только принести посильную пользу делу, по окончании которого настоял, чтобы ему не было дано никакой награды. Вообще, думая о Володе, которого я 20 слишком годами старше, мне отрадно сознавать, при способностях его, то честное и похвальное направление, которое руководит всеми его действиями. Бог наградил его семейным счастьем, и в этом отношении он являет пример отличного семьянина. Вечером, вернувшись из оперы около 11 часов, пока мы все пили чай в уютной моей турецкой комнате, приносят штук пять телеграмм. Я их получал ежедневно до 20 и более, все касающиеся передвижения войск, эвакуации больных и проч. Занятый веселым разговором, я положил телеграммы нераспечатанными около себя; жена моя берет одну из них и распечатывает, говоря, что, может быть, нужная; я замечаю смущение ее и, схватив телеграмму, читаю уведомление В. М. Милютина[513], что государю угодно назначить меня командиром 13-го корпуса, на место Гана[514], с сохранением должности генерал-губернатора, которую временно исполнять имеет генерал Чертков[515].

Можно себе представить впечатление, произведенное на нас всех этою неожиданною вестью. Я не мог скрыть своей радости и выехал бы на другой день, если бы не счел нужным в ответной моей телеграмме г. Милютину, с изъявлением моей готовности принять новое назначение, испросить указаний государя: дожидаться ли мне прибытия Черткова для передачи ему дел или же ехать немедленно в армию. Вскоре, при виде доброй жены моей, мне стало даже совестно порывам моей радости, и мы начали обсуждать вопрос о снаряжении меня к отъезду. Впрочем, вскоре жена со свойственными ей во всех важных случаях в жизни самообладанием и рассудительностью смотрела уже на мое новое назначение, как на средство нового проявления моей деятельности на пути долга и военной чести.

14, 15 и 16 сентября. Все эти дни проведены в суете невообразимой. Лишь только 14-го числа разнеслась по Киеву весть о моем назначении, как дом мой не переставал до отъезда наполняться посетителями всех сословий с истинно трогательными изъявлениями сожаления о моем отъезде и сочувственными пожеланиями мне счастья на новом поприще. Мне совершенно неизвестны были причины удаления генерала Гана от командования 13-м корпусом; я недоумевал тоже о поводах к моему назначению: была ли это мысль собственно государя или действовало тут постороннее влияние. Отчего назначение это не последовало раньше, при сформировании корпусов; я бы имел тогда возможность до открытия еще кампании ознакомиться заблаговременно с вверенною мне частью и, особенно, с новыми порядками и реформами в войсках, ряды которых оставил более 15 лет. Несомненно, что, когда составлялись перед войною списки корпусных командиров, имя мое не было включено. Сборы мои к походу были весьма несложны: не было времени обзаводиться всем нужным. Камердинер мой Семен, служивший мне более 10 лет, отказался ехать со мной в армию, а потому я взял с собою отставного унтер-офицера Егорова, заведующего лампами при доме, который заменил мне во все время пребывания в Турции и камердинера, и дворецкого. Имущество мое состояло из двух чемоданов и казачьего седла. К небольшой имеющейся у меня в наличности сумме 500 рублей я занял 1^1/2 тысячи, а жена моя взялась отправить мне впоследствии все, как нужное для хозяйства моего, так и теплую одежду, с адъютантом моим Миллером, который впоследствии должен был ко мне приехать. С собой решился взять только адъютанта моего Скарятина, и брат Володя должен был доехать со мною до Ясс.

В эти дни получена ответная телеграмма Милютина, где вызываюсь немедленно в армию, не ожидая Черткова, с которым имею встретиться в Кишиневе при проезде и передать все нужное. Я тогда решил до Кишинева взять с собой управляющего моей канцелярией Раевского и заготовить записку о более важных вопросах по управлению краем, на которые летом нужно обратить внимание временного генерал-губернатора и которые мог бы разъяснить ему Раевский, следуя с ним обратно в Киев. Таким образом, все было решено, и отъезд назначен на 17-е число, ввиду настойчивости требовавших меня депеш. Озабоченный положением жены моей и всем тем, что она должна была выстрадать в разлуке со мною и детьми, мы сговорились, чтобы на зиму она переехала в Бухарест, где постоянно могла бы иметь обо мне вести и куда, может быть, могли навещать ее оба наши сыновья[516], находящиеся в армии. Таковы были предположения, которыми старался успокоить я жену и себя, но которым не пришлось осуществиться. Я послал обоим сыновьям письма о своем назначении. Старший, командуя эскадроном в С[анкт]-Петербургском Уланском полку[517], должен был быть уже в пределах Румынии на пути к Дунаю; младший же, гардемарин, с гвардейским экипажем находился в Слободзске, где проездом я располагал с ним видеться. Нельзя умолчать здесь о том отрадном известии, которое волновало меня при мысли, что с обоими единственными сыновьями своими буду стоять в это знаменательное время в одних рядах защитников чести дорогого отечества нашего. С гордостью думал я об этом и молил только Бога, чтобы дать нам случай и возможность честно исполнить долг наш перед государем и Россией. Жена моя тщательно и твердо скрывает мучительное состояние своего сердца. Я очень опасаюсь не столько минуты разлуки, как всего того, что придется ей испытать впоследствии, т. е. тревог и беспокойств от неизвестности, что с нами, и от тех часто распускаемых ложных и преувеличенных слухов из армии. Добрый Голицын, провожающий нас до станции Казатина, где я расстаюсь с женой, обещает после моего отъезда остаться еще несколько дней в Киеве.

17 сентября. Рано утром ездил с женой в Лавру и получил благословение митрополита Филофея[518]. Я особенно уважаю эту достойную личность. Ежели, может быть, как администратор он не соединяет всех нужных качеств, то как человек и пастырь церкви являет собою пример христианских добродетелей. При самой строгой жизни в нем особенно привлекательна его сердечность и простота, и я никогда не забуду того участия и успокоительного влияния, которые он показал мне в тяжком семейном горе моем. В 9 часов в домовой нашей церкви была обедня и затем напутственный молебен, а в 10 мы были уже на вокзале. Здесь собрались как военные, так и гражданские и много посторонних всех сословий Киева. Мне приятно было видеть при этом отсутствие всякой официальности и натяжки, а также убедиться, что пребывание мое в Киеве принесло хотя какую-нибудь долю добра, судя по сочувственным и искренним выражениям всех присутствующих. Я получил несколько образов, которые мне поднесли при пожеланиях успеха и скорого возвращения, как то, так и другое в руках Божиих, лишь бы удалось и на новом поприще быть полезными и честно исполнить свой долг.

На станции Казатин я простился с женой, которая пересела на встречный поезд, обратно следующий в Киев. Сегодня день именин жены, я рад, что хотя в вагоне, но часть дня провел с нею. Тяжела мне была минута расставания. Жена, как и всегда, твердо переносила, по крайней мере наружно, свое горе, но я боюсь за последствия, которые всегда отзываются после испытанных ею потрясений. Следуя далее с братом, Раевским и Скарятиным, на станции Жмеринка встречен я был подольским губернатором О. К. Гудим-Левковичем, выехавшим проститься со мною из Каменца. Отобедав вместе, выехал в дальнейший путь.

18 сентября. После полудня мы прибыли в Кишинев, где мне приходилось оставаться до полуночи, чтобы увидеться с Чертковым. Кишинев я видел прежде, во время пребывания в нем главной квартиры, когда все кипело жизнью, воодушевлено было надеждою на несомненный успех и питало такое доверие к своему главнокомандующему. Как многое с тех пор изменилось. Кишинев представлял вид грязного, обширного, захолустного города, по которому сновали интендантские и госпитальные чиновники и много жидов и подозрительных личностей — агентов и сотрудников товарищества и интендантства в эксплуатации доверчивой казны и ни в чем не повинного солдата. Отобедав прескверно в так называемом местном клубе, я поехал навестить раненого Драгомирова. Я нашел его относительно в удовлетворительном состоянии, и тяжкая рана его в колено не угрожала уже тяжелыми последствиями. Была полная надежда на сохранение ноги. Но я нашел Михаила Ивановича в крайне нервном состоянии. Он рассказывал мне с критической точки зрения о совершившихся военных действиях, сдержанно отзываясь о начальниках, но превознося с восторгом нашего солдата, прерывая все это слезами и рыданиями. При этом немного и рисовался. Жена его[519], которая была при нем, мне говорила, что он иногда по целым часам плакал.

Я знал Драгомирова еще в Киеве, когда он был начальником штаба округа при Козлянинове[520], где он орудовал всем делом, а последние годы, при умственном расстройстве Козлянинова, был настоящим командующим войсками. При генерале Дрентельне он, разумеется, не мог уже играть такой роли и вскоре по назначении 1-го получил в командование 14-го п[ехотную] дивизию. Михаил Иванович, несомненно, человек весьма даровитый и умный, — я полагаю даже и сердечный, способный к увлечениям, но как истый малоросс — себе на уме…

Вечером посетил я Александру Николаевну Нарышкину[521], которая с братом своим Чичериным[522] деятельно, а главное дельно, занимается по Красному Кресту. Муж ее Еммануил Дмитриевич[523] постоянно находился в Яссах и с полным самоотвержением всецело посвятил себя доброму делу. Он отличный, добрый и хороший человек и вполне достойный уважения. При громадном их состоянии и положении в свете удивительна та скромная роль, которую они избрали, для принесения своей посильной пользы общему делу в настоящую войну.

В 11 часов вечера прибыл поезд из Ясс, и в приготовленной на вокзале отдельной комнате я имел свидание с Чертковым, в присутствии Раевского… Я полагал в короткое свидание наше ознакомить Черткова с главными насущными вопросами нового его управления, но 3/4 часа, которые я провел с ним, были исключительно посвящены разъяснению, а его вопросы о количестве получаемого содержания, о необходимости к содержанию генерал-губернатора добавить содержание командующего войсками (которое я не получал). Затем его очень интересовал вопрос о занимаемом помещении, на обновление которого намеревался потребовать от министерства деньги, несмотря на то что я 10 лет очень прилично прожил в том же генерал-губернаторском доме. Его очень заботил также вопрос о почестях, которые ему должны отдавать, о часовых и т. п. мелочи. Я расстался с ним, поручив Раевскому, если найдет возможным, ознакомить его дорогою до Киева с моими записками…

В полночь я сел в проходящий поезд на Яссы и тут узнал, что вместе со мной едет до Фратешти[524] и далее в Горный Студень в главную квартиру великий князь Павел Александрович[525] с наставником своим, генералом свиты Литвиновым.

19 сентября. В Унгене[526] позавтракав с великим князем Павлом Александровичем, проехали границу Молдавии и чрез несколько минут были уже в Яссах, где пришлось 1^1/2 часа дожидаться срочного Румынского поезда. С великим князем я посетил довольно хорошо устроенный барак Красного Креста. Масса раненых и больных наполняла как барак, так и временно разбитые палатки. Скопление неимоверное. Из Ясс эвакуируют в Россию. Мы застали как раз время перевозки в лазаретах. В числе сестер милосердия встретил знакомых мне: Абазу, вдову князя Голицына, Вревскую, а также сестру мою Мери, которую очень рад был видеть за настоящим делом после всех непрактических и филантропических действий. Слава Богу, она здорова; я рад, что брат Владимир, заступающий место управляющего Красным Крестом в Яссах, будет с нею. Видел, действительно, с каким самоотвержением сестры милосердия и некоторые члены Красного Креста исполняют свое дело; я положительно начинаю мириться с этим учреждением и сознаю его несомненную пользу. До того, признаюсь, сталкиваясь с модными представителями Красного Креста, сопровождавшими санитарные поезда, а также получив весьма невыгодное мнение о деятельности провинциальных комитетов общества, где интриги и мелочное самолюбие затушило должный интерес к делу, я скорее склонен был думать, что учреждение это более вопрос моды и желания выслужиться, чем истинно серьезное учреждение. Ежели его отчасти оказалось и справедливым в отношении к комитетам в провинции, и особенно в Петербурге, то на настоящем поприще деятельности, т. е. в армии и в тылу оной, все члены общества оказывали положительно несомненную услугу страждущим и за редкими исключениями оставили в войсках самую лестную и благодарную о себе память.

Замечательно, что по поговорке (noblesse oblige[527]) лица, по состоянию и светскому положению своему поставленные выше других, являли собою пример самого беззаветного исполнения долга. Заслуживало полного уважения видеть, как личности, воспитанные в довольствии и роскоши, переносили все лишения, имея в виду одно лишь дело. Претензии, недоразумения и жалобы являлись только со стороны лиц, меньше всего имеющих на то право. Громадные средства общества служили весьма важною подмогою дурно снабженным, а еще хуже управляемым военным госпиталям. Первое время пропитанное бюрократизмом медицинское начальство, строго ревнуя свои права, относилось враждебно к Красному Кресту, отказываясь от предлагаемой помощи, но впоследствии силою обстоятельств оно должно было измениться. И Красный Крест, не входя по управлению госпиталей, снабжением оных бельем, материалами, а в особенности персоналом сестер милосердия, значительно способствовал облегчению безвыходного положения больных и раненых. Простившись с сестрою и братом, я разменял в казначействе на золото деньги и в 3 часа выехал далее.

На станции Текуч[528] я надеялся видеть старшего сына, который стоял с полком в 16 верстах от станции в селе Лаешты. Я послал за 4 дня телеграмму коменданту в Текуч с просьбою вызвать сына, но телеграмма не была получена, и благодаря этой неисправности мне удалось только по окончании войны уже в С[ан-]Стефано видеть сына. Что за безнаказанное безобразие и равнодушие наших управлений к интересам публики и частных лиц?! Впрочем, следование с самого Киева должно было убедить меня в том, что военное серьезное время нисколько не изменило обычных приемов наших управлений. В Унгенах лежал целый склад посылок и до 18 т[ысяч] писем в армию, не разосланных по назначению. Тот же порядок и в Румынии, где только наши почтальоны. Впоследствии я мог убедиться, что, только посылая письма с адресами на иностранном языке через румынскую почту, можно было рассчитывать на правильную доставку.

Весь путь к Бухаресту мы встречали транспорты с ранеными, ожидающие на станции по нескольку часов очереди отправления, причем люди по суткам не получали пищи. Товарные поезда, следующие в армию, перепутаны были донельзя. Часто отцепливались, по неосмотрительности командиров или начальников станций, вагоны с кладью и отправлялись обратно с Унгена. Целые месяцы приходилось иногда разыскивать затерянные, весьма нужные для войск, предметы. Можно себе представить, какое внимание обращалось на частную собственность, если так поступали с казенным имуществом. На каждой станции назначены были от правительства коменданты из фронтовых офицеров, незнакомых ни с языком, ни с железнодорожными порядками. Кроме того, как всегда у нас, на них было столько возложено обязанностей и формальных отчетностей, что эти труженики положительно теряли головы посреди окружающего их хаоса. При всей энергии и настойчивости, достойной А. Р. Дрентельна, вряд ли ему удастся в корне изменить зло. Принятое им наследство слишком безобразно, и неблаговидные условия, заключенные полевым штабом с правлением румынских дорог, возмутительные контракты с подрядчиками и бюрократическое, умертвляющее все живое отношение начальства к делу будут служить постоянною преградою всем разумным и благим начинаниям его.

20 сентября. К сожалению, я ночью проехал Галац и Борбошский мост и не мог в этот раз осмотреть столь интересующую меня местность. С рассветом мелькнула перед нами грязная Плоешта, а в час дня поезд прибыл в Бухарест, где приходилось до вечера ждать отправления в Журжев[529]. На вокзале неожиданно и несказанно обрадован я был встретить Колю, который, вызванный из слободки добрым Дрентельном, ожидал меня по выходе из вагона. В приготовленном для меня номере я переоделся, и мы отправились завтракать к Александру Романовичу [Дрентельну]. Я нашел его крайне истомленным и озабоченным всем тем, что приходилось ему испытывать. Я воображал, как честная натура его и понятия о дисциплине и порядке должны были возмущаться от существующего хаоса. Его особенно стесняли отношения его к румынским властям, бесчестность и двуличность министров, утративших, как вообще и все растленное румынское общество, все качества патриархального первобытного народа, усвоившего под лоском цивилизации самые низкие и позорные стороны образованного Запада. Ко всему этому растлевающее влияние евреев, царствующих в Румынии над всеми. Дрентельн, однако ж, твердо старается водворить порядок; он еще недавно на должности, но во многом успел: по крайней мере из Бухареста изгоняется немало офицеров. По жел[езной] дор[оге] надеется также ввести хотя какой-либо порядок. Главным препятствием Дрентельну служит отсутствие всякой поддержки со стороны полевого штаба, несмотря на столь щедро рассыпаемые уверения в содействии. Оно и понятно. Слишком многие интересы связаны с тем, чтобы не обнаружить прошлое и не открыть злоупотреблений настоящего. Вообще положение Дрентельна и тяжкое, и незавидное. Задача его в высшей степени неблагодарная, а по характеру своему, особенно при отсутствии связей и, скажу даже, по причине скрытности его, думаю, что место это наживет ему врагов; любя Дрентельна, от души желаю ему скорее другого назначения. Он, впрочем, и сам так понимает положение свое.

Посетил я в Бухаресте нашего канцлера князя Горчакова, проживающего в доме нашего генерального консульства. При нем Фридрихс и несколько чиновников. Он принял нас, как всегда, с особенным расположением. Голова у него совершенно свежа, и суждения большею частью верны; но, как и всегда, самообольщение полное, и в разговоре, продолжавшемся около часу, почти все говорил о себе. Порицал увлечение, с которым объявлена была война против его убеждения, легкомыслие, с которым была она начата при недостаточных военных силах, в чем всецело обвинял Игнатьева, и наконец критиковал не без основания самые военные операции, за недостаточную ширину операционной базы. Он весьма нежно обнял и благословил меня, и я расстался с этим, в свое время несомненно полезным и замечательным русским государственным деятелем. Но Горчаков не сумел оставить вовремя столь блестяще пройденное им поприще; он положительно пережил себя, и теперь общественное мнение, столь всегда склонное забывать прежние заслуги человека, имеет только повод ставить канцлеру в укор настоящие его старческие слабости, мелкое тщеславие, которое уже не окупается благоприятными для России результатами.

Г[ород] Бухарест сделал на меня впечатление провинциального глухого города со столичными претензиями. Рядом с роскошными магазинами, ресторанами и гостиницами главной улицы «Магошой» тянутся целые кварталы безобразных и бедно застроенных, с отсутствием мостовой, улиц, могущих с успехом соперничать с кварталами какого-нибудь города — Тамбова, Кишинева и других подобных богоспасаемых городов обширной Руси нашей.

К тому же настоящее военное время придало Бухаресту особенный характер — тот, который город получает во время сезона или во время ярмарки. Наплыв временного населения громадный. Все возможные удовольствия предоставляются русским посетителям, столь падким на них, для эксплуатации их карманов. Женщины легкого поведения со всех сторон света, по-видимому, стеклись в Бухарест, соперничая с легчайшим поведением румын, обирая столь падких на соблазн русских. Рестораны и игорные дома переполнены офицерами, проматывающими не только все свои, но часто и все казенные, порученные им, деньги, в ожидании суда и всех последствий. Но зато было где расходиться широкой русской натуре. Но возмутительнее всего был цинизм интендантских чиновников, подрядчиков и т. п. казнокрадов. Уверенные в безнаказанности, они самым нахальным образом сорили неправильно нажитыми деньгами.

Все обзавелись любовницами и открыто разорялись на них. Я обедал с Колей и Фридрихсом в ресторане Гюго, перед отправлением на железную дорогу. Во время обеда вошел к нам, в нетрезвом виде, известный Соллогуб[530]. Я его знал с молодости… В 6 часов вечера мы выехали с Колей на Журжево. Добрый Дрентельн пришел проводить меня своими искренними и дружескими пожеланиями, которым я несомненно верю.

21 сентября. В Фратештах великий князь Павел Александрович оставил поезд и на почтовых проследовал в Горный Студень; я же ночью, пробравшись через Журжев до Слободзска, переночевал в лагере моряков, у Димитрия Захаровича Головачева[531], командира моряков. Здесь расположен отряд г[енерала] Аллера[532], при котором со штабом временно расположены 2 роты гвардейского экипажа. Лагерь чрезвычайно живописно и удобно расположен в небольшой дубовой роще, впереди которой установлены, против Рущука, по берегу Дуная осадные наши батареи, которые, в ожидании общей бомбардировки, изредка пускают снаряды в Рущук с целью пристреляться. Этими выстрелами уже произведено несколько повреждений в городе и сожжена большая паровая мукомольная мельница.

Сегодня день 25-летия моей свадьбы, и я очень рад, что при тяжелом настроении, в котором сегодня нахожусь, думая о доброй жене моей, мне приходится день этот проводить вместе с сыном и в семье добрых и славных моряков гвардейского экипажа. Я намеревался рано утром ехать, но моряки не хотели отпустить меня без завтрака, который они отлично устроили в роще, в импровизированной столовой. Этим, кажется, также хотели моряки отплатить мне за гостеприимство, оказанное мною несколько месяцев тому назад гвардейскому экипажу, при следовании его через ю[го]-з[ападный] край на Дунай. Я тогда воспользовался остановкой на станции Жмеринка на полусуток экипажа, чтобы дать обед всем нижним чинам и весьма роскошный завтрак офицерам на станции, и тогда же под впечатлением общего задушевного настроения проводил экипаж до Ясс и вернулся в Киев. Вообще, знакомство мое с обществом офицеров гвардейского экипажа оставило во мне самое приятное впечатление. Кроме замечательного товарищества и семейной обстановки, в экипаже поражает особенный тип порядочности в отношениях между офицерами и глубокое разумное отношение к службе и любимому ими морскому делу. Последние подвиги отдельных морских офицеров на Дунае еще более возвысили дух этой отборной части нашего флота, и каждый офицер только и мечтает об оказании какого-либо отчаянного подвига на суше или на воде. После завтрака я отправился в путь с Колей на Петрашаны, где находились две роты экипажа, в числе коих и та, в которой состоял сын. Моряки, преобразившись в кавалеристов, версты 4 провожали меня верхом, и храбрость, с которою они скакали по неровной местности, могла только объясниться полнейшим их незнанием верховой езды.

Довольно поздно вечером прибыл я в Петрашаны и, поужинав с моряками расположенных здесь двух рот в устроенной ими так называемой кают-компании, переночевал у сына в грязной румынской избе. Здесь тоже приятное впечатление вынес я именно из семейно-товарищеских отношений офицеров между собою. Мне особенно приятно и отрадно было видеть, как хорошо себя поставил между товарищами молодой мой гардемарин. Дай Бог, чтобы хорошая среда, в которую он попал, укрепила его в добрых началах к честному исполнению своего долга. Моряки в Петрашанах заняты устройством переправы через Дунай. Крайне изнурительные работы по набивке свай в болотистом грунте низменностей Дуная сильно влияют на здоровье людей, и около 30 % наличного состава команд страдают лихорадкою.

22 сентября. С рассветом выехал я далее в нанятой мною коляске из Журжева за непомерно высокую плату до Зимницы. Коля провожает меня до этого пункта, где имеет поручение в морскую команду, стоящую при Мосте. Погода изменилась: идет мелкий дождь и жирная румынская почва совершенно растворилась. Улицы Зимницы представляли сплошные потоки грязи и нечистот. Нельзя себе представить ничего отвратительнее и безобразнее Зимницы. Здесь скучены на переправе в город всевозможные транспорты и обозы, следующие в армию. Из-за Дуная непрерывно следуют вереницы повозок с больными и ранеными, которых сортируют для эвакуации, в целом квартале лазаретных палаток, расположенных на равнине за городом. Самый город представляет собою все, что может придумать отвратительный разврат во всех его видах для безнаказанной эксплуатации христолюбивого, но легкомысленного русского воинства. Что ни дом, то кабак или грязный трактир с рулеткой и шулерской карточной игрой. По колена в грязи, снуют по улицам и заманивают в отвратительные ловушки военных распутные женщины в рубищах и в шелковых платьях. Везде гремит, слышится отвратительная жидовская или румынская скрипка, сиплое пение полупьяных женских голосов. Разгул невообразимый. Цены на все невозможные. Мне говорили, что три низенькие грязные комнаты под трактир нанимались за 200 червонцев в месяц. Можно себе представить, как это все возмещалось с посетителей этих вертепов. Сколько несчастных, может быть, и хороших, но слабых натур поглотила Зимница за эту войну. Несколько было самоубийств офицеров, проигравших казенные деньги. Остается удивляться только тому, что начальство армии, так усердно заботящееся об интересах подрядчиков и поставщиков провианта, так мало думало о здоровье солдата и чести офицеров, посещавших Зимницу.

Простившись с Колей, я позавтракал с ним у лейтенанта Кригера и на почтовых переправился через Дунай. Не заезжая в штаб, поднявшись на гору, я мог подробно осмотреть всю местность нашей переправы и оценить все затруднения, которые должны были испытать храбрые войска наши при совершении славного подвига[533]. Вся местность правого берега Дуная к Систову до того пересечена оврагами, канавами и террасами садов, что надо удивляться, как войска наши, совершив даже отчасти незаметно переправу, могли овладеть, даже при слабом сопротивлении турок, этими природными препятствиями. Самое ведение дела переправы и трудное исполнение оной, поистине, составляют замечательные страницы в летописи военной истории нашей, которыми по справедливости может гордиться русская армия. С другой стороны, первая удача эта, может быть, имела влияние на то легкомыслие, с которым ведены были дальнейшие действия кампании, отразившейся столь гибельными последствиями и неудачами под Плевной.

Переменив лошадей в полуразрушенной, по всей вероятности, проходящими нашими войсками д[еревне] Царевке, я к 4 часам дня, по трудности дороги и изнурению лошадей, успел только приехать в Горный Студень. По пути обогнал я Финский стрелковый гвардейский батальон. Мусульманская часть Горного Студня совершенно разорена в уровень земли, уцелевшие же здания большею частью занимаются главной императорской квартирой. Конвой и часть даже штабных офицеров помещаются в палатках, в стороне же от селений расположены лазареты — интендантские и Красного Креста. Я остановился в палатке у флигель-адъютанта Н. И. Демидова и, наскоро переодевшись, поспешил до обеда явиться государю. Скромный дом, состоящий из трех комнат верхнего этажа, занимаемых государем, и нижнего, в котором помещался г[енерал] Адлерберг[534] и Милютин, ничем не разнился от прочих домов селения. Государь немедленно принял меня и, сердечно обняв, сказал, что он не ошибся, был уверен, что по первому зову его я приму назначение в армию, хотя и ниже должности генерал-губернатора, которую я занимал в Киеве. Я горячо благодарил государя за такое обо мне мнение, считая за честь в такое тяжкое время в каком бы то ни было звании принимать участие в великом, предстоящем нам, деле. А затем более 1/2 оставался я наедине с государем, и с тою обаятельною простотою, которую он в известных случаях умеет принимать, он подробно говорил мне о последних действиях, со слезами выражал все, что он испытал под Плевною, сознавая необходимость ожидать резервов для дальнейших действий и недостаточность тех средств, с которыми начата была кампания. Государь говорил мне, что с прибытием всей гвардии он надеется послать подкрепление наследнику[535] и тем вывести отряд его высочества из той пассивной роли, на которую он обречен обстоятельствами. И государь поручил мне даже передать это наследнику. Вообще впечатление, произведенное на меня государем, было, ежели могу выразиться, крайне трогательное. Он представлялся в глазах моих не державным повелителем, а человеком с самым мягким, чувствительным сердцем.

Все, что он нравственно испытал, оставило, на мой взгляд, глубокие следы на нем. Я нашел его сильно похудевшим и страдающим одышкою. Вообще болезненный вид его еще более заставлял уважать в нем ту твердость духа, которую я и не подозревал. Он говорил твердо, спокойно, покоряясь обстоятельствам и надеясь на милость Бога в будущем.

Его страшно мучают понесенные нами потери, особенно 30 августа под Плевной[536]. Избегая порицания кого-либо в этом несчастном деле, он плакал всякий раз, когда вспоминал о бесплодных жертвах этого дня. Вообще нервная система его сильно была потрясена. Оплативши слезами эту физическую дань природе, он вновь нравственно укрепился и с полным самообладанием взирал на будущее. Я обедал у государя в том доме, в маленькой комнате, служившей ему и приемной, и кабинетом. В ней могли поместиться четыре человека. Обедали Адлерберг и Милютин. Государь, по случаю простуды своей, выходил только к завтраку за общий стол, сервированный в большой палатке, и уже несколько дней, по случаю холодных вечеров, обедал отдельно — у себя в квартире. В этот вечер играл я в карты с государем и потому только мельком видел некоторых лиц свиты и слыхал подробности всего предшествующего. Завтра всех увижу и многое что разузнаю. Здесь мне придется пробыть до послезавтра, ибо в этот день только приедет главнокомандующий[537] из-под Плевны. Явившись ему, мне только можно будет ехать для приема 13-го корпуса в отряд наследника.

23 сентября. Весь день провел в главной квартире. Виделся и переговорил со всеми и благословил судьбу, что мне не приходится жить в этой растлевающей сфере. Что за эгоизм, уныние, страшный пессимизм и отсутствие всякого патриотического чувства между этими господами?! Всякий думал пожать легкие лавры, состоя при милости на кухне, и пожаловать затем в Петербург и судить и рядить о действиях всех и каждого. Все эти военные дилетанты надеялись, что государь останется при армии весьма короткое время; но обстоятельства сложились иначе. При первых лишениях и препятствиях, разочаровавшись в своих соображениях, эти господа только думают, как бы скорее вернуться к своей пустой бесцветной петербургской жизни. Многие уже оставили главную квартиру под предлогом болезни, и сегодня мне удалось, по случаю также отъезда из главной квартиры генер[ал]-адъют[ант]а Радзивилла[538], очень удачно за 5000 ф[ранков] купить у него фургон с 4 упряжными лошадьми, тройку отличных верховых донцов с седлами, палатку, вьючные седла и другие принадлежности.

Замечательный антагонизм существует между главною квартирою и штабом главнокомандующего. Нет обвинений, интриг и сплетен, которые бы не сыпались на табор великого князя, расположенный отдельно от главной квартиры за оврагом, разделяющим д[еревню] Горный Студень на две части. Один Мезенцов[539] смотрит серьезно на дело, не с точки военных действий, а особенно имея в виду то впечатление, которое неудачи наши, а особенно неурядицы и лишения армии, произведут в России. Он не без основания высказывал мне опасения свои, что, каков бы ни был исход кампании, последствия оной отзовутся в России общим порицанием и неудовольствием против правительства. Это верно и совершенно понятно. Мы видели, что как после славной Отечественной войны 12-го года, так и неудачной Крымской кампании в обществе проявлялось усиленное брожение умов, критическое отношение к действиям правительства и ток мыслей к изменению порядка или внутренней системы или внешней политики, по опыту признанных несоответствующими или несостоятельными. В такое напряженное время, как война, каждому поставленному лицом к лицу с дедом, от солдата до старшего начальника, сколько придется перестрадать и передумать. Невольно свойственные нам в обыкновенное время равнодушие и рутинное ко всему отношение заменяются более критическим и аналитическим взглядом на дело. Каждый воочию видит недостатки существующих порядков, на себе испытывает злоупотребления, о которых ежели прежде и знал, то только по слуху; каждый вблизи видит и оценивает начальника, которому вверена судьба подчиненных, и, к сожалению, часто весьма основательно составляют о них самое невыгодное мнение. Тут же проявляются последствия и самолюбия, и честолюбия многих и справедливое негодование армейских тружеников армии против пристрастия и интриги, доставляющих столь видную и незаслуженную роль многим недостойным. Все это при счастливой кампании забывается и прикрывается успехом; но припоминается еще с большею силою по возвращении домой — и накопленное неудовольствие быстро распространяется в обществе и многое неизвестное разоблачается и порождает то брожение умов, тот новый ток мыслей, который проявляется в обществе после каждой войны. Такое, можно сказать, противоправительственное направление еще более развивается потому, что каждый участвующий в войне испробовал свои нравственные силы; привык к известного рода самостоятельности и самодеятельности; получил о своем человеческом достоинстве, может, и преувеличенное понятие, но тем не менее вызвал на время апатическую русскую натуру из этой свойственной ей халатности и роли автомата. Опять-таки по русской натуре все это не пускает глубоких корней — лишь бы посудить, покричать, покритиковать, и затем большинство впадает в прежнюю апатию. Но этим возбужденным переходным состоянием и пользуются серьезные агитаторы, чтобы вербовать более пылкие и незрелые умы для содействия их преступным целям — и здесь опять не обузданные настоящим серьезным воспитанием и образованием русские социалисты проявляются в самой дикой, безобразной и крайней форме.

Сегодня перед завтраком я был призван опять к государю и имел с ним продолжительный разговор о настоящем положении дел и, как вчера, остался под обаянием достойного его спокойствия при настоящих трудных обстоятельствах. Он сам, по-видимому, понимает, что, несмотря на затруднительное его положение в армии, присутствие его необходимо, чтобы сдерживать все интриги… Но невольно приходит на мысль все то, что должен выстрадать в этих обстоятельствах государь и человек. Сегодня виделся я также с Милютиным — он крайне сдержан… Сегодня присутствовал я на смотре Финского стрелкового батальона; затем ездил в лагерь стрелковой бригады. Что за молодцы эти стрелки и как неподдельно и восторженно они окружили и приветствовали государя. Оттуда проехали в госпитали, где государь, со свойственною ему чувствительностью, обходил всех тяжелораненых и с особым участием обращался к каждому из них. Здесь я видел несчастного стрелкового прапорщика Ковалева с оторванною ногою. Я его знал в Киеве, где перед отъездом в поход он поручил старуху мать попечениям жены моей. Мне удалось заинтересовать государя трогательными отношениями этого молодого человека, содержавшего из жалованья своего престарелую больную мать, и государь немедленно приказал выдать ему пособие. Я успел сегодня подробно написать жене и сообщил сведения о Ковалеве. Обедал опять у государя и вечером играл с ним в карты. Ночью ожидаю приезда из Плевны главнокомандующего; завтра явлюсь ему, надеюсь выехать. Тяжело и душно в штабной атмосфере Горного Студня.

24 сентября. Погода отвратительная, сильный ветер, холод. Со светом вставши и сделавши все приготовления к отъезду, отправился в штаб главнокомандующего. Сначала видел Непокойчицкого, который на все мои расспросы и вопросы отвечал уклончиво или глубокомысленно молчал. Роль сфинкса, которую он, по-видимому, играет, прерывается только, как мне говорили, тогда, когда дело идет об интересах Товарищества, так возмутительно относящегося к продовольствию армии, и правах того же товарищества… Я знал его в 45-м году во время Даргинской экспедиции[540] полковником и и[сполняющим] д[олжность] начальника штаба при г[енерале] Лидерсе[541]. В то время, при корыстолюбивом отношении к своему корпусу генерала Лидерса, несмотря на несомненные его дарования и личные достоинства, г[енерал] Непокойчицкий пользовался на Кавказе безукоризненною репутацию… Тяжело было слышать все обвинения, которые, может быть и с преувеличением, сыпались на Непокойчицкого[542] по продовольствию армии и вообще по специальному его назначению. Было ли это последствием преклонных лет Непокойчицкого, личных его интересов или других причин — трудно судить, ввиду того тяжкого обвинения, которое падало бы на безупречную до сего времени личность; но нельзя не согласиться, что образ действий начальника полевого штаба во все время кампании подавал повод к подобным, может быть и злонамеренным, толкам об нем.

Другая личность, игравшая роль при великом князе, но отчасти в последнее время утратившая свое влияние, был помощник начальника штаба армии генерал Левицкий. Нет самых оскорбительных для военной чести офицеров предположений, которые бы не относились к Левицкому. Неудача Плевны и другие дела — все приписывались его влиянию. При этом выставлялась и польская национальность как Непокойчицкого, так и Левицкого, как причина наших неудач. Особенно в России, не говоря об армии, мнение это находило отголосок. В этом отношении, сколько я понимаю, все эти обвинения лишены всякого основания, а объясняются тем, что во всех войсках в мире всякая неудача объясняется в массах словом «измена». Ежели во всем интендантском и хозяйственном управлении армии преобладали поляки, то это объясняется склонностью этой нации искать всегда более выгодных нестроевых мест, может быть, пристрастием Непокойчицкого к своим единоплеменникам, но никак не политическими целями его. Что касается до Левицкого, то сколько я его понимал и узнал впоследствии, — это тип офицера Генерального штаба, дополненный самоуверенностью, нахальством и непрактичностью профессора Военной академии. Левицкого считаю я человеком без всяких убеждений. От природы в высшей степени рассеян, он как физически, так и нравственно неряшлив и, со свойственной поляку подобострастностью, имеет в виду только выслужиться и сделать карьеру. Надменный с младшими, заискивающий в старших или нужных ему людях, в высшей степени суетливый, непрактичный и вместе с тем самонадеянный, Левицкий умел вселить к себе общее всех нерасположение и составить незавидную и неблаговидную репутацию в армии. При таковом взгляде моем на Левицкого весьма понятно, что слишком много было бы ему чести приписывать какое бы то ни было значение с серьезною целью.

Весь прочий состав штаба мне отчасти был знаком из Петербурга и по Кишиневу, куда я ездил из Киева на свидание с великим князем. В ожидании приема главнокомандующего я, пивши чай со всеми этими господами, представляющими в глазах моих скорее странствующую труппу какого-нибудь цирка, чем штаб главнокомандующего армией, мог убедиться, насколько справедливы мнения офицеров армии о большей части членов этой странствующей труппы. Легкость, нахальство, резкость суждений, которые я слышал между ними о лицах, отсутствие всякого делового отношения к делу, мальчишество и хвастовство с полным пренебрежением и порицанием всего того, что не относилось к полевому штабу, — вот картина, которая представилась мне в сборной столовой палатке главнокомандующего. Спешу оговорить об исключениях и таких достойных личностях, как честный генерал А. А. Галл, который нравственно страдает от недостойной обстановки, скромном адъютанте великого князя Ласковском и некоторых других, составлявших отрадное исключение среди пустой, искавшей только карьеры, не разбирая средств, молодежи, окружающей великого князя.

Наконец, около 9 часов утра главнокомандующий принял меня в его кибитке. Добрый, приветливый, как всегда, он встретил меня и с полною наивною откровенностью высказывал затруднительное положение свое посреди посторонних влияний. Он удивлялся, почему его высочество, с прибытием гвардии во вверенный ему Восточный отряд, не просит начальства над гвардейским своим корпусом. Не зная положительно причин, вызвавших отмену нового назначения наследника, я возразил, однако ж, что вполне объясняю это неприличием для наследника русского престола находиться со своим корпусом у Плевны под начальством князя Румынского. Надобно сказать, как узнал я потом, что комбинации эти были составлены в полевом штабе. Назначение мое командиром 13[-го] корпуса принадлежит полной инициативе государя с согласия главнокомандующего и, как говорили мне, помимо военного министра. Предполагалось мне заменить наследника в командовании Восточным отрядом, что, впрочем, сказал мне и сам государь в тот же день, когда я ему откланивался. Наследник с достоинством отклонил от себя командование гвардейским корпусом при подобных условиях, выставляя на вид, что, ввиду ежедневно ожидаемых наступательных действий значительной армии Мехмети-Али-паши, не желает расстаться с подчиненными ему войсками, с которыми пришлось ему переживать тяжелое время отступления за Лом. Этим и впоследствии подобными честными и сочувственными армии выходками наследник положительно приобрел огромное сочувствие и популярность не только в войсках Восточного отряда, но и во всей его армии.

В 12 часов я завтракал у государя за общим столом, где он и сам присутствовал. После завтрака вновь позвал к себе, поручив передать наследнику, что он вполне понимает причины, его заставляющие желать продолжения командования Восточным отрядом, и надеется, что вскоре будут присланы его высочеству значительные подкрепления. Затем государь самым дружеским и отеческим образом обнял меня и благословил, пожелав успеха и удач. В 2 часа я выехал в купленном мною фургоне и на своих лошадях в Белу с адъютантом моим Скарятиным. За неимением кучера, денщик его с моим Егоровым поместились на козлах и все незатейливое имущество командира 13-го корпуса поместилось в том же фургоне. Верховые лошади и один вьюк с утра были отправлены с казаками в Белу. Я остановился на ночлег у интенданта Восточного отряда М….ва[543] (бывший морской офицер, женатый на актрисе С……вой); это весьма приличный с виду господин, ловкий, неглупый, играющий в неподкупную честность и умевший заискать и расположение и покровительство наследника. Впоследствии я имел случай убедиться, насколько это напускное и в том, что М…..в нисколько не отличается по своим нравственным качествам от своих интендантских собратьев.

Ф. Миняйло

«Народы эти находились в угнетении, под вторым египетским игом»

В ходе русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и сразу после нее в русском обществе наблюдался большой интерес к боевым впечатлениям солдат. Это объяснялось, с одной стороны, популярными идеями народничества с их интересом к простому человеку, с другой стороны, увлечением психологией, и военной психологией в частности.

В ряду публикаций солдатских воспоминаний «Рассказ солдата Федора Миняйло» занимает особое место, прежде всего по полноте описания боевых впечатлений, чувств и переживаний, которые перенес унтер-офицер русской армии. Обращает внимание, какое место в жизни солдата занимала христианская вера и с каким благоговением и доверием он относился к словам священника полка отца Дормидонта. Характерно, как стиль повествования сближается с языком народных былин.

Вернувшись домой на Полтавщину, Федор Миняйло записал свой рассказ, после чего И. П. Матченко[544], «сделав в нем необходимые литературные и грамматические поправки», опубликовал его в декабрьской книжке «Русской старины» за 1883 г. Даты в тексте приведены по старому стилю. Рассказ публикуется по изданию: Рассказ солдата Федора Миняйло о войне 1877–1878 гг. // Русская старина. СПб., 1883. Декабрь. С. 693–699.

В ПОЛТАВЕ ЖИВЕТ ОТСТАВНОЙ УНТЕР-ОФИЦЕР ФЕДОР МИНЯЙЛО. Судя по его рассказам, он в числе первых русских воинов, в последнюю русско-турецкую войну, вступил в пределы Турции и участвовал в первом сражении с врагами. На его долю выпало участие в одном из труднейших и в то же время славных подвигов этой кампании, а именно — в защите Шипки против бешеных атак Сулеймана и взятии в плен его армии. Участвовал он далее в победоносном шествии наших войск к Константинополю, наконец был в Сан-Стефано, почти под самими стенами этого города.

Воротившись из похода домой, Федор составил описание этого похода под выписанным выше заглавием. Читал он его своим домашним и знакомым, так попало оно и в мои руки. Сделав в нем необходимые литературные и грамматические поправки, сообщаю его почтенной редакции «Русской старины», для помещения на страницах этого журнала. Разумеется, рассказ Федора Миняйло может быть ценен не в литературном отношении, как равно и со стороны фактической он не вносит ничего нового в историю последней русско-турецкой войны. Он дорог и представляет интерес как рассказ солдата, участника и очевидца всего того, о чем в нем повествуется; дороги — душевное настроение, чувства, пронизавшие солдата во время военных действий.

Ив. Матченко

Незабвенный для меня день 15 июня 1877 г. Накануне этого дня, поздно вечером, 14-я дивизия прибыла в селение Зимницы и расположилась по квартирам. Ночь провели незаметно. Селение Зимницы стоит на Дунае против города Систова, в котором стояли лагерем турецкие войска, ожидавшие нас, чтобы помериться с нами силами.

14 июня в 9 часов утра, по приказанию начальника 14-й пехотной дивизии Драгомирова, духовник наш о. Дормидон служил нам молебен о благополучной переправе через Дунай. Все мы смиренно стояли, с глубоким и теплым чувством слушая подобное пение. На душе моей было тягостно, и мне уже представлялось, что я последний раз присутствую при божественной службе.

По совершении молебна мужественный и непоколебимый духовник наш о. Дормидон сказал нам поучительную речь: о военных подвигах победоносных предков наших. И когда о. Дормидон, стоявший перед нами с крестом в руке, сказал следующие слова: «Дети! Я должен сказать вам, что много раз предки наши проливали кровь свою и умирали, и за что же? Вот за этот крест», в это время сердце мое забилось, и глаза мои залились словами. За каждым словом проповедника внимательно следил я и старался не пропустить ни одного слова. Поучительная речь его до глубины души тронула меня. Но и сам он имел печальный вид: крупный пот катился по бледному лицу его, и очи его наполнены были слезами.

Окончив речь, духовник осенил нас крестом и дал нам нерушимое благословение Божие: «Да благословит вас Господь Бог на все добрые дела и сохранит от всякого зла», — говорил он. Мы все приступили к нему и с теплым чувством целовали крест Господа нашего Иисуса Христа. В это время духовный отец наш в утешение сказал еще следующие слова: «Не бойтесь, дети, ничего, с нами Бог! Кто смерти не боится, тот одолеет врага. Я вам скажу, что Минский полк и в Севастополе был в битве, но остался цел».

Эти слова пастыря нашего действительно утешили и успокоили сердца наши, прекратились и источники слез. На душе моей стало легче, и я был теперь твердо уверен, что по слову батюшки Господь сохранит нас благополучно. Приложившись ко кресту, духовник наш еще раз осенил нас крестом и, пожелав нам всякого благополучия, сказал: «Не бойтесь, я впереди вас буду идти с крестом в руке… смерть врагу!» Эти слова еще более укрепили во мне уверенность в нашей победе. Положив три земных поклона, я спокойно отошел на свое место, ожидая будущего, что будет.

Около 12 часов дня 3-я линейная рота, в которой и я числился, получила все боевые снаряды и съестные припасы на три дня, причем не велено было никому никуда отлучаться, а быть в готовности к переправе через Дунай. Все солдаты суетились и приготовлялись к роковому делу: надевали белое белье и просили прощения друг у друга, ибо каждый из вас мыслями был уже в Боге. Дунай, почему и говорил я товарищем своим: «Увидим ли мы, братцы, завтра утром, как будет восходить ясное солнышко?»

В 3 часа пополудни прибыл к нам его превосходительство наш начальник дивизии генерал Драгомиров. Он отечески ласково говорил с нами со слезами на глазах: «Ах, братцы мои! Жаль мне вас более себя, но делать нечего; добро будет, если Бог поможет нам исполнить честно долг святой. Знаете ли вы, что нам сию ночь надо быть на турецком берегу, и сумеете ли вы это сделать?» И когда солдаты крикнули в один голос: «Сумеем и знаем, ваше превосходительство», тогда он отъехал к другим частям войск.

В два часа ночи мы отправились к Дунаю[545], чтобы переправляться на турецкий берег, а в три часа уже стояли у его берегов в ожидании команды. Между тем полковник наш Мольский[546], батальонный и ротный командиры занялись распределением солдат по лодкам. Тут-то неприятель поднял тревогу и открыл по нам пушечный и ружейный огонь; но он не остановил нас. Мы сели по 45 человек в лодку, исключая матросов, и Минский полк отчалил от берега. Турки осыпали нас градом бомб, Дунай сильно волновался! И не так страшны были нам вражеские выстрелы, как волнующийся Дунай: того и гляди, что волны его унесут нас в бездну; но Господь сохранил нас, и мы благополучно пристали к турецкому берегу, который вышиною был около десяти сажен, так что пришлось выходить на него с помощью веревок.

Но не обошлось и без жертв: стрелковая рота Минского полка пропустила место вылазки и волны принесли ее под турецкие колонны, которые осыпали несчастную роту своими выстрелами, как тучным дождем, и на глазах моих в какие-нибудь пять минут не стало трех лодок с людьми — все погибли до одного человека; вечная память героям нашим! В четыре часа утра 15 июня Минский полк был уже на турецком берегу, и в тот же момент закипел бой жаркий: турки отчаянно дрались и с громким криком «алла, алла!» бросались на нас в штыки; но все их попытки были неудачны, потому что мы также встречали их частыми выстрелами и с криком «ура!» бросались в рукопашный бой и всегда отбрасывали их от себя. Бой кипел, кровь лилась; богатырская сила в очах горела!

Трудно высказать ужас и суматоху в те критические минуты боевого театра, при всем том, что местность, на которой происходила эта битва, была весьма неудобна для нас: бугристая, покрытая густым леском, частыми кустарниками и виноградниками. Сражение продолжалось с четырех часов утра и до трех пополудни. Турки не выдержали и обратились в бегство в совершенном беспорядке, оставив нам город Систов, две батареи и одно орудие.

Перешедши через Дунай-реку, мы вступили на так называемый Балканский полуостров, где живет много наших единокровных славян: болгар, сербов, герцеговинцев, босняков, черногорцев, а также и греков. Все эти народы, забранные нашим злобным врагом турком, чему прошло уже несколько сот лет, как известно нам по словам нашего духовника и по рассказам славян.

И так, народы эти находились в угнетении, под вторым египетским игом, в течение которого претерпевали чрезвычайные бедствия и кровопролития безвинно, потому только, что они христиане. Жестокие турки творили над ними насилия всякого рода: имущества грабили, храмы Божии подвергали поруганию и до основания разрушали жилища, сжигали и превращали в пепел, жен и дочерей бесчестили, всех — мужчин и женщин, взрослых и невинных детей — подвергали всякого рода мучениям. И такое бедствие горюющих и страждущих славян вызвало на защиту их Россию.

Вот так-то среди этих народов, бесценные мои соотечественники, очутился я с товарищами своими (далее автор делает резкий переход к пребыванию своему на Шипке)[547] между непроходимыми и бесчисленными горами, которых вершины часто не видны были за тучами. Здесь работал я день и ночь около пяти месяцев. И над чем же я там трудился, благодетельные мои соотечественники? Боролся я с разъяренным врагом своим турком, который со всех сторон бросался на нас, как лютый тигр, и открывал нам совершенный ад, стараясь поглотить нас живыми; но все его усилия были неудачны.

Там я день и ночь копал и носил землю, беспрестанно откладывал снег днем и ночью от своих ложементов; носил из леса дрова и воду на вершины высоких гор; подвергал себя ружейным и пушечным вражеским выстрелам, которые ежеминутно оглушали меня. Плел туры и строил различные укрепления, стараясь защитить себя и своих собратов от ненавистного врага своего. Там я почувствовал перемену в жизни и зной в телесах своих; там я оставил труд свой и свил навсегда гнездо врагу; там почувствовал я уменьшение физических сил своих; там приходилось мне быть по грудь в замерзшей воде; неоднократно там летели на меня и днем и ночью тучи вражеских пуль, гранат и бомб; так представлялась ежеминутно смерть глазам моим; там ничего не слышно было, кроме пушечных громов, оглушавших местность; не слышно было и стонов людей, умиравших от тяжких ран; там ничего не видно было, кроме одних небес, темного леса, гор, скал, страшных пропастей и луж человеческой крови; так немало погребено убитых собратов и друзей моих, которые стояли в рядах вместе со мной, вечная им память! Там гнездился сорокатысячный враг наш, который ежеминутно помышлял ворваться в ряды наши и выбить нас из Шипкинского перевала; там было нам пленение вавилонское; там сидели мы и вздыхали по отечестве своем; там плавали мы, пели и вспоминали о дорогой каждому родине; там претерпел я холод, голод в самую тяжкую скорбь; там трепетал я от холода, как осиновый лист; там казалось мне, что я не видал милого и вольного света; там перенес я самую тяжкую трудность и отчаяние; скажу прямо, там был настоящий ад, потому что там не было утешения в радости, а у каждого из нас жизнь была на волоске. Но добрые вожди наши облегчали нашу скорбь, а каждый из нас безропотно и благосклонно повиновался своей судьбе.

Наконец 27 декабря Шипка была окружена русскими войсками[548], и турки целые сутки защищались отчаянно, но не могли ничего сделать русским. 28 декабря сорокатысячный злобный враг наш положил свое оружие пред русскими воеводами. Восторг был неописанный, и у каждого из нас отвалился тяжелый камень от сердца. После этого мы пробыли на Шипке три дня, занимаясь уборкой тел убитых наших воинов и конвоем пленной турецкой армии. 1 января нового, 1878 г. двинулись мы далее к Константинополю. На этом пути встречались нам разрушенные города и обгорелые деревни, по дорогам лежали тела убитых воинов наших и турецких; кроме того, в каждой деревне валялось бесчисленное множество убитых разного рода животных, как-то: рогатый скот, овцы, лошади, буйволы, свиньи, козы и птицы разного рода. Часто приходилось нам убирать убитых животных, чтобы для отдыха было где расположиться; нередко приходилось также тушить пожар в тех самых деревнях, в которых мы ночевали. Убивали животных и производили пожары сами же турки, которые всевозможно старались истребить, чтобы русские ничем не могли воспользоваться и терпели бы холод и голод, что и действительно приходилось нам испытывать. Во время вашего похода под Константинополь была страшная и невылазная грязь, вследствие чего съестными припасами.

Хотя с большим трудом, но добрались мы до Санстефано[549], где и заключен был мир с Турцией. Город Санстефано стоит на берегу Мраморного моря, на расстоянии пяти верст от Константинополя. Там мы стояли лагерем тихо, мирно и спокойно. До возвращения в Россию там занимались мы ученьем, ходили на прогулку и на купанье в Мраморное море. Пищи отпускалось нам весьма довольно: варился борщ с мясом, рисовая крутая каша, ежедневно получали водку, и, кроме того, отпускался нам чай и сахар, славно — было всего вдоволь; но недоставало только одного — здоровья, а притом еще и воздух был для нас тяжелый и неприятный, от чего мы пищи мало употребляли и болели и многие даже умирали.

Тут, как и во все время похода, утешал и ободрял нас наш духовник о. Дормидон; он своими поучительными наставлениями многих избавлял от печали и скорби. Великий и непоколебимый это человек, которых мало бывает; трогательно и влиятельно внушал он в сердца наши священнослужительские слова. И никто из вверенных ему чад не оставался безутешен. Он точно посеял в сердцах наших великую добродетель, которая принесла нам и отечеству нашему обильные плоды. Он во все время войны никогда не оставлял нас одних; он часто собирал нас в кружки и беседовал с нами, как отец с родными детьми; он служил нам примером непобедимого борца за отечество и образцом геройства. Духовник наш о. Дормидон по фамилии Твердый: он действительно и природой твердый, исполнен добродетелью и религиозностью; он сердечно любил всех нас как христолюбивых воинов; он при каждом удобном случае утешал и ободрял нас отрадными словами.

Наконец, последовал высочайший указ о возвращении русских войск из Турции в Россию, и тогда только священник наш отец Дормидон распрощался с нами. А 1 сентября и мы уже стояли у берега Мраморного моря в ожидании парохода.

2 сентября Минский полк разместился на английском пароходе, и в 9 часов утра с криком «ура!» поплыли мы водами Мраморного моря, которое разделяет город Константинополь, так что нам пришлось ехать чрез самый город. Константинополь имел вид довольно пространный, с огромными постройками разного рода домов, мечетей и башен; особенно замечательные в Константинополе мечеть Авия, бывший греческий Софийский собор, и дворец султана, искусно устроенный на самом берегу моря и раззолоченный, со множеством различных колонн.

Но зато виднелись местами развалины греческих построек, которые производили (тяжелое) впечатление. Город Константинополь построен на гористой местности и пересечен Мраморным морем; говорят, что пространством своим не уступит Москве. Мне первый раз в жизни, а может быть, и многим из нас пришлось видеть чуждый столичный город. Во время нашего прохода чрез город погода была благопристойная и ясная: мы первый раз любовались городом, который оставался вправо и влево; жители города встречали нас радушно и приветствовали с пушечными выстрелами и криком «ура». Граждане машут нам шляпами, кланяясь в знак желания нам доброй дороги. Многие из них крестились в знак того, что они не все турки, мы также, в свою очередь, отвечали им поклонами. И мало-помалу пароход наш удалялся, и мы потеряли из виду своих доброжелателей и турецкую столицу. Любопытнее всего было для меня как семи- или восьмилетняя девочка, набрав малюток в лодочку и с веслом в руках, кувыркается в море, как утка.

Трое суток плыли мы Черным морем. 6 сентября, около 8 часов вечера, были уже мы в своем отечественном городе Одессе. И так благополучно окончился наш мужественный подвиг.

Ноября 8-го дня 1878 г. унт[ер]-оф[ицер] Ф. Миняйло

Сообщ[ил] Ив. Матченко

Полтава

22 июня 1883 г.

Е. В. Духонина

«При вступлении наших войск весь город вышел навстречу с хлебом-солью»

Записки Екатерины Васильевны Духониной (1846 — ок. 1920), жены командира 55-го Подольского полка Михаила Лаврентьевича Духонина, представляют особенный интерес. Духонина отправилась на войну в качестве сестры милосердия при лазарете 14-й пехотной дивизии. На долю этой женщины, как и на долю дивизии, с которой она разделила все тяготы войны, выпало немало испытаний. Это и переправа через Дунай 15 июня 1877 г., и тяжелые сражения на Шипкинском перевале. Автор дневника была награждена в числе шести наиболее отличившихся сестер милосердия серебряной медалью «За храбрость». Будучи очень религиозной женщиной, Духонина после войны увлеклась спиритизмом, но вследствие общения с о. Иоанном Кронштадтским вернулась на путь православной веры.

Записи Духониной носят дневниковый характер, хотя, скорее всего, некоторые из них были составлены через несколько дней после заявленной даты. Так или иначе, в записках отразились многие эпизоды русско-турецкой войны 1877–1878 гг., которые часто ускользают от внимания мемуаристов и исследователей: трудности весеннего похода русской армии к Дунаю, страдания раненых и увечных солдат, организация медицинской службы и т. п. Но главное, как и любой дневник, записки Духониной дают возможность исследователям и всем интересующимся военной историей проникнуть в мир переживаний участников войны, а тот факт, что дневник писала женщина, добавляет этим переживаниям особую ноту драматизма и человеколюбия, которым проникнуты страницы этого ценного источника.

Впервые записки Духониной были опубликованы в журнале «Русский вестник» в 1882 г.: Духонина Е. В. Мирная деятельность на войне // Русский вестник. СПб., 1882. № 6. С. 760–810; № 9. С. 199–222. В данном издании они публикуются в сокращенном виде.

Глава I

До открытия военных действий

1877 г., 8 апреля, полк моего мужа[550] выступил из Тирасполя[551]; нет слов выразить, как тяжело мне было расстаться с некоторыми из знакомых, да и вообще с городом; как он ни скучен, но я к нему привыкла. […][552] Государь, прибыв в Кишинев, направился в кафедральный собор, где преосвященный Павел встретил его речью.

12 апреля утром был назначен парад с молебном на том поле, где полки нашей бригады были расположены бивуаком. 12 апреля, ровно в 10 часов утра, приехал государь к войскам, выстроенным в полном порядке; в строю находились на этом смотру вся 14-я дивизия и 11-я кавалерийская. После объезда войск государь со свитой выехал пред середину строя; Кишиневский архипастырь, преосвященный Павел приблизился к походному аналою для начала (пред Подольским полком) молебствия; день был ясный, солнечный, великолепный; наступила минута великая, торжественная. Владыка в облачении и с манифестом в руках, обратясь к государю, преклонил голову, испрашивая повеления начать чтение. Государь со слезами на глазах подал знак рукой. Архипастырь взволнованным голосом, но громко и внятно, прочел манифест об объявлении войны, затем последовал молебен, после которого государь обратился к войскам со словами, что он надеется, что они поддержат честь России, и при этом со слезами на глазах обнял главнокомандующего, затем поцеловал Радецкого и Драгомирова. Государь объехал все войска, сопровождаемый единодушным ура.

16 апреля Подольский полк выступает из Кишинева. В городе по-прежнему большое оживление: гремит музыка, народ толпами ходит по улицам, в особенности около губернаторского дома, где живет государь. Как полиция ни разгоняет любопытных, но все перед окнами собираются новые толпы; дамы кишиневские, разряженные, так и снуют в своих экипажах взад и вперед.

Несмотря на полученное мною лично от начальника дивизии разрешение следовать в Турцию, я запаслась на всякий случай и заграничным паспортом, чтобы не было никаких препятствий при переезде за границу. Итак 16-го мы выступаем; что-то будет впереди, но я твердо решилась перенести все невзгоды и быть действительно полезною нашей дивизии при подвижном лазарете в качестве сестры милосердия. Много мне было труда выпросить согласие на это мужа, а затем позволение у начальства, но теперь всем этим запаслась, только бы здоровье мое выдержало, оно не приучено к разного рода невзгодам, да я надеюсь, что на святое дело служения страждущим Бог подаст мне и необходимую силу воли, дабы побороть все препятствия и исполнить честно мое служение. […][553]

28-го, Уанча[554]. Останавливались в деревне Рожаны[555], где делали привал. Крестьяне встретили нас очень радушно, угощали молоком, предлагали сена и овса лошадям, вообще были чрезвычайно внимательны. Дорога между деревней Рожанами и деревней Уанчей чрезвычайно живописная: она пролегает среди садов и виноградников, в которых зелень уже начала распускаться. Погода хороша, и на душе спокойнее.

Что такое война в прямом смысле слова, я еще не испытала, так как столкновений с неприятелем еще не было, но с разного рода обстоятельствами, случайностями, предшествующими войне, каковы путаница и лишения, я уже хорошо познакомилась. Довольно отметить, что в Кишиневе плохо обдумали исполняемый нами теперь поход. Казалось, все было предусмотрено: быстрая и беспрепятственная переправа через Прут значительных военных сил одновременно в разных пунктах, затем форсированный марш армии к Дунаю, так сказать, с полным комфортом, с госпитальными приютами для больных, с продовольственными складами на станциях, с обильным запасом хлеба, крупы, вина, чая, сахара, сена и овса. Обещана была обильная и беспрепятственная поставка подвод, волов в подмогу обозу и усталым солдатам: грезились организованные почтовые учреждения и разменные кассы с обещанным фондом звонкой монеты; телеграфное сообщение с передачей русских депеш латинскими буквами; особо устроенное конское депо для замены павших, искалеченных лошадей артиллерии и подъемного обоза; благоустроенная санитарная помощь во время самого похода, в виде подвижных дивизионных лазаретов и лазаретных линеек при войсках и т. д.; словом, колоссальный, сгармонированный в мелочах проект грозного и стремительного шествия русской армии к Дунаю.

А на самом деле, собираясь перейти Дунай, мы пока едва одолели Прут, и то благодаря находчивости войск, которые сами себе устроили переправу. Это вызвало потерю нескольких дней, и открытие кампании ознаменовалось остановкой армии на четвертый день по ее выступлении из Кишинева. Первый госпиталь встретился в Фальчах[556] и так был переполнен больными, что из двухсот мест не было ни одного свободного; поневоле, ради только очистки мест для приема труднобольных, пришлось выписывать полубольных, и до пятидесяти человек таких сдали в Подольский полк, чтоб их довезти до Дуная: в сущности, чтобы разбросать по дороге отставшими. Подвижные лазареты пока никакой помощи войне не оказали, так как линейки слишком тяжелы и при запряжке восьми вместо четырех лошадей пустые двигаться не могут; в каждой балке и в топких местах линейки заседают, и воздух далеко оглашается визгом и криком погонщиков и рабочих, которые их вытаскивают. Такая работа изо дня в день может развить в солдате ненависть, а не уважение к лазарету: пользы он пока никакой не принес, а перемучились с ним немало. Продовольствие оказалось в руках еврейских агентов, которые снабжают войска хлебом вполне сгнившим, так что квартирмейстерам приходилось из десяти хлебов едва по куску вырезать не зеленого. В большинстве же случаев товарищество старается совсем ничего не давать под разными предлогами; фуража, конечно, никто не ставит, и потому идем полями, срываем колосья хлеба, так как и купить негде. […][557]

Глава II

На правом берегу Дуная

Июня 14-го, в Зимнице, 12 часов ночи. Начались приготовления к переправе через Дунай; все делается так тихо, что слышно, как муха пролетит. Ночь совсем темная, так что первые рейсы вероятно обойдутся благополучно, а нашему полку назначена переправа третьим рейсом, то есть когда рассветет. Боже мой! Какую душевную пытку я переношу весь нынешний день! Хотя слезы душат, но плакать не смею. Муж страшно грустен, хотя и старается этого не показывать мне… Боже сохрани, если он увидит мои слезы! Они еще больше расстроят его, а ему теперь необходим большой запас спокойствия, чтобы обладать всем присутствием духа в минуты, когда он поведет свой полк в дело. Зашел наш добрый знакомый Туркестанец[558], чтобы проститься: его назначили наблюдать за переправой, для чего он должен первый перебраться на ту сторону и затем опять вернуться сюда, чтобы сообщить полку приказание Радецкого. Поручение рискованное, и даже душа такого твердого человека, как наш Туркестанец, не совсем покойна; прощаясь, он даже прослезился. Как скоро время летит. Вот уже 2 часа утра, а через два начнется наша переправа. С нашего берега видна та сторона, и уже сегодня с утра было заметно, как прибавлялось турок на горах. Вот послышались выстрелы!.. Должно быть, турки заметили наших; вот опять пальба!.. И все чаще, чаще. Муж совершенно бодр; нельзя заметить, что собирается идти в бой. Все приготовления делают, как будто идут в обыкновенный поход, не больше. Но вот настала минута моего прощания с моим дорогим и неизменным другом и мужем… Чего стоило мне сдерживать душившие меня слезы; но я выдержала характер: прощаясь, улыбалась и все уверяла мужа, что он наверно блистательно исполнит свой долг при переправе и вернется цел. Что в эти минуты испытывала моя душа, этого нет сил описать, и, к удивлению моему, я еще имела духу подхрабрить нескольких молодых офицеров и вольноопределяющихся нашего полка, хорошо мне знакомых: они зашли ко мне, простились в полной уверенности, что живы не останутся; я их воодушевила, и они пошли молодцами. Но вот наконец полк двинулся, колышутся его знамена, вижу мужа впереди… Куда девалась моя храбрость, слезы льются без конца; чувствую, что я близка к рыданию…

15 июня, в Зимнице, 9 часов утра. Вот пролетела мимо меня в двух саженях граната; она разом образумила меня и возвратила мне силу и энергию, которых я на время лишилась. Я тотчас же перебралась на другую квартиру, чтобы выйти из-под выстрелов и быть ближе к шатрам нашего лазарета. Тороплюсь в лазарет на работу, приняв предварительно двойную порцию нервных капель. Весь лазарет на ногах и готов принять наших доблестных воинов-страдальцев. Пальба усиливается; видно много дыма на правом берегу Дуная; никто не может мне объяснить, признак ли это победы или неудачи.

11 часов утра. Привезли первых раненых. Боже мой, какой ужасный вид!.. Мясо висит кусками, раны страшные, не могла смотреть равнодушно на все эти виды и судорожные боли наших страдальцев! Нервы одолели, не хватило характера — убежала; но вот везут еще раненых; совесть упрекает меня и заставляет побороть страх; иду, бегу навстречу к носилкам! На этот раз почему-то доктор не пустил меня в палатку, сказав: «Подождите, ваша работа впереди!» Я опять вернулась назад, как вдруг слышу, санитары говорят тревожно между собой о том, что три понтона утонуло с подольцами! Боже! Сердце так и заныло: верно, муж мой был на одном из них; ноги дрожат, руки трясутся; не знаю, у кого бы узнать, кто именно утонул; спешу к разговаривающим, чтоб узнать подробности дела, как вдруг слышу, говорят с другой стороны, что командира Подольского полка, то есть мужа моего, везут тяжело раненного. Я так и зашаталась, но тут подвернулся мой денщик и поддержал, стараясь увести меня домой. Я вырвалась и стремглав, не помня, что делаю, полетела к подъехавшей лазаретной линейке, из которой в это время уже выводили под руки моего мужа, сильно бледного, с судорожным движением лица. Увидев его на ногах, я от радости просто остолбенела, потом зарыдала и бросилась ему на шею; я зарыдала и далее ничего не помню. Муж меня успокоил, сказав, что легко ранен, и просил прежде всего не забыть солдат, его боевых сподвижников, с ним вместе доставленных на перевязочный пункт. Я опомнилась и ожила; я почувствовала новый приток сил.

12 часов ночи. Сцена нашего свидания с мужем на перевязочном пункте у нашего лазарета вышла очень трогательная; все врачи (а их было очень много) приняли самое живое участие в моем муже, извлекли раздробленные осколки кости и перевязали ему руку (в которую он и был ранен). Бедный муж мой, пока добрался с места боя, на правом берегу, к перевязочному пункту, на левом берегу Дуная, в Зимницу, много потерял крови и сильно ослабел. Мужа отдали на мое попечение, позволив взять его в мою комнату, куда я немедленно его увела, а успокоив его, побежала в лазарет и принялась за работу; число прибывающих раненых между тем все возрастает. С энергией принялась я за перевязки, с такою энергией, какой прежде никогда не имела — весь ужас как рукой сняло; я принялась за дело как опытная сестра милосердия, давно уже привыкшая к подобного рода тяжелым картинам и надрывающим душу сценам. Нельзя выразить того, как я чувствовала себя счастливою, когда мне удавалось сделать удачно перевязку и облегчить муки страдальцев! Какими благодарными глазами и они провожали меня! Сегодня пришлось поработать очень много, так что до самой поздней ночи мне не удалось забежать домой и взглянуть на моего дорогого больного. Раненые, которые покрепче, беспрестанно обращались с разными просьбами: кому дать вина, кому табаку, кто просил купить ему огурец, кому написать письмо родителям, и нет слов выразить, какое истинное наслаждение доставляет мне возможность исполнения всех этих желаний. Раненых солдат очень поражало, что я им покупаю все, чего они желают, и не беру с них за это денег, многие совали свои копейки… и удивлялись, что я отказывалась принять их. Какое счастие быть при обязанностях сестры милосердия, когда поставлена судьбой в этой должности в положение самостоятельное и имеешь возможность сделать из своих средств мелкие расходы для успокоения страдальцев; а самой-то какая радость, когда можешь доставить удовольствие побаловать чем-нибудь страдальца на перевязочном пункте! Ужасная мука была с бельем. У нас в дивизионном лазарете всего 80 комплектов, а раненых все прибывает, и их уже набралось несколько сотен.

16 июня, 4 часа. К счастью, подъехали сестры С[анкт]-Петербургской и Георгиевской Крестовоздвиженской общины[559] и привезли с собой белья и разных снадобьев, как-то: сахару, чаю, папирос, сигар, и вывели нас из затруднительного положения. С приездом четырнадцати сестер милосердия стало немного легче; старшею сестрой оказалась одна моя смоленская знакомая. Сестры усердно принялись за дело; как они хорошо и ловко ухаживают за ранеными! Все, что нужно, исполняют с большою охотой и очень усердно. Я, как малоопытная по части перевязок, с прибытием четырнадцати сестер принялась исключительно за кормление страдальцев и взяла на себя присмотр за порядком и переменой белья, которое приходилось менять по нескольку раз в день. И привезенных запасов белья оказывалось недостаточно, а перемывать не поспевали. Прибывших сестер я поместила на первое время у себя во дворе, разбив в садике две палатки, и в этот памятный для меня день победы, одержанной нашею дивизией, и спасения моего мужа от смерти, радости ради, угостила всех сестер чаем и ужином. Мужа моего в это время беспрестанно навещали то офицеры, то солдаты его полка; я нашла свободную минутку, попросила одного офицера, бывшего близ мужа в минуту, как он был ранен, рассказать мне, как было дело. Когда муж мой был ранен, он не заметил этого, но, потеряв много крови, упал; тогда один из солдат полка (имя его осталось неизвестным, что и лишило меня возможности вознаградить его по мере возможности) сильно перевязал его руку ремнем под мышкой, чтоб остановить кровотечение, и старался привести в чувство, после чего он и был доставлен на перевязочный пункт. Вместе с мужем к нам привезли несколько офицеров и солдат в бессознательном состоянии, один из них лежит и все крестится; с ними же был раненый унтер-офицер; ему раздроблено плечо, рана серьезная и очень мучительная: придется руку отнять. Этот в полном сознании и все спрашивает: не опасно ли ранен командир полка; хотя ему запрещено разговаривать, но он все рассказывает, как подольцы взяли высоты и порвали телеграфную проволоку на Систовских высотах.

16-го. В 5 часов пополудни свободная минутка. Замечательный выдался денек, такой хороший, что во всю дальнейшую жизнь его не забуду. Еще не успела я окончить всех утренних перевязок, как приехал главнокомандующий, обошел всех раненых, с каждым сказал несколько слов, моего мужа обнял, крепко поцеловал и горячо благодарил за храброе боевое дело; затем обратился ко мне с вопросом, кем доставлены табак и вино, которыми я в это время угощала раненых, и, узнав, что это мое собственное, выразил искреннюю благодарность. Через час после него едва я успела попробовать пищу и распорядиться по хозяйственной части нашего лазарета и возвратилась к раненым с вином и водкой, как приехал государь император с наследником цесаревичем и великими князьями; узнав, что в числе раненых находится командир полка, государь подозвал мужа, поблагодарил за славную службу и обнял его… На глазах государя видны были слезы. Государь еще раз поблагодарил мужа со словами: «Благодарю! ты исполнил данное мне в Кишиневе обещание!..» Затем государь пошел по палаткам к другим страдальцам; здесь государь застал меня у постели умирающего прапорщика Здани, которому раздробило череп тою самою пулей, которая ранила и моего мужа. Инспектор госпиталей армии, генерал Коссинский[560], тотчас же представил меня государю, доложив, что я жена того самого командира, с которым государь сейчас говорил. При этой рекомендации государь подошел ко мне, подал руку, которую я от искреннего сердца поцеловала, и сказал снова, прослезившись: «Благодарю вас от души; надеюсь, что вы до конца не оставите этого святого дела, за которым вижу вас здесь!» Затем государь спросил, сколько лет я замужем, и очень был удивлен, узнав, что 12 лет. Обходя палаты, государь подошел к одному умирающему, поцеловал его крепко и лично повесил ему на рубашку Георгиевский крестик. При этом государь заплакал и вышел из палатки; я тоже не могла равнодушно видеть этой картины и разрыдалась как маленькая, позабыв минуту и обстановку, в которой я находилась и строжайший приказ — не сметь никогда при больных выказывать своих чувств и огорчений, а, напротив, быть всегда веселою и всеми мерами поддерживать у больных бодрость духа. Выйдя из моей палатки, государь снова подошел к моему мужу, сказав: «Спасибо, спасибо вам обоим, тебе и жене. Я в вас встретил вполне преданных русских людей; благодарю, не забуду вас». Моего мужа так растрогало такое внимание государя, что боль в ране усилилась и перешла в нервный припадок; я поскорей увела его домой, дав предварительно двойную порцию нервных капель; но он все-таки весь день не мог успокоиться, сильно страдал, и боли его выражались подергиванием всего лица; все ходил из угла в угол, говоря, что награжден царским вниманием не по заслугам, что солдаты и офицеры полка вели себя молодецки, и что они дело сделали, а что он, командир, ничего особенного сегодня не сделал, находясь лишь на своем месте во главе своего полка, и исполнил только свой долг. Однако надо бежать на вечернюю перевязку; да еще обещала солдатику написать письмо к матери; также посмотрю, что-то делает мой георгиевский кавалер, пришел ли бедняжка хоть на минуту в сознание, чтобы порадоваться великой награде, лично возложенной на него царем.

Два часа ночи. Как ни поздно, а не могу не записать, что сегодня день как начался необыкновенно, так и окончился особенно. Перед вечером государь прислал моему мужу в награду Георгиевский крест. Нет слов выразить, как мы счастливы… случилось это совсем неожиданно. По окончании работ в палатах я пришла домой с профессором Корженевским[561] и зятем к мужу, дабы сделать ему нужную операцию и извлечь из раны раздробленные кости; только что расположились приступить к делу, как вдруг явился красавец флигель-адъютант; мы не знали, кто он. Незнакомец подошел прямо к постели мужа, говоря: «Поздравляю вас с монаршею милостью», и с этими словами повесил ему на грудь, по повелению государя, Георгиевский крест. Муж мой расчувствовался до слез и на радостях пригласил флигель-адъютанта разделить наше ликованье: подали шампанского, и незнакомый вестник великой монаршей милости принял участие в нашем семейном поздравительном тосте. Но каково же было наше удивление, когда при прощании с ним муж, пересиливая свою ужасную боль и едва справляясь со своим нервным припадком, спросил, кого имеет честь видеть в лице вестника царской к нему милости, и получил в ответ, что неузнанный им флигель-адъютант был его высочество князь Сергий Максимилианович Лейхтенбергский![562] При этом известии муж был очень сконфужен, растерялся и стал извиняться. Его высочество просил моего страдальца успокоиться и, пожелав ему скорейшего выздоровления, простился со мною и моими гостями весьма любезно и удалился… […][563]

Июня 18-го, в Зимнице. Сегодня снова посетил наш лазарет государь император. Он вспомнил о моем муже, сказав: «А где мой новый георгиевский кавалер?» Немедленно по отъезде государя наш лазарет снялся; часть больных из тех, что чувствовали себя покрепче, отправили в госпиталь в Пятру[564], а слабых передали в лазарет 9-й дивизии. Я просто со слезами прощалась с моими больными. Между ними попались два наших подольца, тяжело раненные — один в грудь навылет, а другой в голову и в спину; оба были особенно ко мне привязаны и называли не иначе как матушкой благодетельницей; но, несмотря на всю привязанность, не уговаривали меня остаться с ними, а даже, когда другие солдатики стали упрашивать не уходить, а остаться при них, подольцы заявили, что это будет несправедливо. «Пусть матушка сестрица идет вперед, пусть поухаживает также и за другими, да и полковника нашего пусть не покидает: ведь он, бедный, тоже сильно потерпел». Меня эти слова тронули до глубины души, и я едва-едва не расплакалась тут же; но принялась за дело, написала всем письма, снабдила на дорогу, кого могла, деньгами и табаком, сигарами и папиросами и простилась со всеми с пожеланием скорее выздоравливать и возвратиться кому в свою семью, а кому в ряды строя. Пока моя работа кончена, ибо лазарет наш уложился, чтобы переправляться в Систов, где снова лазарет развернется; с нами идут вперед выздоравливающие. Мой муж отказался от возвращения в Россию и тоже отправляется с нами; он возвращается к полку, чтобы вести его далее вперед: перевязки же будут необходимы мужу еще очень долго, но все это ему будут делать на бивуаке при полку.

Систов с 15 июня занят нашими войсками, и турки прогнаны. Правление учреждено наше, и временным губернатором назначен командир Житомирского полка, полковник Тяжельников; в городе, наряду с ликованием о победе, идет отпуск войскам довольствия из захваченных нами турецких запасов. […][565]

20 июня. Вот я в Систове: переправились благополучно, мы прошли очень спокойно по вновь наведенному понтонному мосту; теперь, приблизившись к берегу, я могла убедиться в той страшной трудности, какую пришлось одолеть нашим солдатам при переправе 15 июня. Берег, к которому приставали наши лодки, каждый шаг которого должны были брать с бою у турок, вовсе не похож на обыкновенные речные берега: он представляет совершенно отвесную, почти перпендикулярно возвышающуюся над рекой скалу, и для того, чтобы на нее взлезть, первые переправившиеся солдаты должны были изображать из себя лестницу, становясь один на другого, и таким образом достигали уступов в скале, с которых продолжали подниматься дальше, разрабатывая спуск для последующих; все это приходилось устраивать под страшным огнем, но с Божиею помощью нашим молодцам волынцам, твердым духом и богатым отвагой, удалось-таки взять берег и прогнать турок.

Дорога к Систову очаровательная: она чрезвычайно живописна, вся в садах и виноградниках, но эти сады совсем не обработаны, и пробираться по разделяющим их дорогам в экипаже почти нет никакой возможности. Большую часть дороги мы принуждены были идти пешком и все по горам; вообще с большим трудом мы добрались до Систова. Город этот, должно быть, прежде был довольно хорош, теперь он представляет только развалины: уцелели лишь некоторые домики болгар, турецкая же часть города вся разрушена. Вид города совершенно особенный: улицы так узки, что небольшому парному экипажу с большим трудом можно проехать, и то задевая за стены домов; улицы вымощены крупным камнем, почти такой величины, как употребляемые у нас на фундаменты домов; дома все деревянные, окнами во двор, и все двухэтажные; вторые этажи выдаются вперед на один аршин, так что вторые этажи как бы висят на воздухе. Болгары, а в особенности болгарки, сильно обрадовались, увидев в лице моем впервые русскую женщину: всю дорогу болгарки подходили ко мне (и так как мы шли пешком), обнимали, целовали, повторяя «добре дошла». Не зная языка, я отделывалась ответными поцелуями и улыбкой; из многих домов выбегали хозяйки и подавали мне букеты цветов, а другие бросали цветы под ноги; иные крестили, благословляли; словом, выражали свою радость, как могли и как умели. Квартирку отвели нам хорошенькую; хозяева встретили очень радушно, сейчас же принесли варенья и холодной ключевой воды (я забыла сказать, что по дороге к Систову мне бросались в глаза великолепные фонтаны, устроенные в скалах весьма часто; везде эта вода холодная и очень приятная на вкус). Хотя было еще очень рано, но жара стояла уже сильная. Дорога сильно измучила моего мужа, и его рана страшно разболелась; резкие боли повторились, но, несмотря на это, он все-таки вступил снова в командование полком. На бивуаке от безделья солдаты завели споры между собою о том, кому первому досталось вступить в Систов. Офицеры рассказывали, какую им встречу устроили болгары, когда они впервые входили в город, предварительно очистив его от турок (очищению этому помогали и болгары: они с ожесточением бросились жечь и разорять турецкие дома и даже резали турок, лишь дошла до болгар весть о счастливой переправе русских через Дунай); при вступлении наших войск весь город вышел навстречу с хлебом-солью; кроме того, кто тащил барана, кто быка, надевая на штыки солдатам венки; женщины весь путь их осыпали цветами, бросались со слезами на шею солдатам, называя их братушками, мужчины тащили табак, водку, приговаривая «много благодарны». Овации продолжались два дня; нынче все поуспокоились.

22 июня. Лазарет наш поместили в бывшей турецкой школе; комнаты большие, воздуху много, даже больше, чем нужно, так как окна все перебиты: помещения все же очень хорошие и удобные. Сейчас привезли двух страшно бесчеловечно раненных болгар: у одного изрублен весь череп вдоль и поперек, у другого не осталось на теле ни одного живого места — весь изранен пулями. Турки напали на них в поле во время занятия полевыми работами. С изрубленными болгарами пришли их жены; они рыдают с воем на весь лазарет. Сколько мне ни приходилось перевязывать и видеть раненых, таких изувеченных не было ни одного; видно, что над их страданиями турки издевались. Весь лазарет принял в них живое участие, но вряд ли можно что сделать. Доктор говорит, что с раздробленным черепом может еще прожить сколько-нибудь, а другой несчастный вряд ли и до вечера дотянет. Ужасное положение, когда знаешь, что нет никакой возможности помочь, а тут приходится утешать семью и уверять в противном. Обе болгарки не отстают от меня, целуют колени, просят по-болгарски спасти их мужей. До того тяжело, что едва-едва сдерживаю слезы, а между тем улыбаюсь, чтобы их успокоить. Кроме этих болгар, у нас раненых нет, а потому и работы немного.

Систово, 23 июня. Как предсказывал доктор, так и вышло: израненный болгарин скончался сегодня ночью. Жена его в страшном отчаянии; нельзя оторвать от трупа, рыдает на весь лазарет. Болгары Систова многие приходили навестить ее и собрали денег; хотят похоронить хорошенько. […][566]

29 июня. […][567] Говорят, что здесь, не в далеком одна от другой расстоянии, размещено несколько дивизий, ввиду ожидаемого нападения турецкой армии под командой Керим-паши[568], который будто бы собирается бросить Шумлу и, собрав войска, находившаеся вблизи Варны и Рущука, даст здесь генеральное сражение. В ожидании сражения мы здесь расположились вполне в боевом порядке и приготовились встретить врага. Впервые приходится мне занимать определенное место в боевой позиции войск. […][569]

7 июля. […][570] Опять гремит музыка, и крики ура доносятся до нас. Опять победа. Говорят, Гурко взял Шипку[571], но подробности пока неизвестны; завтра утром опять ждем торжества. Какая счастливая кампания! Неужели так-таки пойдет и далее и мы без особого труда заберем Константинополь? Уж, конечно, не кончим кампании прежде взятия Царьграда. […][572]

14 июля. В полку поднялась суета: получено от начальника дивизии приказание быть готовым отразить неприятеля, так как вчера у авангарда нашего отряда произошла стычка с турками, и в Якутском полку убито 20 и ранено 11. Полку приказано двинуться на помощь; узнав об этом, я тотчас же выехала из Лясковиц[573] к своему лазарету.

В Тырнове опять ликование: наши волынцы получили награды за переправу; ура и звуки музыки оглашают воздух. Болгары ждут приезда государя, готовят ему квартиру на живописном месте, на горке, недалеко от нашего лазарета. Командира Волынского полка[574] произвели в генералы и назначили бригадным в 5-ю дивизию. Сегодня впервые пронеслись зловещие слухи о наших неудачах; говорят, что нашему быстрому шествию вперед вдруг явилось и неожиданное препятствие, и не впереди, а сзади, в какой-то Плевне (о которой никто ничего и не знал даже[575]); войска 5-й дивизии наткнулись будто бы совсем неожиданно на неприятеля. Они, привыкнув не встречать на всем пути неприятеля, забыли все боевые предосторожности, и бригада входила в Плевну как к себе в какую-нибудь русскую деревню с музыкой и песнями; но вместо встречи с хлебом-солью их встретили турки свинцовым огнем из домов, куда засел неприятель в громадном числе. Начальство не потрудилось предварительно разведать, и вот бедная 2-я бригада 5-й дивизии легла чуть не целиком. Это известие всех нас страшно поразило, а мне все не верится: думается, что это все злословие скуки ради. Не могу сообразить, как могло случиться, что спереди, со стороны опасности, получаются известия о победах, а сзади, где мы считаем себя чуть не в родной Смоленской губернии, у нас такая неприятная штука! Просто ума не приложу, как это случилось.

15 июля. Несмотря на тревожные слухи из Плевны и о том, что непредусмотрительно квартира главнокомандующего очутилась в авангарде армии, — положение, как говорят, в военном отношении довольно критическое; — незаметно, чтобы предпринималось что-либо, чтобы выйти из затруднения. Все стоим на месте; от нечего делать поехала прокатиться, осмотреть окрестности Тырнова. Какая богатая жатва! Количество разнообразного хлеба бросается в глаза. Изо всего видно, что болгары живут гораздо лучше самых богатых наших крестьян: у каждого болгарского крестьянина дом в два этажа, внизу сараи, конюшни и кухня, вверху жилые комнаты, по пяти и по шести, из коих в двух живут, а остальные обращены в кладовые, наполненные, так же как и дворы, хлебом, ячменем, овсом, кукурузой, который и идет им в пищу; а избыток, которого громадное множество, они продают в окрестности Тырново. Болгары не бросили жатвы и производят теперь уборку полей. При виде всего этого богатства, невольно рождается вопрос: кого мы пришли спасать? Где же угнетенные болгары? Не по ошибке ли мы попали в Болгарию? Но таким представляется дело под влиянием лишь первого впечатления; если же проверить кажущееся, то придешь к другим выводам. Были ли притеснены болгары турками? Конечно, тысячу раз да! Турки не отняли у болгар только того, что не в силах были отнять, а именно климата, плодородной земли и трудолюбия, но зато все нравственные святыни их были попраны турками, и как не содрогнуться, когда вспомнишь, что богато наделенные от природы болгары были обречены так долго на невежество под гнетом турецкого ига. При такой обстановке каждый болгарин вечно дрожал за существование себя и семьи и знал, что спасти жизнь, избегнуть ссылки и заточения можно было, только откупившись деньгами у алчных агентов турецкого правительства. И вот нажива, приобретение и накопление богатства составляли цель существования болгар в течение пятивекового рабства, а благодатные условия природы, то есть климат и почва, вместе с трудолюбием болгар помогли им дойти до того благосостояния, которое теперь нас поражает.

16 июля. Стоим на месте, дела никакого; но что-то не видно и не слышно уже того веселья, как в первые дни нашего пребывания здесь. Говорят, что в Плевне все что-то неладно, но положительного сведения ни от кого получить нельзя. Видно только, что и войска и болгары находятся в возбужденном состоянии. Болгары говорят, что от Лясковиц турки близко и там ждут с часу на час нападения. Подольцы начеку, и при мне вышел курьез: казаки ездили за фуражом, и в числе шести человек прискакали во весь дух к мужу с докладом, что показались в десяти верстах башибузуки. Муж, не доверяя сбивчивым показаниям казаков, послал разъезд под командой офицера разведать, в чем дело, и оказалось, что казаки обманулись и наделали фальшивую тревогу: на указанном ими месте находился тырновский губернатор генерал Домантович[576], который объявлял что-то болгарам.

17 июля. Что-то, как видно, затевается: первый полк 14-й дивизии двинут куда-то в резерв в 45 верстах от Тырново, но у нас пока тихо: ни приказаний, ни перемен никаких нет.

19 июля. Пользуясь тишиной и спокойствием и полным бездельем в лазарете, старший доктор предложил мне съездить в Лясковицы. Я, конечно, воспользовалась, но застала мужа огорченным: два офицера из поступивших из отставки подстрелили друг друга, и оба ранены довольно опасно; не успел он разобрать этой истории, как его потребовали к начальству, для получения приказаний; он ушел, а в отсутствие его и я совсем неожиданно получила приказание немедленно вернуться к лазарету по случаю последовавшего приказания немедленно выступить из Тырново. Я выехала немедленно и, к счастью, на дороге встретила мужа и простилась с ним, узнав, что у них еще нет никаких распоряжений о выступлении. Подъехала я к лазарету, уже готовому к выступлению. Двинулись. Прошли тридцать верст и в 12 часов ночи остановились на ночлег в поле; здесь я узнала, что мы идем в Ловчу[577], где находится бригада 9-й дивизии и где дела идут дурно: турки там, рассказывают, вырезали болгар. Ожидают под Ловчей сражения. Туда двинут [М. Д.] Скобелев, и полагают, что раненых будет так много, что одному лазарету не справиться. Ночь проведу в своем экипаже, не разбивая палатки.

20 июля. Выступили в 6 часов утра, а в 12 остановились на привале в 15 верстах от города Сельви; подгорная деревенька эта очень живописна, стоило бы срисовать прилегающий лесок, а город весь в грушевых деревьях; плоды поспели, и мы, пообедав (всухую), занялись сбиванием груш, которые оказались очень вкусны. За этим делом время прошло незаметно, и мы двинулись дальше. В 8 часов вечера вошли в самый город Сельви. Здесь мне впервые пришлось воочию познакомиться со всеми ужасами турецкого варварства: не успели мы показаться, как нас тотчас же обступили целые толпы несчастных оборванных, почти раздетых болгарок, с совершенно обнаженными детьми на руках, и со страшным воплем обратились к нам с просьбами и жалобами, спрашивая, скоро ли придет войско и защитит ли их от турок, которые уже разорили всю Ловчу. По словам рассказчиков, турки загнали болгар в церковь и там на алтаре совершили ужасные бесчинства, вырывали из рук матерей их детей и тут же в глазах били и убивали, и затем, надругавшись и над матерями и девушками, убивали и их. Некоторым посчастливилось спасти свою жизнь бегством в Сельви, где и остались пока на прокормлении у горожан. Хотя они и отпускают ежедневно по хлебу на человека, но пристанища дать не могут, и потому эти несчастные валяются на улицах и терпят холод. Сердце кровью обливается, глядя на них. Я не совсем доверяла рассказам о том, что болгары мученики, — сегодня пришлось убедиться в справедливости этих рассказов.

Сегодня рассказывали, что под Плевной 18 июля происходило кровавое избиение наших войск[578], и мы потерпели полную неудачу, потеряв до 10 000 убитыми и ранеными. Это известие до того озадачило главную квартиру, что пришлось подумать о положении дела сзади, для чего и пришлось перейти поближе к Плевне. Чтобы не встревожить умы в Тырново, главнокомандующий, не предупредив даже свою свиту и, конечно, уже совсем неожиданно для болгар, за два часа до выступления нашего лазарета из Тырново уехал из города один в сопровождении дежурного адъютанта. За этим последовал и переход всей главной квартиры в Горный Студень. В этот же день, незаметным образом, одна за другою части войск почти все оставили Тырново, и когда уже выступили последние, болгары с большим недоумением и страхом спрашивали нас, куда мы идем и зачем? И правда ли, что турки обложили Тырново, и что им делать, бежать или оставаться? По дороге к Сельви мы встретили несколько караванов из ослов, навьюченных имуществом болгар, бегущих и направляющихся в Балканы, чтобы там укрыться от врага. […][579]

22 июля. Приехал в Сельви адъютант главнокомандующего, капитан Ласковский, и вместе с начальником штаба и адъютантом 9-й дивизии осматривал всю местность и назначил пункты, которые нужно укрепить: влево от города уже начали сооружать укрепления. Слухи ходят очень неутешительные; мы уже несомненно окружены турками и из наступательного перешли в оборонительное положение. Получила с оказией письмо от мужа, он пишет, что и они находятся в таком же неопределенном положении; никаких распоряжений о движении нет.

23 июля. Стоим на месте, но в воздухе неспокойно. Болгары ходят все встревоженные. Не у кого расспросить, что делается в Плевне. Ловчинские беженцы рассказывают ужасные страхи, но ведь пуганая ворона и куста боится, а потому в рассказах пострадавших беженцев трудно отделить правду от вымысла и преувеличения. Пока нет раненых, а больных очень мало, я занимаюсь в лазарете одною только хозяйственною частью, и у меня очень много свободного времени. Во время вечернего чая ко мне в палатку зашел маленький мальчик-болгарин девяти лет и просил взять его к себе, чтоб увезти в Россию учиться. У меня нет своих детей, и верно Господь посылает мне этого сироту; схожу завтра к его родным, если отдадут — возьму.

24-го. Никаких перемен. Мальчика с радостью отдали; я попросила приготовить все бумаги, и он уже у меня, очень доволен своим положением, и мне веселее.

25-го. Пришел болгарин в наш лазарет и, заливаясь горючими слезами, просил пойти в город посмотреть и, если можно, пособить его родственнику, искалеченному турками в Ловче. Я с зятем-хирургом сейчас же поехала в указанное место и в грязной комнатке, во втором этаже, нашла несчастного всего израненного, совершенно голого и с запекшимися ранами, а в головной ране засели две пули. Лежит он на голых досках. Стоны его просто раздирали душу; мы, едучи, думали захватить его с собой и сделать перевязки уже в лазарете, ибо не захватили с собой никаких перевязочных средств, а между тем оказалось необходимым немедленно обмыть и перевязать, пришлось разорвать свою юбку и платки носовые. Кое-как связали лоскуты и приготовили бинты и компрессы. Обмывка и перевязка изувеченного болгарина заняла часа с три. Затем достали у болгар кое-что из одежды и при помощи их снесли раненого с лестницы. Уложили его в мой экипаж, а сами пошли сбоку, поддерживая страдальца, и едва живого довезли до лазарета. Доктора объявили, что нет надежды на его выздоровление. Сегодня пришла 1-я бригада нашей 14-й дивизии, и вот собрался отряд для защиты Сельви и Ловчи от вторжения турок.

Июля 26-го. Сегодня князь Мирский заезжал навестить своих больных, зашел и ко мне в палатку, попросил сопровождать по лазарету, все время был очень внимателен и со многими больными разговаривал. Весь день дождь льет, грязь невылазная.

Июля 27-го. Только что начала засыпать, как была разбужена в 3 часа ночи и потребована к больным: привезли раненых из-под Ловчи. Скобелев делал рекогносцировку, результатом которой пока было несколько человек убитых и 22 раненых: большинство казаки; они страшно искалечены, жаль смотреть на них, в особенности один производит тяжелое впечатление: он ранен в живот навылет и страдает страшно; его стоны душу раздирают, тем более что помочь почти ничем нельзя. Старший доктор назначил мне восемь человек для перевязки; в их числе два казака, оба сильно страдают, но с большою твердостью переносят перевязку, даже не поморщатся (у одного прострелено бедро, а другой ранен в грудь навылет). Раненые до того симпатичны, что я стараюсь угадывать их желания и стараюсь всеми зависящими от меня мерами облегчить их страдания, за что и они благодарно смотрят на меня. Как ни тяжело видеть страдания, но я все же очень рада, что опять у дела; опять чувствую, что я нужный человек. Только к вечеру, после вечерней перевязки, я кое-как доплыла до своей палатки; она вся в воде, хотя ее и окопали со всех сторон канавами и завесили войлоками, но все же внутри палатки страшная сырость. Вероятно, завтра буду больна, так как сильно промочила ноги; галоши утонули в грязи, и я весь день путешествовала в мокрых сапогах и собираюсь еще и ночью сходить по палатам: ведь труднораненые спать не могут, а санитары и фельдшер верно уснут. Все раненые поручили мне на сохранение свои деньги; много времени ушло на записывание имени каждого и количества полученных мною денег и затем адресов их родных, для пересылки им в случае смерти страдальцев.

Июля 28-го. Старший доктор приказал как можно скорее перевязать и накормить раненых и отправить их в Тырновский подвижной госпиталь. Мне с большим трудом удалось упросить его оставить моих 8 человек у нас здесь, пока им не станет несколько лучше. Нет слов выразить их радость при моем известии, что они остаются на моих руках еще несколько времени. Самый лучший хирург пользует моих больных, и я как-то особенно привязалась к этим раненым, в особенности к двум казакам; мне грустно подумать о том, что предстоит их отправить отсюда чрез несколько дней в тяжелых страданиях: иначе нельзя, ибо мы в таком положении находимся, что каждую минуту можем получить приказание выступить, а между тем, если б удалось продержать их при хорошем сердечном уходе с месяц, то выздоровление их было бы вполне обеспечено. Остальных двенадцать раненых моих накормила и кого усадила, а кого уложила в кареты, снабдила их на дорогу табаком, сигарами и деньгами. Когда все было кончено и нужно было трогаться в путь, я едва не расстроилась до слез: так сердечно и искренно благодарили сперва государыню царицу за то, «что придумала сестер», а потом меня за то, что по-Божьему служила им. Все эти благодарности и благословения исходили от чистого сердца страдальцев. Дождь льет как из ведра, да к тому же еще гроза; нервы мои от грозы и без того за нынешний день так измучены, что мне в первый раз чего-то страшно. Я одна с девятилетним болгарчиком, который спит безмятежным сном; моя горничная — денщик Василий — далеко, и мне безотчетно страшно, заснуть не могу! […][580]

Августа 4-го. Выехала рано, в 7 часов утра; на полдороге в Тырново остановилась покормить лошадей и к 5 часам вечера была уже в Лясковицах, и на этот раз застала мужа здоровым. Все мои тревоги за него были напрасны: у них все тихо, хотя население находится и здесь в напряженном состоянии, ожидая с минуты на минуту нападения турок. Здесь встретилась с одним капитаном Генерального штаба, принимавшим личное участие в деле 18 июля под Плевной. Он не может равнодушно говорить об этом бое, чувствует себя нравственно потрясенным; по словам его, страшная неудача наша 18 июля произошла от небрежности начальствующих лиц, допустивших беспечность в боевых колоннах и не сделавших рекогносцировки. Полки, пострадавшие 18 июля, по мнению рассказчика, упали духом и убиты неудачей. Мне, полной надежд на блистательный конец кампании, весь этот рассказ крайне тяжел. Случилась, правда, неудача; но где и с кем ее не бывает: неужели же от этого можно падать духом? Тем не менее очень жаль, что беда случилась и что она огорчила царя и его сподвижников, от великих до малых, в ту именно минуту, когда нужно желать всем не ослабления, а возбуждения нервов. […][581]

6 августа. Муж получил приказание — чуть свет, выступить с полком к Елене; вся наша бригада идет туда же. […][582]

9-го […][583] Сегодня рано утром от нас ушел на Шипку форсированным маршем Брянский полк. Говорят, там что-то плохо[584].

Глава III

При защите Шипки

11 августа. Поздно вечером получили приказание выступить в 5 часов утра форсированным маршем на Шипку. Всю ночь лазарет укладывался, а я просидела на балконе, любуясь лунным затмением. Двинулись рано утром. День выдался страшно жаркий; мы на полдороге сделали привал и тронулись далее, когда жара немного спала. Подъезжая к Габрову, мы были поражены неприятным известием, что начальник дивизии, генерал Драгомиров, сильно ранен[585], перевезен в город и ждет прибытия нашего лазарета. Несмотря на позднее время (12 часов ночи), весь медицинский персонал и я отправились в монастырь навестить раненого; но никого из нас к нему не пустили, ибо он только что заснул. При нем находится сестра Красного Креста Юханцева[586], а лечит доктор 9-й дивизии. К нам вышел ординарец Драгомирова и передал приказание к утру приготовить карету, а доктору Гриничу приготовиться сопровождать генерала в Россию.

Августа 12-го, Габрово. Целый день проработали, приводя лазарет в порядок и размещая раненых по койкам и носилкам. Старший дивизионный врач разделил раненых по палатам и в каждые две палаты назначил медика, а так как нас сестер всего было четыре, то нам досталось на каждую более трех палат; меня назначил в распоряжение моего зятя хирурга К., которому поручили всех раненых, помещенных в женском монастыре[587]. Я очень обрадовалась этому назначению, так как монастырь помещается в саду, и все здание состоит из не очень больших, но совершенно отдельных одна от другой комнат, а потому и воздух тут совершенно чистый, и не может быть заразы. Можно надеяться, что раненые избегнут гангрены, которая грозит показаться в большом здании. На наши руки досталось 15 офицеров и 250 нижних чинов. Получив определенное назначение, я отправилась к игуменье монастыря и на первое знакомство выпросила у нее одеял, подушек и ковров; общими усилиями мы устроили, сколько возможно комфортабельно, своих раненых. Подружилась с монахинями и упросила их уступить еще несколько келий, где и разместила офицеров, по три в комнате, тогда как прежде помещалось по восьми человек; солдатам же отдали большую комнату внизу, трапезную; в саду разбили три шатра лазаретных; воздуху везде довольно. Между офицерами двое опасно раненные: один капитан Генерального штаба в бедро навылет[588] — пожалуй, ему придется отнимать ногу, а другой в грудь навылет, кашляет с кровью. За ними нужен очень тщательный уход, а так как мне все время безотлучно находиться при них невозможно, то я и упросила игуменью назначить монахинь дежурить при этих тяжело раненных безотлучно. Целый день прошел в сильных хлопотах и страшной душевной тревоге. Господи! Что с мужем? С Шипки то и дело подвозят раненых. Стук каждой подъезжающей кареты болезненно отдается в моей душе. Так и слышится, что подольский командир ранен, убит!.. Квартирки в монастыре мне не нашлось, и денщик отыскал мне помещение недалеко, у большого госпиталя. На Шипке не утихает: там идет страшная пальба, орудийные выстрелы и здесь слышны. Болгары все в страшной тревоге, боятся нападения турок на Габрово.

Габрово, 13 августа. Окончился пятисуточный кровавый бой на Шипке[589]; муж нынче целый день провел в огне и, благодаря Господу, остался цел, отделавшись легкой контузией и ушибом ног. Но чего я натерпелась за этот день! Целый день подвозили раненых; ко мне поместили еще 150 человек; за недостатком места тех, кто покрепче, сейчас же отправили в Тырново. Работы было страшно много. Находясь в страшной тревоге, я у всех вновь прибывающих с Шипки расспрашивала, жив ли мой муж, и с таким же вопросом обратилась к транспортному офицеру, который, не расслышав хорошенько фамилии, прямо брякнул, что опасно ранен и уже умер. Я потеряла сознание, и пока меня приводили в чувство, оказалось, что офицер, напугавший меня, ошибся, перепутал фамилии, что убит не муж мой, а генерал Дерожинский, труп которого сейчас привезли и поставили в церкви.

Какую громадную пользу приносит нам Красный Крест! Что бы мы делали здесь без него с таким громадным количеством раненых, подходящих к нам в оборванном платье: ведь у нас в лазарете белья всего на 80 человек, а через наши руки уже прошло более 1200 человек; между тем приходится не только иметь белье для больных, но одевать почти нагих, чтоб отправлять их далее во всем новом. Спасибо Красному Кресту и за то, что он выдает нам все беспрепятственно и в большом количестве: мне одной пришлось сегодня, на свое только отделение, взять у них 250 комплектов разного белья и до сотни одеял. Благодаря тому же Красному Кресту мои раненые получают чай два раза в день и табак; более слабым дается из склада хорошее вино, водка и спирт, и все это в таком количестве, что достает на всех.

14 августа. Всю ночь подвозили раненых; больше всего досталось бедным подольцам. Сейчас привезли нашего дорогого Туркестанца — полковника Генерального штаба Боголюбова 2-го, страшно раненного в живот навылет[590]; положение почти безнадежное; он в полной памяти, узнал меня, просил поместить в мою палату. У нас так все переполнено, что мои старания поместить его в отдельной комнатке не удались. Хотя я его хорошо устроила в большой светлой комнате, но пока вместе с двумя другими офицерами, тоже, как и он, тяжело раненными. Доктор сейчас осмотрел и перевязал его, найдя рану очень серьезною и положение крайне опасным. Хлопот сегодня было более обыкновенного, так как многие раненые народ относительно аппетита все здоровый, а наша лазаретная пища им не по вкусу. Для раненых офицеров удалось, впрочем, устроить кухню, договорившись с кухаркой из монахинь. На первый раз угостили их недурно, и все остались очень довольны. Чтоб улучшить пищу и солдатам, я упросила доктора для более слабых выписывать лучшие порции: курицу, котлеты, яйца, молоко, и доктор согласился.

17 августа. Получила записку от мужа[591]. Его с полком отправили на скалы орлиного гнезда, на гору Св. Николая. Позиция эта передовая — турки всего в 600 шагах. Муж пишет, что теперь пока спокойно, что главные силы турок отошли, оставив против нас небольшой отряд, пока не выждут результатов с Плевной, где идет теперь жаркая битва. Вблизи горы Св. Николая воздух ужасный: прилегающие скаты и овраги усыпаны турецкими трупами, которых никто не подбирает. Трупы уже начали разлагаться. Сегодня приезжал из главной квартиры генерал Непокойчицкий, осматривал все позиции и велел всех офицеров, участвовавших в пятисуточном бое на Шипке, с 9–13 августа, представить к наградам. Долго ли мы простоим на Шипке и пойдем ли вперед — никому не известно. Сегодня мы отправили большой транспорт раненых в Тырново.

19 августа. Вышло новое распоряжение: со слов всех вновь прибывающих раненых и больных, тотчас по их приезде, еще не снимая с подвод, записывать их имя, фамилию, место службы, полк и т. д. Пришел транспорт, и мне поручили, вместе с доктором и фельдшером, переписать вновь прибывших. Перенося острую боль ран, усталые и измученные от дальней дороги, томимые жаждой, жарой и мухами, бедные раненые ждут с нетерпением, чтобы поскорей на покой, чтобы сняли с этих ужасных транспортных телег, уложили бы и перевязали бы поскорей, а мы их переписываем; из-за желания облегчить не больного, а себе канцелярскую работу терзают раненых бесчеловечно; сердце за них болит. Я упросила разрешить по крайней мере раздать им пищу и вино, чтобы поскорее подкрепить усталых. Мне сказали, что собираемые сведения почему-то необходимы для науки! С перепиской и распределением по палатам мы втроем провозились от 3 часов пополудни до 10 часов вечера; под конец работали при фонарях, перевязку же окончили лишь к рассвету. В числе вновь прибывших больных назначили в мое отделение одного ветеринарного врача в страшном дифтерите; немало было хлопот для помещения его в монастыре: надо было придумать решение, успокаивающее всех. Чтобы не подвергать раненых заразе, я упросила игуменью уступить нам еще одну келью в конце здания; комнатка эта совсем отдельная и не имеет прямого сообщения с остальными кельями.

20 августа. Сегодня перенесла много огорчений: пищу дали солдатам такую, что в рот взять нельзя. Побежала к смотрителю и к комиссару и заставила их попробовать и сознаться, что такая гадость не обед для больных; лазаретному повару дала денег, и, благодаря его услугам, для своих больных мне удалось приготовить обед, хотя часами двумя позже обыкновенного. Между прибывшими вчера ранеными попался один майор, оказавшийся контуженным в голову. Вчера некогда было обратить на него особенное внимание, но сегодня, при осмотре его, нам обоим показалась контузия его весьма сомнительною, слишком уж здоровый он имел вид и такой веселый, и аппетит у него превосходный. Повязал голову мокрым платком, но жару нет, и платок почти не высыхает. Высказала мои сомнения доктору, но он говорит, что контузия такого рода болезнь, что определенно сказать, болен ли человек или нет, невозможно, а поэтому и отрицать действительность контузии тоже нельзя; и хотя мы оба дня наблюдали этого господина и сильно сомневались в его контузии, но должны лечить, ибо ничем нельзя пока доказать притворства.

22 августа. Два дня не было слышно выстрелов, а сегодня они опять раздаются с Шипки. Знакомые страшные орудийные звуки отзываются болью в сердце. Получила записку от мужа: вчерашний день прошел благополучно; что-то будет сегодня?

24 августа. Сейчас приехал из нашего полка с горы Св. Николая полковник Т., командир 1-го батальона; он, совсем больной, поместился у меня в монастырском отделении лазарета. Мой новый пациент сообщил, что получена от главнокомандующего телеграмма о взятии Ловчи; ожидают, что то же самое постигнет на днях и Плевну. От Т. узнала, что на Шипке многие больны дизентерией, но рядов не оставляют и, продолжая службу, ввиду неприятеля угощают себя по совету врачей рицинкой[592]. На горе Св. Николая все наши вечно находятся под огнем и ожидают ежесекундно, что какая-нибудь пулька отправит в вечность. Переносить это чувство — пытка, какую трудно себе представить. Бомбардировка страшно расстраивает нервы. Т. атлетической комплекции, а теперь он до того расстроен, что от малейшего стука весь дрожит. Подобно всем защитникам горы Св. Николая, Т. ни за что не хотел ехать с этой позиции в лазарет, но муж мой, по праву командира полка, чуть не насильно отправил его к нам в Габрово.

27 августа. Получила письмо от мужа с горы Св. Николая. Сидят они в облаках, в дождевом тумане, в пяти шагах ничего и никого не видно; он продрог и просит прислать теплую одежду. Сегодня солнышко их еще немножко обсушило и отогрело. Турки целый день поддерживали сильную ружейную пальбу и ранили у нас в полку пятнадцать человек.

29 августа. Все мы ждем с нетерпением завтрашнего дня, и кажется, что, ради именин государя, Плевна должна быть взята нами завтра. Мои раненые сегодня смотрят веселей: у них также надежда на падение Плевны, а с нею ведь связана у всех надежда на скорое окончание страданий на Шипке. Получила письмо мужа: в крышу его блиндажа засели во время сегодняшней бомбардировки один осколок и четыре пули; против этого применено к делу военное лекарство: приказано утолстить крышу дерном.

30 августа. Все мечты о падении Плевны рушились; никаких известий нет ниоткуда[593]. Погода стоит ужасная, льет проливной дождь. Хотели в городе сделать иллюминацию, да почему-то не удалось. Пальба на Шипке продолжается беспрерывно, адский концерт не умолкает. Моим раненым сегодня нездоровится, все такие скучные. Один доктор спокоен и приписывает все стоны и ухудшения влиянию дурной погоды.

2 сентября. Получила письмо от мужа. Против горы Св. Николая турки привезли мортиры и открыли бомбардировку. В одну ночь выпустили более 300 бомб; пока многие бомбы перелетают через головы, но говорят, что ведь турки наконец пристреляются, и тогда беда нашему полку. Люди сидят на этой горе в открытых канавах. Прибывшие с горы Св. Николая сообщают, что там нет решительно ни офицера, ни солдата здорового: все страдают или лихорадкой, или дизентерией и, несмотря на это, несут свою тяжелую боевую долю, и, что особенно удивительно, бодрость духа их не оставляет; говорят, они поют песни, воодушевляя друг друга. Под эти звуки полковой доктор Петров, общий любимец, обходит траншеи и потчует дизентериков касторкой…

4 сентября. Все по-прежнему; слава Богу, общее лечение идет успешно. Но на горе Св. Николая положение ужасное. Посылала узнать, что там делается… Оказалось, что все офицеры сегодня всю ночь провели под открытым небом, обходя траншеи под градом бомб. Воображаю, какую пытку выносят все они за это время. И как Господь хранит их всех: вблизи моего мужа сегодня опять упала граната, но, к счастию, она не разорвалась, а зарылась в землю; вскоре затем к ногам его упал осколок гранаты, но и он опять не задел его. После всего этого, видя на каждом шагу проявления милосердия Божия, как не сделаться глубоко верующею. Да поддержит Господь бодрость духа в рядах полка, защищающего эту ужасную гору Св. Николая, бомбардируемую беспрерывно днем и ночью.

5 сентября. Сегодня Господь снова явил мне Свое милосердие. Чуть свет получено известие, что турки пошли в атаку на гору Св. Николая. Ожидая новых раненых, старший доктор приказал снарядить транспорта и тех, которые были покрепче, всех отправить в Тырново. Пришлось поскорей перевязать их, накормить и достать у уполномоченного Красного Креста, г. Глебова, белья почти на всех. За этою суетой прошел весь день, даже некогда было и пообедать. В 11 часов вечера вернулась к себе с доктором. Только что сели чай пить, как слышим, кто-то подъехал к дому. У меня сердце екнуло, я мигом выбежала на улицу и увидала моего мужа живого и невредимого: он прямо ко мне после боя. Я его встретила как воскресшего из мертвых. Он был главным участником в геройском деле — отбитии атаки Сулейман-паши. Отделался сравнительно легко: лишь оглушен разрывным действием турецких бомб да страшно похудел, и нервы так же расстроены, как у того полковника; тоже без слез не может ничего рассказать. Через день опять провожу его под пули.

26 сентября. Все это время чувствовала себя нездоровою, хотя и продолжала работать. Какое ужасное зрелище пришлось видеть сегодня! К нам привезли с Шипки больных, полузамерзших солдат, по нескольку человек на одной телеге; вид их до того был жалок, что у меня слезы так и брызнули: стали снимать с телеги, а они, совсем окоченевшие, даже не шевелятся… Мы тотчас же принялись их оттирать — сначала щетками, потом спиртом, влили в рот коньяку, часа три провозились, и наконец удалось двух привести в чувство, а третий так и отправился к праотцам; никакие старания не помогли привести его в чувство; остальные два ненадолго ожили и часа через три тоже последовали за своим товарищем. Вечером привезли еще других больных, хотя и не совсем окоченевших, но в таком же плачевном виде, иззябших до последней степени. Мы их тотчас же уложили в постель, вытерли водкой, напоили горячим чаем и укрыли теплыми одеялами; теперь, слава Богу, заснули, но доктор говорит, что здоровье их так сильно расстроено, что вряд ли выздоровеют. Боже праведный! Что там на Шипке будут делать долее? Ведь холода настали, а теплой одежды нет. Не говоря уже о полушубках, шинели и те все ободрались. Что же станет с бедными защитниками Шипки! Говорят, что в полках, размещенных на Шипке, только треть здоровых и почти все страдают упадком сил.

27 сентября. По поручению Ф. Ф. Радецкого начальник его штаба, генерал Дмитровский, поехал в главную квартиру, чтобы доложить главнокомандующему о положении, в котором находится Шипкинский отряд, и просит спустить 14-ю дивизию вниз и заменить ее свежими войсками, дабы дать ей возможность оправиться, обчиниться и обсушиться. Бывшие севастопольцы говорят, что там куда легче было, чем на Шипке. В Севастополе солдаты далеко не испытывали того, что им здесь приходится выносить. Там они несли службу один день в передовых траншеях, следующий в задних, а третий размещались по домам в Севастополе; эти-то третьи дни и были отдыхом: солдатик мог и обсушиться, и починиться, и заснуть, после чего он, бодрый, вновь готов был на двое суток адской службы. А тут на Шипке наш корпус стоит бессменно уже 49 дней, с 10 августа, и несет бессменно адскую службу, вдали от воды и человеческого жилья. Какой отдых голому, босому и мерзлому солдату вечно под пулями и под открытым небом!

15 октября. Минуло еще пятнадцать томительных дней. Муж пишет, что турки выстроили новую батарею против расположения Подольского полка и все время обстреливают; но, к счастью, еще не пристрелялись, и потому снаряды не попадают. Генералу Радецкому удалось выпросить свежих войск: на днях придут на Шипку три полка 24-й дивизии для смены орловцев.

18 октября. Пришло известие о победе Гурко под Телишем[594]; это всех нас ободрило, явилась опять надежда, что и мы когда-нибудь пойдем вперед.

19 октября. Целый день занималась перемещением больных из палаток в комнаты, так как становится очень сыро и холодно. Многие начали поправляться; только тифозных оставим еще некоторое время в шатрах — им холод полезен.

20 октября. В Габрово пришли три полка 24-й дивизии. Генерал Радецкий со всем штабом приехал их встретить и, воспользовавшись своим здесь пребыванием, посетил наш лазарет; зашел и ко мне, нашел, что все в отличном порядке, поблагодарил нашего дивизионного доктора, весь медицинский персонал и меня; затем все отправились на бивуак 24-й дивизии. Генерал Радецкий поздоровался с этою дивизией и разрешил день отдохнуть в Габрово, а завтра велел уже подняться на Шипку.

26 октября. Слава Богу, наши больные поправляются: сегодня еще двое возвратились на позицию. На Шипке произошла ошибочная тревога: начальство приняло метеор за турецкую бомбу и мигом подняло войска в строй.

28 октября. Привезли к нам 10 человек, раненных шальными пулями и гранатами; двое, кроме страшного ранения, оказались еще и с отмороженными ногами, а у одного началась уже гангрена; запах от ран такой, что едва выдерживаю, делая перевязку; их поместили в отдельной комнате. Другой, с отмороженными пальцами, очень страдает: он ранен гранатой, и у него раздроблено бедро. Доктор говорит, что все-таки при хорошем уходе надежда есть, что жив останется.

Сегодня уехал в Россию полковник Генерального штаба Боголюбов. Слава Богу, он настолько поправился, что есть надежда, что жив останется и благополучно может совершить путешествие. Для переезда его сестры Красного Креста выхлопотали особую карету, которая гораздо лучше устроена наших.

11 ноября. Все эти дни работали, как обыкновенно. Сегодня получили радостную телеграмму, что Карс взят[595].

На Шипке во всех полках молебствие, у нас в большом лазарете тоже отслужили торжественное молебствие; присутствовали все врачи, начальник дивизии, генерал Петрушевский, три сестры и все больные, которые могли подняться с постелей. Радостно было у всех на душе. После молебна побежала сообщить радостную новость своим лежачим больным; мое известие подняло дух у больных; невольно явилась надежда, что скоро покончится и с Плевной.

14 ноября. Целый день льет дождь со страшным вихрем, срывающим крыши с домов, а на Шипке мороз и валит снег. Очень много стали подвозить больных; прилив их все усиливается, размещаем в домиках. Приходится жутко: Красный Крест стал скуп и с трудом можно что-либо достать, а нужда в содействии Красного Креста вещами и припасами большая…

21 ноября. Генералу Радецкому прислали из России разных вещей, белья, теплую одежду, одеял, вина, чаю, сахару, спирту, сигар, папирос, столь любимой солдатами махорки: целую комнату наполнили всеми этими сюрпризами, образовался целый склад, который дивизионный доктор и просил меня взять в свое заведование. Я приняла все счетом и мерой, разложила по местам и записала в шнуровую книгу, которою снабдил меня старший доктор; он же дал мне и другую книгу для записывания выдаваемых вещей и принимаемых обратно припасов, белья и теплых вещей. Весь день работала при складе, но и четверти не приняла; уже поздно ночью пришлось окончить прежде начатую швейную работу и принять сшитое белье от монахинь.

23 ноября. Приехал муж, чтобы завтра, день моих именин, провести со мной; но кажется, не радостен выйдет наш семейный праздник: по Габрову пронеслась грустная весть, что Сулейман сделал нападение на Елену[596]. Эта весть всех нас взволновала.

24 ноября. Провела день в большой тревоге; вчерашние известия оказались совершенно верными, и генерал Радецкий уже послал стрелковый батальон и Волынский полк в подкрепление к находящимся там двум полкам 9-й дивизии. Ко мне на пирог собрались все доктора и начальник дивизии; разговор шел исключительно о военных действиях.

25 ноября. Грязь и дождь страшные; муж уехал с рассветом и с большим трудом добрался до своей позиции.

26 ноября. Никаких известий ниоткуда; что делается под Еленой, — не знаем; страх и тоска ужасная; болгары носы повесили.

28 ноября. Под Еленой неудача. Получила письмо от брата мужа[597], имевшего несчастие находиться именно в той батарее, которая потеряла четыре орудия: по словам его, батарея была брошена на произвол судьбы и отбивалась сама до последней возможности. С трудом удалось побудить мимо уходивший эскадрон драгун прикрыть батарею, благодаря чему удалось спасти остальные два орудия.

29 ноября. Рано утром была поражена большим движением на улицах: шум, говор; я испугалась, думала, уж верно турки на нас идут; вскочила, чтобы скорей узнать в чем дело, как вдруг вбегает монахиня, с радостным лицом бросается ко мне на шею со словами: «Радуйтесь! Плевна пала!»[598]. Нет слов выразить, как я обрадовалась, точно гора с плеч свалилась; мне показалось, что уже все кончилось, чуть-чуть что не мир заключен, и мы уже возвращаемся в Россию. Сейчас же полетела в свой лазарет поделиться этим счастием со своими пациентами, и действительно, такого удовольствия не приносила еще ни одна победа. Мы все, шипкинцы, чувствовали, что нас как будто выпустили из-под ареста и даровали нам снова свободу и жизнь. Больные почти все стали проситься об отправлении их в транспорт в Тырново, будучи уверены, что мы теперь пойдем вперед. Болгары в соборе, а мы у себя в лазарете отслужили благодарственное молебствие; у всех было так светло на душе, как уже давно не бывало. Поздно вечером получила письмо от мужа, при котором, вместе с известием о падении Плевны, он посылает мне все свои лишние вещи; это навело меня на очень грустные мысли. Напрасно я так рано порадовалась возможности мира: шипкинцам, верно, предстоит еще что-либо опасное и тяжелое; ведь турки без бою не сдадут Шипки, и верно, наши готовятся еще к новому отчаянному бою.

30 ноября. Проработав весь день, я отправилась в театр (любители болгары устроили спектакль в честь падения Плевны). Играли пьесу Нивянка и Святослава, или Освобождение Болгарии русскими 900 лет назад. Актеры весьма плохи, в особенности женский персонал. Во время антракта устроился очень приятный сюрприз: вышел болгарин, произнес на своем языке речь по поводу взятия Плевны и освобождения русским царем Болгарии, а по окончании этого слова все актеры, совместно с публикой, прокричали громкое ура царю, главнокомандующему и Радецкому как защитнику Шипки и Габрова. В это время неожиданно хор военной музыки заиграл наш гимн Боже, Царя храни, что вышло, кстати, торжественно и хорошо.

7 декабря. У нас дождь и грязь невылазная, а на Шипке страшный снежный ураган; солдаты целый день только и делают, что откапываются, а на сторожевых постах люди страшно мерзнут. Каждый день привозят в наш большой госпиталь новые жертвы с отмороженными носами и руками, и все из 24-й дивизии. Ничего нет тяжелее, как видеть этих несчастных! Это совсем не то что раненые: эти хоть как ни страдали, но обладали всегда большою твердостью духа, тогда как ознобленные, наоборот, наводят грусть именно страшным упадком духа.

10 декабря. Сегодня в большой лазарет привезли сто человек с Шипки больных и большею частью с отмороженными ногами, руками и даже ушами. Окончив работу по монастырю и выдав из склада вновь прибывшим белье, теплые вещи и фуфайки, я напоила их всех вином, наделила табаком. Все они грустные, не имеют никакой надежды на выздоровление и считают себя калеками; жалуются на судьбу, говоря, что хоть бы были в деле и были бы страшно ранены, все же было бы им неизмеримо легче, все-таки бы знали, что послужили, а тут ничего не сделали, а в калек превратились. Сегодня нескольким будут ампутировать руки и ноги, потому что так оставить нельзя: неминуема гангрена и, пожалуй, смерть; без слез нельзя их видеть, тем более что утешить нечем.

13 декабря. Мужа опять поставили на гору Св. Николая с тремя батальонами, которые и сменили почти замерзшую 24-ю дивизию. Там страшная вьюга и ураган, уже не говоря о выстрелах. Он и так не крепкого здоровья, вынесет ли это новое испытание? Муж пишет, что всю ночь была страшная вьюга. Ради примера он, копаясь в снегу, поверял посты и ободрял часовых.

14 декабря. Сегодня получила известие, что муж мой произведен в генералы, с назначением в распоряжение к главнокомандующему. Но он еще останется при полку на горе Св. Николая.

15 декабря. М. Д. Скобелев приехал на Шипку; говорят, для переговоров с Радецким об обходном движении. Дай-то Господи скорее развязку.

16 декабря. Все толкуют о предстоящем обходном движении, а 14-я дивизия остается на месте. Хотя день и прошел благополучно, но турки таки воспользовались первым солнечным днем и открыли перестрелку, благодаря чему мы приняли сегодня шесть человек раненых.

17 декабря. Опять страшная вьюга у нас в городе, а на Шипке такие ужасы творятся, что трудно и описать! Наверно, сегодня будет там много замерзших. Привезли к нам еще сто человек из 24-й дивизии; эта дивизия окончательно расстроена, и Радецкий спускает ее с Шипки в Габрово[599].

18 декабря. Сегодня работы более обыкновенного. Пришлось долго просидеть в складе, пока снабдила 500 человек отправляющихся в транспорт; им выдала белье и теплые вещи. Приехала к нам в лазарет новая сестра милосердия госпожа Бове, родная сестра командира Брянского полка; мы сразу с нею сошлись, и я очень рада, что на все время не останусь одна: есть с кем в трудную минуту душу отвести.

19 декабря. Ничего нового; работала как обыкновенно, а свободное время провела с сестрой Бове. Муж, высидев всю срочную неделю на горе Св. Николая, благополучно передал позицию другому командиру, полковнику Бакову[600].

22 декабря. Сегодня вошел в Габрово Скобелев с отрядом. Болгары, увидав издали войско, побежали все навстречу, зазвонили во все колокола. Мы тоже, увидав общее движение и суету, вышли на главную улицу и увидали Скобелева впереди отряда на белой лошади; рядом с ним казак со значком, очень красивым, и несколько офицеров. При виде этого войска стало тяжело на душе: значит, начинается то обходное движение, о котором так много говорили. Что-то нашим предстоит? Отряд расположен около города, а Скобелев поехал на отведенную ему квартирку.

22 декабря. Узнали, что назначено обходное движение с двух сторон и что начнется оно завтра, 24-го. Скобелев идет со стороны Зелена Древа[601], а князь Мирский[602] со стороны монастыря. Нашей дивизии и Брянскому полку приказано быть наготове к выступлению.

24 декабря. Сегодня началось движение: оба отряда выступили, один в час дня, а другой ночью. Была у всенощной, служил священник 24-й дивизии, пели писаря и офицеры. Давно не слыхала такого пения и служения, помолилась усердно, и на душе как будто стало легче; но мысль, что завтра начнется дело, и муж поведет полк, не дает мне покоя.

25 декабря. После обедни я поздравила наших раненых с праздником, угостила вином, наделила табаком, а затем пошла к сестре Бове и застала ее в большой тревоге: она получила известие, что отряду, стоящему на Шипке, придется брать позицию штурмом, и первыми пойдут подольцы и житомирцы и один батальон Брянский, так как они ближе расположены к Николаевской горе, откуда и начнется движение. Не обедали мы обе и пошли на вечернюю визитацию совсем разбитые. Грустно прошел для нас первый день Рождества Христова.

28 декабря. Опять пришлось испытывать ту же, если не худшую, пытку, как при переправе. Слава Богу, что работы сегодня очень много: некогда предаваться отчаянию. Дивизионный доктор получил из отряда Скобелева приказание приготовить комнату для двух раненых: начальника штаба Куропаткина и адъютанта В. К. Ласковского[603]. Доктор поручил мне распорядиться, чтобы к 5 часам комната с постелями была готова. Я исполнила поручение и в 5 часов уже приняла и уложила раненых. Адъютант ранен в грудь, но без повреждения легких, а Куропаткин в плечо и страшно страдает. С 7 часов вечера начали уже прибывать раненые из нашего Шипкинского отряда: все бедные подольцы[604]. Сердце обливается кровью при виде их; прибывает их так много, что подвод не хватает отправлять далее, а потому в Тырново те, кто покрепче, идут пешком. К вечеру весь монастырь наполнился ранеными подольцами и брянцами. Привезли майора Брянского полка с разбитым плечом, и его поместила в отдельной комнатке; но так как места было мало, то пришлось с ним положить и раненого вольноопределяющегося Брянского же полка. Когда все было переполнено в монастыре, привезли нашего подольского подполковника Сендецкого[605], раненного в грудь навылет; он не хотел и слышать, что места нет, просил: хоть на дворе положите, а только непременно здесь хочу быть, у нашего доктора и у вас; пришлось выпросить еще одну келью у старушки монахини. С помещением этого раненого в монастыре не осталось уголочка свободного, и хотя прибыло еще несколько подольских офицеров, но я с грустью должна была им отказать в помещении.

Около часу ночи получили мы известие, что Шипка взята и армия Весель-паши положила оружие. Мой муж и брат сестры Бове живы; хотя муж задет в голову, но легко и неопасно. Узнав о победе, раненые, которых мы перевязывали, вырывались из рук и, забыв о своих страданиях, бежали, сами не зная куда, и кричали: «Ура! Наша взяла!» Многие повредили этим свои перевязки. Радуются и не обращают внимания на свои раны, а кровь между тем течет, но они не замечают! Описать картину, которую изображала из себя в эту минуту приемная большая комната, в которой мы перевязывали, ни один художник не сумеет. Сестры все вскочили, от радости побросали свою работу и бросились за расспросами ко вновь прибывающим раненым, которые уже знали об этой победе. Какое-то вышло особенное небывалое торжество. Нам сообщили, что пленено 40 таборов Весель-паши, 11 знамен и 10 батарей. Победа блистательная. Несмотря на ночь, мы достали вина и угостили раненых. После первого впечатления все опомнились и принялись с новым рвением за работу и совсем не ложились спать. Так счастливо окончился этот день, полный страха и мук.

29 декабря. Из подробного письма мужа узнала, что из Подольского полка, который он повел вчера в атаку на турок, выбыло из строя 1073 солдата и 30 офицеров, из коих 4 убиты.

В. В. Вознесенский

«В течение нашего пребывания гражданская часть Болгарии получила самостоятельность»

Владимир Васильевич Вознесенский родился 20 мая 1853 г. В августе 1871 г. окончил Николаевское кавалерийское училище по первому разряду; из училища выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Конно-гренадерский полк. В августе 1876 г. произведен в поручики. В составе полка принял участие в войне с Турцией. По ее окончании занимал ряд административных должностей во время русского гражданского управления в Болгарии. За участие в войне награжден орденами Св. Анны 4-й ст. и Св. Станислава 3-й ст. с мечами и бантом. По возвращении в Россию на разных должностях; командовал ротой и батальоном. В августе 1880 г. произведен в штабс-капитаны (переименован в майоры со старшинством 30 августа 1880 г.); с мая 1884 г. — подполковник; с января 1895 г. — полковник. В 1896–1900 гг. был Вяземским уездным воинским начальником; с мая 1900 г. — Золотоношский уездный воинский начальник. Автор воспоминаний о действиях лейб-гвардии Конно-гренадерского полка в Русско-турецкую войну «Воспоминания о походе и действиях лейб-гвардии Конно-гренадерского полка в Турецкую войну 1877–1878 гг.».

Представленные записки интересны с точки зрения взгляда молодого офицера, который находился на низовом уровне русской гражданской администрации и был скорее обеспокоен решением вопросов практических, нежели политических. Любопытными представляются и отдельные практики управления (от способов взимания налогов до «разыгрывания» управляемых территорий в лотерею), которые отражают скорее неэффективность привлечения военных к решению гражданских дел. Текст публикуется по изданию: Вознесенский В. [В.] Юные администраторы в Болгарии. (Отрывок из воспоминаний) // Исторический вестник. СПб., 1902. Т. 89. № 7. С. 97–105.

ПОХОД В ТУРЦИЮ В 1877 Г. Я ДЕЛАЛ С ОДНИМ ИЗ ГВАРДЕЙСКИХ КАВАЛЕРИЙСКИХ ПОЛКОВ[606], в котором служил и с которым дошел до Силиври[607], что на Мраморном море. В этом городе после занятия Сан-Стефано, когда наша гвардия уже расположилась под стенами Константинополя, во все гвардейские полки был прислан вызов офицерам, желающим быть временно командированными в распоряжение заведующего гражданскими делами при главнокомандовавшем действовавшей армией. Ввиду некоторых личных обстоятельств желая остаться дольше за пределами России для поправления здоровья, я, в числе других офицеров полка: штабс-капитана В. и поручика К., заявил о своем желании быть командированным, хотя и побаивался этой командировки, не будучи знаком с гражданской службой.

11 марта 1878 г., после товарищеских проводов, с грустью в сердце, я покинул город Силиври, оставляя родной полк. Из Силиври мы все трое отправились в Сан-Стефано, по прибытии куда представились исправлявшему должность заведующего гражданскими делами Болгарии генералу Анучину. Отправив предварительно своих людей и лошадей в город Четалджу, где последние должны были ожидать дальнейших наших распоряжений, мы рассчитывали, что скоро получим назначение по гражданской части.

Однако назначение это последовало лишь через месяц; лучше сказать, мы были задержаны в Сан-Стефано, хотя и были назначены в распоряжение софийского губернатора Алабина и предназначались для занятия должностей в Македонии. Я был даже назначен в Демотику[608]. Наш выезд к месту назначения затянулся вследствие осложнения политического вопроса о Македонии[609].

Сетовать, однако, на это замедление мы не могли; нам было выдано не в зачет двухмесячное содержание, как начальникам округов, считая по 17 полуимпериалов[610] в месяц. Содержание это было выдано в виде подъемных, и, кроме того, прогоны по занимаемой должности на 4 лошади до города Софии, что вместе составило с прибавкой невольно оставшейся экономии от похода, ибо в походе тратить было некуда, довольно значительную сумму, при выдаче которой нам еще была объявлена полная свобода на неопределенное время, с разрешением отправиться даже на жительство в Константинополь.

Так как в Сан-Стефано приискать помещение было трудно, то мы и отправились в Константинополь, где наняли себе комнаты в одном из небольших отелей, оказавшемся впоследствии занятым уже артистами из театра «Конкордия», с которыми мы очень часто проводили время за общим табльдотом[611]. В Константинополе мы жили в этом отеле, пользуясь большими удобствами, и, будучи офицерами одной гвардейской дивизии, жили припеваючи. К нашей компании, между прочим, скоро присоединился известный писатель Крестовский[612], и жизнь пошла еще интереснее, так что время пролетело настолько быстро, что мы не успели приготовиться к отъезду в Софию, т. е. закупить все необходимое для обстановки.

Между тем было получено приказание отправиться в Софию; пришлось снимать штатское платье, и тут только я вспомнил о своих людях и лошадях, оставленных в Четалдже. Сев на поезд, я отправился туда. Приехав в Четалджу, я должен был пройти довольно большое расстояние пешком, пока разыскал своего денщика. Сделав все распоряжения к отъезду, поставив на поезд лошадей, я вновь отправился в Константинополь, откуда мы уже все вместе поехали в Софию.

По прибытии в Софию мы явились к губернатору Алабину, от которого узнали, что собрались уже все «македонцы», так называли офицеров, предназначенных в эту местность. С грустью мы узнали от Алабина, что ехать нам к месту служения еще нельзя, и мы вновь должны ждать неопределенное время, ничего не делая, получая, однако, содержание по месту. Наняв болгарскую «кышту» (дом; хороших домов не было, София представляла собою маленький разоренный городишко), мы, однополчане, поместились втроем, устроившись вполне на мирном положении.

Вскоре нас стала одолевать, за неимением книг и общества, страшная тоска, вследствие чего я обратился к губернатору Алабину с просьбою дать мне какое-либо занятие. На мою просьбу он мне предложил заняться нумерацией домов города Софии и наименованием улиц этой будущей столицы Болгарии. Несмотря на всю скучную обстановку набивания номеров на дома, я ввиду интереса приискания названий улицам согласился и стал заниматься этим делом. Названия улиц я придумывал по боевым событиям, по главным городам России и по именам выдающихся деятелей по освобождению Болгарии. Списки просматривались губернатором, после чего названия переписывались на железные дощечки масличною краской и торжественно мною прибивались при посредстве болгарских жандармов (полиции) на углах и поворотах софийских улиц. При этом меня всегда сопровождала большая толпа зевак; для болгар название улиц было дело совершенно новое и очень их интересовало. Номера на дома набивать было труднее, ибо много было разоренных домов и пустопорожних мест. Приходилось разыскивать имена хозяев посредством опросов; имена эти вносились тут же, уже под номером, в списки болгарином, полицейским надзирателем, который находился в моем распоряжении. Таким образом город София с его обитателями был мною вполне изучен, хотя занятие это продолжалось недолго, так как город был разорен.

В течение нашего пребывания в Софии гражданская часть Болгарии получила самостоятельность и был назначен императорский российский комиссар, генерал-адъютант князь Дондуков-Корсаков, приказом которого, от 30 мая, мы были откомандированы в распоряжение адрианопольского губернатора. При отправлении нас в Адрианополь нам было предложено явиться в Филиппополь к князю Дондукову-Корсакову, куда мы и отправились 30 мая, купив для переезда лошадей и экипаж, в котором и доехали до самого Филиппополя. Генерал-адъютант князь Дондуков-Корсаков на приеме объяснил нам, что главная наша обязанность следить за успешным поступлением податей, а равно и во всем остальном управлять уездами Адрианопольского санджака (губернии). Выйдя из приемной князя, мы порешили ехать далее все вместе до Адрианополя, куда немедленно и отправились по железной дороге.

Прибыв в город Адрианополь, мы представились адрианопольскому военному губернатору, генерал-лейтенанту Липинскому[613]. Он принял нас в очень короткой аудиенции, объявив, что ему нет времени с нами беседовать, что и было понятно, так как он был и начальником штаба корпуса. Генерал Липинский приказал нам отправиться к вице-губернатору, действительному статскому советнику Баумгартену, который, по словам генерала Липинского, должен был нам все рассказать, указать и познакомить нас с нашей новой деятельностью; к нему мы тотчас и отправились, обрадованные, что наконец нас посвятят во все тайны гражданского управления. Вице-губернатор Баумгартен, служивший ранее в лейб-гвардии Гродненском гусарском полку и по выходе из полка состоявший на гражданской службе, был командирован в Болгарию в распоряжение императорского комиссара. Явившись к нему, мы были крайне удивлены и озадачены, когда за разъяснением наших обязанностей он нам предложил обратиться к краткому сборнику описаний гражданского управления при турках (доподлинно не помню названия этой брошюрки в несколько страниц). Тут же Баумгартен предложил нам разыграть округа в лотерею; мне ужасно хотелось попасть на Мраморное море, но жребий выпал на округ Узун-Кепри[614], что означает «длинный мост». Город этот лежит на железной дороге, в нескольких часах езды от Адрианополя.

Разыграв Адрианопольский санджак в лотерею, мы все гурьбою отправились в лучшую адрианопольскую гостиницу. Каждый из нас захватил с собою брошюрку; было постановлено прочесть и собраться вечером, в назначенный час, на совет, так сказать, на административное (корнетское) заседание.

В назначенный час, вечером, все юные администраторы были налицо; уселись по-настоящему за стол и открыли заседание, выбрав председателя и секретаря. Последним, если не ошибаюсь, был лейб-гвардии Конного полка поручик граф Стенбок-Фермор[615]. В первой очереди выяснили положение окружных начальников; при турецком правительстве такой начальник назывался «каймакан», название это, вероятно, дано было потому, что, как первое лицо в округе, и притом обеспеченное, каймакан имеет возможность пить кофе с каймаканом, т. е. с наваром в виде пенок. Каймаканы жили в особых казенных зданиях и представляли собою местную высшую административную власть, им подчинялись советы: административный и судебный, состоявшие из председателя и выборных от народа, а равно и казначейская часть. Каймаканы обязаны были следить за точным исполнением всеми служащими чинами в округе их обязанностей, озабочиваясь и своевременным поступлением податей. В распоряжении каймакана находилась вся полиция, и вообще до него касалось все в районе его ведения.

Таких административных заседаний у нас было несколько, и постепенно мы начали применяться к новому положению. По рассмотрении главных обязанностей нашей будущей деятельности, т. е. ответив на вопрос: «Что надо будет делать?» — мы перешли к вопросу: «Как сделать?», и после некоторых дебатов, вспомнив курс администрации, мы выработали форму книг и журналов по делопроизводству, добиваясь ясности и однообразия, равно установили форму книг для сбора податей. Податные книги были установлены так, чтобы номерной корешок квитанции с распиской получателя оставался при книге, а оторванная квитанция выдавалась плательщику. Таким образом, выяснив все вопросы, мы заказали по одному образцу книги, бланки, журналы и т. п., книги зашнуровали, припечатали и представили вице-губернатору, после чего все разъехались по своим округам. Выработанное нами положение было представлено губернатору и оказалось впоследствии настолько удовлетворительно, что почти целиком было взято для Северной Болгарии.

Приехав в Узун-Кепри, я представился командиру корпуса, генералу Ганецкому[616], который назвал меня маленьким губернатором, объявив, что прикажет временно заведующему городом сдать мне текущие дела; поселился я, как и следует каймакану, в конаке, воспользовавшись прекрасной квартирой моего турецкого предместника, где мне и представлялись все местные власти. Советы уже существовали, так что мне только оставалось назначить казначея, что я и сделал, назначив, по указанию местных старожилов, одного из богатых жителей, престарелого турка Сулеймана-эфенди; ему я и вручил книги по сбору податей, как-то: книгу «эмляк» с имущества, книгу на «ашар» (т. е. десятинный сбор, по которому десятая часть урожая отходила в казну, будучи продана в Адрианополе с торгов), «беглик» — подать с овец; «серчим-перчим» (т. е. подать со свиней и чубов, носимых на голове; со временем эта последняя подать была отменена императорским комиссаром, как обидная для жителей) и проч., и проч.

Самый трудный вопрос для меня был найти толкового правителя канцелярии; за неимением лиц, годных для этого дела, пришлось назначить полуграмотного болгарина Христу, и то больше из жалости: очень он много рассказывал о своих бедствиях в Эскизагре. Словом, делопроизводство было настолько трудно, что пришлось все вести самому лично, доверив секретарю лишь входящие и исходящие журналы. Главная моя деятельность состояла, как я уже говорил, в наблюдении за поступлением податей; денег поступало довольно много, которые я постоянно отвозил под конвоем в Адрианополь и сдавал в казначейство. Помню, раз получаю телеграмму от губернатора с приказанием привезти немедленно все имеющиеся деньги в Адрианополь. Телеграмма пришла как раз утром в царский день; ввиду экстренности я занялся немедленно приемом денег от казначея; на молебствие, назначенное корпусным командиром на площади, я не пошел, а послал за себя заступающего мое место во время моего отсутствия, председателя административного совета Чумакова, приказав, совместно с другими представителями уезда, принести поздравление корпусному командиру, как старшему, с высокоторжественным днем. Занимаюсь спокойно приемкой денег. Прибегает жандарм и докладывает, что меня к себе требует корпусный командир. Уже полстола было занято столбиками золотых монет, которые я уже принял; уходить не было никакой возможности, надо было окончить приемку, тем более что поезд железной дороги ходил только раз в день.

Сказав жандарму, что я занят службой и не могу отлучиться, продолжал свое занятие. К моему удивлению, за первым жандармом последовательно вскоре пришли еще два с тем же приказанием. Окончив свои занятия, запечатав мешки и приставив часовых, я отправился домой и, надев соответствующую форму, явился к командиру корпуса, которого застал в большой зале его дома, окруженного массой офицеров. Я крайне был удивлен, когда генерал стал мне громко высказывать неудовольствие, что я не явился на парад. Я доложил, что занимался службой. «Какой? — спрашивает генерал. — в этот день?» Говорю, деньги принимал. «Какие деньги? Выбросить все деньги!» Слушаю, говорю, исполню по получении предписания! «Ну, ну, садитесь, будем пирог есть». Но мне не удалось воспользоваться любезным приглашением гостеприимного хозяина, ибо я торопился к отходу поезда, о чем я и доложил командиру корпуса.

По выраженному командиром корпуса желанию видеть на церковном параде кметов (старшин) от сел всего округа, отъезжая, я приказал временно заступающему на мое место вызвать кметов больших сел, но последний вызвал всех, а таковых в округе было около трехсот, и вот по окончании парада он подходит во главе чиновников и кметов с поздравлением. Генерал в этот момент был без фуражки, и ему пришлось выдержать поздравления, по очереди, всей этой толпы. Хорошо, что начальник штаба распорядился их группировать, ибо солнце страшно жгло. Мне часто приходилось объезжать округ, для очищения и поимки разбойников и по другим случаям, причем меня всегда сопровождали казаки и местные «запти» (полицейские). При объезде округа я нашел одно из больших сел опустевшим, жители переселились в Малую Азию и ушли внезапно, не успев даже продать хлеб, частью собранный в скирдах, а частью даже несжатый. Переселение это приняло широкие размеры, ввиду распространившихся слухов, что Адрианопольский санджак отойдет к Болгарии[617].

Чрезвычайно было трудно установить охрану брошенного имущества, пришлось много ездить и наблюдать лично, а средств для охраны не было почти никаких, кроме полицейских, в большинстве турок. Поставив сторожей и установив разъездную службу, я донес по телеграфу о найденных мною богатствах в Адрианополь по начальству. Немедленно было дано распоряжение по всем округам составить точные описи, после чего по таковым были назначены торги в Адрианополе. Сумма за вырученный в моем округе хлеб, сколько помню, достигала до 20 тысяч франков, что в совокупности с другими округами составило крупную цифру. Ко мне явился известный в Турции хлеботорговец г. Кирбязи и представил мне квитанцию о взносе в казначейство денег за купленный на торгах хлеб, которую я и заприходовал, что впоследствии сбило меня, не твердого в бухгалтерии, с толку, ибо налицо денег не было, а я, при поверке сумм, до того засчитался, что не мог скоро сообразить, что квитанция есть те же деньги. По округу потом я ездил свободно с двумя казаками. Жители ко мне привыкли, а турки особенно доверчиво ко мне относились, после того как я оказал покровительство вдове турецкого билибаши (батальонного командира), снабдив ее одеждой и пищей; у вдовы была дочь Фатьма, обе они приходили ко мне и обедали ежедневно, причем не закрывались яшмаком (покрывало на лице).

Население об этом узнало, и я через это получил между турками популярность, так что никакие разбойники для меня не были страшны, почему я и ездил только с двумя казаками по округу. Впоследствии мне удалось отправить мать и дочь в Константинополь, куда их вызвали родственники для получения наследства и содержания после убитого на войне мужа; вообще моя жизнь и отношения к населению округа Узун-Кепри были удачны; когда я уезжал, население мне сделало проводы и поднесло адрес. Население округа Узун-Кепри состояло из турок, греков и частью болгар. При этом должен заметить, что турки поселяне — прямой и честный и вполне симпатичный народ. Каждому турку можно верить на слово, ибо он вполне господин своего слова.

Приказом 30 сентября 1878 г., российского комиссара Болгарии я был назначен из Адрианопольского санджака в Северную Болгарию начальником Никопольского округа, куда и отправился через Константинополь на Варну, Рущук и по Дунаю пароходом. Путь этот хотя и дальний, но я его выбрал потому, что он меня интересовал. Прибыв в Никополь и приняв округ, я устроился уже совершенно комфортабельно, так как расположенный против Никополя румынский город Турн-Северин[618] представил к тому полную возможность.

С деятельностью начальника округа я уже был знаком и не нуждался в изучении таковой, тем более что делопроизводство почти сходилось с установленным в Адрианополе. Из деятельности моей в Никопольском уезде остались в памяти особенно выборы депутатов в народное собрание, для избрания князя Болгарии, на что были получены точные инструкции, для исполнения которых потребовалось немало хлопот и энергии. Когда представители от уезда, то есть сел и деревень, были выбраны, то они собрались все в городе, в конаке, в числе почти трехсот человек; вся эта толпа поместилась на скамейках сравнительно небольшого зала, причем все двери были заперты с приставлением часовых, дабы не допускать посторонних, а равно для удержания депутатов.

Выборы депутатов в народное собрание велись под моим председательством, причем голосование производилось с помощью кукурузы и бобов. Выбрали депутатов, и начались прения о претендентах на болгарский престол. Длилось это заседание с 12-ти часов дня до 2-х часов ночи; когда заседание было окончено и я вышел на свежий воздух, отправляясь домой, то у меня на воздухе закружилась голова, и я упал в обморок. Оказалось, что спертый воздух и лук с чесноком, который ели с хлебом болгары, меня отравили; когда я пришел в себя, то чувствовал во рту вкус чеснока и лука; этот вкус исчез лишь на другой день. В декабре месяце я по воле начальства вновь был назначен в Разградский округ, вместо полковника К., оказавшегося больным; перевод этот служил как бы поощрением, так как Разградский округ самый большой в губернии со смешанным населением и с большим городом Разградом. В Разграде я пробыл до передачи округов чиновникам из болгар, после чего был назначен в распоряжение рущукского губернатора, генерал-лейтенанта Акимова[619], впоследствии начальника Павловского училища, при котором и состоял до вступления на престол князя болгарского Александра Баттенбергского. Во время моего пребывания в Разграде, по моей инициативе, на городской площади средствами жителей была заложена часовня, в память освобождения болгар от турецкого владычества; на закладку часовни по просьбе жителей прибыл сам императорский российский комиссар, — князь Дондуков-Корсаков. Закладка была обставлена очень торжественно с парадом местной болгарской дружины, с обедами, речами и тостами.

По сдаче Разградского округа я переехал на жительство в Рущук и присутствовал при моменте первого шага на болгарскую землю избранника народа, князя Александра Баттенбергского, который по сходе на берег отправился тотчас же в город Тырново, где уже образовалось народное собрание. При приезде князя Александра в Рущук случился небольшой инцидент. Мне для одной свадьбы была нужна карета — губернатор предложил свою; я отправил за каретою своих лошадей и человека; случилось это за несколько дней до прибытия князя; человек мой, придя в сарай, где помещалась карета губернатора, выбирая фонари и дышло, решил, что лучше взять новые, как более блестящие; карета оставалась у меня, так как я в ней ехал тоже в Тырново смотреть торжество избрания. Когда нужно было запрягать карету для приезжающего князя, то у совершенно новенькой, стоявшей тоже в сарае губернатора, кареты не оказалось дышла и фонарей. Так как никто не знал, кто взял, то полицеймейстеру, гвардии штабс-капитану К. (стрелкового батальона), пришлось хлопотать о разыскании недостававших предметов, которые, находясь у меня, задержали карету князя и причинили много волнения, так что сам князь Александр потом вспоминал об этом случае, как задержавшем приготовленную встречу.

Приезд князя в Тырново был обставлен весьма торжественно, и в Рущуке он был встречен всеми высшими властями Болгарии и двумя назначенными к нему чрезвычайно симпатичными гвардейскими офицерами, лейб-гвардии Конного полка поручиком Мосоловым[620] и Егерского полка поручиком Ползиковым[621], в качестве его адъютантов, с которыми князь и отправился в Тырново. После избрания князя я вскоре был назначен в Софию, в болгарские войска, куда и отправился.

Приложение

Русско-турецкая война 1878–1878 гг. за освобождение болгарского народа. Хромолитография П. Медведева. 1878 г.

Главнокомандующий Дунайской армией вел. кн. Николай Николаевич. 1877 г.

Передача Самарского знамени. Фотогравюра Г. Сокольникова. 1877 г.

Турецкие зверства. Хромолитография. 1877 г.

Девочка, подобранная казаками в брошенном турецком обозе. Фотография. 1877 г.

Болгарское ополчение после боя 9–12 августа под Шипкой. Хромолитография. 1877 г.

Расквартирование группы военных в одном из местечек Болгарии. 1877 г.

Генерал Ф. Ф. Радецкий. Хромолитография. 1877 г.

Генерал Н. Г. Столетов. Хромолитография. 1877 г.

Генералы И. В. Гурко и М. Д. Скобелев под огнем у Плевны. 1877 г. Хромолитография

В госпитале. Хромолитография Е. Пономорева. 1878 г.

В Балканах (с натуры). Хромолитография. 1879 г.

Солдат надевает сапог. Хромолитография. 1878–1879 гг.

На Филиппопольской дороге (с натуры). Хромолитография. 1878–1879 гг.

На бивуаке солдаты жарят насекомых. Хромолитография прапорщика Вишкеевича. 1878–1879 гг.

Примечания

1

Цитата из «Повести временных лет».

2

Чтобы об этом знали (формула болг. приписки).

3

Runciman, St. The Fall of Constantinople: 1453. Cambridge, 1990.

4

Тырновское царство пало 17 июля 1393 г. Когда турки овладели столицей Велико-Тырново, последний болгарский царь Иван Шишман находился вне города и умер двумя годами позднее.

Здесь и далее даты даются по новому стилю. При описании событий Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. даются оба стиля.

5

Дунай — одна из самых крупных европейских рек. Отделяла Румынию от турецких владений в Болгарии.

6

Дубровницкая республика (сербскохорв. — Dubrovnik; лат. Ragusa — Рагуза) — город-государство на побережье Адриатического моря; существовал с XIV в. до 1808 г.

7

См. подробнее: Матанов Хр., Михнева Р. От Галиполи до Лепанто. Балканите, Европа и османское нашествие (1354–1571). София, 1988.

8

Каменецкий (Подольский) эялет — османская провинция с 1672 по 1699 г., занимавшая территорию юго-запада Украины и северо-востока Молдавии.

9

Михнева Р. «Земята извън времето» (Русия и Османската империя — антропология на промяната. Кр. 16 — нач. на 18 век). Варна, 2003.

10

Полное собрание законов Российской империи. Собрание Первое. Т. XXI. 1781–1783.

11

Стоилова Т. Третият Рим. Мирните решения на руската имперска политика в Югоизточна Европа през XVIII век. С., 2003; Мейер М. С. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса. М., 1991.

12

Дойнов Ст. Българите и руско-турските войни 1774–1856. С., 1987.

13

Тодоров Н. Фелики етерия и българите. С., 1965.

14

Подробнее о роли Франции в период после Крымской войны см.: Косев Д. Русия, Франция и българското освободително движение 1860–1869. С., 1978.

15

Reid J. J. Crisis of the Ottoman Empire: Prelude to Collapse, 1839–1878. Stuttgart, 2002.

16

Михнева Р. Българските преселници на служба в Русия през 30-те и 40-те години на XVIII век. // Векове. 1979. № 6. С. 74–75.

17

Ю. И. Венелин в Болгарском возрождении / Отв. ред. Г. К. Венедиктов. М., 1998.

18

Горанов П., Спасов Л. Участие болгарских патриотов в русской разведке в период освободительной войны // Незабываемый подвиг. Некоторые аспекты Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и освобождения Болгарии от османского ига. Львов, 1980. С. 41–55; Коев Г. Руското военно разузнаване в Старозагорско // Освободительная война 1877–1878 гг. и роль болгарского ополчения. Самара, 1992. С. 29–32; Тодоров Г. Д. Ролята на българите в руското разузнаване през освободителната руско-турска война (1877–1878) // Известия на института за история БАН. 1960. Т. 9; Гоков О. А. Роль офицеров Генерального штаба в осуществлении внешней политики Российской империи на мусульманском Востоке во второй половине ХIХ в.: Дис. канд. ист. наук. Харьков, 2004. С. 45–79.

19

Краткая история Болгарии. С древнейших времен до наших дней. М., 1987; История на България. Т. 6 Българско възраждане 1856–1878 г. / Отг. ред. Кр. Шарова. С., 1988; История на българите. Т. II. Късно средновековие и Възраждане. С., 2003. История на България. Т. 5 Българско възраждане XVIII — средата на XIX в. Отг. ред. Н. Тодоров. С., 1985.

20

Понятие «болгарские земли» традиционно относится к считающимся заселенными болгарами территориям. Это современные Болгария, Республика Македония, районы Пирота и Ниша (Сербия), Эдирне (Турция), Эгейское побережье (Греция). Добруджа, чья северная часть ныне входит в состав Румынии, где болгары до 1940 г. и подписания между Румынией и Болгарией так называемого Крайовского соглашения об обмене населением, тоже доминировали: Тодорова М. Балканското семейство. Историческа демография на българското общество през османския период. С., 2002.

21

Първева Ст. Земята и хората през през XVII — първите десетилетия на XVIII век. Овладяване и организация на аграрното и социалното пространство в Централните и Южните Балкани под османска власт. С., 2011.

22

Танзимат (от тур. «реорганизация») — понятие, связанное с периодом реформ в Османской империи в XIX в. Предыстория процесса состоит в акциях султана Махмуда II и ликвидации янычарского корпуса. В 1839 г. группа реформаторов во главе с Мустафой Решид-пашой подготовила план, озвученный при вступлении на престол султана Абдул-Меджида (1839–1861) в так называемом Гюльханейском хатт-и-шерифе — первом законодательном акте танзиматских реформ. Процесс де-юре завершился в 1876 г. принятием османской конституции. Движение за реформы оставалось элитарным и в очень небольшой степени отражало интересы рядовых подданных султана, включая и болгар. См. подробнее: Димитров Стр. Султан Махмуд II и краят на еничарите. С., 2015 (II изд.); Тодорова М. Англия, Россия и танзимат (вторая четверть XIX века). М. 1983.

23

Гаврилова Р. Колелото на живота. Всекидневието на българския възрожденски град. С., 1999; Гандев Хр. Проблеми на българското Възраждане. С., 1976; Христов Хр. Аграрният въпрос в Българската национална революция. С., 1976; Он же. Българските общини през Възраждането. С., 1973.

24

Паисий Хилендарский (1722–1773) — автор «Истории славяно-болгарской», (1762), пользовался материалами афонских книгохранилищ (сочинения средневековых болгарских писателей, «Книга историография» Мавро Орбини и «Деяния церковные и гражданские» Цезаря Барония и др.). Воспринимая историю как нравоучительную дисциплину, предпослал своей книге вступление «О пользе истории». Текст носит ярко патриотическую окраску — в разделе «Собрание историческое о болгарском народе» рассматривался период с древнейших времен до утраты Болгарией независимости в конце XIV в. Автор включил сведения о нападениях славян на Балканский полуостров и о заселении ими византийских владений. В других частях работы Паисия есть сведения о Болгарии периода османского господства. Все сочинение Паисий подчинил цели показать величие болгарского народа в прошлом и пробудить национальную гордость. Он высоко оценил значение миссии Кирилла и Мефодия для развития средневековой болгарской культуры. В его работе содержатся сведения о других видных культурных деятелях средневековой Болгарии — Клименте Охридском, Евфимии Тырновском и др.

25

Димитров А. Училището, прогресът и националната революция. Българското училище през Възраждането. С., 1987.

26

Дойнов Ст. Българите в Украйна и Молдова през Възраждането (1751–1878). С., 2005.

27

Тырново — ныне город Велико-Тырново в Болгарии. Столица Второго Болгарского царства (XII–XIV вв.). В 1877 г. был занят русскими войсками и служил их главной базой и складом в Средней Болгарии.

28

Фанариоты (от района Константинополя «Фенер») — представители богатых и влиятельных греческих родов, претендовавших на статус наследников византийской аристократии.

29

Сб. Паисий Хилендарски и неговата епоха. 1762–1962: сборник от изследования по случай 200-годишната от история славянобългарска / Под редакцията на Д. Косев. С., 1962.

30

Сб. Софроний Врачански. Под редакцията на Д. Караджова, Ст. Таринска. С., 2004; Софроний Врачански книжовник и политик от новото време. Сб. изследвания от международна конференция / Състав. Пл. Митев, В. Рачева. С., 2013.

31

Подробнее см.: Генчев Н. Българо-руски културни общувания през Възраждането. С., 2002; Он же. Българска възрожденска интелигенция. С., 1991; Смоховска-Петрова В. Национално своеобразие на литературата на Българското възраждане. С., 2003.

32

Маркова З. Българското църковно-национално движение до Кримската война. Сер. Изследвания по българска история 1. С., 1976; Бонева В. Българското църковнонационално движение 1856–1870. (Б.м.), 2010.

33

Маркова З. Българската екзархия 1870–1879. С., 1989.

34

Игнатьев Николай Павлович (1832–1908) — дипломат, русский посол в Константинополе. Сторонник активной политики России на Балканах. В 1877 г. состоял в свите Александра II. Один из авторов Сан-Стефанского мирного договора. После войны министр внутренних дел (1881–1882). О нем см. подробнее: Хевролина В. М. Николай Павлович Игнатьев. Российский дипломат. М., 2009; Канева К. Рыцарь Балкан граф Н. П. Игнатьев. М., 2006.

35

Гайдуки — добровольцы, ведшие борьбу с османскими властями, устраивая диверсии, нападения на должностных лиц и проч.

36

Тодорова М. България, Балканите, светът: идеи, процеси, събития. Поред. Култури. С., 2010.

37

Велчова завера была задумана группой болгарских патриотов во главе с Велчо Атанасовым, Димитром Софиянлией, капитаном Георгием Мамарчевым, отцом Сергием. Подготовка к восстанию охватывала районы Тырново, Габрово, Елены. Предполагалось, что восстание будет объявлено в старопрестольном городе и оттуда распространится по всем болгарским землям. В случае неудачи надежды возлагались на вероятную русскую помощь. Более того, в Силистренской крепости содержался русский гарнизон. Предательство позволило властям арестовать и казнить лидеров заговора.

38

Во второй четверти XIX в. в Браиле существовала многочисленная болгарская община. Воспользовавшись очередным политическим кризисом Османской империи, болгарские эмигранты достигли соглашения о совместных действиях с сербами и греками и трижды (в 1841, 1842 и 1843 гг.) формировали отряды добровольцев, которые хотели перебросить в Добруджу, чтобы поднять там восстание. И все три попытки потерпели крах, поскольку власти Валахии сумели предотвратить попытки вооруженных групп перейти через Дунай.

39

Косик В. И. Балканы: «Порвалась цепь великая…» (середина XIX — начало XXI в.). М., 2014.

40

Жечев Н. Букурещ — културно средище на българите през Възраждането. С., 1991; «Млади» и «стари» в Българското възраждане. Научен форум «Пловдивски приноси — 2006». Годишник на Регионален исторически музей — Пловдив. Кн. IV. Пловдив, 2006.

41

Учредители и сочувствующие Добродетельной дружине и Одесскому настоятельству являлись состоятельными и влиятельными представителями болгарской крупной, русофильски настроенной буржуазии.

42

Виноградов В. Н. Балканская эпопея князя А. М. Горчакова. М., 2005.

43

Вторая болгарская легия была задумана как военная школа, в которой будет готовиться командный состав будущего болгарского восстания. Легия открылась осенью 1867 г. с согласия сербского правительства. Весной 1868 г., когда сербо-турецкие отношения нормализовались, легия была распущена.

44

Раковский Георгий (1821–1867) — идеолог и руководитель болгарского национально-освободительного движения, талантливый автор и журналист. Родился в Котеле, получил хорошее образование. Активно включился в борьбу за освобождение в 1841 г. Во время Крымской войны (1853–1856) эмигрировал и последовательно жил в Австрии, России, Сербии и Румынии. Автор трех планов освобождения Болгарии, в которых отстаивал идею всеобщего восстания, руководимого из единого центра. В первых двух своих планах (Одесском 1858 г. и Белградском 1861 г.) опирался на координацию с соседними балканскими народами и поддержку со стороны России или Франции. В третьем своем плане (от 1 января 1867 г.) принял четническую тактику и самостоятельные действия. Умер от туберкулеза в 1867 г.

45

Легия — (от лат. Legion) вооруженный отряд.

46

Четники — собирательное наименование членов военизированных отрядов (чет) на Балканах, в XV — нач. XX в. добровольцы-славяне, ведшие борьбу против турецких властей (они же — комиты, гайдуки); движение имело национально-освободительный окрас, пользовалось партизанскими методами борьбы.

47

Бухарест — столица Румынии с 1861 г.

48

Подробнее см.: Шарова Кр. Любен Каравелов и българското освободително движение. 1860–1867. С., 1970.

49

Генчев Н. Левски, революцията и бъдещия свят. С., 1983; Страшимиров Д. Васил Левски. Живот, дела, извори. С., 1929.

50

Митев Пл. Българският революционен комитет 1875. С., 1998.

51

Горчаков Александр Михайлович (1798–1883) — светлейший князь, государственный деятель, министр иностранных дел (1856–1882). Учился в Царскосельском лицее вместе с Пушкиным. Перед Русско-турецкой войной 1877–1878 гг. настаивал на воздержании от военных действий против Турции.

52

Косев К. Бисмарк, Източният въпрос и българското Освобождение. С., 1978.

53

Международные отношения на Балканах. 1856–1878 гг. / Отв. ред. В. Н. Виноградов. М., 1986. С. 263.

54

Страшимиров Д. История на Априлското въстание. 2-ро фототипно издание. С., 1996; Улунян А. А. Апрельское восстание 1876 года в Болгарии и Россия (очерки). М., 1978.

55

Христо Ботев (1848–1876) — болгарский поэт, публицист, революционер. Член БРЦК с лета 1874 г. и редактор самых радикальных эмигрантских газет — «Слово болгарских эмигрантов» (1871 г.) и «Знамя» (1874–1875 гг.).

56

Стамболов Стефан (1854–1895) — болгарский революционер, поэт, государственный деятель. Учился в Одесской семинарии, откуда был исключен за революционную деятельность. Активно включился в дело комитетов с лета 1874 г. После Освобождения принял участие в строительстве нового болгарского государства, стал премьер-министром (1887–1894).

57

Драсов Иван (1848–1901) — деятель возрождения, активный участник революционного движения.

58

Апостол — наименование руководителей революционных округов, структур национально-освободительной организации Болгарии.

59

Заимов Стоян (1853–1932) — возрожденческий учитель и комитетский деятель. Дважды оказывался в тюрьме за свою революционную деятельность. После Освобождения учился в Москве, принимал участие в общественной жизни Княжества Болгария.

60

Русе (старое название — Рущук) — в 1877 г. административный центр Дунайского вилайета и самый крупный город (около 26 000 человек) в придунайской части турецкой Болгарии. Расположен на Дунае. Население практически поровну делилось на болгар и турок. Вместе с Варной, Шумлой и Силистрией (Силистрой) составлял так называемый «четырехугольник крепостей», в котором располагались основные силы турецкой армии.

61

Шумла (Шумен) — город в восточной части турецкой Болгарии и мощная крепость, где большую часть кампании 1877 г. располагалась главная квартира турецких войск. Население в 1877 г. — около 20 000 жителей (75 % — турки, 20 % — болгары, остальные — евреи и армяне).

62

В ходе подготовки Апрельского восстания округов стало лишь четыре.

63

Волов Панайот (1850–1876) — учитель и революционер. Учился в Бухаресте и Николаеве. Был председателем Шуменского революционного комитета, активно участвовал в подготовке Старозагорского восстания и в заседаниях гюргевских апостолов. Ему было вверено руководство Четвертым округом.

64

Бенковский Георгий (1843–1876) — болгарский революционер. Вместе с Панайотом Воловым отвечал за подготовку восстания в Четвертом округе. После объявления восстания сформировал пресловутую «Летучую чету», во главе которой ездил по селам округа и сражался с башибузуками и отрядами турецкой регулярной армии.

65

Подробнее см.: Косев К., Жечев Н., Дойнов Д. История на Априлското въстание 1876. 2-ро изд. С., 1986.

66

Башибузуки — солдаты иррегулярных частей османского войска, которых обычно вербовали из наиболее воинственных племен Османского государства, преимущественно в Албании и Малой Азии. Прославились отсутствием дисциплины, невообразимыми жестокостями и насилием по отношению к пленным и мирному населению.

67

Батак — село Пловдивского санджака, вилаета Едирне, один из центров Апрельского востания 1876 г. После пятидневных боев стало ареной «батакской резни», в которой погибло от 3000 до 5000 человек (включая женщин и детей); часть была сожжена башибузуками из соседних сел в церкви. Сам Батак был сожжен до основания. Информация о батакской резне быстро распространилась в мировых СМИ, и широкий общественный резонанс, наряду с другими событиями Апрельского восстания, создал предпосылки к Русско-турецкой войне. 20 января 1878 г. выжившие жители Батака приветствовали вошедшую в Болгарию русскую армию.

68

Габрово — город в Болгарии, во время обороны Шипкинского перевала передовая база русских войск. Население на 1877 г. — около 7000 человек. Город был одним из центров восстания 1876 г. В 1877 г. здесь располагался лазарет Шипкинского отряда, в котором работала Е. В. Духонина, один из авторов воспоминаний, публикуемых в данной книге.

69

Сельви (Севлиево) — город на полпути из Тырнова в Ловчу.

70

Цит. по: Международные отношения на Балканах… С. 267–268.

71

Международные отношения на Балканах… С. 271.

72

Gladstone W. E. Bulgarian horrors and the question of the Еast. London, 1876.

73

Неофициальное название британского Министерства иностранных дел и по делам Содружества.

74

Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 15 томах. Т. 13. СПб., 1994. С. 225.

75

Кочуков С. А. «За братьев-славян»: Русско-турецкая война 1877–1878 гг. в восприятии общества, власти и армии Российской империи. Саратов, 2012. С. 237–238.

76

Цит. по: Кочуков С. А. Русский солдат в балканском кризисе середины 70-х годов XIX века // Известия Саратовского университета. 2011. Т. 11. Сер. История. Международные отношения. Вып. 2. Ч. 1. С. 76.

77

Цит. по: Виноградов В. Н. Балканская эпопея князя А. М. Горчакова. М., 2005. С. 214.

78

Александр II (1818–1881) — император Всероссийский. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. находился в действующей армии на Европейском театре военных действий.

79

Кишинев — административный центр Бессарабской губернии, в котором находилась главная квартира действующей армии до выступления в поход.

80

Виноградов В. Н. Балканская эпопея князя А. М. Горчакова. С. 209.

81

Обручев Николай Николаевич (1830–1904) — русский военный деятель, один из ключевых сподвижников Д. А. Милютина во время проведения военных реформ 1860–1870 гг. Перед русско-турецкой войной 1877–1878 гг. считался одним из главных специалистов в русской армии по Балканскому театру военных действий.

82

Милютин Дмитрий Алексеевич (1816–1912) — русский военный деятель, военный министр (1861–1881), основной разработчик военных реформ 1860–1870-х гг. Перед русско-турецкой войной 1877–1878 гг. выступал за активные действия против Турции. Во время войны находился при Александре II.

83

Газенкампф М. А. Мой дневник. 1877–1878. СПб., 1908. Приложение 1. С. 2.

84

Адрианополь — ныне Эдирне, город в Турции.

85

Газенкампф М. А. Приложение 1. С. 1.

86

Великий князь Николай Николаевич Старший (1831–1891) — сын императора Николая I, брат Александра II, русский военный деятель. С 1864 г. командовал войсками Петербургского военного округа. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. — генерал-фельдмаршал, главнокомандующий действующей армией на Европейском театре военных действий.

87

Сборник материалов по русско-турецкой войне 1877–1878 гг. на Балканском полуострове. Вып. 10а. СПб., 1898. С. 30–31; Айрапетов О. Р. Забытая карьера «русского Мольтке»: Николай Николаевич Обручев (1830–1904). СПб., 1998. С. 146–149.

88

Непокойчицкий Артур Адамович (1813–1881) — русский военный деятель, генерал от инфантерии, участник Кавказской войны, Венгерской кампании 1849 г., Крымской войны 1853–1856 гг., русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В 1860-е гг. — председатель военно-кодификационной комиссии, член Военного совета; начальник штаба главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. По многочисленным свидетельствам, проявил себя как малоэнергичный руководитель штаба.

89

Левицкий Казимир Васильевич (1835–1890) — русский военный деятель. До русско-турецкой войны 1877–1878 гг. преподавал в Николаевской академии Генерального штаба; во время войны генерал-майор, помощник начальника полевого штаба действующей армии на Европейском театре военных действий. Впоследствии генерал-лейтенант.

90

Вълков Г. Българското опълчение. С., 1983; Гурко И. В. Записки о кампании 1877–1878 гг. // Русский орел на Балканах: Русско-турецкая война 1877–1878 гг. глазами современников. Записки и воспоминания. М., 2001. С. 198; Газенкампф М. А. Мой дневник… С. 43–44, 91; Нагловский Д. С. Кишеневское сиденье (Из дневника) // Русская старина. 1902. № 11. С. 245–246; Боткин С. П. Письма С. П. Боткина из Болгарии 1877 г. СПб., 1893. С. 122.

91

О болгарском обществе см.: подробнее, Дойнов Ст. Българската общественост и Руско-турската освободителна война (1877–1878). С., 1978; Генов Ц. Освободителната война 1877–1878. С., 1978.

92

Болгарское ополчение — часть русской армии, сформированная в 1877 г. из болгарских добровольцев под командованием русских офицеров (в том числе и болгарского происхождения). Состояла из шести дружин пятиротного состава.

93

Столетов Николай Григорьевич (1831–1912) — русский военачальник, участник Крымской войны 1853–1856 гг., туркестанских походов и русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Помимо военной занимался дипломатической и научной деятельностью. В октябре 1876 г., перед началом войны, в чине генерала-майора Николай Григорьевич назначен начальником Болгарского ополчения, которое и сформировал численностью в 5000 человек. Со своим отрядом принимал участие в обороне Шипки, командовал авангардом генерала М. Д. Скобелева при Шейново. Впоследствии генерал от инфантерии.

94

Шестаков Александр Павлович (1848–1903) — герой русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Вместе с Ф. В. Дубасовым стал первым кавалером ордена Св. Георгия в ходе войны; дослужился до звания контр-адмирала.

95

Дубасов Федор Васильевич (1845–1912) — герой русско-турецкой войны 1877–1878 гг., военно-морской теоретик. В 1897–1899 гг. командовал Тихоокеанской эскадрой. Руководил подавлением Декабрьского вооруженного восстания в Москве в 1905 г.; в 1906 г. ранен при покушении.

96

Здесь и далее в скобках даны современные названия населенных пунктов и других топонимов.

97

Варна — город в турецкой Болгарии, важный черноморский порт. Население в 1877 г. — около 24 000 человек.

98

Зимнича (Зимница) — ныне город Зимнича, Румыния — населенный пункт на реке Дунай, рядом с которым в июне 1877 г. русская армия форсировала реку. Напротив него находится город Свиштов (Систово). Население города в 1877 г. составляло около 3000–4000 человек.

99

Систово — ныне город Свиштов в Болгарии. В районе Систово в 1877 г. русские войска высадились на болгарском берегу при форсировании Дуная.

100

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2344. Оп. 2. Д. 251. Л. 70; Сборник материалов по Русско-турецкой войне… Вып. 23. С. 41–44, 60.

101

Драгомиров Михаил Иванович (1830–1905) — русский военный деятель, генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Родился в Конотопе в семье офицера польского происхождения. Закончил Киевское военное училище и Николаевскую военную академию. Еще до 1877 г. был известен как яркий военный теоретик. Выполнял миссии за границей. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-майор, командующий 14-й пехотной дивизией; командовал русскими войсками при переправе через Дунай в июне 1877 г., тяжело ранен при обороне Шипкинского перевала 12 (24) августа 1877 г. В 1878–1889 гг. возглавлял Николаевскую академию Генерального штаба, превратив ее в передовое образовательное учреждение, центр военной теоретической мысли России. В 1889–1903 гг. был командующим Киевским военным округом. После ухода на пенсию стал членом Государственного совета. Художник И. Е. Репин рисовал его как персонажа известной картины «Запорожские казаки пишут письмо турецкому султану» (1891 г.).

102

Остапов А. 14-я пехотная дивизия в войну 1877–1878 гг. (Из записок участника) // Военный сборник. 1881. № 12. С. 362–418; Цуриков С. А. Воспоминания о войне 1877–1878 годов // Исторический вестник. 1901. Т. 83. Январь. С. 118–140; Февраль. С. 536–558; Т. 84. Апрель. С. 429–431; Соболев С. Русско-турецкая война в Болгарии 1877–1878 // Русская старина. 1887. Т. 54. Июнь. С.761–784; Т. 55. Июль. С. 183–200; Август. С. 339–376; Моторный [И. Г.] Переправа через Дунай 15-го июня 1877 г. 2-й стрелковой роты Минского полка // Военный сборник. 1883. № 6. С. 171–216.

103

Криденер (Крюденер) Николай Павлович (1811–1891) — барон, русский военный деятель, участник подавления Польского восстания 1863 г. В чине генерал-лейтенанта во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. командовал 9-м армейским корпусом. Впоследствии стал генералом от инфантерии. После войны занимал пост помощника командующего Варшавским военным округом.

104

Никополь (ныне Никопол) — город в Турции, затем — в Болгарии. В 1877 г., будучи крепостью, был взят русскими войсками генерала Криденера.

105

Александр III (1845–1894) — император Всероссийский. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. — цесаревич, наследник престола, генерал-лейтенант, командующий Рущукским (Восточным) отрядом.

106

Гурко (Ромейко-Гурко) Иосиф Владимирович (1828–1901) — русский военачальник, генерал-фельдмаршал. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-лейтенант, начальник 2-й гвардейской кавалерийской дивизии, начальник Передового отряда действующей армии на Европейском театре военных действий, начальник кавалерии Западного отряда, командующий войсками гвардии и кавалерии. Войска под руководством Гурко взяли Тырново, Казанлык, Шипку, Филиппополь (Пловдив) и одержали ряд побед над турками. Впоследствии генерал-фельдмаршал, варшавский генерал-губернатор, член Государственного совета. Подробнее о его действиях см. вступительную статью.

107

Нагловский Д. С. Действия передового отряда генерала Гурко в 1877 году // Военный сборник. 1900. № 7. С. 28–49; № 8. С. 269.

108

Сулейман-паша (1838–1892) — турецкий военачальник, автор нескольких военно-научных трудов. Участвовал в свержении султана Абдул-Азиза в 1876 г., руководил подавлением восстания в Боснии и Герцеговине и турецким наступлением в Черногории. По итогам русско-турецкой войны 1877–1878 гг. приговорен к лишению чинов и заключению в крепости, но был помилован султаном.

109

Калитин Павел Петрович (1846–1877) — во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. подполковник, командир 3-й дружины Болгарского ополчения. Погиб в бою при Еске-Загре, защищая знамя Болгарского ополчения.

110

Нагловский Д. С. Действия передового отряда генерала Гурко в 1877 году // Военный сборник. 1900. № 10. С. 264.

111

Плевна (ныне — Плевен) — город в турецкой Болгарии на пути от Систова к Софии. Население в 1877 г. — около 14 000. В 1877 г. крепость Плевна была осаждена русскими войсками. Гарнизон крепости отбил три штурма, но после неудачной попытки прорыва блокады капитулировал 28 ноября 1877 г.

112

Милютин Д. А. Дневник. 1876–1878. М., 2009. С. 268–269; Боткин С. П. Письма С. П. Боткина из Болгарии… С. 62–63; Газенкампф М. А. Мой дневник… С. 62.

113

Осман-паша (1832–1900) — выдающийся турецкий военачальник, участник Крымской войны 1853–1856 гг., сербо-турецкой войны 1876 г. и русско-турецкой войны 1877–1878 гг., в ходе которой особенно прославился во время обороны Плевны. Попал в русский плен. После войны занимал пост военного министра и возглавлял турецкую армию в ходе войны с Грецией в 1897 г.

114

Лорис-Меликов Михаил Тариэлович (1825–1888) — русский военачальник армянского происхождения. Участвовал в Кавказской войне, Крымской войне 1853–1856 гг. и русско-турецкой войне 1877–1878 гг. После войны занял пост министра внутренних дел с расширенными полномочиями. После гибели Александра II в 1881 г. ушел в отставку.

115

Кренке В. Д. Шипка в 1877 г. Отрывок из воспоминаний ген. — лейт. В. Д. Кренке // Исторический вестник. 1883. № 2. С. 363–367.

116

Газенкампф М. А. Мой дневник… С. 88.

117

Радецкий Федор Федорович (1820–1890) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-лейтенант, генерал от инфантерии, командир 8-го армейского корпуса, руководил русскими войсками при героической обороне Шипкинского перевала, 28 декабря 1877 г. (9 января 1878 г.) разбил турок в решающем сражении при Шипке-Шейново. С 1882 г. — командующий Харьковским военным округом. В 1888–1889 гг. — командующий Киевским военным округом. Впоследствии член Государственного совета.

118

Шипка — в 1877 г. деревня, а ныне город в Болгарии у южного входа на Шипкинский перевал.

119

Елена — город в Болгарии. 22 ноября (4 декабря 1877 г.) русские войска под натиском турок вынуждены были оставить Елену и отступить.

120

Сборник материалов по Русско-турецкой войне… Вып. 10. С. 143–144.

121

Greene F. V. Sketches of Army Life in Russia. New York, 1880. P. 49–50.

122

Скобелев Михаил Дмитриевич (1843–1881) — выдающийся русский военачальник. Участник Туркестанских походов и русско-турецкой войны 1877–1878 гг.: генерал-майор, генерал-лейтенант, начальник штаба Кавказской казачьей дивизии, командующий несколькими отрядами, отличился при осаде Плевны, взятии Ловчи, сыграл большую роль в победе русской армии при Шипке-Шейново. Впоследствии генерал от инфантерии. Командовал русскими войсками во время Ахалтекинской экспедиции 1880–1881 гг., в ходе которой штурмом взял крепость Геок-Тепе.

123

Ловча — ныне город Ловеч в Болгарии. В августе 1877 г. был взят русскими войсками. Население в 1877 г. — около 7000 человек.

124

Куропаткин А. Н. Ловча, Плевна и Шейново. СПб., 1881. С. 125–176.

125

Манерка — походная металлическая фляга.

126

Гудим-Левкович П. М. Записки о войне 1877–1878 гг. // Русская старина. 1905. № 12. С. 545–546; Паренсов П. Д. Из прошлого (воспоминания офицера Генерального штаба). Ужасные дни // Русская старина. 1902. № 10. С. 61–63.

127

Милютин Д. А. Дневник… С. 297–298.

128

Тотлебен Эдуард Иванович (1818–1884) — русский военачальник, блестяще проявивший себя при обороне Севастополя в ходе Крымской войны 1853–1856 гг. Фактически руководил военно-инженерным ведомством в 1860–1870 гг. Планировался на должность главнокомандующего действующей армией перед русско-турецкой войной 1877–1878 гг., но не получил назначения из-за противодействия Д. А. Милютина.

129

Дольный Дубняк — ныне Долни-Дыбник, город в Болгарии.

130

Пузыревский А. К. Десять лет назад. Война 1877–1878 гг. СПб., 1887.

131

Карс — турецкий город-крепость недалеко от кавказской границы с Российской империей. В 1877 г. население — более 4000 чел. (66 % — турки, 24 % — армяне, 9 % — греки). После 1878 г. вошел в состав Российской империи.

132

Башлык — остроконечный суконный капюшон, надеваемый поверх головного убора для защиты от непогоды.

133

Карцов (Карцев) Павел Петрович (1821–1892) — русский военачальник и военный историк. Автор истории лейб-гвардии Семеновского полка, мемуаров и целого ряда военно-исторических и военно-бытовых заметок. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-лейтенант, начальник 7-й пехотной дивизии, начальник Ловче-Сельвинского отряда, совершил с войсками труднейший переход через Троянов перевал. Впоследствии генерал от инфантерии.

134

Карцов П. П. Из прошлого. Ч. 2. СПб., 1888. С. 709–724.

135

Святополк-Мирский Николай Иванович (1833–1898) — князь, русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-лейтенант, начальник 9-й пехотной дивизии. 8–9 января (27–28 декабря) войска князя Мирского сражались с турками у Шейнова и потерпели большие потери. Дело окончилось 9 января (28 декабря) успешной атакой генерала М. Д. Скобелева. В 1881–1898 гг. — атаман Войска Донского; впоследствии генерал от кавалерии. За бой у Шипки удостоен ордена Святого Георгия 3-й степени и золотого оружия с надписью «За храбрость».

136

Соболев Л. Н. Последний бой за Шипку. По поводу воспоминаний В. В. Верещагина. 1877–1878 гг. // Русская старина. 1889. № 5. С. 422–431.

137

Пловдив (другое название — Филиппополь) — второй по значению город в Болгарии. Освобожден русскими войсками в январе 1878 г.

138

Струков Александр Петрович (1840–1911) — русский военачальник, адъютант великого князя Николая Николаевича Старшего. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. полковник, генерал-майор, состоял в распоряжении главнокомандующего действующей армией на Европейском театре военных действий, начальник штаба авангарда действующей армии, командующий кавалерийским отрядом. Впоследствии генерал от кавалерии, член Государственного совета.

139

Хорнби (Горнби) Джеффри (1825–1895) — британский адмирал флота; в начале 1877 г. назначен командующим флотом Средиземного моря; несмотря на протесты турецких властей, провел флот через Дарданеллы, с целью помешать наступлению русских войск на Константинополь.

140

Цит. по: Виноградов В. Н. Балканская эпопея князя А. М. Горчакова… С. 235.

141

Сан-Стефано — пригород Константинополя, ныне Ешилькёй, район Стамбула, связан с подписанием Сан-Стефанского предварительного мирного договора весной 1878 г.

142

О роли О. фон Бисмарка и болгарском вопросе см. подробнее: Косев К. Бисмарк, Източният въпрос и Българското освобождение, 1856–1878 гг. С., 1978.

143

Виноградов В. Н. Балканская эпопея князя А. М. Горчакова… С. 260–265.

144

War and Diplomacy: The Russo-Turkish War of 1877–1878 and the Treaty of Berlin. Ed. by M. Hakan Yavuz with Peter Sluglett. Salt Lake City, 2002.

145

Подробнее см.: Христов Хр. Освобождението на България и политиката на западните държави. 1876–1878. С., 1968.

146

Румелия — османское название части балканских провинций империи — бейлербейства. В XIX веке так называли в разговорной речи южную часть Болгарии.

147

Кочуков С. А. «За братьев-славян»… С. 270.

148

Энгельгардт А. Н. Из деревни. 12 писем. 1872–1887. М., 1999. Электронный ресурс: режим доступа: http://az.lib.ru/e/engelxgardt_a_n/text_0020.shtml (Дата обращения: 22.09.2015).

149

См.: Аксаков И. С. Славянский вопрос 1860–1886. М., 1886.

150

Черкасский Владимир Алексеевич (1824–1878) — русский общественный деятель, славянофил. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. — императорский комиссар в Болгарии, заведовал гражданским управлением в стране. Скончался в день подписания Сан-Стефанского договора.

151

Дринов Марин Стоянов (в России именовался Марин Степанович Дринов) (1838–1906) — болгарский историк и филолог. Учился в Киевской духовной семинарии, затем — в Московском университете. С 1873 г. преподавал в Харьковском университете. В 1878 г. вернулся на родину, принял активное участие в создании болгарской государственности. Настоял на переносе столицы страны в Софию по политическим соображениям.

152

Геров Найден Хаджиберович (1823–1900) — болгарский писатель, языковед, общественный деятель. В 1839 г. отправился в Одессу для учебы в Ришельевском лицее. Принял русское подданство, вернулся на родину, где стал учителем. В 1857 г. был назначен вице-консулом России в Пловдиве. Во время Апрельского восстания развил активную деятельность в защиту болгарского народа.

153

Балабанов Марко Димитриев (1837–1921) — болгарский политик и юрист. При Временном русском управлении являлся вице-губернатором Свиштова и Русе.

154

Околия (во множественном числе — околии) — территориально-административная единица — меньше округа.

155

Тодоров Г. Временното руско управление в България, 1877–1879 г. С., 1958; Козменко И. Руската дипломация и формирането на българската държавност след Освобождението. С., 1982.

156

Анучин Дмитрий Гаврилович (1833–1900) — сенатор, генерал от инфантерии (1891). Участник русско-турецкой войны (1877–1878); в 1877 г. был командирован в распоряжение главнокомандующего действующей армией в Европейской Турции; находился при генерале И. В. Гурко, затем помощник заведующего и заведующий гражданскими делами. Генерал-губернатор Восточной Сибири, командующий войсками Восточно-Сибирского военного округа (1879–1885).

157

Дондуков-Корсаков Александр Михайлович (1820–1893) — российский военачальник и государственный деятель, генерал от кавалерии, в указанное время — императорский комиссар в стране, глава Временного русского управления.

158

Столыпин Аркадий Дмитриевич (1822–1899) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. командовал армейским корпусом, после нее исполнял должность губернатора Восточной Румелии. Отец П. А. Столыпина, будущего председателя Совета министров Российской империи.

159

Манолова М. Нормотворческата дейност на Временното руско управление в България, 1877–1879. С., 2003.

160

Лукьянов С. И. — российский юрист. Принимал участие в разработке «Органического статута» для Болгарии, затем получившего название Тырновской конституции, а также как императорский уполномоченный в обсуждении и принятии конституции Учредительным собранием.

161

Александр I Баттенберг — болгарский князь с 1879 по 1886 г. После двухлетнего конституционного управления он отменил конституцию, но был вынужден ее восстановить. С объявлением объединения с Восточной Румелией был провозглашен князем Объединенной Болгарии (1885). В 1886 г. отрекся от престола.

162

Человек на Балканах: Особенности «новой» южнославянской государственности: Болгария, Сербия, Черногория, Королевство СХС в 1878–1920 гг. / Отв. ред. А. Л. Шемякин. М., 2016.

163

Статистические данные за XIX в. показывают, что преобладающая часть населения Македонии была болгарской (из около 2,25 млн человек самой многочисленной группой были болгары — 1,2 млн, затем турки — 500 тысяч, греки — 225 тысяч и албанцы — 125 тысяч). В 50-е и 60-е гг. XIX в., однако, греческая и сербская пропаганда в Македонии усилилась, и школы превратились в важный фактор сохранения болгарского самосознания.

164

Читалиште — болгарское общественное учреждение, выполнявшее просветительские функции, совмещая в себе библиотеку и клуб.

165

Данов Христо (1828–1911) — учитель периода национального возрождения, книгоиздатель. В 1857 г. открыл свой первый книжный магазин в Пловдиве. Составил или перевел и издал множество учебников и учебных пособий. После освобождения стал кметом Пловдива, избран депутатом, расширил сеть своих книжных магазинов в различных болгарских городах.

166

Кресненско-Разложское восстание — первое массовое вооруженное проявление сопротивления болгарского народа несправедливым решениям Берлинского конгресса, приведшим к отторжению Македонии, Восточной Румелии, Северной Добруджи и Западных окраин от Княжества Болгарии. Восстание вспыхнуло 5 октября 1878 г., а боевые действия продолжались с разной интенсивностью до мая 1879 г., когда турецкая армия смогла окончательно подавить сопротивление болгарских повстанцев.

167

Кусевич (Кусев) Методи (Мефодий) (1838–1922) — болгарский церковный и общественный деятель, один из лидеров движения за церковную независимость и национальное объединение. Родился в Прилепе, основатель и секретарь болгарского читалишта в городе. Участвовал в церковной борьбе. Принял постриг в 1873 г. В преддверии войны с Турцией эмигрировал в Одессу и стал сотрудничать с русским командованием. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. помогал русскому командованию, являлся советником князя Черкасского. Включился в сопротивление болгар решениям Берлинского конгресса. Был избран протосингелом экзарха Иосифа и отвечал за болгарские школы и читалишта в Македонии. Завершив семинарию в Киеве и Духовную академию в Петербурге, принял управление над Старозагорской епархией. В 1896 г. был рукоположен в митрополиты.

168

Костенцев А. Спомени. С., 1917.

169

Вазов Иван Минчов (1850–1921) — один из крупнейших болгарских писателей, прославившийся своими произведениями еще в период болгарского возрождения. После Апрельского восстания эмигрировал в Румынию, откликнулся на русско-турецкую войну 1877–1878 гг. сборником стихов «Избавление», после нее стал писарем при губернаторе Свиштова Найдене Герове.

170

Черкесы оказались в Турции после Кавказской войны, переселившись в нее после покорения Кавказа русскими войсками.

171

Комита — боец за национальное освобождение Болгарии.

172

Заптия — жандарм в Османской империи.

173

Каймакам — наместник, правитель санджака или округа, подчиненный вали или губернатору, стоящему во главе вилайета.

174

Конак — административное здание на Балканах в период османского владычества.

175

Царем мог в просторечье называться и турецкий султан.

176

Ходжа — почетное название мусульманского священнослужителя, ученого человека, имама. По правилам ислама все, кроме пятничных молитв, могут твориться вне храмов.

177

Хаджи — паломник к Гробу Господню и святым местам.

178

Аскер (тур. Asker) — военный.

179

Чапрашиков Георги (1842–1887) — активный член Болгарской церковной общины, принимал активное участие в подготовке Апрельского востания. Был пойман турками вместе с Мите Марковым и Георгием Мицевым и осужден на смерть; для исполнения приговора был привезен в Софию, где родственики сумели его выкупить. После подписания Берлинского договора переселился жить в Дупницу.

Его брат Иван Чапрашиков (родился в 1854 г. в Горна Джумае) после окончания русско-турецкой войны 1877–1878 гг. председатель городского совета в период Временного русского управления. После Берлинского договора переехал в город Дупницу, занимался торговлей табаком, открыл собственную фабрику. В 1893 г. — депутат IV Великого Народного собрания. Жертвовал деньги школам в родном городе и Дупнице, а также Софийской торгово-индустриальной палате (для научных исследований в области индустрии и торговли).

Сыновья — Стефан Чапрашиков (юрист, дипломат, участник Первой балканской войны за освобождение Болгарии (1912–1913), награжден медалью «За храбрость», член делегации при подготовке Лондонского договора 1913 г.) и Крум Чапрашиков (родился в 1882/83 г. в Дупнице, учился в Американском протестантском колледже в Самокове, вступил во Внутреннюю македонско-одринскую революционную организацию; в 1906 г. окончил Юридический факультет университета в Гренобле, Франция. Активно финансировал революционную организацию, участвовал в чете (отряде) Христо Чернопеева. Позднее занимался торговлей табаком. Депутат, мэр города Дупнице).

180

Арнауты — турецкое наименование албанцев, как правило, находившихся на службе у Османской империи.

181

Филон — церковное облачение.

182

Шиник — деревянная мера сыпучих тел, приблизительно равна 10 кг.

183

Ока — мера веса в Османской империи, которая в различных регионах колебалась между 100 и 400 дирхемами. Стамбульская ока равнялась 400 дирхемам, т. е. 1,282 кг.

184

Ракия — традиционный крепкий алкогольный напиток, изготовляемый методом дистилляции. В болгарском языке ракия именно варится, а не гонится.

185

Черга — текстильный тканый половик, ковер.

186

Чорбаджи — представитель сельской верхушки в XVI–XVIII столетиях — старосты, старшины, зажиточные крестьяне. Чорбаджи обычно привлекались турецкими властями для работы в административных и судебных органах, избирались для сбора налогов с населения. В XIX столетии термин «чорбаджи» в основном применяется в отношении торговцев и вообще богатых христиан.

187

Бей — почетное обращение к влиятельным людям.

188

При подавлении Апрельского восстания в городе Батаке последним оплотом восставших являлась церковь Св. Недели, несколько дней державшая осаду.

189

Анадолец — житель Малой Азии.

190

Мициев Георги — родился в Горной Джумае; в 1875–1876 гг. член Революционного комитета, после задержания осужден на смерть; выкуплен родными. Во время Временного русского управления 1878–1879 гг. член городского совета, после Берлинского договора покинул город, который остался в границах Османской империи, переехал в город Самоков, занимался торговлей, участвовал в борьбе за новоболгарское просвещение, издавал книги. В 1934–1935 гг. его сын Иван Мициев был мэром города.

191

Марков Мите (Димитр) — родился в Горной Джумае, окончил приходскую школу в городе, затем учился в Рильском монастыре; член местного революционного комитета. После предательства его повесили на мосту через реку Быстрицу в его родном городе.

192

Агаряне — презрительное наименование мусульман.

193

Махала — отдельный район или часть населенного пункта.

194

Алабин Петр Владимирович (1824–1896) — русский историк, политический и общественный деятель, в 1874–1875 гг. исправлял должность самарского губернатора. В 1877–1878 гг. был гражданским губернатором Софии.

195

Сава Филаретов (1825–1863) — болгарский учитель и общественный деятель. Окончил Одесскую мужскую гимназию и Московский университет. В 1857 г. обосновался в Софии и стал главным учителем местной школы. Радетель за церковную независимость, публицист. В 1861 г. назначен секретарем русского консульства в Адрианополе. Позднее был отправлен в Константинополь, после чего заболел туберкулезом, отправился в Каир, где умер в 1863 г.

196

Ктитор — даритель церкви.

197

Обшти Димитр — (ок. 1835–1873) — болгарский революционер. Доброволец в корпусе Д. Гарибальди, участвовал в Критском восстании (1866–1869). В 1871 г. стал помощником Васила Левского, но с лета 1872 г. стал действовать самостоятельно и противопоставлять себя Левскому. Организовал налет на турецкую почту в проходе Арабаконак, что дало властям повод произвести массовые аресты. Был пойман, дал признательные показания и получил смертный приговор.

198

Налет был совершен 22 сентября 1872 г. Его целью являлось приобретение средств для покупки оружия для будущего восстания. В результате принятых властями мер все участники налета были арестованы, а комитетским структурам — нанесен тяжелый удар, приведший и к поимке Васила Левского.

199

Бурмов А. Христо Ботев и неговата чета. С., 1974. С. 454–459.

200

Прут — пограничная река между Российской империей и Румынией. Ныне отделяет Молдавию от Румынии.

201

Царвули — крестьянская обувь из кожи.

202

Меджлис (от арабск. «собрание») — законодательное собрание.

203

Бёлюкбаши — командир бёлюка — отряда в янычарском корпусе.

204

Мургаш — вершина в Балканских горах (высота 1687 метров над уровнем моря).

205

После того, как 10 декабря (28 ноября) Плевна пала, было принято решение, несмотря на тяжелейшие зимние условия, перейти укрепленные противником Балканы. На Западный отряд генерала И. В. Гурко была возложена задача выйти в левый фланг турецким войскам, тем самым обеспечив наступление корпуса генерала Ф. Ф. Радецкого в районе Шипки. 25 (13) декабря русские войска начали переход Балканских гор, а уже 31 (19) декабря атаковали противника у Ташкисена. Отход турецких войск превратился постепенно в бегство.

206

Шишче — традиционное мясное блюдо, жаренное на углях.

207

Видимо, имеется в виду Верховный македонско-одринский комитет (ВМОК) — революционная организация, боровшаяся за реализацию обещанной в Берлинском договоре широкой автономии для Македонии. Т. Крайчов ошибается в дате, поскольку ВМОК был создан в 1895 г.

208

Халал (ар. Helal, тур. Helal — дозволенный к применению). Болг. — халал да ви бъде — на здоровье (носи, пользуйся). (Байрамова Л. К. Ориентализмы в лексике и фразеологии болгарского языка. Казань, 2007. С. 288–289.)

209

Бакыр — медный сосуд для воды.

210

Первая болгарская легия была создана весной 1862 г. в Белграде по инициативе Георгия Раковского. Была задумана как ядро из 1000 добровольцев будущей армии восстания, которая в случае войны между Сербией и Турцией отправилась бы в болгарские земли и вызвала всеобщее восстание. На призыв Раковского отозвалось более 600 болгар, которых обучали сербские офицеры. Легия участвовала во вспыхнувших в июне 1862 г. сражениях с турецким гарнизоном в Белграде. После вмешательства великих держав сербо-турецкий конфликт был прекращен, а легия — расформирована.

211

Третий план освобождения Болгарии Георгия Раковского предусматривал создание единой четнической армии, руководимой Верховным народным начальством, состоящим из 7 человек. Начальство должно было координировать действия отдельных чет и дать сигнал к началу всеобщего восстания. Согласно замыслу Г. Раковского Верховное народное начальство было сформировано весной 1867 г. и его заслуга — организация двух из самых известных чет — чет Панайота Хитова и Филиппа Тотю.

212

Болгарское литературное общество создано болгарскими патриотами в сентябре 1869 г. в Браиле. Основной целью общества было распространение научных знаний. Члены общества стали самыми образованными на то время деятелями возрождения. В 1911 г. Общество преобразовалось в Болгарскую академию наук.

213

В русской транскрипции Браилов (ныне Брэила) — город Румынии, речной порт на Дунае. Один из центров болгарской эмиграции в XIX в.

214

Болгарский революционный центральный комитет (БРЦК) создан осенью 1869 г. в Бухаресте Любеном Каравеловым и Василом Левским. Основной целью комитета была подготовка всеобщего восстания, должного привести к освобождению Болгарии. В последующие два-три года под руководством Левского была создана широкая комитетская сеть.

215

По традиции с начала XX в. день памяти В. Левского (апостола Левского) ежегодно проходит в Болгарии 19 февраля.

216

Летом 1875 г. более радикально настроенные деятели во главе с Христо Ботевым и Стефаном Стамболовым выработали план всеобщего восстания в болгарских землях, оставшегося в истории под именем Старозагорского восстания. Территория страны была разделена на районы, в каждый район были отправлены апостолы. Предусматривалось объявление восстания 15 сентября 1875 г. (по новому стилю). Из-за плохой координации и короткого срока для подготовки попытки восстания были сделаны лишь в Старой-Загоре, в районе Русе и Шумена.

217

Сербо-турецкая война вспыхнула 18 июня 1876 г. Согласно предварительным договоренностям с правительством в Белграде, болгарская эмиграция организовала добровольческие отряды, активно участвовавшие в сражениях с турецкой армией. Война дополнительно обострила Восточный кризис. После первоначальных сербских успехов Высокая Порта предприняла контрнаступление. Над Белградом нависла реальная угроза, и в этот критичный для Сербии момент Россия отправила ультиматум о прекращении военных действий, угрожая, что вмешается в войну.

218

Объединение Восточной Румелии с Княжеством Болгария успешно осуществлено 6 сентября 1885 г.

219

Сербия не желала признавать объединения Болгарии с Восточной Румелией и 2 ноября 1885 г. объявила войну Болгарии. Молодая болгарская армия разгромила противника. После вмешательства Австро-Венгрии боевые действия прекратились. Мирный договор был подписан 19 февраля 1886 г. в Бухаресте.

220

Галац — город и порт в Румынии.

221

Имеется в виду Апрельское восстание 1876 г. (см. введение).

222

Паренсов Петр Дмитриевич (1843–1914) — русский военачальник. В русско-турецкую войну 1877–1878 гг. принимал участие в обороне Шипки, осаде Плевны, за отличия в боях произведен в генерал-майоры. После войны стал первым военным министром Болгарии (1879–1880), о чем оставил свои воспоминания «В Болгарии», вышедшие в 1900 г. в «Русской старине», включенные затем в книгу мемуаров «Из прошлого».

223

Плоешти — город в Румынии, ныне административный центр.

224

Николов Райчо (1840–1885) — участник борьбы за освобождение Болгарии; во время Крымской войны в возрасте 13 лет переплыл Дунай и передал русскому командованию ценные сведения о передвижении турецких войск на Балканах. Награжден медалью «За усердие» (1854), закончил военное училище, потомственный дворянин. Участвовал в Сербо-турецкой войне (1876). Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. ополченец, командир 1-й роты 4-й Ополченской дружины, капитан. После Берлинского договора остался на службе в милиции Восточной Румелии. Автор первого болгарского воинского устава — «Закон о болгарских солдатах», изданного в 1877 г. в Плоешти в типографии болгарина Асена Д. Паничкова. Единственная жертва болгарского объединения. Убит в Пловдиве 6 сентября 1885 г.

225

Ныне Турну-Мэгуреле — город в Румынии, на границе с Болгарией.

226

Имеются в виду события сербо-турецкой войны.

227

Так в тексте. Имеется в виду главнокомандующий действующей армии за Дунаем великий князь Николай Николаевич (Старший).

228

Имеется в виду Бобриков Николай Иванович (1839–1904) — русский военачальник и государственный деятель. В русско-турецкую войну 1877–1878 гг. был назначен помощником начштаба гвардейского корпуса. 1 января 1878 г. был произведен в генерал-майоры, затем — зачислен в свиту его величества.

229

Артамонов Николай Дмитриевич (1840–1918) — русский военачальник, геодезист и картограф. Накануне русско-турецкой войны 1877–1878 гг. занимался организацией агентурной разведки в Болгарии, поисками проводников и переводчиков.

230

Буюрун (тур. buyurun — повелит. накл. 2-го л. от гл. buyurmek) — пожалуйте, пожалуйста, добро пожаловать.

231

Бакшиш (тур. Bakşiş — чаевые, подачка) — разг. болг. денежный подарок, чаевые, взятка (Байрамова Л. К. Ориентализмы в лексике и фразеологии болгарского языка (в сопоставлении с татарским языком). Казань, 2007. С. 153).

232

Белград — столица Сербии.

233

Так в тексте.

234

Турецкое имя перевала Хаинбоаз (дорога предателей) — горный проход близ Гурково, ныне это перевал Республики, проход на Републиката, на болгарском языке. В долине находятся город Казанлык, деревня Шипка и др., а также расположены обширные плантации масличной розы и производств розового масла.

235

Хаинето — ныне Гурково, город в Старозагорской области Болгарии.

236

Пионер — здесь — чин инженерных войск Российской империи.

237

Очевидно, речь идет о Душане Радовиче, капитане.

238

Ни один из полков русской армии под данным названием идентифицировать не удается.

239

Юнак — храбрец, удалец.

240

Бай — почетное обращение к влиятельным людям.

241

Ага — официальный титул в Османской империи. Изначально использовался для обозначения командующих родами войск или занимающих высшие придворные посты. Позднее стал обозначать просто командира подразделения или прибавляться к фамилии при почтительном обращении.

242

Оризаре — село в Бургасской области Болгарии.

243

Подробнее оперативный контекст событий см. в вводной статье.

244

Старая Загора (турецкая Эски-Загра) — город в Болгарии, около которого 31 (19) июля 1877 г. потерпел поражение Передовой отряд генерала И. В. Гурко. Ему пришлось отступить к Балканским перевалам. Шедшие по его следам турки устроили массовую резню болгар, обвиняя их в пособничестве русским.

245

Манаф — уроженец Малой Азии.

246

Чета — здесь: отряд.

247

Тырново-Сеймен (Тырново-Сейменли) — ныне Симеоновград, город в Болгарии на границе с Турцией.

248

Видимо, дрезина.

249

Ямбол — город Ямбол, между Стара Загорой и Бургасом.

250

Баница — традиционный болгарский пирог.

251

Мюсафирин — искаженное от турецкого «мисафир» — гость.

252

Сливен — город к северу от Ямбола.

253

Имеется в виду сербо-турецкая война 1876 г.

254

Кмет — глава муниципального образования (общины).

255

Разград — город в Болгарии, между Тырговиште, Русе, Велико-Тырново и Добричем.

256

Раден Леонель Федорович (1822–1878) — барон, российский военачальник, генерал-майор, в русско-турецкую войну 1877–1878 гг. — начальник 13-й кавалерийской дивизии. В конце 1877 г. заболел и скоропостижно скончался в деревне близ Велико-Тырново в начале 1878 г. П. Хитов ошибается в номере.

257

В оригинале: «Ничево Панайот Иванович».

258

Будущий император Александр III.

259

Село неподалеку от Тырговиште.

260

Табор — подразделение турецкой армии, примерно равное батальону.

261

Обренович Милош (Милош Теодорович) (1780–1860) — основатель династии Обреновичей, князь 1815–1839, 1858–1860 гг.

262

Райя (тур. rвya — паства) — христианское население Османской империи.

263

Лясковский монастырь Свв. Петра и Павла создан в XII в. В ходе османского завоевания был разрушен, но позднее несколько раз восстанавливался. В XIX в. играл важную роль в общественно-политической жизни эпохи национального возрождения болгар. В 1874 г. при монастыре была открыта богословская школа. После Первой мировой войны монастырская братия приютила 60 русских беженцев, живших в нем до 1922 г.

264

Автор имеет в виду общество «Узнай себя» (Познай себе си), созданное учениками Петропавловской духовной семинарии при Лясковском монастыре. В 1874 г., когда семинария начала образовательную деятельность, ее первой ректор Нёде Жеков начал обучение по программе широкого профиля, наравне с богословским образованием ученики получали хорошее классическое гуманитарное образование. В семинарии была создана богатая по тем временам библиотека.

265

После окончательного расформирования Петропавловской семинарии после освобождения Болгарии, библиотека студенческого общества была передана ученикам тогдашних Высших педагогических курсов в Софии (ныне — Софийский университет) и стала одной из основ университетской библиотеки (Прим. авт.).

266

Ныне город в Болгарии.

267

Кавас — телохранитель.

268

Чепкен — короткий суконный кафтан.

269

В турецкие времена все болгары в городах, а также богатые селяне носили фески (Прим. авт.).

270

Петров день — День святых Петра и Павла.

271

Романовский Николай Максимилианович, герцог Лейхтенбергский (1843–1891) — в русско-турецкую войну 1877–1878 гг. сначала командовал гусарской бригадой, а затем отрядом в составе отряда И. В. Гурко. За отличия произведен в генерал-майоры, хотя непосредственно его командование войсками вызвало немало нареканий.

272

В тот раз я отправился в Дреновский монастырь, ставший легендарным благодаря ратному подвигу, проявленному там год назад отрядом повстанцев попа Харитона и учителя Кира, и политый кровью этих дорогих нам героев. Игумен, отец Пахомий, хотя и был крайне обеспокоен неудачами русских за Балканами, а также восстановлением монастыря, настоял на том, чтобы я стал его гостем хотя бы на два дня. Он рассказал мне подробности истории того отряда, а именно: как он впервые отправился из тырновских сел Бела-Черковы, Мусины, Михалцы, Вишовграда и Дичина в Балканских горах, как после дня пути турки его заметили и начали преследовать. Как 29 апреля чета прибыла в монастырь, установив знамя в центре двора и заняв позиции — отряд составляло около 300 человек; как в тот же день турецкие войска и башибузуки осадили монастырь и на следующий день начали стрелять с двух сторон, восставшие юнаки отбивались; как 1 мая сигарета попала в порох, из которого несколько четников делали патроны, и часть из них пострадала, а стены того помещения были разрушены; как после этого отец Пахомий смог ночью сбежать в Дреново и, по совету тамошних чорбаджиев, отправился в лагерь командира отряда, и тот подверг его серьезным расспросам; как по распоряжению командира было отправлено письмо повстанцам с одним из жителей горных сел — Райко Полето из Лисичарки. Там им рекомендовали сдаться, но те отказались, и турки из-за этого начали стрелять по монастырю из пушек, но восставшие смогли убить артиллериста, который стрелял; как 7 мая — а именно до этого дня повстанцы храбро продолжали свою борьбу — из Шумена прибыл Фалыз-паша с войском, черкесами, башибузуками и двумя большими пушками и начал ужасно обстреливать монастырь, и его старые постройки загорелись. Но Бог помогал восставшим: Он, к всеобщему удивлению, в то летнее время послал на землю снег, продолжавшийся целую ночь, повстанцы смогли бежать в леса, а черкесы и турки, по недоразумению, кроваво бились между собой. Как на следующий день монастырь был ограблен и подожжен, и черкесы оделись в священнические одеяния, и как, наконец, турки отправились в окрестные села убивать и мучить жителей, в первую очередь священников. Отец Пахомий показал мне и место, где черкесами была зарублена его мать. После этого, рассказывал мне, как скалы около монастыря были усыпаны башибузуками, поднявшими такой вой и крик, словно это была стая волков или черных воронов. Так прошли мы с ним до ближайшей пещеры в скалах, из которой пробивалась и текла горная речка — интересный и прекрасный вид (Прим. авт.).

273

Старейшая и самая престижная греческая православная школа в Стамбуле. Основана в 1454 г., через год после взятия Константинополя, Матеосом Камариотисом, скоро стала школой для «благородных» греческих и других православных семей Османской империи.

274

Каниц Феликс Филипп (1829–1904) — австрийский географ и этнограф. Совершил множество путешествий по Балканам, в печати активно выступал против турецкого владычества. Согласно его замыслу, в 1874 г. в Вене был основан Восточный музей, где обучались молодые болгары.

275

В личном архиве Димитра Душанова, который находится в Пловдивской народной библиотеке, среди других документов, выкупленных его внуком Димитром Деловым в 1935 г., фигурировала и рукопись «Моих воспоминаний из прошлого». Время написания воспоминаний не поддается датировке, но, по всей вероятности, его можно отнести к периоду после 1895 г., так как в одном месте Душанов пишет: «Все в тот же день, под вечер, из Стара-Загоры специально, чтобы увидеться с ними, приехал и покойный ныне старик Славейков…», а мы знаем, что П. Р. Славейков умер в 1895 г. Нигде не указаны намерения Душанова опубликовать свои материалы, но, судя по работе над текстом и внесенным правкам, прослеживается желание напечатать его.

276

Гяур — презрительное название иноверца у мусульман.

277

Очевидный намек на персонажа пьесы Ж.-Б. Мольера «Тартюф».

278

Нефрам — сельская стража.

279

Речь идет о У. Беринге, секретаре Британского консульства в Константинополе, посланном в 1876 г. в болгарские земли Османской империи для расследования обстоятельств жестокого подавления восстаний турецкими властями, в частности так называемой «Батакской резни» 1876 г.

280

Аазы — избранные представители.

281

Темане — учтивое приветствие, принятое в мусульманской среде, низкий поклон, во время которого приветствующий подносит правую руку ко лбу, губам и сердцу.

282

Скайлер Юджин (он же Евгений Шулер, 1840–1890) — американский ученый, писатель, путешественник и дипломат, генеральный консул американского посольства в Константинополе, сыгравший важнейшую роль в расследовании обстоятельств жестокого подавления болгарских восстаний османскими властями, прославился своими подробными отчетами и донесениями, часть которых была опубликована в британской прессе.

283

Имеется в виду Церетели Алексей Николаевич (1848–1883) — российский дипломат. В 1876–1877 гг. возглавлял русское консульство в Адрианополе и в Пловдиве, а после Апрельского восстания 1876 г. входил в состав дипломатической комиссии по расследованию обстоятельств жестокого подавления болгарских восстаний османскими властями. В русско-турецкую войну 1877–1878 гг. принимал участие в военных действиях России на Балканском полуострове.

284

Кадий — судья шариатского суда.

285

За свои стихи, воспевавшие борьбу с турками, П. Славейков после Апрельского восстания 1876 г. был арестован. Освобожден русскими войсками.

286

В декабре 1876 г. и январе 1877 г. под нажимом России в Константинополе была созвана конференция послов, которая выработала проект реформ в Турции. Турецкое правительство, рассчитывая на разногласия между великими силами, отклонило проект Константинопольской конференции и Лондонский протокол (от 19 марта 1877 г.). Этот акт дал России основание объявить войну Турции в апреле 1877 г., что привело к освобождению Болгарии.

287

Мутевалия — лицо, заведующее в Османской империи недвижимым имуществом, подаренным религиозному учреждению с благотворительной целью.

288

Низам — регулярная армия Османской империи.

289

Речь идет об отряде генерала И. В. Гурко.

290

Бинбаши — офицер османской армии, командующий отрядом в 1000 человек.

291

Юзбаши — полицейский начальник, или капитан османской армии.

292

Милязим — офицер османской армии, соответствующий званию подпоручика в русской армии.

293

Речь идет, по-видимому, о Д. Г. Кехайове, первом мэре Казанлыка (1878–1879).

294

Автор приводит свой разговор с русскими собеседниками по памяти, допуская множество грамматических ошибок и смешивая с болгарскими словами. Приводим диалог в оригинале (Прим. перев.):

«— С приездом, братцы, здравствуйте!

— Будьте здоровой! А далеко ли город и телеграфная станция?

— Нет, очен близу, вий уже в городе, не множко направо и сейчас увидите.

— А есть ли войска в городе?

— Только раненых; а ваши где, скоро ли приедут?

— Вот идут сзаде».

295

Речь идет о Н. М. Романовском, герцоге Лейхтенбергском.

296

Романовский Евгений Максимилианович, герцог Лейхтенбергский (1847–1901) — генерал от инфантерии, генерал-адъютант. В Русско-турецкую войну 1877–1878 гг. в 1877 г. находился в распоряжении главнокомандующего Дунайской армией, затем в составе войск под командованием И. В. Гурко; за отличие был произведен в генерал-майоры.

297

В оригинале: «Благословен грядний во имя Господне, пели некогда незлобливые дети, видев в Иерусалиме Спасителя на жребяти осли, — благословен гряды во имя Господне поеть и многострадальный болгарскый народ, видев своих освободителей» (Прим. перев.).

298

В оригинале: «Пожалуйте, брат, разцелувать освободителную руку» (Прим. перев.).

299

В оригинале:

«— Вот, молодец болгарин, а что, много ли турок в городе?

— Нет, только раненых.

— Пойдем!» (Прим. перев.)

300

В оригинале: «Нине отпущается раба твоего Владико» (Прим. перев.).

301

Буквально: «День торжественный, праздник всенародный, торжествуй, болгарский народ, ты теперь совсем (изменено, вместо „церковно“) свободен, свободен жить царской жизнью» (Прим. перев.).

302

Вылкович Георги (1833–1892) — болгарский общественный и политический деятель. Родился в Адрианополе (семья происходила из богатого болгарского города Копривштица). В 1857 г. закончил Военно-медицинское училище в Стамбуле, в 1860–1863 гг. стажировался в Париже, работал главным врачом центральной больницы Дамаска, директором больницы «Хайдар-паша» в Стамбуле. С 1872 г. полковник османской армии. Один из создателей Болгарской академии наук в Браиле (Болгарское книжевное общество). Один из лидеров Консервативной партии, депутат Учредительного собрания, I Великого народного собрания и III Народного собрания. Во время режима полномочий министр внутренних дел и вероисповедания (1881–1883). Поддерживал политику Стефана Стамболова, направленную на улучшение положения болгар, оставшихся на территориях Османской империи. 24 (12) февраля 1892 г. убит террористом на улице в Стамбуле; похоронен в Пловдиве.

303

В оригинале:

«— Що там?

— Болница» (Прим. перев.).

304

Сладко — фрукты, сваренные в сахарном сиропе. По болгарской традиции им встречают и потчуют почетных гостей.

305

В оригинале: «Ребята три дня уже ничего не кушали, нет ли хлеба да сыря?» (Прим. перев.)

306

Речь идет о винтовке Пибоди-Мартини, или М 1874, изготавливавшейся в США в 1869–1871 гг. фирмой «Пибоди». После проведенной в Османской империи военной реформы 70-х гг. XIX в. стала основной винтовкой солдат османской армии времен русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

307

В оригинале: «Какые вы, пършивыя болгари, не знаю! Не вы ли кричали от турок и так, что сдалеко привезли сюда и нас, оставших и семья, и все; тепер же, что за дело, их берегите. Ступай к черту!» (Прим. перев.)

308

Шепелев Александр Александрович (1841–1887) — русский военачальник и военный историк. В русско-турецкую войну 1877–1878 гг. был губернатором Пловдива, после нее состоял членом Европейской комиссии по устройству Восточной Румелии.

309

Речь идет о Мак-Гахане Януарии Алоизии (1844–1878) американском военном корреспонденте «Нью-Йорк Геральд» и лондонской «Дейли ньюс», прославившемся своими статьями о зверствах башибузуков в Болгарии в 1876 г., получившими широкий общественный резонанс в Европе.

310

Буквально: «Клянусь Богом!» (Прим. перев.).

311

Здесь: «армия» (Прим. перев.); относится к войскам Сулеймана-паши.

312

Речь идет о Сайн-Витгенштейн-Берлебурге Фердинанде Карловиче (1834–1888), генерал-лейтенанте русской армии из рода Витгенштейнов.

313

Имеется в виду Александр I Баттенберг.

314

Речь идет о Мингрельском Николае Давидовиче (Нико Дадиани; 1847–1903), последнем владетельном князе Мегрелии.

315

Карлово — город в Болгарии, в котором родился болгарский революционер В. Левски, апостол болгарской революции.

316

Калофер — город в Болгарии, в котором родился болгарский поэт-революционер Христо Ботев.

317

Кафана — кофейня.

318

Калаузин — сопровождающий, охранник.

319

В оригинале:

«— Где же они?

— В дому.

— Приведите их, пожалоста, скорее сюда!

— Сейчас» (Прим. перев.).

320

Рекогносцировка — осмотр позиций противника и местности тетра военных действий.

321

В оригинале:

«— Разорили к Каяджику железницу да станцию.

— Не так хорошо сделали; лучше было разорит мост у Тырново-Сеймен. Железницу до сих пор должно быт и поправили.

— Беда же было бы это; скоро нужным бы был и нам этот мост, и не непоправить» (Прим. перев.).

322

В оригинале:

«— Душанов, плохо.

— Что?

— Разорили к Каяджику железницу и скорее назад.

— Мост к Тырново-Сеймен должно было разорить.

— Нельзя было этот; сзади его больше чем 50 тысяч турецкое войско было и не осталось бы ни едного от нас» (Прим. перев.).

323

В оригинале:

«— Как Ваши Царски Височества?

— Плохо, побил нас Сюлюман-паша.

— А теперь?

— Будем укрепиться здесь и не допустим его сюда» (Прим. перев.).

324

В оригинале: «Ваше благородие, що нам делать? Соседи выехали уже к Шипке, кварталь осталься пустой?» (Прим. перев.)

325

В оригинале: «Ступай дома, ты сукин сын, ты не болгар, ты жид, ступай!» (Прим. перев.)

326

Механа — корчма, трактир.

327

Кесяков Константин Искров (1839–1900) — российский и болгарский генерал. После школы уехал в Россию, где поступил в Московский университет, а затем — во Второе военное Константиновское училище. Во время войны сражался в рядах Болгарского ополчения, где в итоге возглавил 1-ю бригаду. Награжден золотой саблей «За храбрость» и орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Вместе с рядом военных участвовал в свержении Александра Баттенберга, а после контрпереворота был вынужден бежать в Россию, где его восстановили на русской военной службе.

328

Дряново — город в Болгарии.

329

Города в Румынии; Александрия во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. — один из основных пунктов обеспечения русской армии.

330

Наполеондор — французская золотая монета в 20 франков.

331

22 ноября (4 декабря) 1877 г. войска Сулейман-паши обрушили удар на Елену и разбили 5-тысячный Еленинский отряд 11-го корпуса под командованием генерала П. К. Домбровского.

332

Триест — город в Австро-Венгрии; после Первой мировой войны — в составе Италии.

333

Речь идет о Славянском благотворительном комитете — организации, возникшей в 1858 г. и занимавшейся сбором пожертвований и способствованием культурному развитию славянских стран.

334

Нарышкин Александр Алексеевич (1839–1916) — в 1876–1878 гг. уполномоченный славянских комитетов Москвы и Петербурга на Балканах.

335

Каравелов Любен Стойчев (1834–1879) — болгарский писатель, автор первых болгарских оригинальных романов, деятель национального возрождения, выпускник Московского университета.

336

Горний Студень (Горна-Студена) — село близ Плевны, где находилась квартира великого князя Николая Николаевича (Старшего).

337

Вессель-паша — турецкий военачальник, командующий Балканской армией. После сражения при Шейново 28 декабря 1877 г. (9 января 1878 г.) сдался русским войскам с остатками армии.

338

Речь идет о князе Н. И. Святополк-Мирском.

339

Чешма — источник с водой, отведенной в трубу.

340

В оригинале:

«— Нельзя Господин; туть Господские лошади. Лучше привезти к натам.

— А где же ваши?

— Вот в соседном доме» (Прим. перев.).

341

От города Станимака (ныне — Асеновград), славящегося своим виноделием (Прим. перев.).

342

Петмез — густо сваренный сок из винограда, сахарной свеклы, сахарного тростника, тыквы и др., близкий к повидлу.

343

В оригинале: «Вы ли, Душанов? Садитесь» (Прим. перев.).

344

Хилков Михаил Иванович (1834–1909) — русский государственный деятель, предприниматель. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. был представителем Красного Креста в Болгарии. В 1883 г. возглавлял Министерство общественных зданий, земледелия и торговли Болгарии.

345

В оригинале: «В монастыре кажется, а должно быть спать. Очень поздно разстались с нашим, который тоже еще спит» (Прим. перев.).

346

Суварии — вооруженные всадники.

347

В оригинале:

«— Наши должно быт до сих пор в Филипополе. Сюлеман-паша удрал чрез Родопах. Настало перемирие и вот Сервер-паша идет к Главнокомандующему парламентером.

— Слава Богу! Вы же где будете?

— В конаке, зайдите ко мне, сейчас же» (Прим. перев.).

348

В оригинале: «Сейчас прийду» (Прим. перев.).

349

Буквально: «Кто дал, кто взял — неизвестно». Аналогично русской пословице: «У семи нянек дитя без глазу».

350

10 октября 1878 г. Временное русское управление было перенесено из Пловдива. Императорским комиссаром с марта 1878 г. был князь А. М. Дондуков-Корсаков.

351

От лат. «notabilis» — значительный. В средневековой Франции члены собрания, созывавшегося королем для решения важнейших государственных проблем.

352

Помянов Константин Ангелов (1850–1913) — болгарский политик, юрист и публицист.

353

Недев Евлоги Георгиев — один из богатейших болгарских предпринимателей конца XIX в., известный филантроп (здание ректората Софийского университета выстроено на купленной им территории на его средства). После смерти почти все свое имущество завещал на поддержку студентов, народных обществ, школ, библиотек, больниц и проч.

354

Греков Димитр Панайотов (1847–1901) — болгарский юрист и политик, премьер-министр в 1899 г. Родился в Российской империи в городе Болград (ныне — Украина).

355

Издательство Христо Груева Данова (1828–1911), родоначальника книгоиздания в Болгарии, основанное в 1857 г. «Марица» — первая общеболгарская газета, названа в честь крупнейшей на Балканском полуострове реки, текущей в Южной Болгарии.

356

Начович Григор Димитров (1845–1920) — болгарский политик и дипломат. В 1876 г. участвовал в отправке добровольцев на Сербо-турецкую войну; во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. сопровождал русский Генеральный штаб. После войны был редактором газеты «Марица».

357

Гешов Иван Евстратиев (1849–1924) — болгарский политик, один из основателей и лидер Народной партии. Премьер-министр в 1911–1913 гг., председатель Болгарской академии наук, Болгарского Красного Креста.

358

Славейков Петко (1827–1895) — болгарский поэт, публицист, фольклорист и политик.

359

Каравелов Петко Стойчев — болгарский политик, один из лидеров Либеральной, а позднее — Демократической партии, премьер-министр Болгарии в 1880–1881, 1884–1886, 1901–1902 гг. Брат писателя Любена Каравелова.

360

Стоянов Васил Димитров (1839–1910) — болгарский филолог и просветитель, один из создателей Болгарского литературного общества, ставшего основой для Болгарской академии наук.

361

Горанов Богдан Иванов (1847–1907) — болгарский ученый, политик и педагог.

362

Салабашев Иван Петров (1853–1924) — болгарский политик, математик, финансист.

363

Протосингел — первый помощник митрополита или патриарха. (Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1987. Т. 3. С. 384.)

364

Фенер — исторический район в Константинополе, на южной стороне Золотого Рога, где расположена резиденция константинопольского патриарха.

365

Орисницы — один из болгарских вариантов названия суджениц — мифологических существ женского пола, определяющих судьбу при рождении. Известны преимущественно у южных славян. (Славянские древности: Этнолингвистический словарь в 5-ти томах. Т. 5. М., 2012. С. 199–203.)

366

Бурмов Тодор Стоянов (1834–1906) — болгарский просветитель, борец за церковную независимость. В 1878 г. губернатор Пловдива, в 1879 г. — Софии; первый болгарский премьер-министр (1879 г.)

367

Киперт Иоганн Самуил Генрих (1818–1899) — немецкий географ и картограф, специализировавшийся на составлении исторических карт.

368

Антим I (в миру — Атанас Михайлов Чалыков; 1816–1888) — первый болгарский автокефальный экзарх (с 1872 г.). После попыток ознакомить европейскую общественность с методами подавления Апрельского восстания под давлением Порты был смещен с поста экзарха. После войны был председателем Учредительного собрания, принявшего Тырновскую конституцию.

369

Пангалти — квартал в Константинополе. В 1876 г. в квартале Пангалти была построена русская Никольская больница.

370

Шаховской Сергей Владимирович (1852–1894) — российский государственный деятель, активный участник Российского Красного Креста, который и представлял в Болгарии и Румынии во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

371

Рашеев Васил Николов (1821–1907) — известный болгарский торговец и деятель просвещения. В 1832 г. по приглашению дяди переехал в Одессу, где успешно занялся самостоятельной торговлей

372

Имеется в виду Кишелски Иван Попкиров (на русский манер Иван Карлович Кишельский, 1826–1880) — русский генерал-майор болгарского происхождения. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. принимал участие в формировании Болгарского ополчения, был командиром четы добровольцев. Затем служил во Временном русском управлении Болгарии, остался на родине, был губернатором Видина и Варны.

373

Мидхат-паша (1822–1883) — османский государственный деятель, сторонник реформ и принятия в 1876 г. конституции. В 1860-е гг. глава Дунайского вилайета, включавшего большую часть Болгарии, где активно проводил политику реформ и модернизации.

374

Стационер — судно, постоянно находящееся на стоянке в иностранном порту.

375

Фундуклеевская женская гимназия — первая в Киеве женская гимназия, первая женская гимназия в Российской империи. Основана в 1860 г. бывшим киевским губернатором и меценатом Иваном Фундуклеем, который пожертвовал в пользу гимназии собственную усадьбу, а также выделил из собственных средств ежегодные средства на ее содержание.

376

Величков Константин Петков (1855–1907) — болгарский писатель и политик. Участвовал в подготовке Апрельского восстания, был арестован и осужден на смерть, но освобожден после вмешательства европейской комиссии. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. был переводчиком в русских войсках, после войны — председатель окружного административного суда в Татар-Пазарджике.

377

Тишев Георги Йорданов (1883–1892) — болгарский политик, секретарь Болгарской экзархии (1872–1877). Вместе с экзархом Антимом был смещен и арестован. Вернувшись в Болгарию, занимал различные посты во Временном русском управлении.

378

Цанков Драган Киряков (1828–1911) — болгарский политик, глава правительства, участвовал в обсуждении и выработке Тырновской конституции, основал и на долгие годы возглавил Прогрессивно-либеральную партию.

379

Петков Димитр Николов (1858–1907) — болгарский политик, общественный деятель. Родился на территории Румынии, в 1875 г. переехал в Одессу, где попал в среду болгарских эмигрантов и уже годом позже участвовал в Сербо-турецкой войне. В русско-турецкую войну 1877–1878 гг. был добровольцем в болгарском ополчении, в боях потерял руку. Александр II лично наградил его Георгиевским крестом. Впоследствии — кмет Софии и премьер-министр (1906–1907).

380

Тилев Георги (1843–1912) — болгарский революционер и духовный деятель. После Апрельского восстания эмигрировал в Россию, вернулся с русскими войсками, был сотрудником при главной квартире и канцелярии князя Черкасского.

381

Молчанов Александр Николаевич (1847–1915) — российский журналист. С 1870-х гг. сотрудничал с газетой «Новое время». После русско-турецкой войны 1877–1878 гг. вышли его книги «Путевые письма, повести, рассказы и наброски», «Между миром и конгрессом».

382

После подавления Апрельского восстания Д. Цанков и М. Балабанов отправились в поездку по европейским столицам, чтобы ознакомить европейское общество с ужасами подавления восстания. В Лондоне в честь них был дан банкет и прием у лидера либеральной партии лорда Джона Рассела. В спонтанной речи М. Балабанов красочно описал тяжесть положения болгар. 10 октября 1876 г. она была опубликована в одной из самых авторитетных газет «Дейли ньюс».

383

Robert college — американская школа в Константинополе, одно из лучших учебных заведений Османской империи, в ней обучалось значительное число болгар. Основана в 1863 г.

384

Румынской пропагандой того времени преувеличивалась роль румынской армии, взятие Плевны изображалось как «румынское национальное дело». Первый румынский полнометражный фильм повествовал о русско-турецкой войне 1877–1878 гг., изображая сначала провал русской армии, а затем ее обращение за помощью к Румынии. По версии авторов кино, именно выступление румын решило судьбу Балкан, Александр II же представлен не более чем соратником короля Кароля I. (Бутучел Р. «Он освободил не только крестьян…» // Родина. 2014. № 4. С. 44.)

385

Кароль I Гогенцоллерн-Зигмаринген (1839–1914) — господарь Валахии и Молдавии (1886–1881), первый король Румынии (1881–1914).

386

Драма равна четверть оки.

387

Долина реки Стряма.

388

В оригинале — «млин», диалектное название баницы — традиционного болгарского пирога из раскатанного теста (чаще всего с брынзой).

389

Илич Михалаки — австро-венгерский чиновник, переводчик и писарь в австро-венгерском вице-консульстве в Пловдиве.

390

Издательство «Христо Г. Данов», основанное в 1857 г. известным болгарским учителем, основоположником книгоиздания в Болгарии Христо Груевым Дановым.

391

Богдан Филов (Прим. авт.).

392

В оригинале «абаджилък» — дословно «изготовление абы». Аба (она же — салтамарка) — традиционная болгарская мужская верхняя одежда до талии, открытая спереди, с прямым рукавом, с воротником или без воротника.

393

Павликианство — средневековая ересь. Зародилась в VII в. в Армении. На Балканах широко распространилась еще во времена Византийской империи. В XVII–XVIII вв. часть павликиан в регионе приняли католичество.

394

Народная партия — болгарская политическая партия, существовавшая с 1894 по 1920 г. Сформировалась из представителей Консервативной партии и Народной партии Восточной Румелии.

395

Прогрессивно-либеральная партия, называемая так по имени своего лидера Драгана Цанкова.

396

Первая болгарская драма с оригинальным сюжетом, написана Климентом Тырновским (в миру — Васил Друмев), известным болгарским писателем и политиком, митрополитом, дважды премьер-министром. Повествует об убийстве в 1196 г. в результате заговора царя Ивана Асеня I его приближенным Иванко.

397

Чифликчия (от «чифтлик» — поместье) — турецкий владелец поместья.

398

Абдул-Гамид II — султан Османской империи в 1876–1909 гг.

399

«Колокол» — первая русская революционная газета. Издавалась А. И. Герценом и Н. П. Огаревым в Лондоне в 1857–1867 гг. В России была запрещена.

400

Видимо, хинина сульфат, широко применявшийся для борьбы с малярией.

401

Дружина — боевая единица, равная батальону.

402

Мюдюрин — турецкий чиновник, стоящий во главе нахии, в которую входило небольшое количество сел.

403

Имеются в виду Родопские горы, юг современной Болгарии. По итогам Берлинского конгресса проживающее здесь болгарское население осталось под властью Турции. Возвращение этих земель произошло по итогам 1-й Балканской войны (1912–1913).

404

Имеется в виду Первая Балканская война (1912–1913), в которой против Османской империи сражались Болгария, Сербия, Греция и Черногория.

405

Н. Н. Обручев после окончания русско-турецкой войны 1877–1878 гг. был отправлен с миссией на Балканы. Он должен был встретиться с султаном и донести до него мысль, что никто не оспаривает прав Константинополя на ввод войск в Восточную Румелию, но ситуация в провинции такова, что приведет лишь к дополнительным проблемам. После этого он отправился в саму Восточную Румелию, 25 апреля выступил в Пловдиве. Суть его речи сводилась к тому, что болгары стали хозяевами своей страны, Россия для этого сделала все, что могла. Задача болгар — не растерять полученное, не дать туркам повода для ввода войск. «Отныне ваше положение прочно; пользуйтесь его благами без всяких опасений, благодарите за них Творца, благодарите русский народ и храните навсегда неизгладимую благодарность к великому царю-освободителю нашему. Помолимся же о сохранении и продлении драгоценнейших дней Его!» — заявлял он. (Айрапетов О. Р. Забытая карьера «русского Мольтке». Николай Николаевич Обручев (1830–1904). СПб., 1998).

406

Вали — губернатор провинции в Османской империи (вилайета).

407

В оригинале — директоры-министры.

408

Цинцары — македонские румыны.

409

Видимо, автор имеет в виду последовавший режим полномочий князя, приостановивший действие конституции страны (1881–1882), затем объединение с Восточной Румелией, не получившее одобрение Петербурга.

410

Богориди Александр (1822–1910) — болгарский государственный деятель и дипломат. По протекции императора Александра II и с согласия Великих держав в 1879 г. был назначен управляющим Восточной Румелии, занимал этот пост до 1884 г.

411

Имеется в виду Александр II, император Всероссийский.

412

Скобелев Дмитрий Иванович (1821–1879) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-лейтенант, командующий Кавказской казачьей дивизией и несколькими отрядами русских войск. Отец генерала М. Д. Скобелева.

413

Война Османской империи была объявлена Россией 12 апреля 1877 г.

414

Дерфельден Иван Платонович (1849–1913) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. штабс-ротмистр, адъютант великого князя Николая Николаевича (Старшего). Впоследствии генерал-лейтенант. Старший брат Х. П. Дерфельдена.

415

Николай Николаевич (Младший) (1856–1929) — великий князь; сын великого князя Николая Николаевича (Старшего), внук императора Николая I, племянник императора Александра II. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. капитан, состоял для особых поручений при главнокомандующем действующей армией на Европейском театре военных действий. Впоследствии генерал от кавалерии. В 1914–1915 гг., во время Первой мировой войны, — Верховный главнокомандующий. Умер в эмиграции.

416

Сухотин Николай Николаевич (1847–1918) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. подполковник Генерального штаба, полковник, состоял в распоряжении главнокомандующего действующей армией на Европейском театре военных действий, затем начальник штаба кавалерии Ески-Загренского отряда и помощник начальника штаба всей кавалерии Западного отряда. Впоследствии генерал от кавалерии, член Государственного совета.

417

Олтеница (Ольтеница) — город в Румынии.

418

Туртукай — турецкая крепость. Ныне город Тутракан в Болгарии.

419

Имеется в виду Липинский Александр Иосифович (1830–1882) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. полковник, командир 35-го пехотного Брянского полка, входившего в 9-ю пехотную дивизию; один из героев войны, в 1878 г. произведен в генерал-майоры.

420

8-й гусарский Лубенский полк входил в состав Рущукского отряда цесаревича Александра (будущего Александра III).

421

Кроки — чертеж участка местности, выполненный глазомерной съемкой.

422

Бардина (болг. Вардим) — остров на Дунае, область Велико-Тырново, район Свиштов; третий по величине остров в болгарском сегменте реки.

423

Знак отличия Военного ордена (с 1913 г. — Георгиевский крест) — награда за храбрость в бою для нижних чинов в Российской империи. Учрежден в 1807 г., в 1856 г. разделен на четыре степени. Упразднен в 1917 г., во время Гражданской войны существовал в некоторых белых армиях.

424

Якубовский Иван Иосифович (1838–1911) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. полковник, начальник штаба 14-й пехотной дивизии. Впоследствии генерал от инфантерии, член Военного совета.

425

Ласковский Федор Павлович (1843–1905) — адъютант великого князя Николая Николаевича (Старшего), капитан, участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Впоследствии генерал-лейтенант. Участвовал в переправе у Систова 27 (15) июня и во взятии Шипкинского перевала 5–7 июля. Будучи офицером инженерных войск, руководил укреплением позиций на Шипке и у Сельви, разработкой Иметлийского перевала, при переходе которого 6–8 января (25–27 декабря) был ранен. После войны продолжал исполнять обязанности адъютанта великого князя Николая Николаевича Старшего, затем командовал отдельными частями до корпуса включительно.

426

Вероятно, имеется в виду Котельников Виктор Иванович. В 1878–1883 гг. подполковник Генерального штаба, штаб-офицер для особых поручений при Военном министерстве Княжества Болгария.

427

Субалтерн-офицер — в русской армии периода 1877–1878 гг. младший офицер роты, эскадрона или батареи.

428

Мальцов Александр Павлович (1848–1899) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. капитан Генерального штаба, обер-офицер при штабе 8-го армейского корпуса. Впоследствии генерал-майор.

429

4-я стрелковая бригада в 1877–1878 гг. состояла из 13-го, 14-го, 15-го и 16-го стрелковых батальонов.

430

Мещерский Эммануил Николаевич (1832–1877) — князь. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. полковник, командир 1-й батареи 14-й артиллерийской бригады. Погиб в бою при обороне Шипкинского перевала.

431

Скалон Дмитрий Антонович (1840–1919) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. полковник, адъютант великого князя Николая Николаевича (Старшего). Впоследствии генерал от кавалерии.

432

Левицкий Николай Васильевич (1836—?) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. полковник, старший адъютант штаба действующей армии на Европейском театре военных действий, штаб-офицер для поручений при штабе Рущукского отряда. Впоследствии генерал-лейтенант.

433

Дмитровский Виктор Иванович (1834–1902) — русский военачальник, участник Кавказской войны, Крымской войны 1853–1856 гг., Туркестанских походов и русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Во время последней — полковник, генерал-майор, начальник штаба 8-го армейского корпуса. После войны командовал соединениями до корпуса включительно. Впоследствии генерал от инфантерии.

434

Штакельберг (Стакельберг) Густав Эрнестович (1853–1917) — граф. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. ординарец великого князя Николая Николаевича (Старшего). Впоследствии генерал-лейтенант. Убит во время Февральской революции.

435

Коннопионеры — конные саперные подразделения.

436

Долина реки Тунджа, или Долина Роз, — долина с южной стороны Балканского хребта, из нее через Балканы на север идут Шипкинский, а восточнее — Хаинкиойский перевалы.

437

36-й пехотный Орловский полк входил в 9-ю пехотную дивизию.

438

Дерожинский Валериан Филиппович (1826–1877) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-майор, командир 2-й бригады 9-й пехотной дивизии. Смертельно ранен 25 (13) августа при обороне Шипкинского перевала и был первым генералом, погибшим в ходе войны с Турцией.

439

Орлов Давид Иванович (1840–1916) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. полковник, генерал-майор, командир 30-го Донского казачьего полка, командир 1-й бригады 2-й казачьей дивизии. Впоследствии генерал-лейтенант.

440

3–5 (15–17) января 1878 г. под г. Филиппополем (на тур. Филибе, ныне Пловдив) русскими войсками под командованием И. В. Гурко была разбита турецкая армия.

441

Греков Митрофан Ильич (184–1915) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. полковник, командир 30-го Донского казачьего полка. Впоследствии генерал от кавалерии.

442

54-й пехотный Минский полк.

443

Верещагин Сергей Владимирович (1845–1877) — во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. ординарец генерала М. Д. Скобелева. Убит под Плевной.

444

Верещагин Василий Владимирович (1842–1904) — русский художник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. находился в действующей армии. Погиб при потоплении эскадренного броненосца «Петропавловск» во время русско-японской войны (1904–1905).

445

Имеется в виду русско-турецкая война 1828–1829 гг., закончившаяся Адрианопольским миром.

446

Имеется в виду Крымская война 1853–1856 гг.

447

Галл (Галь) Александр Александрович (1831–1904) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-майор, генерал для поручений при главнокомандующем действующей армии на Европейском театре военных действий; отец фрейлины ее императорского величества Е. А. Адлерберг.

448

Дерфельден Христофор Платонович (1851–1909) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. корнет, поручик, ординарец главнокомандующего действующей армией на Европейском театре военных действий. Младший брат Дерфельдена Ивана Платоновича, адъютанта великого князя Николая Николаевича (Старшего).

449

После боя под Телишем 12 (24) октября 1877 г. турки после пыток убили всех русских раненых, а также надругались над телами убитых. Лейб-гвардейский Егерский полк потерял в бою 57 % от офицерского и 42 % солдатского состава. Турецкие зверства послужили художнику В. В. Верещагину сюжетом для его картин «Победители» и «Побежденные».

450

Второй штурм Плевны 18 (30) июля 1877 г. окончился неудачей русских войск.

451

14-й уланский Ямбургский полк.

452

Речь идет о будущем императоре Александре III.

453

Раух Оттон Егорович (1834–1890) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-майор, помощник начальника Передового отряда действующей армии на Европейском театре военных действий, командующий 1-й гвардейской пехотной дивизией.

454

По свидетельствам очевидцев, П. П. Калитин умер сразу же на поле боя. Болгарские ополченцы пытались вынести тело своего командира, но вынуждены были его оставить, спасаясь от турок.

455

8-й драгунский Астраханский полк входил в 8-ю кавалерийскую дивизию.

456

9-й гусарский Киевский полк входил в 9-ю кавалерийскую дивизию.

457

1-й лейб-драгунский Московский полк входил в 1-ю кавалерийскую дивизию.

458

Кареев, майор. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. командир 2-го эскадрона 8-го гусарского Киевского полка.

459

Болгарени — ныне Големи-Болгарени, село в Болгарии.

460

Имеются в виду яростные атаки турками русских войск на Шипкинском перевале 9–14 (21–26) августа 1877 г.

461

До перевода на русский фронт корпус Сулеймана-паши воевал в Черногории.

462

Гамбургер Андрей Федорович (1821–1899) — русский дипломат. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. тайный советник, статс-секретарь, член совета Министерства иностранных дел, управляющий департаментом личного состава и хозяйственных дел МИДа, ближайший помощник министра иностранных дел светлейшего князя А. М. Горчакова; находился на театре военных действий.

463

Бехтольсгейм Антон Фрейхер фон Маушенхейм (1834–1904) — австрийский военачальник. Во время русско-турецкой войны — полковник, австрийский военный агент в Санкт-Петербурге, находился при русской главной квартире. Впоследствии генерал от кавалерии.

464

Дрентельн Александр Романович (1824–1888) — генерал-адъютант, командующий Киевским военным округом (1872–1877), принял участние в русско-турецкой войне 1877–1878 гг. в качестве начальника военных сообщений действующей армии. Впоследствии генерал от инфантерии. Главноуправляющий 3-м отделением Собственной его императорского величества канцелярии (1878–1880); затем вновь командующий Киевским военным округом (1881–1888).

465

По условиям Парижского мира 1856 г., завершившего Крымскую войну, России запрещалось иметь военный флот на Черном море. В 1870 г. Россия отказалась от выполнения этого условия, но к 1877 г. флот на Черном море еще не был построен.

466

Имеется в виду Франц Иосиф I (1830–1916) — император Австрии (1848–1916).

467

По решению Берлинского конгресса, завершившего русско-турецкую войну 1877–1878 гг., Босния и Герцеговина были оккупированы Австро-Венгрией на неопределенный срок. До 1908 г. провинция формально была в совместном управлении Османской империи и Австро-Венгрии, затем аннексирована Австро-Венгрией.

468

Сельви — ныне город Севлиево в Болгарии.

469

Имеретинский (Багратион-Имеритинский) Александр Константинович (1837–1900) — светлейший князь, русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 187–1878 гг. генерал-майор, генерал-лейтенант, состоял при главной квартире, наблюдающий за осадой Плевны, командующий 2-й пехотной дивизией, командующий особым отрядом для взятия Ловчи, начальник штаба отряда обложения Плевны. Впоследствии генерал от инфантерии, член Государственного совета, варшавский генерал-губернатор.

470

Тутолмин Иван Федорович (1830–1908) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-майор, командир 1-й бригады Кавказской казачьей дивизии.

471

Линейцы — казаки Кавказского линейного казачьего войска, которые в 1860 г. при формировании Кубанского казачьего войска перешли в него. Это потомственные донские и волжские казаки, переселившиеся на Среднюю Кубань после вхождения Кубани в состав Российской империи в 80-е-гг. XVIII в. До 60-х гг. XIX в. эти иррегулярные войска обеспечивали освоение Северного Кавказа. Их штаб располагался в Пятигорске, а потом в Ставрополе.

472

Кулебякин Парфентий Терентьевич (1836–1906) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. ротмистр, командир лейб-гвардии Терского эскадрона Собственного его императорского величества конвоя. Впоследствии полковник.

473

В 3-ю бригаду 2-й гвардейской кавалерийской дивизии входили лейб-гвардии Гродненский гусарский полк и лейб-гвардии Уланский его величества полк.

474

Враца — город в Болгарии.

475

Берковац — ныне Берковица, город в Болгарии.

476

Ихтиман — город в Болгарии.

477

Татар Пазарджик (Татар-Базарджик) — ныне Пазарджик, город в Болгарии.

478

Тальма А. Лейб-гвардии Уланский Его Величества полк в кампанию 1877–1878 гг. Варшава, 1897.

479

Зотов Павел Дмитриевич (1824–1879) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-лейтенант, командир 4-го армейского корпуса. Впоследствии генерал от инфантерии.

480

Чингисхан Губайдула (1840–1909) — князь, русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. полковник, флигель-адъютант.

481

Богот — ныне Богатово, село в Болгарии.

482

Микре — село в Болгарии.

483

Турски-Издвор — село в Болгарии.

484

Тетевен (Тетевень) — город в Болгарии.

485

Победы в боях под Горным Дубняком (ныне село Горни-Дыбник в Болгарии) и Телишем позволили русским войскам полностью блокировать Плевну.

486

Старый Искер — ныне Искыр, город в Болгарии.

487

Горный Метрополь — ныне Горна-Митрополия, деревня, а теперь город в Болгарии.

488

Курган под Плевной.

489

Данилов Михаил Павлович (1825–1906) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-майор, командующий 3-й гренадерской дивизией, включавшей в себя 9-й гренадерский Сибирский, 10-й гренадерский Малороссийский, 11-й гренадерский Фанагорийский и 12-й гренадерский Астраханский полки. Впоследствии генерал от инфантерии, член Военного совета.

490

Гарнизон Плевны капитулировал 28 ноября (10 декабря) 1877 г.

491

Осман Нури-паша (1832–1900) — турецкий военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. мушир, руководитель обороны Плевны, отбил три штурма русских войск. 28 ноября (10 декабря) при неудачной попытке прорыва блокады крепости был ранен в бок, после чего гарнизон крепости капитулировал.

492

34-й пехотный Севский полк входил в 9-ю пехотную дивизию.

493

Великий князь Николай Николаевич (Старший) во время Крымской войны принимал непосредственное участие в обороне Севастополя, руководя инженерными работами на укреплениях.

494

33-й пехотный Елецкий полк входил в 9-ю пехотную дивизию.

495

Бодиско Константин Константинович (1831–1902) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал-майор, командир 2-й бригады 13-й кавалерийской дивизии. Впоследствии генерал от кавалерии, член Военного совета.

496

13-й драгунский Военного ордена полк входил в 13-ю кавалерийскую дивизию.

497

Клевезаль Владимир Николаевич (1835 — после 1901) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. полковник, командир 1-го батальона лейб-гвардии Измайловского полка, командир 36-го пехотного Орловского полка. В сражении под Еленой тяжело ранен и взят в плен. Впоследствии генерал-лейтенант.

498

Мокотовское поле — плац в Варшаве, где проводились парады и смотры войск. Ныне парк имени Ю. Пилсудского.

499

9-й драгунский Казанский полк входил в 9-ю кавалерийскую дивизию.

500

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) — русский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. подполковник, состоял в распоряжении главнокомандующего действующей армией на Европейском театре военных действий; затем начальник штаба 16-й пехотной дивизии. Прославился как сподвижник М. Д. Скобелева. Ранен во время перехода Балканских гор. Впоследствии генерал от инфантерии, участник русско-японской (1904–1905) и Первой мировой войн, военный министр (1898–1904).

501

Родопские горы — горный массив на юге Болгарии и севере Греции.

502

Чаталджа — в современной Турции Чаталджа (Четалджа) — центр одноименного района провинции Стамбул, занимающий часть полуострова Чаталджа в европейской части страны, между Черным и Мраморным морями и проливом Босфор. В истории русской армии Чаталджа известна занятием ее в 1878 г. частями под командованием М. Д. Скобелева в ходе русско-турецкой войны. С ней также связана история русской военной эмиграции. С окончанием гражданской войны, после эвакуации Русской армии под командованием генерала П. Н. Врангеля из Крыма в ноябре 1920 г., в лагерь Чаталджа недалеко от Константинополя прибыл Донской корпус армии под командованием генерал-лейтенанта Ф. Ф. Абрамова. Донские казаки были расположены в ряде лагерей, в которых проживали в крайне стесненных условиях, испытывая немалые лишения. Они пробыли в Чаталдже до марта 1921 года, когда Донской корпус был перевезен на остров Лемнос (греческий остров в Эгейском море). В числе знаков, учрежденных приказом главкома в память о пребывании Русской армии на чужбине, установлен знак в виде прямого равностороннего черного креста с горизонтальной надписью «Чаталджа» и указанием годов пребывания в лагере («1920–1922») в верхней и нижней частях.

503

Родосто — ныне Текирдаг, город в Турции.

504

Дондуков-Корсаков А. М. Мои воспоминания. 1840–1844 // Старина и новизна. Кн. 5. СПб., 1902. С. 158–223; Дондуков-Корсаков А. М. Мои воспоминания. 1845–1846 // Старина и новизна. Кн. 6. СПб., 1903. С. 41–207; Дондуков-Корсаков А. М. Князь Михаил Семенович Воронцов // Старина и новизна. Кн. 5. СПб., 1902. С. 119–154; Дондуков-Корсаков А. М. Воспоминания о кампании 1855 года в Азиатской Турции // Кавказский сборник. Т. 1. Тифлис, 1876. С. 289–368; Дондуков-Корсаков А. М. Действия на левом фланге при сражении у Кюрюк-Дара. 24 июня 1854 г. // Старина и новизна. Кн. 5. СПб., 1902. С. 224–234; Дондуков-Корсаков А. М. Из воспоминаний // Старина и новизна. Кн. 7. СПб., 1904. С. 1–6. Дондуков-Корсаков А. М. Слепцов // Старина и новизна. Кн. 5. СПб., 1902. С. 155–157.

505

Бобринский Владимир Алексеевич (1824–1898) — сахарозаводчик, министр путей сообщения (1869–1871). Владелец местечка Смела в Черкасском уезде Киевской губернии, где его отцом было организовано сахарное производство, дававшее большие доходы.

506

Лопухина-Демидова Ольга Валериановна (1841–1926) — супруга Н. П. Лопухина-Демидова, участника русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Владелица имения Корсунь Каневского уезда Киевской губернии, где содержала больницу и несколько училищ.

507

Речь идет о неудачных штурмах Плевны в июле — августе 1877 г.

508

Имеется в виду 1-й Забалканский поход Передового отряда генерала И. В. Гурко в июне — июле 1877 г., окончившийся отступлением русских войск из Забалканской Болгарии.

509

Имеется в виду Рущукский отряд цесаревича Александра Александровича (будущего Александра III), который должен был обеспечить безопасность основных сил русских войск со стороны Рущука.

510

Русская армия заключила контракт на поставки продовольствия войскам с товариществом «Горвиц, Грегер и Коган», которое не справлялось с обеспечением войск всем необходимым.

511

Голицын Борис Федорович (1821–1898) — князь, генерал-лейтенант, участник Венгерского похода 1849 г. и подавления польского мятежа 1863–1864 гг. С 1874 г. в отставке.

512

Яссы — город в Румынии. Бывшая столица Молдавского княжества.

513

Имеется в виду Милютин Дмитрий Алексеевич.

514

Ган Александр Федорович (1809–1895) — барон, генерал от инфантерии, участник Крымской войны 1853–1856 гг. и русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Д. А. Милютин писал в дневнике, что «Ган и князь [А. И.] Шаховской — хорошие люди, но не заявившие ничем своих военных способностей». Ган был уволен от командования, так как чувствовал «свою старость и бессилие», и назначен членом Александровского комитета о раненых.

515

Чертков Михаил Иванович (1829–1905) — генерал-лейтенант, участник Кавказской войны. В 1877 г. состоял в свите Александра II. С 25 (13) сентября исполнял должность Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора и командующего войсками Киевского военного округа. С 1881 г. член Государственного совета. С 1901 г. Варшавский генерал-губернатор и командующий Варшавским военным округом.

516

Михаил Александрович Дондуков-Корсаков (1853–1901) и Николай Александрович Дондуков-Корсаков (1858–1896).

517

Речь идет о 1-м уланском Санкт-Петербургском его величества короля Баварском полке.

518

Филофей (Успенский) (1808–1882) — митрополит Киевский и Галицкий.

519

Драгомирова София Абрамовна (1845–1912) — жена генерала М. И. Драгомирова. Известна как автор книги «В помощь хозяйкам. Рецепты разных блюд и заготовок».

520

Козлянинов Николай Федорович (1818–1892) — генералотинфантерии, участник Кавказской войны и Крымской войны 1853–1856 гг. В 1869–1872 гг. командовал Киевским военным округом.

521

Нарышкина Александра Николаевна (1839–1918) — жена Э. Д. Нарышкина, сестра известного юриста и философа Б. Н. Чичерина. Занималась благотворительностью.

522

Чичерин Борис Николаевич (1828–1904) — юрист и философ, один из поздних западников. В 1870-е годы занимался земской деятельностью, в 1882–1883 гг. — московский городской голова.

523

Нарышкин Эммануил Дмитриевич (1813–1901) — крупный землевладелец и благотворитель.

524

Фратешти (ныне Фетешти) — город в Румынии. Первое упоминание относится к 1528 г.

525

Павел Александрович (1860–1919) — великий князь, сын императора Александра II, во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. поручик.

526

Унгены (ныне Унгень) — город в Молдавии, первое упоминание датировано 1462 г.

527

Положение обязывает (фр.).

528

Ныне город Текуч в Румынии.

529

Журжа — в XIX в. крепость; ныне — румынский город Джурджу, или Гюргево (напротив Русе на болгарском берегу Дуная).

530

Соллогуб Владимир Александрович (1813–1882) — чиновник и литератор. В 1877 г. в качестве историографа присутствовал при главной квартире действующей армии. Результатом его трудов стал «Дневник Высочайшего пребывания за Дунаем имп. Александра II в 1877 году».

531

Головачев Дмитрий Захарович (1822–1886) — командир Гвардейского экипажа в 1877 г. Начальник переправ через Дунай.

532

Аллер Александр Самойлович (1824–1895) — генерал-лейтенант, участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Во время войны командовал 32-й пехотной дивизией.

533

Речь о переправе через Дунай у Систова 27 (15) июня 1877 г. 14-я пехотная дивизия при поддержке других частей с боем переправилась через Дунай и взяла город Систов. Потери русских войск составили примерно 800 человек.

534

Адлерберг Александр Владимирович (1818–1888) — граф, приближенный и друг детства Александра II, министр императорского двора и уделов (1870–1881).

535

Речь идет о будущем императоре Александре III, который, будучи наследником, в 1877–1878 гг. командовал Рущукским отрядом.

536

Третий штурм Плевны состоялся 11–12 сентября (30–31 августа) 1877 г. и был отбит турками. Русские потери составили 43 000 человек, и еще 3000 потеряли союзные румыны.

537

Речь идет о великом князе Николае Николаевиче (Старшем).

538

Радзивилл Лев Людвигович (1808–1885) — князь, русский генерал польского происхождения. Участвовал в подавлении польского восстания 1830–1831 гг., венгерском походе 1849 г., Крымской войне 1853–1856 гг.

539

Мезенцов Николай Владимирович (1827–1878) — шеф жандармов и глава 3-го отделения. Участвовал в Крымской войне 1853–1856 гг. и в подавлении польского восстания 1863–1864 гг. Убит народовольцами.

540

Даргинская экспедиция 1845 г. велась на Кавказе против горцев. Целью операции был захват аула Дарго, где располагался Шамиль. Войска графа М. С. Воронцова взяли аул, но вынуждены были отступить. Шамиль не был пойман, и его влияние скоро усилилось вследствие относительной неудачи похода.

541

Имеется в виду участие Непокойчицкого в подавлении венгерского восстания в 1849 г. 5-й корпус генерала Александра Николаевича Лидерса (1790–1874) занял по соглашению с турецким правительством Молдавию и Валахию и оттуда вторгся в Трансильванию, принадлежавшую Австрийской империи. В боях с венгерскими мятежниками Лидерс проявил себя незаурядным полководцем.

542

Именно Непокойчицкий привлек к делу продовольствия армии своего знакомого купца Грегера, который образовал со своими партнерами товарищество «Грегер, Горвиц и Коган». По армии ползли слухи о том, что Непокойчицкий оказывал покровительство Товариществу.

543

Макшеев В. П. — действительный статский советник. В 1882 г. судим по «Интендантскому делу».

544

Матченко Иван Павлович (1850–1919) — русский педагог, общественный деятель, писатель.

545

Речь о переправе через Дунай у Систова 27 (15) июня 1877 г. 14-я пехотная дивизия при поддержке других частей с боем переправилась через Дунай и взяла город Систов. Потери русских войск составили примерно 800 человек.

546

Мольский Виталий Константинович (1829–1892) — участник Крымской войны 1853–1856 гг. и русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Отличился в битве при Инкермане, где был ранен, спасая знамя. С 1876 г. командир 54-го Минского полка. С 22 (10) сентября 1877 г. командовал 2-й бригадой 14-й пехотной дивизии. На Шипке был дважды ранен. С 1882 г. командовал бригадой 2-й гренадерской дивизии.

547

Далее Ф. Миняйло описывает бои на Шипке, продолжавшиеся с августа до декабря 1877 г. Турецкие войска Сулейман-паши безуспешно пытались выбить русский отряд с ключевого Шипкинского перевала.

548

Речь о сражении при Шипке-Шейнове 8–9 января 1878 г. (27–28 декабря 1877 г.), которое окончилось поражением турецких войск у подножия Шипкинского перевала.

549

Правильное написание Сан-Стефано.

550

Муж автора воспоминаний Михаил Лаврентьевич Духонин (1837–1895) командовал 55-м Подольским пехотным полком. После русско-турецкой войны 1877–1878 гг. — начальник штаба 4-го армейского корпуса, которым командовал М. Д. Скобелев.

551

Тирасполь — уездный город Херсонской губернии.

552

Далее Е. В. Духонина описывает переход от Тирасполя до Кишинева.

553

Далее Е. В. Духонина описывает поход, трудности при переправе через разлившийся Прут и вступление на территорию Румынии.

554

Уанча (Оанча) — деревня на реке Прут, рядом с границей Российской империи.

555

Рожаны (Рошкани) — небольшая румынская деревня на пути от Фальчи к Галацу.

556

Фальчи (Фельчу) — пограничный с Россией румынский город. Насчитывал в 1877 г. чуть более 1500 жителей. Известен тем, что здесь Петр I был окружен в ходе неудачного Прутского похода 1711 г.

557

Далее автор описывает поход до Бухареста и свою подготовку к работе сестрой милосердия.

558

«Туркестанцем» Е. В. Духонина называет полковника Алексея Андреевича Боголюбова, который командовал батальоном Подольского полка. Боголюбов был любимцем Драгомирова, и начальник 14-й пехотной дивизии специально пригласил его в свою дивизию. Боголюбов был тяжело ранен на Шипке 14 августа 1877 г.

559

Крестовоздвиженская община сестер милосердия была основана в 1854 г. по инициативе великой княгини Елены Павловны для помощи раненым. Сестры общины участвовали в пользовании раненых во время обороны Севастополя. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. община продолжила свою деятельность.

560

Коссинский Владимир Дмитриевич (1830–1889) — генерал-майор, участник Крымской войны 1853–1856 гг. и русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В 1877 г. инспектор госпиталей действующей армии. Участвовал в обороне Шипки. Во время войны заболел тифом и вынужден был вернуться в Петербург. После войны — член Главного военно-госпитального комитета.

561

Корженёвский Ипполит Осипович (1827–1879) — русский хирург польского происхождения, участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. в качестве помощника Н. И. Пирогова; начальник медицинской части в Рущукском отряде.

562

Лейхтенбергский Сергей Максимилианович (1849–1877) — герцог, генерал-майор, участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг.; состоял при цесаревиче Александре Александровиче. Погиб 12 октября 1877 г. во время разведки при Йован-Чифтлике, недалеко от Рущука.

563

Далее идет описание будней службы в лазарете.

564

Пятра (Пятра-Нямц) — город в северной части Румынии, недалеко от границы с Российской империей.

565

Далее Е. В. Духонина возвращается к описанию будней работы в лазарете.

566

Е. В. Духонина рассказывает далее о своих переживаниях из-за того, что ей предлагали вернуться в Россию.

567

Здесь автор описывает местность, по которой она следует к Тырново.

568

Абдул-Керим-Надир-паша (1807–1883) — турецкий маршал и главнокомандующий на Балканском театре в 1877 г. Участвовал в русско-турецкой войне 1828–1829 гг., в Крымской войне 1853–1856 гг., в которой неудачно командовал Анатолийской армией, в ряде карательных экспедиций в сербо-турецкой войне 1876 г. В 1877 г. действовал пассивно, за что был лишен командования и сослан на Родос.

569

Далее следует рассказ о въезде в Тырново.

570

Следует описание природы вокруг Тырново.

571

Войска И. В. Гурко атаковали Шипку с юга 17 (5) июля. С севера их поддерживали войска князя Н. И. Святополк-Мирского. В ночь с 18 (6) на 19 (7) июля турки оставили позиции у Шипки и горными тропами ушли в Калофер. Шипка оказалась в руках русских войск.

572

Далее идет описание жизни в Тырново.

573

Лясковец (Лясковица) — крупное село близ Тырново (с 1880 г. — город).

574

Родионов Николай Петрович (1825–1897) — генерал-майор, командир 53-го Волынского полка. Командовал полком с 1866 г. (более 10 лет). После производства в генерал-майоры получил в командование 1-ю бригаду 5-й пехотной дивизии. Участвовал с бригадой в штурме Плевны 30 августа.

575

19–20 (7–8) июля 1877 г. 5-я пехотная дивизия генерала Ю. И. Шильдер-Шульднера попыталась взять Плевну, но внезапно встретила упорное сопротивление и потерпела неудачу. Потери русских войск составили 2500 человек, почти треть наличных сил.

576

Домонтович Михаил Алексеевич (1830–1902) — генерал-майор, участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Исполнял обязанности Тырновского губернатора до февраля 1878 г. Затем работал в Болгарии и Персии. С 1881 г. возглавлял комиссию по описанию русско-турецкой войны; отец А. М. Коллонтай.

577

15 июля 1877 г. город взяли турки и устроили в нем резню, в которой погибло около 1500 жителей (при населении города на то время примерно в 7000 человек).

578

18 (30) июля 1877 г. произошел второй штурм Плевны. Решение о штурме было принято вопреки мнению Н. П. Криденера, не верившего в успех. Атаки проводились разрозненно, а значительные силы были оставлены в резерве. Штурм окончился провалом, и русские войска потеряли около 3500 человек. Вторая неудача под Плевной привела к переходу инициативы к туркам.

579

Далее рассказывается об устройстве госпиталя в Сельви.

580

Далее, рассказав о ложной тревоге в Тырново, автор возвращается к описанию своего быта в этом городе.

581

Е. В. Духонина говорит далее о пожаре, случившемся в Тырново 17 (5) августа.

582

Далее следует рассказ о расставании с мужем.

583

Автор описывает новую ложную тревогу, случившуюся в городе.

584

19 (7) августа перед небольшим Шипкинским отрядом показались войска Сулейман-паши (около 40 000 человек). 21 (9) августа последовала атака. Шипку обороняли войска генерал-майора Н. Г. Столетова (около 6000 человек). Несмотря на то что Столетов отразил все атаки, положение его отряда оставалось тяжелым. На Шипкинский перевал поспешили подкрепления из частей 9-й, 14-й дивизии и 4-й стрелковой бригады.

585

Генерал М. И. Драгомиров был ранен пулей в колено навылет утром 12 августа. Очевидно, Е. В. Духонина писала не 23 (11) августа, а несколько позже.

586

Юханцева Ольга Николаевна — одна из сестер милосердия, награжденная особой медалью «За храбрость».

587

Госпиталь был размещен в Благовещенском монастыре близ Габрово. Монастырь был основан в 1836 г. В 1959 г. уничтожен коммунистами.

588

Речь о капитане Мальцеве. Он участвовал в Систовской переправе, был одним из первых, кто ступил на болгарский берег. 24 (12) июня Мальцев был ранен той же пулей, которая раздробила колено Драгомирову. Вскоре Мальцев скончался.

589

21–25 (9–13) августа войска на Шипке отбили все атаки Сулейман-паши. Перевал был удержан благодаря своевременно подошедшим частям 14-й пехотной дивизии и 4-й стрелковой бригады. Русские и болгары потеряли 3500 человек.

590

Полковник А. А. Боголюбов был ранен 26 (14) августа. Пуля задела позвоночник. Боголюбов пережил войну, был приглашен Драгомировым штаб-офицером в Николаевскую академию Генерального штаба, но вскоре умер от последствий ранения.

591

Во время обороны Шипки муж Е. В. Духониной вел дневник. См.: Дневник 55-го пех. Подольского полка за время обороны Шипки в 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Вып. 10. СПб., 1902. С. 140–230.

592

То же, что и касторовое масло.

593

Штурм Плевны 11 сентября (30 августа) окончился неудачно, и русские войска потеряли около 13 000 человек. Соответственно, защитники Шипки обрекались на длительное «шипкинское сидение».

594

27 (15) октября 1877 г. войска генерала И. В. Гурко овладели Телишем после артиллерийского обстрела. Предыдущая попытка 24 (12) октября окончилась неудачей, при которой лейб-гвардии Егерский полк потерял более 900 человек.

595

В ночь с 17 (5) на 18 (6) ноября 1877 г. Кавказская армия овладела крепостью Карс. Операция, которой руководил генерал И. Д. Лазарев, прошла блестяще: в плен сдались 17 000 турок, а потери русских войск составили чуть более 2500 человек.

596

Город Елена, лежащий к юго-востоку от Тырново, был атакован Сулейман-пашой 3 декабря (21 ноября) 1877 г. Войска генерала А. В. Домбровского были отброшены и город был, взят турками. Потери русских войск составили чуть более 1800 человек, турок — 4000.

597

Духонин Николай Лаврентьевич (ум. 1908) — генерал-майор. Предположительно отец Н. Н. Духонина (1876–1917), исполнявшего обязанности главнокомандующего русской армией в ноябре — декабре 1917 г. и погибшего в ставке.

598

Плевна пала 10 декабря (28 ноября) 1877 г., когда Осман-паша, исчерпав продовольственные запасы, сделал неудачную попытку прорваться.

599

24-я пехотная дивизия генерала К. И. Гершельмана потеряла более 50 % штатной численности заболевшими и обмороженными и была переведена в тыл 31 (19) декабря. Современники считали причиной нераспорядительность начальника дивизии, хотя Гершельман и его подчиненные указывали, что большие потери связаны с невозможностью нормально разместить дивизию на перевале.

600

Баков Иван Васильевич (1833–1891) — полковник, участник Крымской войны 1853–1856 гг. и русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Служил в Житомирском полку с 1852 г., только в 1865–1874 гг. служил офицером в Одесском юнкерском училище, после чего снова вернулся в родной полк. В 1877 г. командовал 1-м батальоном Житомирского полка, а с 17 (5) сентября принял командование над полком, которым командовал до самой смерти в 1891 г.

601

Зелено Древо (Зелено-Дырво) — село рядом с Шипкинским перевалом.

602

То есть князь Н. И. Святополк-Мирский.

603

То есть адъютанта великого князя Николая Николаевича Старшего Ф. П. Ласковского.

604

8–9 января (27–28 декабря) шло сражение при Шипке-Шейнове, в ходе которого отряд Радецкого перешел Балканские горы и обрушился на турок, стоявших лагерем напротив Шипкинского перевала. Колонна М. Д. Скобелева запоздала с атакой, чем поставила в трудное положение колонну Святополка-Мирского. Радецкому пришлось повести в лобовую атаку часть своих войск, окончившуюся большими потерями, большинство из которых понес Подольский полк.

605

Сендецкий Василий Иванович (1838–1907) — участник Крымской войны 1853–1856 гг. и русско-турецкой войны 1877–1878 гг., служил в Подольском полку с чина прапорщика. После войны командовал соединениями до дивизии включительно. В 1902–1904 гг. командовал 14-й пехотной дивизией.

606

Речь идет о лейб-гвардии Конно-гренадерском полке.

607

Ныне Силиври (тур. Silivri) — район турецкой провинции Стамбул, располагающийся на побережье Мраморного моря.

608

Ныне город Дидимотихо греческой провинции Восточная Македония и Фракия.

609

Вероятно, речь идет о работе Берлинского конгресса и принятых им в июле 1878 г. решений, согласно которым Македония (земли до Адриатики и Эгейского моря), первоначально включенная в состав Княжества Болгария, была возвращена Турции без каких-либо изменений в статусе.

610

Российская золотая монета.

611

Общий обеденный стол с общим меню в гостиницах, пансионах или ресторанах.

612

Крестовский Всеволод Владимирович (1840–1895) — русский поэт и писатель; во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. был прикомандирован правительством в качестве журналиста к штабу действующей армии.

613

По всей видимости, речь идет об Александре Иосифовиче Липинском.

614

Ныне турецкий город и район Узункёпрю (тур. Uzunköprü) в провинции Эдирне.

615

Стенбок-Фермор Владимир Александрович (1847–1896) — граф, поручик лейб-гвардии Конного полка; с 1879 г. — в отставке.

616

Ганецкий Иван Степанович (1810–1887) — генерал-адъютант (1878), генерал от инфантерии (1878), участник Кавказской (1817–1864) и русско-турецкой (1877–1878) войн, подавления Венгерской революции (1847–1848) и Польского восстания (1863–1864). Во время русско-турецкой войны командовал Гренадерским корпусом, участвовал в осаде Плевны, принудил Осман-пашу к сдаче. Член Военного совета (1878), комендант Петропавловской крепости (1881).

617

Адрианополь по Сан-Стефанскому мирному договору оставался за Турцией.

618

Ныне город Дробета-Турн-Северин в Румынии.

619

Речь идет о Василии Петровиче Акимове (1835–1886), генерал-лейтенанте (1886), участнике русско-турецкой войны; ко времени описываемых событий — генерал-майоре (1878). По окончании войны с Турцией — губернатор Рущука; управлял им с июля 1878 г. до упразднения русского гражданского управления в Болгарии.

620

Мосолов Александр Александрович (1854–1939) — генерал-лейтенант (1908); участник русско-турецкой войны в составе лейб-гвардии Конного полка.

621

Ползиков Петр Владимирович (1854–1938) — генерал-лейтенант (1910); участник русско-турецкой войны в составе лейб-гвардии Егерского полка.

Content

Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.
Сборник воспоминаний

Предисловие

Болгарское возрождение, русско-турецкая война 1877–1878 гг. и освобождение болгарского народа

Болгары об «освободительной» русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

Арсени Костенцев «И все пришли к согласию, что турки будут защищать нас… а мы их»

Тоне Крайчов «Мы чаяли увидеть свободу и радость…»

Панайот Хитов «Бунтовщики словно сквозь землю провалились»

Иван Церов «В порыве восторга мы громко славили русских»

Димитр Душанов «Понятно, русские снова придут сюда, но ведь они, скорее всего, опять уйдут»

Александр Теодоров-Балан «Чиновный мир Софии готовился к выполнению Берлинского договора»

Митрополит Скопский и Пловдивский Максим «Наши братья-русские бьются с нашим вековым угнетателем-турком»

Михаил Маджаров «Русские… были настоящими учителями нашей интеллигенции»

Русские о русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

С. А. Цуриков «Подробности пережитого счастливого прошлого»

А. М. Дондуков-Корсаков «Всякий думал пожать легкие лавры»

Ф. Миняйло «Народы эти находились в угнетении, под вторым египетским игом»

Е. В. Духонина «При вступлении наших войск весь город вышел навстречу с хлебом-солью»

В. В. Вознесенский «В течение нашего пребывания гражданская часть Болгарии получила самостоятельность»

Приложение

Примечания