Амброз Бирс[1]

СМЕРТЬ ХАЛПИНА ФРЕЙЗЕРА

Ибо смерть производит более глубокие изменения, нежели те, что были нами рассмотрены. Душа, оставившая тело, стремится по возможности вернуться в него, и случается иной раз увидеть ее во плоти, в той же бренной оболочке, что была прежде приютом ее; бывало, однако, что разгуливало само лишенное души тело. И свидетели этого, которые остались в живых и смогли все описать, говорили, что восставшее от смертного сна тело лишено естественных привязанностей и воспоминаний и что движет им одна лишь ненависть. Известно также, что некоторые души, при жизни принадлежавшие людям милосердным, преображались смертью в исчадие зла.

Холи

I

Как-то в самый разгар лета некий человек заснул в лесу тяжелым, каменным сном, а пробудившись средь ночи, поднял голову от земли и, уставясь в непроглядную темень, громко сказал: «Катрин Ларю». Больше не было сказано ни слова, впрочем, он не мог бы объяснить, почему сказал и эти слова.

То был Халпин Фрейзер. Жил он прежде в Санта-Элене, а где живет ныне — неизвестно, потому что он умер. Если человек привык спать в лесу и подушкой ему служит ворох сухих листьев да сырая земля, а одеялом — ветви, сронившие листву, и сронившее землю небо, вряд ли он доживет до глубокой старости, а Фрейзеру уже исполнилось тридцать два года. Многие люди считают этот возраст весьма солидным, их миллионы — самых милых, самых лучших в мире людей. Это дети. Для них жизненное путешествие только-только началось, вот им и кажется, что челн, удалившийся от порта отправления на значительное расстояние, вскоре должно прибить к противоположному берегу. Неизвестно, однако, умер ли Халпин Фрейзер от холода.

Весь день он бродил по горам к северу от долины Напы, охотясь на голубей и мелкую дичь, которую разрешалось отстреливать в этом сезоне. К вечеру небо затянуло тучами, и он сбился с пути; заблудившись, иди все время вниз — это самый верный способ выбраться из леса, но вниз тропинок не было, и ночь застала Халпина Фрейзера в лесу. Он с трудом пробирался в темноте сквозь заросли толокнянки и густой подлесок, наконец потеряв направление, не чуя ног под собой от усталости, он привалился к стволу широчайшей мадроньи и сразу уснул; снов он не видел. Спустя некоторое время в самый глухой час ночи таинственный Божий посланец, выскользнув из бесчисленного сонма собратьев-предвозвестников рассвета, наклонился к спящему и, что-то шепнув, разбудил его. Халпин сел и громко назвал имя — неизвестно чье, непонятно почему.

Халпин Фрейзер не был ни философом, ни ученым. Исследовательский пыл не проснулся в нем, и он не поинтересовался, что же нарушило его сон и почему он произнес имя женщины, которую не помнил и, похоже, вообще не знал. «Странно», — только и сказал он себе и, слегка поежившись — ночь, несмотря на пору года, была холодная, — снова лег и тут же заснул. Но теперь к нему пришли сны.

Снится ему, что идет он по пыльной дороге, белеющей в сумраке летней ночи. Он не знает, откуда и куда ведет дорога, не знает, почему идет по ней, но все кажется ему простым и естественным, как бывает во сне, ибо в Стране Снов удивление свободно от беспокойства и рассудок спит. Вскоре подошел он к развилке, одна из дорог выглядела заброшенной, по ней давно никто не ходил: в той стороне, видно, путника поджидала беда, но Халпин, будто влекомый настоятельной потребностью, не колеблясь, свернул на запустелую тропу.

Уже отойдя от развилки, он почувствовал, что дорога кишит невидимыми существами, он не сумел бы их описать. Со всех сторон доносился до него бессвязный обрывочный лепет на чудном, незнакомом языке, кое-что, тем не менее, он понимал. В осколках фраз слышалась угроза, будто шептались заговорщики, покушавшиеся на его душу и тело.

Ночь наступила давно, однако бескрайний лес, сквозь который он шел, освещался лихорадочным мерцанием; загадочный свет шел непонятно откуда — он не давал тени. Сверкнула пурпурным отблеском лужа — должно быть, недавно прошел дождь: все еще лоснились края вмятины в старой колее. Он наклонился и окунул в лужу ладонь. Жидкость окрасила пальцы: то была кровь! Только теперь он увидел: кровь была всюду. Ею была заляпана трава, буйно разросшаяся вдоль дороги, рдяные капли расплывались на широких листьях бурьяна. Ржавым дождем были окроплены полосы высохшей грязи между колеями. На стволах деревьев тесно лепились обширные багровые язвы, и с листьев кровь капала, как роса.

С ужасом он наблюдал грозное зрелище, хотя в глубине души ожидал увидеть нечто подобное. Как представлялось ему, то была кара за преступление, какое — он никак не мог вспомнить, хотя и чувствовал себя виноватым. Сознание вины усугубляло его страх перед неведомыми опасностями леса. Тщетно копался он в памяти, пытаясь отыскать в прошлом минуту, сделавшую его преступником; воспоминания теснились в мозгу, одна картина стирала другую или наплывала на нее, и все размазывалось и растекалось, но нигде он не мог найти того, что хотел. Неудача еще усилила его страх, он чувствовал себя, как человек, убивший в темноте кого-то, сам не зная кого и за что. Все вокруг вселяло в него ужас: зловещей угрозой горел загадочный свет, деревья, кусты, травы как сговорились и глядели с угрюмой враждебностью, открыто ополчась на него, снизу, сверху — со всех сторон отчетливо слышались жуткие вздохи и шепот явно нездешних созданий, — и он не выдержал, страшным усилием разрушил враждебные чары, мешавшие действовать и говорить, и закричал во всю мощь легких. Его голос метнулся в сторону и раскололся россыпью незнакомых звуков, запинающимся лепечущим ручейком умчался в дальние пределы леса и изнемог в тишине — все было, как прежде. Но начало было положено, борьба придала Халпину уверенности. Он сказал себе:

— Со мной не удастся расправиться исподтишка. Надеюсь, не только духи зла бродят по проклятой дороге. Я оставлю записку и призову на помощь силы добра. Я опишу мучения, которым я подвергся, — я, беспомощный смертный, раскаивающийся грешник и никогда никого не обидевший поэт! — Халпин Фрейзер был таким же кающимся, как и поэтом, — только во сне.

Он вынул небольшую записную книжку, переплетенную в красный сафьян, но карандаша у него не оказалось. Отломив от куста веточку, Халпин макнул ее в лужу крови и начал быстро писать. Но стоило концу ветки коснуться бумаги, как в бесконечной дали раздались чуть слышные раскаты буйного хохота, словно крик одинокой гагары, вышедшей в полночь на берег озера, бездушный, надрывный, нерадостный смех приближался, становился громче, наконец взорвался подле него нездешним вскриком и, постепенно угасая, умер, как если бы проклятое существо, издавшее его, удалилось на край света — туда, откуда пришло. Но нет, оно тут, рядом, пусть и не дает больше знать о себе.

Странное ощущение овладело его рассудком и телом. Он сам не знал, каким из пяти чувств, да нет, не чувством, скорее душой ощутил он ужасное соседство; тут, рядом с ним, находилось само воплощение сверхъестественной злобы, нечто, по природе своей отличное от невидимых созданий, роившихся вокруг, и гораздо более могущественное. Это оно смеялось так страшно. И теперь оно приближалось к нему, но с какой стороны, он не знал и боялся гадать. Прежние его страхи отступили перед смертельным ужасом, сковавшим все его члены. Единственная мысль владела им: он должен завершить письменный призыв к силам добра: быть может, обходя таинственный лес, они вызволят его, если к тому времени он еще не успеет узнать блаженство вечного покоя. Он писал с необычайной быстротой, не погружая палочку в лужу: она сама источала кровь, но вот на середине строки пальцы отказались служить ему, руки бессильно повисли, и записная книжка упала на землю; не в силах шевельнуться или закричать глядел он на резко очерченное лицо, в пустые, мертвые глаза своей матери: молча стояла она перед ним в белых одеждах могилы!

II

В юности Халпин Фрейзер жил с родителями в Нашвилле, штат Теннесси. Фрейзеры были людьми состоятельными и принадлежали к знати, основательно разреженной гражданской войной. Их дети пользовались всеми благами, какие были доступны их кругу, они получили хорошее образование и в умении слушать наказы добрых людей обнаруживали просвещенный ум и приятные манеры. Халпин, будучи младшим ребенком в семье, не отличался чересчур крепким здоровьем и был, пожалуй, чуточку избалован. Ему не повезло вдвойне: отец уделял ему слишком мало внимания, а мать — слишком много. Фрейзер-старший, как всякий имущий южанин, занимался политикой. Обязанности, которые накладывала на него родина, а вернее штат и город, отнимали у него столько сил и времени, что своих домашних он слушал вполуха, да и уха-то, наполовину оглохшего от грома политических речей и воззваний, в том числе и его собственных.

Юный Халпин Фрейзер был из разряда душ романтических, склонных к ленивой мечтательности, и, будь на то его воля, скорее предпочел бы посвятить себя литературе, чем юриспруденции, которой приходилось заниматься. Среди его родственников, свято верящих в законы наследственности, укоренилось убеждение, что в нем возродилась душа Майрона Бэйна, его прадеда с материнской стороны, а с ней и страсть к созерцанию Луны, светила, сделавшего Бэйна поэтом, широко известным в английских колониях Северной Америки. В поведении родственников Халпина бросалось в глаза разительное отсутствие логики: хотя мало кто из Фрейзеров не имел в своей библиотеке роскошного экземпляра «Поэтических произведений» Бэйна, напечатанных, кстати, за счет семьи и вскоре изъятых ею с негостеприимного рынка, почему-то никому из них не приходило в голову почтить великого усопшего в лице его духовного воспреемника. По мнению семьи, Халпин Фрейзер был черной овцой и мог в любую минуту опозорить стадо блеянием в рифму. Фрейзеры из Теннесси были народ практический, не то чтоб они стремились к эгоистическим целям, нет, но, как все здравомыслящие люди, они испытывали сильное предубеждение к чертам характера, не благоприятствующим занятию политикой.

Справедливости ради надо отметить, что хотя Халпин унаследовал характер и нравственный облик, приписываемый официальной историей и семейной традицией знаменитому колониальному Барду, тем не менее оставалось только гадать, получил ли он впридачу и его божественный дар. Халпин не гонялся за Музой; по правде сказать, он не написал бы и одной поэтической строки даже под страхом смертной казни. Впрочем, чего не бывает — дремлющие способности могли вдруг пробудиться, и тогда мир услышал бы наконец бряцание лиры.

А между тем молодой человек особых надежд не подавал. С матерью их связывала сердечная дружба и полное взаимопонимание, в глубине души она сама была верной поклонницей прославленного Майрона Бэйна, но умела скрыть свою слабость с восхитительным тактом, свойственным ее полу и справедливо всеми почитаемым, — пусть себе твердят злые языки, что такт этот — не что иное, как лицемерие. Она доверилась только сыну, и разделенная вина ее более укрепила связывавшие их узы. Мать, конечно, избаловала сына, но Халпин сам ей в этом помог. Время шло, Халпин стал мужчиной, если, конечно, можно назвать мужчиной южанина, так и не научившегося интересоваться результатами выборов, — и год от года крепло и становилось нежнее чувство между ним и его прелестной матерью, которую он с детских лет звал Кати. Во взаимной привязанности этих романтических натур ярко проявилось явление, которое стараются не замечать, но которое преобладает во всех жизненных отношениях, — сексуальность, украшающая даже узы кровного родства и делающая их более прочными и более возвышенными. Мать и сын были неразлучны и держались так, что незнакомые часто принимали их за любовников.

Однажды Халпин вошел к матери в будуар, поцеловал ее в лоб и, играя темным локоном, выбившимся у нее из прически, сказал, изо всех сил стараясь казаться спокойным:

— Кати, мне придется на пару недель уехать в Калифорнию, ты, надеюсь, не против?

Кати могла бы не отвечать — Халпин в ту же минуту все прочел по ее лицу. Конечно, она против, очень даже против, и слезы, хлынувшие из больших карих глаз, еще усилили весомость ее слов:

— Ах, сын мой, — говорила она, с бесконечной нежностью глядя на него, — я предчувствовала, что меня ждут неприятности. Ведь сегодня мне приснился дедушка Бэйн, и я полночи проплакала. Во сне он вошел ко мне в комнату, такой же молодой и красивый, как на этом портрете, он встал рядом с ним и показал на твой портрет, висевший на той же стене. Я взглянула туда, но не смогла рассмотреть твое лицо: на портрете оно было закрыто покрывалом — так закрывают лица умерших. Твой отец посмеялся над моими страхами, но мы-то с тобой знаем, что сон мой не к добру. И еще с краю под покрывалом я увидела отпечатки пальцев у тебя на шее, прости, дорогой, но мы ведь никогда ничего друг от друга не скрываем. Может, ты растолкуешь мой сон иначе, может, он не предвещает твоего отъезда? Или возьмешь меня с собой?

Нужно признаться, что в свете новых научных открытий это изобретательное толкование сна логическому уму сына показалось не слишком удачным, на мгновение у него мелькнула мысль, что сон предвещает несчастье, может быть, менее трагическое, чем поездка на побережье, зато более простое и близкое. Уж скорее его задушат — здесь, в родном краю.

— Нет ли случайно в Калифорнии целебных источников? — продолжала миссис Фрейзер. Халпин не успел даже рта раскрыть, чтобы выложить свою версию. — И лечебниц, где пользуют от ревматизма и невралгии? Ты только взгляни на мои пальцы, они совсем не гнутся. А во сне сильно болят.

И она протянула к нему руки. Какой диагноз поставил юноша, установить не удалось, ибо вместо ответа он поспешил улыбнуться, однако хронист, записавший эту историю, чувствует себя обязанным заявить, что даже врач, предписывая самой красивой своей пациентке перемену климата, не увидит столь же здоровых и гибких пальцев.

В конце концов два неординарных человека с равно неординарным чувством долга расстались: один уехал в Калифорнию, как того требовали интересы его клиента, вторая же осталась дома по воле супруга, который даже не догадывался о ее намерениях.

И вот как-то раз в Сан-Франциско Халпин Фрейзер прогуливался поздней ночью вдоль берега моря и нежданно-негаданно превратился в мореплавателя — к великому своему удивлению и огорчению. Его силой затащили на неописуемой красоты пиратский корабль, уходивший в дальние страны. На этом злоключения Халпина не кончились, корабль потерпел крушение у берегов Богом забытого острова в южной части Тихого океана, и лишь спустя шесть лет некий предприимчивый купец, заглянувший на остров в поисках приключений и наживы, взял тех, кому удалось спастись, на борт своей шхуны и доставил в Сан-Франциско.

Денег у Фрейзера не было, но горд он был как прежде, в те давние-давние годы, целые столетия тому назад. Он не хотел принять помощь от незнакомых людей и проживал близ города Санта-Элена у товарища по несчастью, ожидая из дома вестей и денег. И как-то раз отправился в лес поохотиться, да там и уснул.

III

Привидевшийся во сне призрак, столь похожий и вместе не похожий на его мать, был ужасен. Сердце Халпина не отозвалось навстречу ему ни любовью, ни страстной тоской, и в памяти не возникло воспоминаний о прекрасном прошлом — все чувства, все переживания поглотил страх. Халпин хотел бежать, но ноги налились свинцовой тяжестью, он не мог оторвать их от земли. Руки бессильно висели, и только глаза были послушны ему, но он не смел отвести их от тусклых глаз призрака, он знал: то не была душа, лишенная тела, но самое грозное порождение заколдованного леса — тело, лишенное души! В пустом взгляде призрака не было ни любви, ни жалости, ни понимания — ни одного чувства, к которому можно было обратить мольбу о пощаде. «Ходатайство о помиловании отклоняется», — ни с того ни с сего подумал он на судейском жаргоне, отчего стало еще страшнее, как бывает, когда огонек сигареты выхватит из темноты могилу.

Казалось, прошли века, и мир поседел от старости и грехов, и заколдованный лес, собрав все ужасы в одно чудовищное видение, исполнил свое назначение и пропал, и с ним исчезли шепот и вздохи невидимых созданий, а призрак все стоял в шаге от Халпина Фрейзера и разглядывал его с тупой животной злобой, потом вдруг выбросил вперед руки и с лютой свирепостью кинулся на него. Нападение высвободило все физические силы человека, и хотя мозг Халпина все еще был во власти чар, мощное, гибкое его тело начало борьбу и сопротивлялось противнику бесстрашно и упорно. Несколько мгновений, словно посторонний зритель, наблюдал он за чудовищной борьбой бездушного разума и автомата, наделенного дыханием, и вдруг, будто одним прыжком вскочив в свое тело, вновь обрел себя и, собрав все силы, продолжал борьбу так же неистово и сосредоточенно, как жуткий его противник.

Но разве способен смертный побороть творение своего сна? Воображение, создавая врага, уничтожается им: исход борьбы предопределен причиной борьбы. Несмотря на полное напряжение сил, которые, казалось, понапрасну расходуются в бездонной пустоте, он почувствовал ледяные пальцы у самого своего горла. Его прижало к земле, и над собой на расстоянии вытянутой руки он увидел искаженное смертью костлявое лицо, потом стало темно. Издали донесся прерывистый звук, похожий на барабанную дробь, бормотание сплетающихся голосов, взмыл в небо резкий крик, и воцарилась тишина… Снится Халпину Фрейзеру, что он умер.

IV

Вслед за теплой, ясной ночью наступило промозглое утро. Вчера к вечеру едва заметное облачко, да и не облачко вовсе, а так — тень облака, легкое сгущение воздуха — легло у вершины вдоль нагих скал к западу от горы св. Елены… Оно было так прозрачно, так невесомо, что казалось выдуманным, и хотелось закричать: «Скорее, смотри, через минуту оно исчезнет!»

Через минуту оно увеличилось и стало заметно плотнее. Уцепившись краем за гору, облако ползло над отрогами, забираясь все глубже и глубже в долину. Одновременно оно растекалось к югу и к северу, вбирая в себя лоскуты тумана и небольшие тучки, которые поднимались вверх, как бы для того, чтобы оно могло их поглотить. Облако все росло и росло, скоро оно заслонило собой вершину, и над долиной плотной, серой пеленой повисла туча. В Калистоге, раскинувшейся в верхней части долины, у самых гор, ночью не было звезд, днем не было солнца. Туман спустился вниз, в движении на юг он поглощал одно ранчо за другим и вскоре стер с местности город Санта-Элена, расположенный в девяти милях от Калистоги. Отяжелев, улеглась на дорогах пыль, деревья отекали влагой, умолкли и скрылись в чаще птицы, изнуренный свет дня стер все краски и пригасил огни.

На рассвете двое мужчин вышли из Санта-Элены и зашагали на север, по дороге, ведущей в Калистогу. У обоих были ружья на плече, но сведущий человек никогда не принял бы их за охотников. То были Холкер, помощник шерифа из Напы, и Джаралсон, следователь из Сан-Франциско. Они занимались охотой на людей.

— Далеко еще? — спросил Холкер.

— Белая церковь? С полмили будет, — ответил следователь. — Кстати, это вовсе не церковь, а обычное школьное здание, оставшееся без хозяина и посеревшее от старости. Когда-то в нем отправляли богослужения, может, в то время оно и было белым. При нем есть небольшое кладбище, поэту бы понравилось. А вы догадываетесь, почему я послал за вами и попросил взять с собой ружье?

— Сам бы я никогда не решился расспрашивать вас: придет время, сами скажете. Но коль вы интересуетесь, скажу: вы хотите, чтобы я помог вам арестовать какого-нибудь покойника.

— Помните Бранскома? — спросил Джаралсон, оставляя без внимания неудачную попытку спутника пошутить.

— Типа, который перерезал глотку своей жене? А как же. Я потратил на него целую неделю и все зря, много поту, да мало проку. За его голову обещана награда в пятьсот долларов, только никто из нас его и в глаза не видел. Уж не хотите ли вы сказать…

— Вот именно. Он все время был у вас под самым носом. Ночует на старом кладбище у Белой церкви.

— Каков негодяй! Ведь там закопали его жену.

— Как же вам не пришло в голову, что рано или поздно он придет на ее могилу?

— А я не понимаю, как вообще можно было рассчитывать, что он там появится.

— Да, но вы искали его всюду и безуспешно. Проанализировав ваши неудачи, я и решил устроить на него засаду на кладбище.

— И вам удалось его обнаружить?

— Какое там! Это ему удалось обнаружить меня! Мерзавец взял меня на мушку и заставил прогуляться с поднятыми руками. Слава Богу, хоть цел остался. Это твердый орешек, так что я удовольствуюсь и половиной награды. Согласны поработать вместе?

Холкер добродушно рассмеялся и заявил, что последнее время его кредиторы стали надоедливы как никогда.

— Давайте осмотрим местность и разработаем план совместных действий, — сказал следователь. — Оружие может понадобиться и днем.

— Парень, должно быть, не в своем уме, — сказал помощник шерифа. — А получить награду не просто: мало его поймать, нужно еще чтобы его признали виновным. Если же он сумасшедший, то вряд ли его осудят.

Мистер Холкер машинально остановился посреди дороги, всерьез задумавшись о незадаче, наконец двинулся дальше, но уже с куда меньшим пылом.

— Да, он смахивает на психа, — согласился Джаралсон. — Более небритого, нестриженного, неопрятного, не… — ну и так далее — подонка я не встречал, за исключением, конечно, членов древнего ордена честных бродяг. Но я взялся за его поимку и не брошу на полдороге. Ну и кроме всего прочего, нам достанется, если не награда, так слава. Ни одна живая душа не знает, что он все еще в наших краях.

— Ладно, пойдем осмотрим местность, — сказал Холкер и добавил словами некогда излюбленной надгробной надписи: — «Куда вскоре придем и мы», если старине Бранскому надоест наше присутствие и непрошеное вмешательство в его дела. Между прочим, я от кого-то слышал, что Бранском — не настоящая его фамилия.

— А какая настоящая?

— Не знаю. Потерял к нему всякий интерес, и фамилия выскочила из головы. Что-то вроде Парди. Женщина, которую он так гнусно зарезал, вышла за него замуж после того как потеряла первого мужа. Приехала в Калифорнию, чтобы отыскать какого-то родственника — такое тоже случается. Впрочем, вы и без меня все это знаете.

— Само собой.

— Да, но как же вы, не зная ее настоящей фамилии, отыскали могилу, неужели по наитию? Мне говорили, фамилия высечена на могильном надгробии.

— Могилу я не нашел, — неохотно признался Джаралсон; получалось, что он не знал самого главного. — Я наблюдал за всем кладбищем. Сегодня мы как раз и должны найти эту могилу. Глядите, Белая церковь.

Дорога сначала шла полями, но вот по левую руку встал лес: дубы, мадроньи, гигантские ели исчезали в тумане и только нижние ветви дерев смутно и призрачно выглядывали из белой мглы. Местами подлесок становился гуще, но пройти можно было всюду. Только когда они свернули в лес, шериф увидел чуть заметные очертания выступающего из тумана здания, которое казалось огромным и по-прежнему далеким. Но пара шагов, и он мог бы дотронуться до него рукой: потемневший от сырости небольших размеров дом был весь как на ладони. Он походил на обычную сельскую школу, построенную в архитектурном стиле нагромождения упаковочных коробок, с каменным фундаментом, заросшей мхом крышей и пустыми проемами окон, давно лишившихся стекол и самих рам. Дом разваливался, разрушался, но разве что путеводитель назвал бы руинами его останки, этот типичный калифорнийский суррогат «памятника старины». Едва взглянув на скучное строение, Джаралсон углубился в сырые заросли.

Тут и там среди кустов виднелись огороженные участки земли, в которых помещались могилы. Могилы угадывались по замшелым плитам и прогнившим деревянным надгробиям, которые клонились какое куда или простерлись ниц, по валким оградкам, по засыпанным палой листвой могильным холмикам, по выглядывавшему из-под листьев гравию, которым были обложены могилы. Зачастую, однако, ничто не выдавало места, где покоится прах горемыки, покинувшего «неутешных друзей» и, в свою очередь, покинутого ими, — ничто, кроме неглубокого выема в почве, сохранившегося, однако, дольше, нежели глубокая скорбь живых. Дорожки, если они и были когда-то, давно заросли травой нередко из самой могилы вытягивалось уже порядочное дерево, и его корни и ветви корежили и опрокидывали могильную ограду. Слышался запах гнили и запустения, который как нельзя более подходит жилищу забытых мертвых.

Двое мужчин пробирались сквозь заросли, быстрый Джаралсон шел впереди. Вдруг он остановился, поднял на высоту груди ружье, чуть слышно предостерег товарища и, глядя перед собой, застыл без движения. Шериф, хотя и не видел ничего за кустами, тоже взял ружье на изготовку и стал ждать дальнейших событий. Спустя минуту Джаралсон осторожно двинулся вперед, шериф — за ним.

Под ветвями раскидистой ели лежал труп. Джаралсон и Холкер стояли и молча разглядывали лицо, положение тела, одежду то, что сразу бросалось в глаза и на незаданные вопросы пытливого сочувствия отвечало просто и ясно.

Человек лежал на земле, широко раскинув ноги. Одна рука его была поднята вверх, другая — согнута в локте и отведена в сторону, так что ладонь находилась у горла, словно отталкивала что-то от себя. Положение тела свидетельствовало об отчаянном, хотя и безуспешном сопротивлении, но — чему?

Невдалеке лежало ружье и ягдташ, из которого высовывались перья убитых птиц. Да, борьба была жестокой: молодые побеги сумаха с оборванными листьями и содранной корой пригнуты к земле, прелые прошлогодние листья сбиты кучами к ногам трупа, на уровне бедер видны отчетливые отпечатки чьих-то колен. Достаточно одного взгляда на шею и лицо человека, чтобы определить характер борьбы. Кожа на его руках и груди нормального цвета, а шея и лицо — багровые, почти черные. Спиной мертвое тело опирается на невысокий могильный холмик, а голова откинута назад под необычным углом, так что глаза и ноги обращены в разные стороны. Вокруг рта, из которого вылезает черный разбухший язык, запеклась кровавая пена. Шея покрыта ссадинами и ужасающими кровоподтеками, как будто убийца сжал горло жертвы, вонзив в подавшуюся плоть пальцы могучих рук, и не ослабил страшной хватки даже после смерти несчастного. Одежда убитого промокла насквозь, грудь, шея, лицо тоже мокрые, на голове и в усах блестят капли осевшего тумана.

Следователь и шериф молча и быстро, с одного взгляда, оценили обстановку. Холкер сказал:

— Бедняга! Туго ему пришлось.

Джаралсон, держа палец на спусковом крючке, внимательно обвел глазами обступивший их лес.

— Работа маньяка, — заметил он, продолжая оглядывать лес. — Опять он, Бранском-Парди.

Холкер вдруг что-то увидел под разворошенными листьями. То была красная записная книжка в кожаном переплете. Он поднял и раскрыл ее. Почти все листочки были пусты, а на первой страничке стояло: «Халпин Фрейзер». Следующие несколько страниц были покрыты не слишком разборчивыми строчками, торопливо нацарапанными красными чернилами. Джаралсон по-прежнему вглядывался в серую муть, заключившую в себе окружающий мир, а Холкер под перестук падавших с веток капель росы начал читать вслух:

Под сенью заколдованного леса

Я замер, будто скован волей беса.

В объятьи гибельном переплелись

Здесь кипарис и мирт, дорогу мне отрезав.

Здесь голову склонила к тиссу ива.

Поникли ветви дуба сиротливо.

Рисуя мрачный, траурный узор,

Внизу во мгле средь мхов растет крапива.

Здесь чахнет животворный ветерок.

Проклятьем тронут каждый лепесток.

Лишь тишина живет среди дерев,

И шмель тут не гудит, и птичий грай умолк.

В кровавом свете призраки застыли

Под обаянием нечистой силы,

Мерцают в чаще блики неземные,

И тайны мрачные свои таят могилы.

Я закричал, очнувшись ото сна.

Но не сумел разрушить чары зла.

Сковав надежно разум мой и волю.

Вокруг еще сильней сгустилась мгла.

И невидимка-дух…

Холкер остановился, дальше страничка была пуста. Стихотворение оборвалось на середине строки.

— Очень похоже на Бэйна, — сказал Джаралсон, любивший почитать на досуге. Он перестал настороженно оглядываться и стоял, не сводя глаз с мертвеца.

— Кто такой Бэйн? — без тени любопытства спросил Холкер.

— Был такой поэт. На заре нашей истории, более ста лет назад пользовался популярностью. Писал крайне мрачные стихи, у меня есть собрание его избранных произведений. Этих стихов там нет, должно быть, не попали по ошибке.

— Холодно, — сказал Холкер, — пойдемте-ка отсюда, нужно еще вызвать коронера из Напы.

Джаралсон молча последовал за ним. На ходу от ткнулся ногой во что-то твердое, лежавшее под прелыми листьями рядом с головой мертвеца; поддав ногой, он выбросил из-под листьев на свет табличку. То была надгробная доска, на ней едва читалась надпись: «Катрин Ларю».

— Ларю, Ларю! — воскликнул вдруг оживившийся Холкер. — Так ведь это и есть настоящая фамилия Бранскома, не Парди, а Ларю! И, черт побери, как это я мог забыть, — фамилия его жены по первому мужу была Фрейзер!

— Тут, наверное, кроется какая-то мерзкая тайна, — сказал следователь Джаралсон. — Ох, и не люблю я такие дела!

Откуда-то издалека, из тумана, донесся до них чей-то негромкий смех, вымученный, бездушный смех, в котором радости было не больше, чем в ночном вое крадущейся по пустыне гиены, — смех медленно, постепенно становился сильнее, громче, звучал все более отчетливо и грозно — казалось, тот, кто смеется, остановился совсем рядом, тут же за границей узкого круга видимости, сатанинский смех был так ненатурален, так не похож на смех человека, что охотников на людей парализовало чувство невыразимого ужаса! Они и не подумали о своих ружьях — все равно против жуткой химеры оружие бессильно. А страшный хохот, выросший из тишины, начал понемногу затихать; прогремев в ушах, смех отпрянул назад и покатился — все дальше и дальше, и его замирающие раскаты, по-прежнему безрадостные и неестественные, в бесконечной дали канули в тишину.

Перевод с английского Ирмы Алексеевой

Примечания

1

Для большинства читателей имя американского писателя и журналиста Амброза Гуинетта Бирса (1842–1914?), надеемся, станет приятным открытием. Переплетение фантастики и сатиры, мистики и гротеска — характерная черта многих его произведений. Наиболее ярко они предстают в рассказе «Смерть Халпина Фрейзера», предлагаемом вашему вниманию.

Content

Амброз Бирс
СМЕРТЬ ХАЛПИНА ФРЕЙЗЕРА

Примечания