Верни Ловетт Камерон

ПЕРЕСЕКАЯ АФРИКУ

*

Verney Lovett Cameron

ACROSS AFRICA

London 1877

Редакционная коллегия

К. В. МАЛАХОВСКИЙ (председатель), Л. Б. АЛАЕВ,

А. Б. ДАВИДСОН, Н. Б. ЗУБКОВ, Г. Г. КОТОВСКИЙ,

Р. Г. ЛАНДА, Н. А. СИМОНИЯ

Перевод с английского,

вступительная статья

и примечания Л. Е. КУББЕЛЯ

© Перевод, вступительная статья и примечания:

Главная редакция восточной литературы

издательства «Наука», 1981

ВЕРНИ ЛОВЕТТ КАМЕРОН

И ЕГО ЭКСПЕДИЦИЯ

Верни Ловетт Камерон

Среди имен исследователей Африки, которым мы обязаны вашими современными представлениями об этом континенте, имя британского морского офицера шотландца Верни Ловетта Камерона, пожалуй, одно из наименее известных советскому читателю. Объясняется это, видимо, прежде всего тем, что Камерон был современником и в известной степени соперником таких ярких фигур, как Дэвид Ливингстон и Генри Стэнли, и их слава отодвинула его в тень. Есть несколько изданий книг Ливингстона и Стэнли в переводах на русский язык, Камерону же до выхода в свет в 1973 г. специальной работы об открытии и исследовании Африки[1] посвящены были, по существу, лишь короткие справки в нескольких энциклопедических изданиях. А между тем результаты путешествия Камерона, длившегося с марта 1873 по ноябрь 1875 г., дают ему несомненное право на почетное место в ряду исследователей Африканского континента.

Верни Ловетт Камерон родился 1 июля 1844 г. в семье священника. Семья была небогатая, и после окончания средней школы 13-летний юноша, вместо того чтобы продолжить образование в каком-нибудь из университетов, поступает в августе 1857 г. на флот. После недолгого пребывания на учебном корабле «Илластриес» он в том же году начинает службу на боевых кораблях флота ее величества королевы Виктории. Первый офицерский чин Камерон получил в 1860 г., а через пять лет был уже лейтенантом. Ему пришлось плавать в Средиземном морс и у берегов США, в Индийском океане и в Красном море, он стал опытным моряком, был награжден боевой медалью. Но в 1870 г. морская карьера Камерона оборвалась, и он оказался в офицерском резерве без особых перспектив на дальнейшее продвижение по службе.

Именно в это время он и обратил внимание на изучение Африканского материка, тем более что поводов к тому было вполне достаточно — Камерон сам подробно и откровенно о них пишет. После множества хлопот и треволнений он в конце концов возглавил экспедицию, официальной целью которой были розыски выдающегося английского путешественника Дэвида Ливингстона. Это предприятие и принесло Камерону в конце 70-х годов прошлого века широкую и заслуженную, хотя и довольно кратковременную, известность.

И сам Камерон, и те, кто о нем писал, главное внимание обращали на географический аспект результатов его экспедиции. Здесь нет ничего удивительного: со второй половины 50-х годов XIX столетия в географическом изучении внутренних районов Африки начался своего рода бум. Весной 1872 г., когда оставшийся не у дел 28-летний лейтенант флота предложил свои услуги Королевскому географическому обществу в Лондоне, этот бум был в самом разгаре. За предшествовавшие полтора десятилетия в исследовании географии Африканского континента было сделано едва ли не больше, чем за три с лишним столетия до того. Но каждая последующая экспедиция, давая ответ на те или иные вопросы, одновременно порождала по меньшей мере столько же новых, в свою очередь требовавших ответа.

Не случайно поэтому Камерон, официально вызвавшийся возглавить экспедицию по розыскам Ливингстона, о котором не было никаких известий с 1869 г., одновременно предлагал Географическому обществу развернутую программу обследования бассейна Конго ниже арабо-суахилийского торгового поселения Ньянгве, куда он намерен был добраться, пройдя предварительно через горный массив Вирунга между озерами Танганьика и Виктория, где не бывал еще ни одни европеец. Это предложение вполне соответствовало основному направлению географических изысканий в Африке, каким оно определилось к началу 70-х годов. И, забегая вперед, скажем, что Камерон имел законное основание гордиться тем, что ему удалось совершить во время путешествия.

В самом деле, он стал первым европейцем, который пересек центральные области Африканского материка к югу от экватора с востока на запад (в противоположном направлении — из Анголы в Мозамбик — такое путешествие впервые проделал португалец Ф. да Силии Порту в 1852–1854 гг.). Пройдя от океана до океана, Камерон попутно ликвидировал многие из «белых пятен», которыми изобиловала карта этих областей к тому времени: именно ему принадлежит честь открытия стока оз. Танганьика в бассейн Конго, именно он неопровержимо доказал, что р. Луалаба — это верхнее течение Конго, крупнейшей реки континента и одной из величайших рек мира. У нас еще будет возможность остановиться на заслугах Камерона перед географией.

Но эти открытия не исчерпывают вклада Камерона в мировую науку. Едва ли меньшее значение имели для нее те богатые историко-этнографические материалы, какие путешественник собрал за два года и восемь месяцев труднейшего пути. Ведь Камерон, опять-таки впервые, описал по личным впечатлениям обширные области на югo-западе нынешней Республики Заир и на северо-востоке сегодняшней Народной Республики Ангола. На всем протяжении своего маршрута он внимательно наблюдал за обычаями населения, его основными занятиями, постройками, интересовался его религиозными представлениями. Его подробные и исключительно добросовестные описания, скажем, магических обрядов у народов луба и чокве до сего времени не утратили научной ценности.

Не меньший, если не больший интерес представляют свидетельства Камерона о политической обстановке в глубине континента накануне колониального раздела Африки, а отсюда — и об изменении этнической карты этой ее части. Дело в том, что резкие политические перемены на огромном пространстве от побережья Индийского океана до великих африканских озер как раз с начала XIX в. вызвали крупные миграционные процессы, значительно усложнившие картину размещения различных этнических общностей не только к востоку, но и к западу от великих озер, т. е. в бассейне Конго.

В результате всех этих перемен политическая и этническая карта той части Африканского материка, по которой проходил путь экспедиции Камерона, отличалась, с одной стороны, большой пестротой, а с другой — крайней неустойчивостью. На восточном побережье номинально признавался суверенитет занзибарских султанов. Считалось, что их власти подчиняются и глубинные области материковой части сегодняшней Танзании вплоть до Таборы, где даже стоял султанский гарнизон из наемников-белуджей. Но на практике возможности занзибарского правительства эффективно осуществлять эту власть были ничтожны. Главной силой здесь были арабские купцы со своими военными отрядами и вожди отдельных племенных объединений африканцев, в первую очередь входивших в состав большой семьи племен ньямвези (ваньямвези). В конечном счете именно взаимоотношения между этими племенными объединениями и купцами и определяли реальную политическую обстановку на пространстве между берегом Индийского океана и оз. Танганьика.

Уровень общественного развития коренного населения здесь еще не достиг рубежа формирования классового общества, поэтому не сложились и сколько-нибудь крупные и стабильные раннеполитические образования — такие, как, например, у народов Межозерья (Буганда, Руанда, Буньоро) или западнее Танганьики, в верховьях Конго (Луба). Поэтому огромную роль в том, как складывалась политическая обстановка, играли такие факторы, как большая или меньшая степень предприимчивости, ловкости и военной удачи того или иного правителя; притом даже при благоприятных условиях созданное удачливым предводителем политическое образование почти никогда не в состоянии было пережить своего создателя. Но и таких удачливых было немного: Мирамбо, Мсири — вот, пожалуй, и все, кого можно назвать.

Совершенно иначе выглядела социально-политическая структура обществ водораздела Конго и Замбези и прилегающих районов, где Камерон появился после переправы через оз. Танганьика. Ко времени его экспедиции эти общества имели уже многовековую историю политической организации, немалый опыт торговых и культурных контактов с прибрежными районами как Индийского, так и Атлантического океанов, развитые системы религиозных верований и мифологии. Скажем, раннегосударственное образование Луба к моменту его посещения Камероном завершало третье столетие своего существования.

У народа луба и родственного ему соседнего народа лунда уже была, пусть и в достаточно примитивных формах, центральная власть наследственных правителей, хотя и не располагавшая еще постоянным бюрократическим аппаратом. Управление на местах оставалось за локальными вождями, зависимость которых от верховного правителя (мулохве у луба, мвата-ямво у лунда) выражалась в более или менее регулярной дани, в предоставлении воинских отрядов, а также в участии в крупных собраниях вождей, одно из которых описывает Камерон.

Отсутствие сколько-нибудь развитого административного и фискального аппарата путешественник четко зафиксировал в своих записках: о том, что такого аппарата не было, свидетельствует непрерывное передвижение мулохве Касонго Каломбо по номинально подвластным ему областям. Таким путем правитель, с одной стороны, кормил свой придворный штат, достигавший уже огромных размеров, а с другой — каждый такой «визит» (более напоминавший нашествие) подтверждал верховную власть мулохве в данном районе. Соответственно перемещалась и столица, а вернее, ставка правителя (мусумба); об этом тоже пишет Камерон. Короче говоря, и его книге перед нами предстает картина, довольно схожая с «подюдьем», практиковавшимся, например, в раннем Киевском государстве IX–X вв. Из всего этого можно сделать вывод, что у луба уже существовали отношения эксплуатации, хотя объектом ее служили еще общинные коллективы, а не индивидуальные их члены.

Камерон оказался в Луба в критический момент истории этого политического образования: накануне признания мулохве Касонго Каломбо своей даннической зависимости от Мсири — правителя княжества, которое было создано в Катанге (Шаба), незадолго до экспедиции Камерона одной из групп народа ньямвези, мигрировавшей в бассейн Конго с территории современной Танзании. Тем больший интерес представляют подробные и выразительные заметки путешественника о социально-политической организации Луба.

Не следует забывать и то, что соседнее с Луба государство Лунна Камерон увидел и частично описал первым из европейцев, почти на год раньше немца П. Погге, которого обычно считают первооткрывателем этого государственного образования (правда, именно Погге мы обязаны подробным описаниям Лунда)[2].

И совсем иную политическую обстановку Камерон встретил в центральных районах Анголы. Здесь существовало несколько рыхлых и слабых владений, полностью зависевших от португальцев, причем даже не столько от колониальной администрации в Луанде или Бенгеле, сколько от купцов-работорговцев и плантаторов-рабовладельцев. Часть этих объединений была «осколками» периферийных административных единиц некогда могущественного средневекового раннеполитического образования Конго. Другие сложились уже в результате миграционных процессов, вызванных деятельностью португальских работорговцев (среди таких образований были и довольно крупные, например Имбангала, оставшееся севернее маршрута Камерона).

Читая записки путешественника, невозможно избавиться от впечатления, что большинство увиденных им африканских политических организмов находилось в состоянии упадка. И оно действительно было так в 70-х годах прошлого века. В таких раннеполитических объединениях, как Луба или Лунда, это отчасти вызывалось внутренними социально-экономическими причинами: распадом родовых связей, ростом имущественного неравенства, усилением на такой основе местных вождей. Но в несравненно большей мере причиной подобного упадка послужила работорговля — португальская в Анголе и в верховьях Замбези, арабская в Восточной Африке и в верховьях (Конго. Она сыграла огромную роль и в политических и в этнических процессах, оказав сильнейшее разрушительное воздействие на судьбы населения внутренних областей Африки.

Работорговле — ее формам, результатам, возможным мерам противодействия ей — Камерон уделил одно из главных мест в своей книге. Объяснялось это как субъективными его взглядами, так и общим отношением к работорговле, существовавшим в Великобритании «на протяжении всего XIX века. Такое отношение было в целом отрицательным, хотя конкретная деятельность британских правительств по пресечению работорговли была весьма противоречива. Но объективно в конкретной исторической обстановке второй половины XIX в. Британия, в частности ее правящая верхушка, действительно была заинтересована в ликвидации африканской работорговли.

Британский капитализм сам в немалой степени вырос именно на торговле черными невольниками. На протяжении XVII–XVIII вв. британские купцы и моряки были активнейшими ее участниками, и многие крупные состояния в Британии сегодняшней восходят как раз к этой позорной странице мировой торговли. Но к началу XIX в. обстановка начала быстро меняться. Победа американцев в войне за независимость (1775–1783) лишила Великобританию большей части североамериканских колоний. Теперь британские правящие круги уже не интересовало поддержание экономики молодых Соединенных Штатов, которая в немалой степени продолжала строиться на использовании рабского труда до самой гражданской войны 1861–1865 гг. Больше того, в Лондоне не так уж мало было влиятельных людей, которые считали прекращение поставок невольников за океан весьма эффективным средством политического давления на заокеанскую республику.

К середине XIX в. британский капитализм был уже сильнейшим в мире. Интересы бурно развивавшихся промышленности и торговли «мастерской мира» требовали расширения как рынков сбыта, так и рынков сырья. Поэтому Африканский континент начал постепенно привлекать все большее внимание в Лондоне, Манчестере, Бирмингеме, Ливерпуле именно с этой точки зрения. Но поскольку главные интересы британского капитализма были в то время сосредоточены нее же еще в Азии, в первую очередь в Индии, вопрос о монополизации африканских рынков пока не ставился. К тому же, борясь с конкурентами из других стран, английские и шотландские купцы и промышленники могли твердо рассчитывать на те огромные преимущества, какие им обеспечивало промышленное превосходство Британии. Основываясь на таком превосходстве, они могли себе позволить безбоязненно провозглашать лозунг «свободы торговли» в Африке. И лозунг этот длительное время — больше полувека! — оставался ведущим официальным тезисом британской политики на африканской земле.

Эти обстоятельства и определили довольно последовательное проведение всеми британскими правительствами, независимо от их партийной окраски, политики борьбы с вывозом невольников с Африканского континента, после того как в 1807 г. парламентом был принят «Акт о запрещении торговли людьми». Впрочем, ни пресечение «работорговли само по себе, ни ее ужасы никогда особенно не интересовали британские власти (в этом и заключалось то противоречие, о котором шла речь выше). Но лозунг борьбы с работорговлей служил, помимо всего прочего, превосходным пропагандистским прикрытием для колониальной экспансии. Он, в частности, позволял оправдывать захват опорных пунктов для британского флота. А в таких пунктах Великобритания очень нуждалась: ведь они обеспечивали морские пути в Индию, в Австралию, на Дальний Восток. До прорытия Суэцкого канала кратчайший путь туда шел вокруг Африки, и создать опорные пункты можно было только на африканских берегах. Так осуществлялось, например, под лозунгом борьбы с работорговлей «внедрение» англичан в страны дельты Нигеpa начиная с 20-х годов прошлого столетня. И этот же лозунг послужил позднее обоснованием фактического превращения о-ва Занзибар в британскую морскую станцию у восточноафриканского побережья.

Нельзя не признать, что реальные исторические условия как в Восточной, так и в Западной Тропической Африке в 60-х и 70-х годах прошлого века давали всем противникам торговли невольниками, вне зависимости от того, какими действительными мотивами они руководствовались, достаточно оснований, чтобы активно и целенаправленно добиваться пресечения работорговых операций.

Такими операциями занимались люди разной этнической и расовой принадлежности — европейцы, азиаты, африканцы. Да и обстановка на Атлантическом побережье и на восточноафриканском берегу Индийского океана была неодинаковой. Работорговцам — и арабо-суахилийским и португальским — приходилось по-разному к ней приспосабливаться в зависимости от соотношения сил в том или ином районе. На востоке, в материковой части сегодняшней Танзании, через которую проходил маршрут Камерона, двигавшегося, кстати сказать, вдоль второго по значению работоргового пути в этой части континента[3], уровень социально-политического развития обитавших здесь народов, за исключением суахилийского населения в прибрежных местностях, как уже говорилось, не превышал стадии союзов племен. Ни один из этих народов еще не создал настоящей государственности. Таким же образом обстояло дело и в центральных областях Анголы у народа овимбунду. А в восточной части Анголы и на юге современного Заира охотникам за невольниками приходилось в ту пору иметь дело со сравнительно высокоразвитыми общественными организмами народов луба и лунда. И соответственно в гораздо большей степени, чем на востоке, считаться с их правителями.

И все же существовало принципиальное совпадение в одном, но весьма важном моменте, определявшем характер взаимоотношений между англичанами и работорговцами. И арабские, и африканские, и португальские — все они никак не были заинтересованы в реализации провозглашавшейся англичанами свободы торговли. На протяжении столетий торговля людьми была посреднической по своему характеру, она обеспечивала высокие доходы достаточно широкому слою торговцев, охотников за рабами, скупщиков. И эти люди вовсе не собирались легко отказываться от своих доходов. Отсюда вытекала неизбежность прямого столкновения интересов работорговцев с британскими.

На восточном побережье арабская работорговля существовала с незапамятных времен. Португальцы, появившиеся в Индийском океане в конце XV в., на какое-то время разрушили ее, захватив портовые города суахилийского побережья, издавна связанные с Южной Аравией и районом Персидского залива. Сами португальцы, однако, вывозили невольников в основном через свои порты-фактории на побережье Мозамбика — Софалу, Мозамбик. После ликвидации португальского владычества на побережье нынешних Танзании и Кении (последний португальский опорный пункт в Килве был взят арабами в 1706 г.) прибрежные города перешли в номинальное подчинение султанам Омана.

С этого времени началось постепенное, но непрерывное проникновение арабских купцов в глубинные районы континента; главными товарами, которые их интересовали, были рабы и слоновая кость. Объем вывоза рабов в Южную Аравию, в Индию и в страны Персидского залива постоянно возрастал, но особенно расширилась работорговля с переносом в 1832 г. столицы оманских султанов из Маската на северо-восточном берегу Аравийского полуострова на о и Занзибар у африканского побережья. При султанах Саиде бен Султане (1804–1856) и Маджиде бен Саиде (1656–1870) она превратилась в одну из важнейших отраслей хозяйства Занзибарского султаната. Захваченные на материке рабы-африканцы были главной рабочей силой на гвоздичных и финиковых плантациях арабской аристократии, включая и самих султанов. Огромные доходы приносила и продажа невольников на традиционных аравийских рынках. на рабском труде строилось и все хозяйство арабских и суахилийских купцов в глубине материка: рабы выступали и как сельскохозяйственные рабочие, и как основное транспортное средство (носильщики), и как вооруженная сила, одна из главных задач которой состояла в захвате новых рабов.

Именно превращение Занзибара в один из важнейших центров работорговли у восточного побережья Африки наряду с уже упоминавшимися политико-стратегическими соображениями послужило причиной особого внимания британской политики к этому султанату. К моменту прибытия сюда Камерона в 1873 г. на острове уже несколько лет фактически существовала база британской эскадры, а вице-консул Дж. Кёрк стал, пожалуй, самым влиятельным человеком в Занзибаре и прилегающих портах. Дело явно шло к открытому подчинению Занзибарского султаната Великобритании; это и случилось в 1890 г., когда над Занзибаром, вынужденным к тому времени «уступить» германским колониалистам свои материковые владения, был установлен британский протекторат.

В центральной части континента, в восточных и юго-восточных областях современного Заира и в центральной части Анголы в роли главных работорговцев выступали португальцы. Ангола, во всяком случае ее побережье, находилась под властью Португалии с XVI в. Однако в глубинные районы португальцы почти не проникали, предоставив это своим доверенным лицам из числа африканцев или мулатов. Медленное продвижение португальских торговых караванов из Анголы на восток и привело в конце концов к пересечению южной части материка сначала, в 1804–1811 гг., двумя «помбейру» (мн. ч. «помбейруш»), т. е. африканскими приказчиками португальцев, а затем, в начале 50-х годов, и португальцем Силва Порту.

В португальских владениях в Анголе существовал не меньший спрос на невольников, чем в Занзибарском султанате. Если в Восточной Африке использование рабского труда было важнейшим условием нормального функционирования экономики, то и в Анголе наблюдалась такая же картина. Все хозяйство европейских поселенцев и значительной прослойки мулатов основывалось на труде рабов — и Камерон аккуратно зафиксировал это в своих записях. Кроме того, во второй половине XIX в. именно Ангола стала главным поставщиком невольников в Бразилию, где рабство было окончательно отменено в законодательном порядке лишь в 1880 г. Да и в самой Анголе это произошло всего двумя годами раньше — в 1878 г., т. е. уже после того, как в стране побывал Камерон. Нет ничего удивительного в том, что спорадические и весьма робкие попытки португальских властей метрополии начиная с 1806 г. хоть как-то ограничить ангольскую работорговлю — об ее прекращении предпочитали вообще не говорить! — неизменно встречали яростное сопротивление колонистов, не останавливавшихся даже перед вооруженными мятежами, и не давали сколько-нибудь заметных практических результатов в Африке.

При всех различиях в уровне общественного развития, какие существовали ко времени экспедиции Камерона между народами, через земли которых пролегал его маршрут, общей чертой для всех этих народов в 70-х годах прошлого века было то, что все расширявшийся спрос на рабов в одинаковой степени вовлекал в работорговлю и мелкого племенного вождя где-нибудь в Угого, и мулохве раннеполитического образования Луба (у Камерона — Уруа). Они были в ней необходимыми посредниками, а то и поставщиками «товара». Вовлечение же в работорговлю с неизбежностью вело к войне практически всех против всех, к жесточайшему разорению хозяйства и, как следствие, к деформации традиционных общественных структур, а в конечном счете — к их разложению, к ослаблению и распаду существовавших раннеполитических объединений на более мелкие.

Вскоре после путешествия Камерона такие разрушительные тенденции в немалой степени облегчили бельгийским, германским, португальским и британским колонизаторам раздел этой части Африки. Главным же непосредственным итогом расцвета работорговли стало небывалое разрушение производительных сил, обезлюдение и запустение целых областей в Центральной Африке. Это плачевное состояние дел и засвидетельствовал в своей книге Камерон с большой яркостью и убедительностью.

Едва ли можно сомневаться в том, что он вполне искренне и серьезно осуждал работорговлю, хорошо понимая губительный ее характере Но такое осуждение «в принципе» ни в коей мере не означало даже попытки сколько-нибудь активно ей противодействовать во время экспедиции. В этом отношении Камерон не может идти в сравнение со своим великим соотечественником Ливингстоном, и такое различие невозможно объяснить только индивидуальными чертами характера обоих путешественников: Ливингстон и Камерон были людьми разных поколений, причем слово «поколение» в данном случае имело не просто возрастной смысл.

Камерон родился через 31 год после Ливингстона и вырос уже в той Британии, которая была самой богатой и сильной капиталистической страной тогдашнего мира, настойчиво создававшей крупнейшую колониальную империю. Вместе с небывалым ростом экономического и политического могущества и как прямое его следствие формировался в общественной психологии страны тот комплекс идеологических, политических, морально-этических взглядов, который позднее получит общее обозначение «викторианский дух», или «викторианство», по имени царствовавшей с 1837 по 1901 г. королевы Виктории. Викторианство было достаточно сложным и многосторонним социально-психологическим явлением. Но главное в нем можно выразить в очень немногих словах.

Расцвет капиталистической Британии воспринимался викторианцами как неопровержимое доказательство того, что именно эта Британия и представляет высшую возможную точку на пути прогрессивного развития человечества, а британский джентльмен — образец «цивилизованного человека». Нечего и говорить, подобное представление имело определенные классовые корни— хотя бы уже потому, что одной из главных черт понятия «джентльмен» было то, что джентльмен не может зарабатывать себе на жизнь физическим трудом. Но викторианские взгляды свойственны были отнюдь не одной только социальной верхушке страны, но и всему многочисленному и многослойному «среднему классу», да и не такой уж малой доле рабочего класса Британии: ведь как раз в викторианское время сложилась здесь рабочая аристократия.

Камерон в этом отношении ничем не выделялся из многих тысяч «джентльменов», олицетворявших тогдашнюю Британию в глазах всего мира. Вовсе не случайно единственный путь уничтожения работорговли и «цивилизования» Африки (насколько можно судить, он искренне в это верил) Камерон видел во всемерном ускорении британского проникновения на континент. Правда, во время экспедиции 1873—>1875 гг. такое проникновение мыслилось им преимущественно в «торговой» форме, характерной для колониализма доимпериалистической эпохи. Но уже в конце 70-х годов Камерон примет активнейшее участие в колониальных предприятиях и как консультант, и как разведчик, и как глава различных колониальных компаний. А незадолго до смерти, в феврале 1894 г., он будет претендовать даже на авторство в отношении девиза политики британского империализма в Африке; «От Каира до Кейптауна» (справедливости ради следует сказать, что в данном случае Камерон был неправ).

Разным было у Ливингстона и Камерона и отношение к африканцу. Камерона в общем-то нельзя назвать расистом. В своих оценках африканцев и их культуры он неизмеримо сдержаннее и, надо сказать со всей определенностью, объективнее, нежели, например, такие именитые его соотечественники и предшественники, как Р. Бертон или С. Бэйкер. Камерон отдает должное изобретательности и мастерству африканских ремесленников, например, в сооружении мостов, в изготовлении мбигу — ткани из луба, в гончарство. Хотя общее его отношение к деятельности такого видного противника арабо-суахилийских работорговцев, как Мирамбо, скорее отрицательное, у путешественника хватает объективности для того, чтобы с уважением и, пожалуй, даже с оттенком восхищения отзываться о мужестве и «решительности самого Мирамбо. одновременно издеваясь над военно-политической неспособностью его врагов. С симпатией и уважением описывает он африканских женщин — сестру и со правите львицу мулохве Луба, жену вождя Пакванивы. Высоко пенит Камерон таких своих помощников, как кладовщик Иса или слуга Джума Вади Насиб, отмечает их преданность, деловые качества.

И все же такие взаимоотношения с африканцами, какие были у Ливингстона с его верными помощниками Суси и Чумой, т. е., по существу, дружба равных, для Камерона уже невозможны, больше того, просто немыслимы. В его отношении к коренным жителям континента неизменно ощущается оттенок высокомерной снисходительности. более или менее заметный в зависимости от обстоятельств. И это тоже очень типичная черта викторианской психологии: ведь ежели британец — образец цивилизованного человека, то «нецивилизованные» народы, как нечто само собой разумеющееся, признавались по отношению к нему низшими (причем молчаливо допускалось, что «ниже» британца они не только в социально-культурном, но и в биологическом плане). Как ни парадоксально это может показаться, но таким подсознательным «комплексом британского превосходства» грешили даже очень крупные ученые, в своих работах решительно отстаивавшие тезис о равной способности всех человеческих рас к культурному творчеству. Так что и здесь Камерон был типичен для своего времени и своего класса — британской буржуазии.

Тем не менее, если сравнивать Камерона с другим знаменитым современником — Г. Стэнли, результат оказывается явно не в пользу последнего. Камерону не свойственны были ни грубость Стэнли, ни его жестокость по отношению к «туземцам». Оружие он применял лишь в крайних обстоятельствах, для самозащиты, а идею прорваться к Конго силой отверг, считая, что кровопролитие нельзя оправдать никакими географическими открытиями.

Могут возразить, что Камерону случалось применять телесные наказания к своим носильщикам и солдатам. Но не следует забывать, что в британских вооруженных силах такие наказания в те времена признавались вполне обычным средством поддержания дисциплины — их отменили только в 1881 г. Поэтому считать случаи применения Камероном мер физического воздействия — случаи, кстати, очень редкие — проявлением каких-то колониалистских или же тем более расистских взглядов нет никаких оснований.

Таким образом, общественно-политические взгляды Камерона в целом не выделялись на фоне взглядов британской либеральной буржуазной интеллигенции викторианской эпохи. И, конечно, их ограниченность, с одной стороны, социальная, а с другой (что тоже немаловажно) — обусловленная тогдашним уровнем знании об африканских народах, нередко ощущается в книге путешественника. Это хорошо видно, скажем, в тех случаях, когда речь идет о традиционных религиозных верованиях африканцев, об африканской мушке или хореографии, наконец, о происхождении некоторых древних памятников африканских культур (в частности, руин Зимбабве, которые сам Камерон, правда, не видел).

Но если такая неизбежная ограниченность мировоззрения Камерона и заставляет нас критически относиться к его оценкам социально-политической организации, к его объяснениям по поводу тех или иных фактов культуры, созданной населением пройденных им областей Африканского континента, то мы все же не можем отказать путешественнику ни в наблюдательности, ни в стремлении к объективности, ни в незаурядной настойчивости и большом личном мужестве. А главное, невозможно отрицать, что книга Камерона при всех своих недостатках представляет живой рассказ очевидца об очень сложном и насыщенном трагическими событиями периоде истории народов Центральной Африки.

И в то же время экспедиция Камерона составляет неотъемлемую часть истории географического изучения Африканского континента. Чтобы должным образом оценить сделанное им в этой области науки, нелишне будет сказать несколько слов о том, каковы были представления о географии центральной части Африки в начале 70-х годов прошлого века.

К этому времени интерес европейских географов переместился с поисков верховьев Нила на уточнение картины озерных и речных систем Экваториальной Африки. Экспедиции Дж. Спика и Дж. Гранта в 1860–1863 гг. и С. Бэйкера в 1801–1865 гг. принесли принципиальное решение проблемы истоков Нила. Еще раньше Р. Бертон и Дж. Спик положили начало нанесению на карту великих озер Восточной Африки (1856–1858). Конечно, и после этих открытий оставалось немалое число «белых пятен» в тех местностях, через которые прошли эти британские экспедиции. Не говоря уже о том, что было еще не вполне ясно, как обнаруженные озера связаны между собой, да и связаны ли вообще (последнее особенно относилось к оз. Танганьика, поскольку ни Бертону и Спику, ни Спику и Гранту не удалось обнаружить сток из него), многое оставалось сделать и для окончательного установления того, как в действительности выглядит речная сеть в верховьях Бахр-эль-Газаля, крупнейшего левого притока Нила. И именно в ходе исследований в этом районе, в частности после открытия Г. Швейнфуртом в 1670 г. р. Уэле, определенно не относившейся к системе Нила, на одно из главных мест выдвинулась проблема установления водораздела между бассейнами Нила и Конго.

Швейнфурт вышел на Уэле с северо-востока. С другой стороны, с юга, двигался во время своего третьего путешествия (1666–1873) неутомимый Ливингстон. Открыв озера Мверу и Бангвеулу, он вдоль соединяющей их реки Луапула добрался в марте 1868 г. к вытекающей из оз. Мверу р. Ловуа. Как раз эту цепь озер и рек Ливингстон и посчитал тогда главным истоком Нила — как вскоре выяснилось, ошибочно. Впрочем, твердой уверенности в том, что такая точка зрения правильна, у Ливингстона уже не было: слишком мала оказывалась абсолютная высота уровня Луалабы по сравнению с высотой Бахр-эль-Джебеля, т. е. Нила. И в дневниках последней экспедиции Ливингстона мы находим уже допущение возможности того, что Луалаба принадлежит к бассейну Конго[4].

То, что ни Швейнфурт, открыв главный приток Конго, Уэле— Убанги, ни Ливингстон, выйдя на верхнее течение самой Конго — Луалабу, не рискнули с полной определенностью связать увиденные ими реки с Конго, не должно нас удивлять. Ведь к 70-м годам прошлого столетия знания европейцев об этой великой реке были на удивление скудны, особенно если вспомнить, что первое их знакомство с ее нижним течением состоялось почти на 400 лет раньше. Практически эти знания оставались на уровне тех данных, которые смогла собрать в 18116 г. неудачная британская экспедиция Дж. Такки; но ведь Такки удалось подняться вверх от устья Конго всего на полторы сотни миль, т. е. меньше чем на 300 км. А о среднем течении реки и тем более о ее верховьях, в сущности, не знали ничего. И, таким образом, после установления истоков Нила исследование бассейна Конго выдвигалось на передний план как самой логикой развития географической науки, так и (что тоже было очень естественно!) все нараставшей заинтересованностью европейских держав, и прежде всего Великобритании, в колониальном «освоении» Африканского континента.

Говоря об открытии великих восточноафриканских озер или Луплабы, горного массива Килиманджаро или Узле, следует все время помнить, что открытие это в известной мере было как бы повторным. Торговцы с восточного побережья, суахили и арабы, ангольские помбейруш, активно действовавшие в странах Экваториальной Африки, достаточно хорошо были знакомы и с Танганьикой, и с Викторией, и с верховьями Замбези, и с Луалабой и ее верхними притоками. Больше того, в конце 40-х — начале 50-х годов XIX в. арабские купцы с Занзибара, отправившись в торговую экспедицию с побережья Индийского океана, вышли к Атлантике в Анголе. Именно вместе с этими купцами, уже когда они возвращались домой, и проделал весь путь от Анголы до Мозамбика уже упоминавшийся Ф. да Силва Порту. Фактически все европейские экспедиции двигались вдоль путей, проложенных самими африканцами, идет ли речь о верховьях Нила или же о бассейнах Конго и Замбези.

Другое дело, что настоящие первооткрыватели этих дорог не могли нарисовать картину известных им внутренних областей Африки на уровне европейской географической науки, да и вряд ли испытывали такую потребность. И как раз поэтому и восточноафриканские торговцы, и помбейруш оказались «повинны» во многих заблуждениях европейской географии того времени, полагавшейся на их сообщения, в которых реальный облик глубинных областей подчас представал в причудливо искаженном виде. Хороший тому пример — «озеро Санкорра», так и оставшееся одной из главных ошибок Камерона. Так что признание определенной «вторичности» европейских открытий никак не умаляет заслуг тех, кто их совершал.

Первым из таких открытий Камерона было создание детальной и очень точной карты части оз. Танганьика на юг от Уджиджи. До Камерона на озере побывали Спик и Бертон, а затем дважды Ливингстон. Но первые двое в 1868 г. обследовали и сняли на карту лишь северную часть озера, а Ливингстон в основном обходил его сушей: плавания Ливингстона ограничились небольшим участком у западного берега да двумя переправами через Танганьику в 1869 г. Поэтому, обогнув мыс Кунгве на восточном берегу озера, Камерон имел полное право утверждать, что входит в ту часть Танганьики, где еще не бывал ни один европеец. Но еще большее значение имело то, что путешественник обнаружил сток Танганьики — р. Лукуга, к истоку которой суда Камерона подошли 3 мая 1874 г.

Камерон ясно понимал, что Лукуга может впадать только в Луалабу. Первоначально он вознамерился было спуститься по Лукуге до ее впадения в Луалабу, а затем двинуться вниз по течению последней. Он даже прошел по реке несколько миль от озера, по тут его остановили плотные заросли тростника. От идеи выхода к Луалабе водным путем пришлось отказаться: слишком дорого стоило бы прорубать фарватер в сплошной растительности. Тем не менее уже сам факт открытия стока Танганьики был крупным научным достижением, и Камерон не без основания им гордился.

Вторым, может быть даже более важным, результатом экспедиции в географическом плане стало существенное уточнение представлений о верхнем течении р. Конго и ее притоках. Основываясь на информации африканцев и на собственных наблюдениях, Камерон без колебаний отождествил с Конго Луалабу, к которой вышел в августе 1874 г. Именно Камерон окончательно «похоронил» предположения о возможности связи Луалабы с системой Нила. Измерения абсолютной высоты уровня реки показали, что Луалаба у Ньянгве лежит ниже, чем Нил у Гондокоро, в тысяче с лишним километров к северо-востоку. Причем объем стока Луалабы оказался почти в шесть раз больше нильского стока у этого поселения. Параллельно Камерон убедительно обосновал оказавшуюся впоследствии совершенно правильной гипотезу о расположении бассейна Конго по обе стороны экватора как причине равномерного стока реки в течение года.

Именно основываясь на этой гипотезе, Камерон первым из исследователей Африки предположил, что Уэле — приток Конго. Правда, при этом он ошибочно отождествил ее с р. Лова, гораздо менее значительным правым притоком Луалабы. Однако в принципе мысль отнести Уэле к бассейну Конго была правильна, и это полностью подтвердили исследования нашего соотечественника В. В. Юнкера в начале 80-х годов.

Переправившись через Луалабу у Ньянгве, Камерон двинулся на юго-запад. От первоначальной мысли спуститься по Луалабе— Конго до океана пришлось отказаться из-за отсутствия судов. Из расспросов арабских и суахилийских купцов у путешественника сложилось представление о существовании к западу от Ньянгве некоего «озера Санкорра», через которое будто бы протекает Луалаба, и он хотел попытаться достигнуть этого озера. Выйдя из Ньянгве в обществе одного из богатейших арабских купцов с Занзибара — Ахмеда бен Мухаммеда аль-Мурджеби по прозвищу Типпу-Тип, Камерон надеялся добраться к оз. Санкорра пешим путем. Противодействие вождя одного из племен народа луба не позволило Камерону переправиться на левый берег р. Ломами. Тем самым он лишился возможности убедиться в том, что это озеро— миф, порожденный неясными сведениями о большой реке Санкуру, впадающей в нескольких сотнях километров западнее Ньянгве в главный левый приток Конго — Касаи, а заодно, может быть, и увидеть обе ни реки первым из европейцев. Однако само открытие Ломами, крупного притока Луалабы, и обследование части ее течения были важным доетижинием. Ведь до Камерона не было известно, что Ломами — самостоятельная большая река: Ливингстон на основании расспросных данных считал ее просто западным рукавом Луалабы («Луалаба Янга»).

За время вынужденного пребывания в ставке правителя государства Луба (Уруа) в октябре 1874 — июне 1875 г. Камерон немало сделал для выяснения действительной картины верхнего течения Луалабы. В частности, он установил, что «озеро Каморондо» Ливингстона — на самом деле цепочка сравнительно небольших озер в долине Луалабы, и нанес на карту важнейшие притоки реки в этом районе: Ловои — слева, Луфиру — справа и ряд других. При этом Камерон выяснил, что предположение Ливингстона об образовании Луалабы слиянием двух рек ниже Ньянгве ошибочно. Оказалось, что Луалаба, протекающая у Ньянгве, образована слиянием верхней Луалабы (или собственно Луалабы) и р. Ловуа гораздо выше этого поселка. Надо сказать, что большую часть бассейна верховий Луалабы Камерон смог очень точно нанести на карту на основании устной информации, полученной от купцов с восточного побережья. Единственной погрешностью карты Камерона в этой ее части оказалось несуществующее «озеро Ланджи», помещенное им ниже слияния Луалабы и Ловуа.

Двигаясь затем по линии водоразделов между Луалабой и Ломами, Луалабой и Касаи, Касаи и Замбези, Камерон смог впервые нанести на карту истоки нескольких крупных рек, в том числе самой Ломами и Лубилаша — верхнего течения Санкуру.

Наконец, третьим важнейшим итогом путешествия Камерона для географической науки оказалась возможность создания поперечного профиля пройденной им части Центральной Африки (такой профиль Камерон приложил к своей карте) и гипсометрической карты этой части континента. За время путешествия было проделано больше 3700 определений высот; Камерон систематически вел маршрутную съемку, установив астрономическим путем координаты нескольких сотен пунктов. Не будет преувеличением сказать, что в картографическом отношении результаты исследований Камерона были для своего времени едва ли не лучшими.

Экспедиция 1870–1875 гг. стала главным целом жизни Камерона. По возвращении на родину он был осыпан почестями: его через чип произвели в ком ан деры (капитаны 3-го ранга), наградили орденом, медалью Королевского географического общества. Оксфордский университет избрал его почетным доктором. И уже в сентябре 1876 г. Камерон участвовал в конференции европейских держав по вопросам Африки в Брюсселе: крупнейшие капиталистические страны Западной Европы начинали подготовку колониального раздела континента.

В 1878–1879 гг. Камерон предпринял поездку в Турцию для того, чтобы разведать трассу предполагавшейся железной дороги, которая должна была бы связать Европу с Британской Индией. А весной 188(2 г. он вместе с Р. Бертоном совершил путешествие в Золотой Берег (нынешняя Гана) с целью обследования районов добычи золота для британских горнодобывающих компаний. Но ни результаты этих двух поездок — книга «Наша будущая главная дорога» (1880) и совместный с Бертоном доклад в Королевском географическом обществе, — ни многочисленные приключенческие повести для юношества (в том числе и на африканском материале), написанные в 80-е годы, по своей ценности не идут ни в какое сравнение с результатами первой экспедиции.

В 1883 г. Камерон вышел в отставку и целиком занялся делами колониальных торгово-промышленных компаний. Коммерческого успеха он, впрочем, не добился; его биографы отмечали «замечательное бескорыстие» командера Камерона — его совершенно не интересовали личные выгоды. И после того как Камерон погиб от несчастного случая на охоте 27 марта 1894 г., британскому правительству пришлось назначить его вдове ежегодную пенсию в 50 фунтов стерлингов.

Научные результаты экспедиции Камерона, его живой рассказ о том, как эти результаты достигались, описание очень сложной и нередко трагической картины истории Центральной Африки непосредственно перед колониальным разделом — все эти качества книги «Пересекая Африку» делают ее полезной и интересной и для современного читателя. Судьба книги во многом сходна с судьбой ее автора: сначала широкая популярность, а затем, всего через два десятка лет, почти полное забвение. В самом начале 1877 г. вышло первое английское издание; в том же году его текст был повторен в издававшейся в Лейпциге книготорговцем Б. Таухницем серии «Коллекция британских авторов»; также в 1877 г. увидели свет переводы книги на немецкий и французский языки, а в 1885 г. — второе английское издание. На этом, так сказать, активная жизнь главного печатного труда путешественника завершилась.

Предлагаемый читателю перевод книги Камерона выполнен по тексту первого английского издания 1877 г. с некоторыми сокращениями. Сокращения осуществлены почти целиком за счет исключением глав XV–XVII второго тома: две из них излагают взгляды Камерона на географию Африканского континента, при нынешнем уровне знаний уже устаревшие, третья рассматривает перспективы британской колониальной экспансии на этом континенте. Исключены также отдельные незначительные отрывки, в которых преимущественно описываются встречи путешественника с европейцами, жившими в колониях и во владениях занзибарских султанов.

В переводе сохранена терминология автора (например термины «туземец», «туземный» при обозначении коренного населения), не употребляемая в оригинальной советской литературе об Африке.

Л. Куббель

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

К ПЕРВОМУ АНГЛИЙСКОМУ ИЗДАНИЮ

Представляя эту книгу на суд публики, я отдаю себе отчет в ее недостатках, если относиться к ней как к занимательному повествованию, которое должно заинтересовать широкого читателя. Но на самом-то деле я никогда не имел в виду писать «книгу о путешествиях». Я просто предпринял это путешествие по обстоятельствам, подробно изложенным в главе 1.

Распространяться по поводу личных дел, высказываний и поступков моих спутников и т. п. и включить все это в книгу — значило бы увеличить ее до ужасающих размеров. Ибо надлежит помнить, что период, о котором идет речь, длился более трех лет и пяти месяцев. Почти все это время я находился в пути. И целью моей было сделать этот труд скорее пособием, с помощью которого те, кто интересуется изучением Африки, могли бы проследить мои маршруты, нежели повествованием о путешествиях и приключениях.

Посему я ограничился главным образом подробным описанием особенностей моего пути; деталей природы пройденных стран; нравов и обычаев туземцев; методов, какими ведется омерзительная торговля рабами, и того запустения и разрушения, какое она за собою влечет, и показом перспектив изучения и цивилизации Африки.

Время мое было занято также множеством других дел. И не получи я сердечной поддержки от друзей, этот очерк никогда бы не увидел света.

Декабрь 1876 г.

В. Ловетт Камерон

TOM I

Глава 1

Экспедиция на поиски Ливингстона. — Мотивы моего предложения. — Розыски прекращены. — Принято решение о новой экспедиции. — Я избран руководить ею. — Отъезд из Англии. — Прибытие в Аден. — Занзибар, — Снаряжаемся. — Неудобства одновременного приезда с миссией сэра Бартла Фрира. — Трудности найма людей, — Приказано торопиться. — Вредная поспешность. — Отправление из Занзибара. — Ьагамойо. — Французская миссия. — Главнокомандующий белуджей. — Каоли. — Банкет. — Пожар. — Оплата пагали. — Арабский праздник

Несколько лет назад я служил старшим офицером на корабле ее величества «Стар» у восточного побережья Африки и имел полную возможность видеть жестокости и зверства, связанные с работорговлей. И страдания, какие я видел на доу[5], — их столь выразительно описал капитан флота ее величества Дж. Саливэн в книге «Преследование доу в занзибарских водах»[6] — пробудили во мне горячее желание принять посильное участие в искоренении этой бесчеловечной торговли.

Вскоре я пришел к убеждению, что, если это ужасающее зло не пресекать у его истоков в глубине континента, все попытки его пресечения на побережье будут лишь слабым паллиативом.

Я, однако, далек от того, чтобы утверждать, будто мною двигали единственно эти человеколюбивые соображения. Уже за некоторое время до того чтение описаний экспедиций Бертона и Спика[7] в Сомали возбудило во мне стремление к путешествиям и открытиям. И еще больше захотелось мне предпринять какое-либо географическое исследование в Африке, когда я прослышал, что арабские купцы с Занзибара достигли западного побережья[8]; ибо я был убежден, что то, что мог совершить арабский купец, равным образом Доступно и английскому морскому офицеру.

Когда «Стар» исключили из состава флота, я был назначен в резерв шарового флота в Ширнессе. И поскольку попытки мои получить более активное назначение оказались безрезультатны, я предложил свои услуги Королевскому географическому обществу, с тем чтобы отправиться на розыски д-ра Ливингстона[9] и оказать ему любое возможное содействие. Ибо в тот момент предполагали, что экспедиция под руководством г-на Стэнли[10] потерпела неудачу.

Вскоре после того была открыта подписка для сбора средств на «Экспедицию по розыскам Ливингстона». Но мне не посчастливилось стать избранником Королевского географического общества: начальствование было поручено лейтенанту флота Л. Доусону — офицеру в высшей степени пригодному для такого поста как по своим научным достижениям, так и своими физическими данными.

К сожалению, когда эта экспедиция уже должна была выступать из Багамойо, ее остановило известие, доставленное на побережье г-ном Стэнли, корреспондентом «Нью-Йорк геральд трибюн». Это сообщение гласило, что Ливингстон уже получил помощь и возражает против того, чтобы за ним отправляли какую бы то ни было «экспедицию за рабами»[11]. Из-за этого досадного недоразумения с истолкованием смысла посланий д-ра Ливингстона лейтенант Доусон, решив, что в его экспедиции более нет надобности, отказался от руководства ею.

Я, хотя и был разочарован своей неудачей в попытке получить начальствование над этой экспедицией, все же лелеял надежду на то, что возглавлю другую и осуществлю столь близкий моему сердцу проект. Посему я твердо решил готовиться к такому предприятию, изучая язык суахили.

О трудностях, связанных со службой в этих местах, я получил известное представление за восемь месяцев, проведенных в Красном маре во время Абиссинской войны[12], и за почти три года пребывания у восточного побережья Африки — большая часть этого времени прошла на беспалубных судах; вдобавок к этому я перенес на Занзибаре тяжелую лихорадку. Имея такой опыт работы в жарком климате, я вполне представлял себе шт сложности. И как только узнал об отмене экспедиции Доусона, вызвался выйти на соединение с д-ром Ливингстоном, взяв с собой такие инструменты и такое имущество, какие бы могли ему потребоваться, имея в виду безоговорочно предоставить себя в его распоряжение.

Это было в июне 1872 года; в то время, казалось, уже не было намерения отправить еще одну экспедицию на выручку нашему великому путешественнику.

Тогда я составил план исследования дороги к озеру Виктория Ньянза через торы Килиманджаро и Кения и через вулкан[13], лежащий, как сообщают, к северу от них, пройдя, таким образом, рядом с водоразделом между прибрежными реками и теми, что питают Викторию. После обследования этого озера я намеревался пройти к озеру Альберт Ньянза, или Мвута Нзиге, а оттуда через Улеггу[14] до Ньянгве[15] и вниз по Конго до западного побережья. Последнюю часть этого маршрута ныне пытается проделать по поручению газет «Нью-Йорк геральд трибюн» и «Дейли телеграф» г-н Стэнли, один из самых удачливых и энергичных путешественников по Африке[16].

Мои намерения были поддержаны г-ном Клементсом Маркхэмом[17], и я получил его содействие. Я глубоко обязан его советам и любезной помощи во многих делах, тесно связанных с моими африканскими путешествиями. Однако правление Географического общества сочло, что план мой, хоть он и встретил одобрение некоторых выдающихся его членов, не может быть осуществлен на те средства, какие были в распоряжении правления.

Тогда было решено использовать избыток подписных сумм от первой экспедиции по розыскам Ливингстона для подготовки другой экспедиции. Ее намеревались целиком поставить под начало д-ра Ливингстона, дабы завершить великие открытия, над которыми он терпеливо и неустанно трудился во время последнего «путешествия, растянувшегося почти на семь лет и прекращенного лишь национальным горем — кончиной путешественника. А до этого путешествия д-р Ливингстон посвятил двадцать лет жизни делу возрождения и цивилизования Африки. Мне выпало счастье быть избранным для руководства новым предприятием, и правление любезно разрешило сопровождать меня младшему флотскому врачу У. Э. Диллону — одному из лучших моих друзей и старому однокашнику. Ради этого он отказался от должности, которую тогда занимал. Диллон был превосходно подготовлен для этой работы, и, если бы ему удалось остаться в живых и пересечь континент вместе со мной, он был бы мне неоценимой поддержкой и ободрением в многочисленных трудностях и заботах. Его неизменные мягкость и такт в обращении с персоналом экспедиции оказали мне величайшую помощь во — время нашего пути до Уньяньембе[18], и я не могу в достаточной степени выразить свою благодарность и почтить память Диллона.

Мы с д-ром Диллоном выехали из Англии 30 ноября 1872 года (в тот самый день, когда лейтенант Грэнди[19]и его брат отплыли из Ливерпуля к западному побережью Африки), с тем чтобы в Бриндизи присоединиться к сэру Бартлу Фриру[20], рассчитывая на совместное с персоналом его миссии путешествие на Занзибар на борту «Энчантресс». Однако вместимость судна оказалась слишком ограниченной, чтобы позволить нам разместиться на борту. Так мы утратили преимущество, на которое заранее надеялись: получить некоторую подготовку в языках арабском и суахили, любезно обещанную секретарем миссии, преподобным Перси Бэджером.

Задержавшись в Бриндизи до приезда сэра Бартла Фрира, мы затем переправились в Александрию на пароходе «Мальта». Мы сопровождали сэра Баргла в Каир, где он получил у его высочества хедива[21] грамоту, поручавшую нас заботам египетских чиновников в Судане и повелевавшую оказывать нам всяческое содействие. Документ этот оказался полезен в делах с арабами внутренних областей, слышавшими и о хедиве, и о турецком султане, хотя нам ни разу не встретился ни один из тех, кому эта грамота непосредственно была адресована.

После краткого пребывания в Каире мы направились в Суэц, а оттуда на «Австралии» — в Аден, где нас весьма любезно приняли резидент, бригадный генерал Шнейдер, полковник Пенн (получивший в Абиссинии прозвище «стальной Пенн»[22]) и остальные офицеры гарнизона. От доктора Шеперда мы получили в высшей степени драгоценный запас хинина — непременной принадлежности путешествия по Африке.

Пока мы находились в Адене, доктор Бэджер раздобыл для нас у сантона[23] по имени Алави бен Зейн аль-Айдус письмо, поручающее нас заботе и вниманию всех добрых мусульман в Африке, и это оказалась самая полезная из всех наших бумаг.

Лейтенант артиллерии Сесил Мёрфи, исполнявший обязанности начальника артиллерийского снабжения, выразил желание сопровождать экспедицию, если правительство Индии[24] согласится и далее выплачивать ему его оклад с «индийскими» надбавками. Когда после нашего отъезда такое согласие было получено, он со следующим почтовым судном присоединился к нам на Занзибаре.

Надежда наша на то, что корабль ее величества «Бритон» доставит нас на Занзибар, не оправдалась, так как он уже ушел. Пришлось поэтому дождаться отплытия почтового парохода «Пенджаб» капитана Хэнгарда, с которым мы и отправились. Нашими попутчиками оказались полковник Льюис Пелли, политический агент в Маскате, и кади Шах Будин, назначенный его высочеством раджей Кача[25] сопровождать сэра Бартла Фрира на Занзибар, дабы употребить свое влияние на тамошних подданных раджи для содействия достижению целей миссии.

На Занзибар я прибыл с приступом лихорадки, который начался за день или за два до приезда. Поскольку дом доктора Кёрка[26] был уже занят теми, кто сошел на берег с «Энчантресс», мы с Диллоном нашли пристанище в еще не занятой к тому времени английской тюрьме. Здесь было много места для нашего снаряжения, и мы скоро удобно устроились — с туземными кроватями, стульями и прочим. Однако старые мои сослуживцы лейтенанты Феллоуз и Сгринджер любезно забрали меня на «Бритон» и ухаживали за мной, пока я не пришел в сравнительно сносное состояние.

В достаточной мере придя в себя, чтобы съехать на берег, я присоединился к Диллону, который уже разместил в тюрьме часть имущества, и мы сразу же принялись искать людей и вьючных животных. Мы также заручились услугами Бомбея (Мбарак Момбе), бывшего начальника мусульман, служивших у Спика[27], что нам в то время казалось весьма важным, учитывая его предшествующий опыт.

Бомбей, однако, более рассчитывал на наше неведение, и вскоре мы поняли, что он, может быть, и был полезен в минувшие дни, но сейчас это оказался не лучший советчик — при снаряжении экспедиции. Он не был ни достаточно старателен, ни должным образом осведомлен для того, чтобы рекомендовать нам, какими наиболее нужными вещами нам следовало бы себя обеспечить. Кроме того, он утратил значительную часть той энергии, которую обнаруживал в путешествиях по Африке с нашими предшественниками, но был весьма склонен извлекать выгоду из (Прежней своей высокой репутации. А высокое мнение о нем, какого мы поначалу держались, скрывало от нас многие его недоставки.

То обстоятельство, что на сцене мы появились вместе с сэром Бартлом Фриром, неразрывно связало нас в глазах арабов, васуахили[28] и вамрима[29] с миссией, которая ему была поручена. А это причиняло нам многочисленные досадные затруднения и огромные расходы, да к тому же наносило ущерб интересам экспедиции.

Прежде всего они, естественно, предполагали, что мы состоим на службе британского правительства, а посему нам приходилось платить за работу или за товар вдвое или втрое против обычной цены. Все, кто нас подобным образом грабил, полагали, что они вправе обманывать правительство, имеющее репутацию столь богатого и щедрого, как наше. Хотя надувать частное лицо они бы, возможно, постеснялись.

Далее, поскольку миссия открыто признавала свое намерение пресечь работорговлю, нам препятствовали и разнообразными закулисными способами нас обманывали васуахили и вамрима из низших классов общества[30]. И в дополнение к этому, коль скоро нам было велено вести дела со всей поспешностью и во что бы то ни стало, мы вынуждены были нанимать подонков и бродяге базаров Занзибара и Багамойо, вместо того чтобы дождаться профессиональных носильщиков. Да к тому же приходилось им платить вдвое по сравнению с лучшими профессионалами. Нехватка носильщиков объяснялась временем года: обычное время отправления караванов с побережья в глубь материка давно прошло, а караваны в обратном направлении еще не прибыли[31].

Поэтому выступали мы в разгар дождливого сезона, и вдобавок сопровождали нас люди, из которых не более одной десятой когда-либо раньше путешествовали на какое-то расстояние во внутренние области. И, будучи непривычны к переноске грузов, они почти на каждом шагу доставляли нам хлопоты своей неприученностью к порядку и леностью. На этом, однако, неприятности не кончались, так как большинство нанятых носильщиков беспрестанно крали груз из своих тюков. Так что результаты этой неразумной спешки при отправлении преследовали меня на всем протяжении моего путешествия через континент.

Бомбею поручили найти нам 30 добрых и надежных людей, которые бы были у нас солдатами, слугами и погонщиками ослов. Он пообещал всяческое усердие и послушание и, пока пребывал в поле зрения английского консульства, старался по виду изо всех сил. Позднее же я узнал, что набирал он своих людей где угодно на базаре, и оказались они весьма разношерстной командой.

Помимо этих 30 аскари[32] мы наняли в качестве носильщиков некоторое число людей и закупили — в среднем по 18 долларов за голову — 12 или 13 ослов. Затем погрузились со всем своим имуществом, с людьми и животными на две нанятые доу и рано утром в воскресенье, 2 февраля 1873 года, покинули Занзибар. Пройдя через строй кораблей эскадры, несших «Юнион Джек» и военно-морской флаг, мы с попутным ветром отправились к Батамойо, куда и пришли в тот же день после полудня.

Багамойо, главная отправная точка для караванов, направляющихся в Уньяньембе и далее, — городок на материке прямо против Занзибара. С моря он закрыт песчаными дюнами, но заметен по высоким кокосовым пальмам, которые на этом побережье всегда служат признаком человеческого жилья. Состоит городок из одной беспорядочно застроенной улицы с немногими каменными домами, а остальное — просто хижины с плетенными из ветвей стенами, обмазанными глиной, с огромными покатыми крышами, покрытыми листьями кокосовой пальмы. Похвастаться Багамойо может двумя-тремя мечетями, посещаемыми лишь в праздники и по торжественным дням. Его население образует пестрая смесь индийских торговцев, арабов, васуахили и вамрима, рабов и носильщиков-ваньямвези.

Взявши с собой лишь самое необходимое, мы съехали на берег поискать жилье. При высадке нас встретил посланный из французской миссии, за которым вскоре появились отец Орие и один из — миссионеров-мирян, предложившие нам свою помощь. После многих споров и долгого торга мы сняли для себя верхний этаж в каменном доме; хозяин — коджа[33] по имени Абдуллах Дина — вместо 45 долларов[34], которые запросил поначалу, взял 25. Для своих людей и хранения снаряжения мы получили дом, принадлежащий джемадару[35] Исе, командиру гарнизона белуджей его высочества Сейида Баргаша[36].

Следующим утром мы спозаранок наблюдали за выгрузкой снаряжения, расхаживая между нашей штаб-квартирой, казармами и берегом. Однако, несмотря на все наши хлопоты, ко времени завершения разгрузки недоставало мешка соли, ящика парафина, ящика консервированного мяса и, — что всего важнее, нашей большой спиртовой печки. Сначала мы настроены были винить индийца, которого наняли в Занзибаре смотреть за транспортировкой нашего имущества; думаю, однако, что грешил он не нечестностью, а небрежностью.

Джемадар Иса охотно разрешил нам — поднять флаг и выставить у штаб-квартиры и казарм часовых. А перед полуднем он отдал нам визит, предложив любые услуги и поддержку, какие окажутся в его власти. Мы сообщили джемадару о своих потерях, и он пообещал было исправить дело. Но коль скоро исправление это выразилось в предложении забить несчастного индийца в железа и отправить к султану для последующего наказания, мы это любезное предложение отклонили и настроились на то, чтобы на свои потери смотреть философски.

В завершение своих утренних трудов мы нанесли визит во французскую миссию, куда были приглашены. За нами любезно выслали ослов под европейскими седлами и с поводьями; мы их встретили по пути. После завтрака мы прошлись по хорошо обработанным полям и плантациям, где в изобилии росли хлебные деревья[37] и овощи, включая спаржу и фасоль, а затем осмотрели постройки, которые почти все были сильно повреждены ураганом 1872 года.

Здесь обучалось различным ремеслам и полезным профессиям около 300 детей. Школой для девочек руководили сестры, принадлежащие к составу миссии. Убранство опален мальчиков было весьма скромным: кровати состояли из пары досок на железных ножках; кусок ткани — несколько ярдов мерикани[38]— должен был служить и матрасом и одеялом. В каждой спальне за ширмой было выгорожено место для брата-надзирателя.

Над прежним церковным зданием возводилась новая церковь. Отдельные части старой кладки разбирали по мере того, как воздвигалась новая постройка. И хотя работа эта продвигалась медленно из-за нехватки рабочих рук и лености туземцев, службы в церкви не прерывались. Заложили также фундамент нового каменного здания (пукка[39]); по окончании строительства оно должно было использоваться как жилой дом и школа.

Святые отцы, по-видимому, напряженно трудятся и делают доброе дело как поучением, так и примером. При всех своих затруднениях они веселы и уверенны, и у меня нет сомнения в там, что их усилия во многом помогут цивилизовать эту часть Африки. Ничто не могло бы превзойти любезность и внимание, оказанные нам этими почтенными людьми во время нашего пребывания в Багамойо. Часто они посылали нам овощи и пучки пальмисты[40] для салата, а однажды прислали четверть кабана, что при скудости наших кулинарных навыков в немалой степени обрекло нас на танталовы муки. Придумать, как нам приготовить кабана самим, мы не могли; спутники же наши — пусть даже только и по названию мусульмане — отказывались к нему прикоснуться.

Наш домохозяин коджа Абдуллах Дина был столь ревнив в отношении женской части своего семейства, что запер дверь, что вела к ступеням на второй этаж, а вместо этого установил с наружной стороны дома неудобнейшую приставную лестницу. Его целью было не допустить нас в ту небольшую часть двора, куда выходили ступени, хотя эта часть и так уже была отделена от остального двора высокой оградой из тростника. Этой ограды было бы вполне достаточно для того, чтобы помешать неверным подсматривать тайны его гарема.

Через несколько дней после нашего прибытия джема-дар Сабр, командовавший всеми войсками султана в этой части побережья, нанес нам визит со свитой, наподобие вождя-хайлендера[41]. От всех них неслось «благоухание» тухлого жира, все были увешаны круглыми щитами, пистолетами, мечами, копьями и фитильными мушкетами, как будто очистили склад реквизита какого-нибудь странствующего театра. Предводитель сего внушительного кортежа не смог стать выше установленного обычая выпрашивать в таких случаях подачку в несколько долларов. Джемадар Иса ему в этом не уступал ни на йоту; только тот всегда просил немного бренди в качестве лекарства.

Джемадар Иса пообещал на следующее утро сопроводить нас в Каоли, дабы отдать визит джемадару Сабру. А поскольку в назначенный час он не появился, мы отправились к его дому — и застали джемадара в его обычной грязной рубахе.

Он немедля начал прихорашиваться, напялив пышный тюрбан и опоясавшись шарфом, за который заткнул свой кинжал, искусно вызолоченный французский казнозарядный револьвер (к которому у него не было патронов) и одноствольный кремневый пистолет. Затем навесил через плечо меч и щит, отдал оруженосцу свои сандалии — и был готов к отправлению. Слуга был одет в набедренную повязку из старого каники[42] и феску; он нес старое ружье, которое так и не смог заставить выстрелить, когда при нашем вступлении в Каоли производился салют.

Чтобы появиться в должном виде, мы взяли с собой в качестве эскорта четверых наших аскари в форме, вооруженных винтовками; командовал ими Билаль, которого считали старшим помощником Бомбея. После некоторого обучения они даже шли попарно, неся винтовки наперевес или почти «на плечо», пока тропинка не сузилась настолько, что пришлось идти гуськом.

Пройдя главной улицей Багамойо и мимо нескольких беспорядочно разбросанных хижин, мы достигли берега моря. Здесь джемадар сообщил нам, что придется пойти по тропе, лежащей дальше от берега, так как начинался прилив. Тут к нам присоединились еще двое из свиты джемадара; один из них был приятного вида парнишка, казалось, с румянцем, проступавшим через кожу (хоть и был он так черен, каким только можно себе представить черного человека). У него были очень красивые щит, меч и кинжал.

Мы свернули в глубь суши и обнаружили, что тропа петляет поболее, чем в критском лабиринте[43]; но вела она нас через плодородную местность. Некоторое время наш путь шел вдоль широкой полосы, засаженной ямсом, маниокой и другими культурами. Джемадар, показывая на рисовые поля, сообщил, что в прилегающих лесах растут апельсины, манго и прочие плоды. Возделанную землю окружала изгородь из колючек, с которой нельзя сравнить никакую живую изгородь в Англии, ибо в высоту она имела от 12 до 15 футов, а в ширину — около 10. Через нее мы прошли по проходу в виде арки и вышли на необработанный участок местности, где большими густыми пучками росла трава, часто такая высокая, что хлестала нас по лицу и мешала движению.

Наконец после двух часов ходьбы мы вновь вышли к берегу неподалеку от Каоли, где джемадар и его приятели принялись стрелять в воздух, дабы дать знать жителям о нашем прибытии. Старый фитильный мушкет и кремневый пистолет хорошо делали свое дело, издавая звуки, напоминавшие выстрелы небольших пушек; но одному из личных слуг джемадара не удалось заставить свое допотопное оружие издать вообще какой бы то ни было звук. Другой же, вооруженный изношенным французским охотничьим ружьем, выглядел ненамного лучше, поскольку между взрывом пистона и заряда проходила по меньшей мере секунда, что заметно ослабляло эффект. Возможно, их и можно было бы услышать вместе, но каждый в отдельности звук заглушался морским прибоем.

По прибытии нас тепло встретил Сурги и столь же теплым образом джемадар Сабр и его свита. Первым делом мы посетили Сурги, начальника таможни на материке: у нас были к нему рекомендательные письма от Лахмидаса, держащего на откупе все доходы султана. Мы осведомились о возможности нанять пагази[44], и он посоветовал послать в Садани, чтобы навербовать носильщиков там, пообещав дать письма и солдат для помощи в этом деле.

По прошествии некоторого времени, пока джемадар Сабр отсутствовал, мы получили от него послание с приглашением в его резиденцию, где нашли уже приготовленное угощение. Оно состояло из трех свежезажаренных птиц, трех видов арабских пирожных в девяти разных тарелках и двух блюд с лапшой, политой сахаром, — и, конечно же, вначале нам подали непременный шербет. Я съел крыло курицы; за отсутствием ножей и вилок пришлось есть руками. Затем принесли чай, (пахнувший неплохо, но сладкий до отвращения, и, наконец, кофе — к счастью, без сахара. Тем не менее кофе не мог избавить от избытка сладости во рту, и вкуснее всего оказался хороший глоток свежей воды.

Когда мы вышли из комнаты, джемадар Сабр предложил людям нашего эскорта войти и доесть остатки пиршества. А пока они были этим заняты, мы торжественно сидели на веранде с джемадаром и его сановниками. Переводчик наш тем временем старался изо всех сил, помогая аскари доедать угощение; соответственно беседа наша была весьма ограниченной.

Когда в конце концов с едою покончили, мы построились в походный порядок для движения в Багамойо и простились с нашими друзьями в Каоли. Однако хозяин и несколько его сыновей провожали нас часть пути.

Мы порадовались, что окончился прилив, так что можно было возвращаться в Багамойо берегом, по твердому песку, обнаженному водой. На следующее же утро мы организовали отправку Билаля в Садани; в этой экспедиции его сопровождали: туземец по имени Саади — в качестве переводчика и вербовщика, двое солдат джемадара Исы и трое наших людей, которым мы выдали оружие и патроны.

Вечером в городе случился пожар, и примерно восемь хижин сгорели дотла. Мы направились к казармам, где было сложено наше снаряжение, дабы подготовиться на случай, если огонь распространится в этом направлении, а потом пошли на место действия. Мы обнаружили, что туземцы смотрели на пожар с безнадежным безразличием, за исключением нескольких человек, громко споривших и кричавших. По счастью, ветра не было, и огонь погас сам собой.

Зачастую большую часть дня занимала оплата носильщиков. То была крайне скучная и утомительная работа по причине характера людей. Казалось, им сложно было собраться с мыслями и сказать, что же им нужно. Когда выкликаешь имя человека, он отвечает: «Айваллах!» — но не делает ни малейшего движения. Когда же в конце концов соблаговолит выйти вперед и его спрашивают, как он желает получить свой задаток, он простоит, размышляя, чуть ли не десять минут, прежде чем ответить. Затем говорит: «Столько-то долларов и столько-то доти[45]; такое-то количество доти должно быть каинки, а такое-то — мерикани!» Получив плату, он нередко желает разменять золотой доллар мелочью, и приходится все эти грязные медяки пересчитывать. А потом он вдруг захочет поменять одно доти мерикани на доти из каники или наоборот либо выпрашивает еще одно доти, и таким образом теряется масса времени.

Вечерами мы иной раз брали несколько человек на берег для практики в стрельбе. Сначала заставляли их выстрелить холостым зарядам, а потом тремя боевыми патронами по пустому ящику на дистанции в сто ярдов. Хоть попаданий и не бывало, но стрельба велась сносно.

Мы сочли необходимым каждое утро устраивать смотр своим силам. Честь несения флага в таких случаях была доверена двум спутникам Спика: Ферради и Умбари. Форма, введенная для наших аскари, состояла из красной жилетки, красной фески и белых рубахи и кушака. Бомбея и вообще старших можно было отличить по унтер-офицерским нашивкам.

8 февраля был большой арабский праздник[46], и все паши мусульмане-аскари почтили нас особым приветствием и попросили чего-нибудь в качестве чаевых. Тогда мы подарили каждому по шиллингу на угощение, так как Бомбей нам пояснил, что это-де было «мусульманское рождество». Нам также нанесли визиты джем а дары Иса и Сабр, причем первый из них был даже в чистой рубахе.

Теперь мы намерены были возвратиться в Занзибар, забрать остальные наши грузы, каковые должен был доставить «Пенджаб», и сделать последние приготовления к выступлению во внутренние области материка. Но затруднения с получением доу казались непреодолимыми.

У нас, однако, и так было много дел со сбором и наймом носильщиков и с изготовлением седел для наших ослов. Сложно оказалось сделать стремена и мундштуки, по мы ухитрились эту проблему решить с помощью местного кузнеца. И хоть внешне его изделия были очень грубы, мы надеялись, что они смогут выполнять свое назначение.

Глава 2

Прощальный визит на Занзибар. — Завершаем снаряжение. — Прощальные обеды. — Наша первая кампания, — Скандал. — Отстаиваем свое достоинство. — Отец просит за сына. — Шамба Гонера. — Визит д-ра Кёрка. — Первые приступы лихорадки. — Новый доброволец. — Выход к Кикоке. — Переход. — Охота на аллигаторов. — Дезертиры

Лишь 11 февраля удалось нам достать доу, чтобы переправиться на Занзибар. В этот день мы вышли в море ранним утром, сопровождаемые отцом Орне из французской миссии, который направлялся во Францию для короткого, но очень нужного ему отдыха.

Когда вместе с несколькими другими доу мы были на середине пути, заштилело. И две шлюпки с «Дафны», разыскивавшие работорговцев, показались среди судов и осмотрели нашу доу, а вскоре после того причалили к еще одной, которая, как мне кажется, стала их призом. Поскольку нас сдрейфовало далеко к югу, решили было стать на якорь; но как раз перед заходом солнца поднялся свежий бриз, и вскоре затем мы достигли города Занзибара.

Доу у берегов Занзибара

Здесь мы нашли «Пенджаб», и капитан Хэнсард любезно настоял, чтобы на время его стоянки мы вновь заняли свои каюты, что было куда более удобно, нежели жить в британской тюрьме. Все товары, что мы заказали в Англии, находились на борту, равно как и дополнительный запас патронов, две палатки из абиссинских запасав и переносная резиновая лодка, которыми мы обязаны были вниманию и любезности майора Юэна Смита, секретаря сэра Бартла Фрира. Майор заказал палатки и лодку по телеграфу, когда мы были в Каире; они оказались в высшей степени удобны и полезны. Мёрфи, получив от индийского правительства разрешение на отпуск, тоже прибыл на «Пенджабе».

Д-р Кёрк достал для нас рекомендательные письма у султана и (что, быть может, было даже более важно) у индийского купца, который держит на откупе таможни и которому почти каждый торговец во внутренних областях должен деньги, так что его рекомендациями не так-то просто пренебречь. Нам дали прощальные обеды в консульстве и на борту флагманского корабля «Глазго», и мы снова отправились в Багамойо на доу, основательно нагруженной нашими пещами. При возвращении нас порадовал бурный и шумный прием со стороны наших людей, которые, как это ни удивительно, не позволили себе распуститься за время нашего отсутствия.

Мы взялись за работу, не откладывая, и опять с неослабным усердием принялись нанимать пагази: быстрое приближение дождливого сезона, или масика[47], который затруднил бы путешествие, заставляло дорожить каждым днем. Я пересчитал винтовки, коими снабдило экспедицию военное ведомство, и выдал их людям, которые крайне гордились тем, что вооружены европейскими ружьями. Могу добавить, что на протяжении всей экспедиции они в очень трудных условиях содержали свое оружие в таком состоянии, какое сделало бы честь любому солдату.

Обнаружив, что пагази набираются очень медленно, а тех, что уже наняты, никак нельзя собрать вместе, я решил устроить лагерь на небольшом расстоянии в глубине страны, дабы доказать, что мы намерены выступать немедленно, а потому те, кто отстает в надежде на то, что им могут предложить более высокую плату, ничего не выиграют. Таким способом надеялся я также установить некоторое подобие дисциплины среди той разнородной массы, какая составляла нашу экспедицию. С этой целью мы с Диллоном вышли на разведку и остановились в приятной местности, примерно в четырех милях от города, возле плантации под названием Шамба Гонера.

Как раз перед тем, как произошел этот переезд, однажды утром, когда я осматривал оружие и следил за тем, как поят ослов, случился довольно неприятный скандал. Начался он со спора между девушкой-рабыней и одним из наших боев, которому поручены были верховые животные, из-за того, кому первым черпать воду из колодца. Какой-то араб набросился на боя и начал его избивать. Гут один из аскари налетел на араба и ударил того по голове толстой палкой, сбив его с ног и почти что оглушив. Поскольку столь поспешное отправление правосудия я одобрить не мог, то велел взять этого аскари под арест.

Едва лишь араб оправился от удара, как стал требовать отмщения и менее чем через пять минут вернулся, потрясая мечом, в сопровождении толпы громко оравших разъяренных друзей. Они, однако, были достаточно благоразумны и удерживали его от нападения на нас. Я приказал нашим людям опустить винтовки дулом вниз и оставаться совершенно спокойными, ибо имелась реальная возможность серьезной стычки. И предотвратить ее было бы невозможно, раздайся хоть один выстрел.

Диллон, Мёрфи и я сам были совсем безоружны, но должны были расхаживать между своими людьми и толпой и казаться спокойными, хотя раз или два араб вырывался от друзей и, прежде чем друзья успевали схватить его снова, приближался настолько, что это становилось уже неприятно. Как-то он оказался так близко, что я стал прикидывать, сумею ли перехватить его руку до того, как он меня зарубит.

Через какое-то время появился джемадар Иса с белуджами, из коих состоит гарнизон, и разогнал толпу. Я ему сообщил, что, подвергнув аресту человека, нанесшего удар арабу, ожидаю, чтобы он, джемадар, обезопасил последнего. Джемадар пообещал выполнить это требование, и мы вернулись в свое жилище.

Вскоре после того пришел наш домохозяин в большой тревоге и рассказал, что араб и его друзья ворвались к нему в лавку, перевернули все вверх дном и угрожали убить хозяина, если он откажется показать дорогу к нашим комнатам, но белуджи их разогнали. Я снова послал к джемадару Исе, доводя до его сведения, что нападение на дом, над которым развевается британский флаг, представляет оскорбление этого флага. И ежели джомадар сейчас же не арестует виновного, я должен буду довести дело до адмирала на Занзибаре. Одновременно я отправил гонцов к джемадару Сабру, требуя немедленного его прибытия для восстановления порядка.

Наступило затишье, и, поскольку прошедший грозовой шквал обеспечил нас большим количеством воды, мы посчитали это прекрасной возможностью для того, чтобы выкупать своих собак. И вот, когда мы были заняты этой интересной операцией, а наши костюмы состояли из пижамных брюк и мыльной пены, на вершине лестницы появился тюрбан джемадара Сабра. Пришлось немедля бежать и одеться настолько, чтобы принять его с должным почтением.

Поначалу Сабр заявил, что не в состоянии что-либо сделать. Но мы отстаивали свои права и твердили, что человек, который нам угрожал и нас оскорбил, должен быть лишен возможности представлять опасность в дальнейшем — иначе мы сообщим на Занзибар. К этому добавили: джемадару хорошо известно, что если мы станем держаться такой линии поведения, то за его и джемадара Исы положение никто не даст ломаного гроша.

Оба джемадара все еще пытались угодить и нашим и вашим. Но, видя, что мы полны решимости не отступать с занятой позиции, пообещали удовлетворить наши требования и вечером сообщили, что араб находится в тюрьме. Затем последовали двухдневные переговоры по этому делу. Мы хотели, чтобы араб призвал свой проступок или же был отправлен на Занзибар, дабы им занялся султан, тогда как два джемадара и виднейшие жители города желали, чтобы никаких дальнейших действий по делу не предпринималось.

На третий день отец оскорбителя — красивый, достойный седобородый араб — посетил нас. Сын его, сказал он, очень болен, и пообещал, что и сам он, и некоторые видные горожане готовы будут ответить за поступки сына. Вынести унижение старика я не мог и с готовностью согласился на немедленное освобождение араба. Но я сказал старику, что на будущее все мы будем носить пистолеты и чтобы он предостерег своего сына: если тот еще раз попытается обнажить меч вблизи кого бы то ни было из пас, мы немедленно его пристрелим.

Таким-то образом было завершено это неприятное дело. И я полагаю, оно принесло нам не вред, а, скорее, пользу, поскольку доказало, что хотя мы и не позволим себя оскорбить безнаказанно, в то же время мы вовсе не мстительны.

Очень скоро после этого мы перебрались в Шамба Гонера и разбили свои палатки под купой больших манговых деревьев на открытом, поросшем травой склоне, у подножия которого был ручей, текущий — в сторону Кингани. Ослов — их было у нас 24 — на ночь привязывали в два ряда, а в дневное время они паслись в тех местах, где были добрая трава и тень. Верховых животных дополнительно кормили зерном.

Так как нашим попыткам получить носильщиков в Багамойо все еще оказывалось сильное сопротивление, а люди, используя наше стремление быстрее выступить, становились все более требовательны, я написал д-ру Кёрку, прося его нанести нам визит, дабы показать, что мы все еще пребываем под покровительством британского правительства. Невзирая на большую занятость, он почти сразу же прибыл на «Дафне» и использовал свое влияние (которое на Занзибаре сильнее чьего бы то ни было) для того, чтобы нам помочь. В сопровождении капитана Бэйтмена и нескольких офицеров «Дафны» д-р Кёрк посетил наш лагерь и сказал, что все виденное доставило ему удовольствие. Такое заявление столь опытного путешественника очень нас порадовало.

В итоге дела в течение какого-то времени шли быстрее, но вскоре все снова вернулось в старую колею. Было несомненно, что Абдуллах Дина, которого мы использовали как своего рода агента, и джемадар Иса, несмотря на многословные заверения, будто они делают все на пределе своих возможностей, дабы нам помочь, на самом-то деле препятствовали нам всеми способами. Они рассчитывали на то, что, чем дольше нас задержат, тем больше денег они от нас получат.

Устройство лагеря в Шамба Гонера как средство удержать людей в сборе оказалось бесполезным, потому что, получив свои пайки, они вновь удирали в город. Одно время я подумывал отправить Диллона и Мёрфи с теми людьми, каких мы наняли, в Рехеннеко или в Мбуми, по ту сторону болота Маката. Там они дожидались бы моего прибытия с теми дополнительными пагази, которых я смогу набрать. Но это оказалось невыполнимо, ибо Мёрфи, на здоровье которого сильно подействовало долгое пребывание на солнце и под дождем, не в состоянии был отправиться в путь.

Тогда я принял компромиссное решение, послав под началом Диллона всех людей, каких мы смогли собрать, и большую часть ослов в Кикоку — пограничный пост его высочества Сейида Баргаша на другой стороне Кингани.

Вскоре после отъезда Диллона мы с Мёрфи свалились от лихорадки. Но если мне повезло и я избавился от приступа за три дня, то Мёрфи слег всерьез. Поэтому я попросил Диллона возвратиться и обеспечить Мёрфи приличный врачебный уход.

В этот же день пришло письмо д-ра Кёрка, извещавшее, что в Багамойо на «Дафне» прибывает сэр Бартл Фрир со штабом, и содержавшее просьбу сообщить французской миссии о том же. Я немедля отправился верхом передать это сообщение и упомянул также о болезни Мёрфи; и тогда отец Жермен настоял на том, чтобы отправиться в наш лагерь, на носилках забрать Мёрфи в миссию и ухаживать за ним в лазарете.

«Дафна» пришла на следующий день, сэра Бартла приветствовали все индийские торговцы города — куча раболепствующих прихлебателей, которые за то время, которое мы пробыли в Багамойо, делали все, что только было в их силах, чтобы нам помешать, но теперь явились принести свой салам «большому человеку», заверить его в своей лояльности и в своем неучастии в работорговле. Сэр Бартл оставался в Багамойо целый день, но свита его отправилась на Кингани — попытать счастья в охоте на бегемотов, которыми кишит река.

На «Дафне» прибыл к нам еще один доброволец — Роберт Моффат, внук д-ра Моффата[48] и племянник д-ра Ливингстона, который, прослышав об экспедиции, продал сахарную плантацию в Нагале, составлявшую единственное его наследственное достояние, и поспешил на Занзибар, готовый посвятить все свои силы и каждый пенс, каким располагал, делу исследования Африки.

Стоит, может быть, сказать, что Занзибар — это не только город, и даже не остров, обычно так называемый, но правильное обозначение всех владений султана, означающее «Берег черных». Туземное же название города Занзибара — Унгуджа.

Я воспользовался присоединением к нам Моффата, чтобы сразу же отправиться с Диллоном в Рехеннеко, оставив Моффата и Мёрфи, с тем что они приведут замыкающую часть каравана. Мёрфи это дало бы время на поправку, а Моффату обеспечило шансы завершить свое снаряжение. Собрав с помощью Моффата — он оказался полон доброй воли и трудолюбия — всех людей, каких только можно было собрать, мы их нагрузили; нагрузили также и вьючных ослов и отправились в Кикоку. Я неблагоразумно носил домашние туфли, разгуливая по высокой траве вокруг лагеря, и теперь мои ступни были исколоты, разъедены ядовитым соком и покрыты мелкими ранками, которые не позволяли надеть ботинки или ходить сколько-нибудь безболезненно. Поэтому я оседлал осла и ехал впереди каравана.

Сначала мы двигались по поросшей травой местности, и все были веселы, как свадебный поезд, пока не дошли до знаменитого моста Стэнли через грязный ручей. Идти на этот мост мой осел — Дженни Линд — отказался. А когда я слез, чтобы его перевести, он вырвался и удрал назад, в Шамба Тонера. Мне оставалось босиком перейти это место вброд и весь остаток пути до Кингани продираться через черную липкую грязь. От этого мои больные ступни так воспалились, что, добравшись до этой реки, я даже не мог надеть ботинки. Нас самих и наши грузы перевезли через реку без задержки, но было слишком поздно, чтобы в этот же вечер переправить и ослов. Ни наша палатка, ни повар не прибыли, так что нам не оставалось другого выбора, как спать прямо на берегу и поужинать жареной кукурузой, которую раздобыли в огороде у белуджа (считается, что он охраняет перевоз). Ночь, к счастью, была прекрасная, и мы с удобствами спали у большого костра…

Поднялись с рассветом и, шока перевозчик готовился переправлять ослов, развлекались, стреляя по многочисленным бегемотам. Изменил предмет наших охотничьих развлечений крупный крокодил, плывший вниз по течению в сторону переправы. Мне посчастливилось всадить ему посреди спины пулю и заряд картечи; крокодил (конвульсивно дернулся, выскочив всей своей тушей в воздух самое малое футов на шесть, и затем погрузился. Больше мы его не видели.

Ослов переправили на северный берег без происшествий, появились палатка и повар, и мы двинулись к Кикоке, куда прибыли в 11 часов.

Теперь я отправил обратно в Багамойо Моффата, который провожал меня до Кикоки, передав ему распоряжения для Мёрфи, а затем вместе с Диллоном попытался собрать наших людей в дорогу. Это было нелегким делом, так как, несмотря на нашу удаленность от Багамойо, его чары Цирцеи[49] оказались столь сильны, что на утреннем сборе всегда отсутствовало 30–40 человек.

Я предложил стражникам на переправе вознаграждение, если они не будут позволять переправляться никому из моих людей без пропуска от меня. Но это оказалось неэффективным, и я послал назад в Багамойо Бомбея с отрядом аскари, дабы выловить беглецов и доставить их к нам, нагруженных продовольствием. По прошествии четырех дней (которые, как я позднее узнал, он провел, бездельничая с Абдуллахом Дина) он вернулся, не приведя ни единого дезертира.

Пока Бомбей отсутствовал, некий коморец по имени Иса, служивший переводчиком на борту «Глазго» и имевший очень хорошие рекомендации, вызвался присоединиться к экспедиции. И так как мне нужен был туземный руководитель для части каравана, состоящей под началом Мёрфи, я его нанял. Он должен был в будущем исполнять обязанности кладовщика и переводчика основной группы, ибо был единственным, кто умел читать и писать. А учитывая то, что он побывал в Маньеме[50] и других странах, редко посещаемых караванами. я верил, что его опыт сослужит мне добрую службу.

Пока мы находились в Кикоке, мимо нас прошли два каравана ваньямвези[51], доставлявшие к побережью слоновую кость. Но я не мог соблазнить никого из их носильщиков (присоединиться к нам в этом качестве для путешествия в глубь страны, так как они жаждали покутить в Багамойо, прежде чем возвращаться домой.

Глава 3

Покидаем Кикоку. — Вид лагеря. — Способы строительства хижин. — Выхожу на поиски провианта. — «Короткий путь». — Бомбей в качестве проводника. — Неудачная экскурсия. — Напрасный страх. — С нас взимают мхонго. — Мсува. — Укрепленные деревни. — Ловкий обманщик. — Арабский караван. — Подношения духам. — Баобабы. — Кисемо. — Лугеренгери. — Холмы Кунгва. — Симбавени. — Королева Симбавени. — Слухи об ужасном болоте Маката. — Ленивые носильщики. — Честь дезертира

Устав от бесчисленных задержек, мы решили выйти из Кикоки 28 марта с теми людьми, каких сможем найти в лагере, оставив грузы, которые некому будет нести, на попечении стражников-белуджей, с тем чтобы позднее Мёрфи эти грузы нам прислал.

Я устроил подъем в 5.30 утра и обнаружил, что за ночь обежали еще семеро пагази. Это увеличило общее число отсутствующих до 25, да еще столько же пряталось в селении, по зарослям и в траве, так что, когда мы тронулись, было уже 10 часов.

Заставить аскари как следует навьючить ослов было совершенно невозможно. Собственно говоря, нам пришлось делать эту работу самим, в то время как наши люди спокойно на нас глазели. Будучи же предоставлены самим себе, они норовили завязать подпругу вокруг шеи животного, а попону укладывали так, что она совсем не защищала спину осла.

Два с половиной часа мы шли по приятной местности: холмистая, поросшая травой равнина с отдельными участками леса, там и тут — небольшие холмы, увенчанные купами деревьев и кустарникам. Справа от нас лежала в отдалении цепь невысоких холмов, на которых находятся Росако и соседние с ним разбойничьи поселки, лежащие вдоль той дороги, по какой шел Стэнли во время своего похода на выручку д-ру Ливингстону.

Лагерь мы устроили на небольшой высотке, расположив хижины людей так, чтобы они образовали ограду; в центре же разбиты были палатки и воздвигнута большая хижина для склада и караульни. Перед заходом солнца ослов привязали внутри бомы[52], а вход закрыли для защиты от диких зверей и от разбойников.

Люди разбились на небольшие камби, или артели[53], насчитывавшие каждая от трех до семи человек, для совместного приготовления пищи и устройства жилищ. Каждая камби выбирает одного человека для дежурства в качестве повара, в то время как остальные заняты постройкой хижины;.при таком разделении труда лагерь строится за — поразительно короткое время в любом месте, где достаточно травы и подходящего леса.

Один человек срезает жердь для центральной балки и осуществляет общее руководство, остальные заготовляют вилочные опоры и небольшие палки для стропил, достают кору для связывания конструкции и траву для кровли и постелей. Внутри хижины тщательно вырывают с корнем каждый пучок травы, чтобы циновки не были повреждены корнями. Наиболее склонные к роскоши строят небольшие китанды, или лежанки, чтобы поднять циновки выше уровня сырого грунта.

Через час-другой после прибытия на место все бывает закончено, и как только люди утолят голод, они устраиваются поспать до ужина на закате, после чего курят и болтают часов до 8 или 9, а затем большинство располагается на ночь. Случается, однако, что тишину нарушает какой-нибудь малый, который, полагая, что должен сообщить нечто важное приятелю на другом конце лагеря, не стесняется орать в полный голос и продолжает кричать до тех пор, пока не получит ответа. К тому времени, вероятно, он уже забывает, что желал сказать, и, таким образом, весь лагерь бывает взбудоражен впустую.

Еще через два дня марша по примерно такой же местности проводники посоветовали сделать дневку, дабы раздобыть провиант. После полудня я с Бомбеем и отрядом людей отправился к деревне, которая, как утверждали, находилась близко, оставив Диллона присматривать за лагерем.

Я снял свое дорожное облачение и, чтобы появиться на глаза туземцам в должной форме, надел белые сорочку и брюки, а вокруг своего тропического шлема повязал зеленую вуаль, причем Диллон заметил, что выгляжу я как наряженный женихом крестьянин на сцене. Конечно же, для дождливого послеполуденного времени я не был экипирован надлежащим образом. И это я обнаружил час спустя, когда дождь полил такими потоками, что в несколько мгновений я вымок насквозь. Тропинки были покрыты водой по щиколотку, а сухое русло, которое во время утреннего марша мы перешли совершенно посуху, стало теперь заметным ручьем.

Поскольку, как говорили, деревня была теперь ближе, чем лагерь, я продолжил путь и, пройдя семь миль, наткнулся на маленькую кучку круглых хижин, образовывавших резиденцию начальника округа. Он оказался в отсутствии, а сын его — видимо, по своим представлениям, большой денди — ничего не хотел продавать без отца. После долгого и раздражавшего меня торга удалось получить в другом месте козу и немного яиц; однако для аскари и пагази никакой еды мы так и не достали.

Поэтому в поисках продовольствия мы пошли дальше и, переправившись через какой-то приток Кингани, где вода была нам по грудь, обнаружили несколько жалких хижин. Но мои люди ничего не смогли получить у их обитателей, кроме одного или двух корней кассавы[54].

Становилось уже поздно, и мы повернули обратно к лагерю, позволив Бомбею нас вести, так как он объявил, что дорогу можно срезать. Так мы и шли, пропахивая себе путь через высокую мокрую траву; а когда вокруг сгустился мрак и не было ни единой звезды, которая бы могла нас вывести, мы совсем заблудились.

Я был уверен, что Бомбей ошибается. Но и он, и все люди настаивали на том, что он прав. Тогда я им доверился, не зная в то время из практического опыта, что, хотя африканец запоминает каждый шаг и каждый поворот на тех путях, по которым он однажды прошел, он не способен проложить новую дорогу[55].

Около 9 часов мы оказались в заболоченном лесу. И, не слыша ответа на ружейные выстрелы, которые я велел произвести, дабы сообщить людям в лагере о нашем местонахождении, я почел за лучшее выбрать какое-нибудь сухое место, где мы смогли бы развести костер, сварить козу и устроиться столь удобно, сколь это было возможно в данных обстоятельствах.

Сев у костра, я привалился спиной к дереву и попытался было съесть немного козлятины, но был слишком вымотан для того, чтобы проглотить хотя бы кусочек. Впрочем, люди с мясом управились быстро. Как только первые проблески света возвестили приближение дня, я поднялся со своего жалкого ложа и вышел на поиски лагеря. И скоро встретил нескольких человек, которых Диллон отрядил на наши розыски. Еще через час я добрался до своей палатки, хотя едва смог в нее вползти: ночное пребывание на дожде повлекло за собой сильный приступ лихорадки. Я годился лишь на то, чтобы залезть в постель и предоставить Диллону меня лечить.

Вдобавок, к своей досаде, я обнаружил, что, пойди мы в том направлении, в каком я накануне вечером хотел идти, мы сразу же попали бы в лагерь.

По прибытии своем я весьма отличался по виду от того, каков был при выходе в эту неудачную экскурсию. Сорочка и брюки — мокрые, изодранные, с пятнами грязи; вуаль полиняла, и шляпа, лицо, плечи — все окрасилось в желто-зеленый цвет.

Мы задержались в этом лагере еще три дня, а затем люди, посланные на юг от Кингани, возвратились с таким количеством кассавы, которого хватило лишь на один раз.

Во время нашего здесь пребывания пришел пешком Моффат с письмами от д-ра Кёрка и других друзей на Занзибаре (вместе с почтой, какая прибыла с того времени, как мы вышли из Кикоки). Он принес также известие о том, что Мёрфи почти поправился, свернул лагерь в Шамба Тонера и устроил свою штаб-квартиру в Багамойо. Поскольку Моффат был измучен этим переходом, мы дали ему для обратной дороги в Багамойо осла, а сами двинулись дальше и шли три дня. Местность представляла главным образом саванну с купами деревьев и — изредка — прудами или лужами, на которых росли большие красивые кувшинки, синие и белые; там и тут среди травы виднелись великолепные белые лилии.

Во время этого перехода я очень страдал от лихорадки, а в лагере даже бредил. Все же мне удавалось собраться с силами, пока я находился в движении и охал верхом на своем осле, хотя, как только кончалось напряжение перехода, едва мог стоять. На Диллона в это время лег труд вести караван дальше, и благодаря его неустанному вниманию все шло хорошо.

На третий день мы прослышали, что прямо впереди находится деревня, и отправили гонцов сообщить вождю о нашем приближении. Назад они принесли удивительную новость: будто бы вождь не позволяет нам пройти. Но, коль скоро каждый, кто что-либо рассказывал, говорил отличное от того, что сообщали его товарищи, мы решили, что слух этот ложен. Однако же мы простояли день лагерем, чтобы дождаться окончательного ответа, поскольку недавно у вождя были серьезные столкновения с отрядами грабителей из Винде — прибрежного селения, более или менее признающего власть его высочества Сейида Баргаша.

Так как 7 апреля ответ, на который мы рассчитывали, не пришел, мы выступили рано утром и в полдень достигли окраин округа Мсува. Вокруг было много возделанных полей — тыква, маис, сладкий картофель и т. п., — но единственным признаком жилья служили тонкие спирали синего дыма, поднимавшиеся вверх из самых густых зарослей.

Во время этого перехода люди наши почти что потеряли рассудок от страха из-за того, что несколько человек, находившиеся чуть впереди главной группы, примчались назад, всем своим обликом выражая ужас, и заявили, что видели каких-то вооруженных людей (как будто в Африке кто-то ходит невооруженным!). И нам-де лучше сразу же возвращаться в Багамойо, так как было бы безумием двигаться дальше. Мы немного успокоили их возбуждение и убедили одного-двух более смелых (или, скорее, менее трусливых) поговорить с этими столь страшными вооруженными людьми. Один из последних — с копьем, луком, стрелами и прочим — вернулся вместе с ними и согласился проводить нас к селению вождя.

После полудня мы рано разбили лагерь. Я настолько ослаб от лихорадки и усталости, что сразу же лег спать.

На следующий день вождь нанес нам визит и дал разрешение вплотную подойти к своей деревне, но сообщил, что из-за договора, который он заключил с жителями Винде, нам, чтобы пройти его деревню, следовало бы уплатить мхонго[56]. По условиям этого заключенного Между вождем Мсувк и жителями Винде договора, вождь обязан был выплачивать последним определенное число рабов, а в возмещение ему дозволялось облагать пошлиной все караваны, проходящие через его округ, если они вышли из любого пункта на побережье, за исключением Винде. Соглашение это было достигнуто после войны, которая шла несколько лет, причем ни одна из сторон не в состоянии была добиться решительной победы; нам суждено было стать первыми пострадавшими.

Этот инцидент показывает, сколь малое влияние имеет султан Занзибара на своих подданных на материке и как мало сам он может сделать для подавления работорговли в своих владениях на континенте даже при самых лучших намерениях.

Диллон отдал визит вождю, который был весьма любезен, и договорился с ним о размере нашего мхонго: 30 доти.

Деревня Мсува состоит из шести или восьми больших, основательно построенных хижин, содержащихся в чистоте и добром порядке. Но другое селение, посреди участка густых джунглей, нам осмотреть не позволили. Деревни эти строят в джунглях с расчетом на оборону от нападения. К ним ведет лишь очень узкая извилистая тропа, которая может быть полностью перекрыта и сделана совершенно неприступной при туземных способах ведения войны. Благодаря таким сильным позициям люди способны нападать на соседей, будучи уверены в своей безнаказанности, и захватывать рабов, для которых — они в этом вполне уверены — всегда найдется готовый рынок сбыта в городах побережья.

Здесь мы услышали, что местность впереди «голодная» и нам поэтому следует обязательно закупить продовольствие на дорогу заранее. Наш любезный и улыбающийся друг-вождь, заверив нас, что нашим людям опасно было бы отправляться на поиски провианта, предложил послать за ним своих — при условии, что мы заплатим вперед. Получив ткань, он стал придумывать всяческие отговорки, объясняя, почему он не держит своих обещаний, и после пятидневной стоянки нам пришлось выступать всего с двухдневным запасом продовольствия.

Несколько соседних вождей, прослышав, что мы находимся поблизости, воспользовались этой задержкой, дабы лично потребовать уплаты мхонго. Я оказался достаточно глуп и отдал одному из них, по имени Мтонга, 30 доти каники и мерикани и семь кусков цветного сукна, потому что Бомбей убедил меня, будто деревня этого вождя лежит на нашем пути, и если мы его претензии не удовлетворим, то будут неприятности. Но впоследствии я обнаружил, что меня обманули, поскольку деревня Мтонги лежала к северу от нас и немного позади.

Другой вождь, по имени Касува, потребовал еще два тюка, но так как, к счастью, я установил, что мимо него мы уже прошли, он не получил ничего.

На четвертый день стоянки нас посетили начальники большого арабского каравана, который покинул побережье за некоторое время до нас, но был задержан волнениями вдоль прежнего маршрута Стэнли. Они навербовали больше 700 человек, из которых около половины были вооружены мушкетами.

Стоянка была не совсем потерянным временем, так как она дала возможность исправить седла наших ослов, а мне позволила избавиться от лихорадки. Но во время нашего пребывания здесь мы имели несчастье потерять одного из пагази, который внезапно умер без какой-либо предшествовавшей болезни, да еще около полудюжины других сбежало.

14 апреля мы двинулись дальше после множества хлопот с людьми, которые, если им разрешаешь остановку на день-два, всегда устраивают больше шума по поводу выступления, чем тогда, когда их непрерывно держат в пути.

Мы прошли через арабский лагерь, в котором было семь шатров, принадлежавших хозяевам разных частей каравана; каждый шатер был окружен ширмами из ткани или травяными загородками, каковые служили препятствием для проникновения посторонних взглядов в таинства гарема. Арабы были в большой озабоченности из-за того, что сбежали многие нанятые ими носильщики. А я нашел, что у меня есть основания поздравить себя с тем, что, находясь в Мсуве, потерял только полдюжины: ибо Мсува — поселок, где люди с побережья более всего предпочитают дезертировать, а джунгли и селения предоставляют столько мест, удобных для бегства и укрытия, что найти беглецов почти невозможно.

Арабы заявили, что очень хотят присоединиться к нам; и я не стал бы возражать, если бы не слухи о недостатке продовольствия и опасения перед трудностью прокормить такой большой отряд.

Я решил двигаться вперед сколь возможно быстро в сторону болота Маката[57], так как каждый день задержки увеличивал теперь шансы на то, что мы застанем это болото в трудном для переправы состоянии. Мы проделали добрых десять миль, сделав привал всего на полчаса и пройдя по ровному плато примерно на четыре пли пять сотен футов выше Мсувы, когда прямо перед собой увидели высокую гряду холмов с лежащими на ней тучами.

Местность, через которую мы шли, была хорошо обработана и усеяна многочисленными поселками, выглядывавшими из лесов и рощиц. Там, где земля не возделана или покрыта джунглями, росла превосходная трава.

Меня очень удивило полное отсутствие скота, поскольку мы не замечали цеце, а местность, казалось, была прекрасно приспособлена для выпаса — хорошо обводненная и поросшая деревьями, способными дать тень во время дневной жары.

На каждом обработанном клочке есть миниатюрная хижина, в которую кладут приношения, дабы ублаготворить злых духов, иначе они помешают созреванию урожая.

Мне показали несколько могил вождей, усыпанных обломками керамики. На них тоже были воздвигнуты навесы; при этом в качестве центрального столба использовали небольшое дерево, обычно из рода кактусов.

На этом переходе мы впервые встретили баобабы, которые можно назвать слонами или бегемотами растительного царства. Самые маленькие их ветки были двух или трех дюймов в окружности, а форму их отличало самое гротескное безобразие. Оно, однако, смягчается красивыми белыми цветами и нежной зеленью листьев.

В Кисемо вождь доставил в наш лагерь козу и потребовал 50 доти в качестве мхонго. Но так как это был «мелкий жулик», требование удовлетворено не было. Мы дали вождю четыре доти в уплату за козу и еще четыре — как подарок, и он объявил, что совершенно удовлетворен, хотя эта сумма и была намного ниже его вымогательских требований.

Вначале наша дорога шла вверх по крутому подъему и через плато, постепенно повышающееся к западу, с отдельными небольшими понижениями, пока мы не подошли к крутому и почти обрывистому спуску в долину Лугеренгери. Можно наблюдать частые выходы песчаника и кварца, много кристаллической гальки; грунт в одних местах — галька красноватого оттенка, в других же состоял из чистого бело-серебристого песка. То и другое перекрыто значительным слоем плодородной почвы.

По дороге наш взор радовало множество красивых цветов. Среди них были тигровые лилии, вьюнки, примулы густого темно-желтого цвета и другие, чем-то напоминавшие по виду открытую наперстянку. В долине Лугеренгери я видел какой-то колючий кустарник с крупными пурпурными цветами в форме колокольчика. От побережья до этих мест мы часто встречали белые примулы, большие желтые маргаритки и мелкие красные и синие цветы, очень похожие на незабудки.

Лугеренгери протекает здесь по дну долины и имеет широкую и почти ровную пойму, которую она затопляет при особенно сильных бурях, неся с собой разрушение.

В предшествовавший нашему походу год случилось одно из таких наводнений, вызванное дождями, которые сопровождали ураган, принесший такой большой ущерб на Занзибаре. Наводнение смыло около 20 селений, погибло много жителей, хотя надежных сведений о числе погибших невозможно было получить. Как истинные фаталисты, жители вновь заняли большинство прежних мест; лишь немногие были достаточно благоразумны, чтобы поберечься от повторения подобного несчастья, и устроили свои жилища на небольших возвышенностях.

Мы разбили лагерь близ деревни, построенной какими-то из таких вот более благоразумных, и были хорошо приняты вождем, который предоставил в наше распоряжение для размещения товаров две рядом расположенные хижины.

Перед нами на (противоположном берегу Лугеренгери лежали холмы, — которые мы видели двумя днями раньше. Бомбей по прибытии сказал: «Хозяин, Лугеренгери живет рядом, завтра ее перепрыгнем!» Но когда настало завтра, поднялся все тот же — привычный крик: «Хозяин, местность очень голодная впереди!» Нам (пришлось потратить день на поиски продовольствия, и вознаграждены мы были количеством его, достаточным на три или четыре дня.

Около полудня часть арабского каравана прошла мимо нас и стала лагерем на другом берегу Лугеренгери; остальная часть арабов направлялась в страну варори[58] и вабена[59].

Около 5 часов на следующее утро мы были уже в движении, и Хамис бен Салим, хозяин арабского каравана, выслал за пределы своего лагеря барабанщика, дабы приветствовать нас, когда мы будем проходить мимо.

Перейдя реку вброд — как раз начал заниматься день, — мы обнаружили, что арабы еще не собрались; но Хамис все же вышел приветствовать нас. Когда мы переправлялись, Лугеренгери была всего около 30 ярдов шириной и глубиной по колено; но она становится непроходимой в каждый паводок. Русло превышает в ширину 250 ярдов, а берега с обеих сторон высотой 25 футов. Многие старые поля по соседству были покрыты песком, принесенным паводками 1872 года. Ложе реки состоит из белого песка с кварцевой и гранитной галькой; большие гранитные валуны, сильно источенные водой, рассеяны вокруг в большом количестве.

После семи миль, пройденных по заросшей густым лесом местности без единого жителя, нас обогнал караван Хамиса. Я шел впереди и вынужден был присесть и отдохнуть, будучи еще слаб после лихорадки. Увидев это, Хамис любезно предложил мне своего осла, а когда я отказался, сел, чтобы составить мне компанию, пока не приведут моего верхового осла.

Затем нам пришлось проделать трудный переход по очень крутым холмам, через участки тигровой травы и овраги глубиной 40–50 футов с почти отвесными склонами. У каждого оврага приходилось развьючивать животных и таскать груз вверх и вниз силами погонщиков.

Наблюдать за этим было трудно; вдобавок мы еле волочили усталые ноги. И все же пейзаж был настолько восхитителен, что мы почти не думали об усталости.

Все холмы — скальные; они состоят главным образом из гранита, в иных случаях — из почти чистого кварца, но очень густо покрыты деревьями везде, где неровности поверхности позволили скопиться достаточному слою почвы. Большая часть деревьев — акации в полном цвету; их красные, белые и желтые цветы вместе с цветами других деревьев выделялись яркими пятнами.

Уже после полудня мы добрались к месту стоянки — скалистому ущелью с водоемами в бассейнах гранитного дна. Из них вытекают два ручья: один течет на запад, другой на восток, но в конечном счете оба впадают в Кингани.

Здесь проходит прямая дорога через гряду холмов, которую нам было видно со времени выступления из Кисемо. Сейчас я удостоверился, что эту гряду называют Кунгва, хотя Бертон и Спик относили ее вместе с другими высотами к холмам Дутуми.

Хвост каравана из-за долгого и трудного перехода растянулся по всей местности, и многие из отставших подошли лишь перед заходом солнца.

Следующим утром мы поднялись вовремя. Тропа рядом с ручьем вела нас по проходу между холмами. По пути у нас были хлопоты с прокладкой дороги через режущую траву и бамбук (первый, какой мы увидели), покрытый лианами, очень похожими на английский зеленый горошек.

Пять миль трудного пути привели нас в долину, окруженную холмами Кунгва и полную конической формы горок; на многих из них стояли деревни. Арабы стали лагерем в деревне — под названием Конгаса, мы же — в другой деревне, которая именовалась Кунгва по названию гор, высочайший пик которых поднимался прямо над нами.

Склоны горок были засеяны маисом, сорго и сладким картофелем, а сырые низины использовались для разведения риса; в деревне же было посажено черное дерево.

Большой недостроенный дом (сооружать его начал какой-то араб, имей и виду здесь поселиться, но Сейчас постройка приходила в упадок) обеспечил хорошее укрытие для наших грузов и многих наших людей. Те, кому в нем не досталось места, расселились по хижинам туземцев, чтобы спастись от дождя, который лил почти непрерывно и на другой день, не давая нам выступать.

Следующим местом нашего отдыха была брошенная деревня в пяти милях от Кунгвы. Здесь нам пришлось остаться на день, чтобы получить провиант. Ибо людям, как обычно, нужен был повод, чтобы задержаться; и эти места, три дня назад бывшие «голодной местностью», ныне описывались ими уже как земля обетованная, а все, что было впереди, говорили они, — бесплодная пустыня.

Диллон и я отправились поохотиться, воспользовавшись услугами двух аборигенов в качестве проводников. Хоть мы и увидели следы кабана и антилопы, сами животные остались вне нашего поля зрения. А после часа пребывания на экскурсии достойные наши проводники бросились преследовать птицу медоведа[60], чей крик они услышали, и в возбуждении своем подняли такой гвалт, что совсем лишили нас надежды на охоту.

Почва в низинах была черная и тяжелая, а дожди превратили ее в липкую и скользкую грязь. Но невысокие холмы, состоявшие из песка, оставались сравнительно сухими даже при сильнейшем дожде.

Арабы, останавливавшиеся в Конгасе, появились снова, стали лагерем неподалеку от нас, и вверх по долине мы пошли вместе.

Холмы смыкались с обеих сторон, а тропа была так закрыта бамбуковой травой-тростником, что прокладывать через нее дорогу было очень трудно. Густая растительность закрывала и вид на холмы — вид, который бывал восхитителен, когда пред нами оказывались отдельные счастливые просветы. Так что к физической работе— прокладыванию дороги через густую траву — прибавлялись и танталовы муки: знать, что мы окружены очаровательным пейзажем, но не иметь возможности насладиться его созерцанием.

В этот день (20 апреля) мы разбили наш лагерь около небольшого селения Кирока, которое уже заполнили арабы, выступившие раньше нас. Нам пришлось устраивать нашу бому вне пределов селения. Когда я пришел, шатер Хамиса уже был поставлен; сочувствуя моему состоянию — меня на жаре одолевала жажда, — Хамис любезно пригласил меня в шатер выпить стакан шербета. К несчастью, шербет своею сладостью лишь усилил жажду; но я все же оценил его доброе намерение.

За Кирокой долина продолжала сужаться; и у западной оконечности мы покинули ее через ущелье, расположенное высоко на склоне.

Рядом с нашей тропой проходило русло потока глубиной больше 20 футов с почти отвесными краями. В него-то и упал вьючный осел, несший около 140 фунтов боеприпасов (некоторая их часть состояла из разрывных пуль); к счастью, он не причинил вреда ни себе, ни грузу, хоть и упал прямо на голову. Единственным видимым результатом падения была немного потертая шерсть на лбу.

Значительная часть прохода шла по очень скользким песчанику и кварцу. Холмы, до самых вершин покрытые деревьями, поднимались в самой высокой точке прохода примерно на 300 футов над нами. Крутой спуск по жирной красной глине привел нас в долину Лугеренгери, ограниченную с юга горами Кигамбве, откуда в реку стекало много ручьев, а с севера — грядой конических холмов.

Долина Лугеренгери очень плодородна, в ней приятно чередуются участки светлого леса, джунглей, поросшие травой и возделанные. Но дождевые и паводковые потоки с Кигамбве — серьезная угроза безопасности жителей.

При наводнении река разливается в ширину больше чем на милю. Даже когда мы переправлялись, между зарослями бамбука, которые избороздили ложе реки, текли отдельные ручьи по колено глубиной. На ночь мы остановились в селении Мохале, а утром прошли знаменитый городок Симбавени — «крепость льва», — некогда обиталище Кисабенго, грозы всех окрестных племен, которые он грабил.

Ныне слава его померкла, и мы прошли мимо с развевающимся флагом, совершенно не обратив внимания на претензии нынешней правительницы городка — дочери Кисабенго. У нее есть желание, по пет сил для того, чтобы стать самой столь же несносной, каким был ее разбойник-родитель.

Переправившись через речку Мвере, мы продолжили путь к Лугеренгери, которую перешли по грубому мосту из сваленных деревьев, и разбили лагерь на другом берегу. Больше двух часов заняла доставка грузов и ослов, так как река была шириной 20 ярдов и от четырех до шести футов глубиной, с крутыми берегами, возвышавшимися над водой на 14 футов.

Хамис неблагоразумно поставил свой лагерь на берегу Мвере — и в результате должен был выплатить Симбавени 17 доти в качестве мхонго, пошлины, которой мы избежали. Наши люди тоже хотели остаться на стороне Симбавени и потому работали неохотно. Но мы переправились без происшествий, за исключением того, что некий пагази предпочел попробовать перейти речку вброд, чем довериться ненадежному мосту, и был унесен течением. Его спасли, и замоченный груз был единственным ущербом, хотя такого опасения трудно было ожидать.

Здесь мимо нас прошел арабский караван в сторону побережья, и мы воспользовались представившейся возможностью, чтобы отправить почту на Занзибар.

Покупка провианта перед переправой через болото Маката заняла весь следующий день. Получить продовольствие, в котором мы нуждались, не составило хлопот, поскольку туземцы толпами приходили в лагерь с бобами, тыквами, кабачками, медом, яйцами и зерном на продажу. Что касается трудностей перехода, то слухов было достаточно для того, чтобы отвратить даже самого отважного от попытки его предпринять, если не сделать скидку на склонность туземца к преувеличению.

После полудня, когда погода была отвратительно сырая, Хамис пришел нас повидать, и Диллон вознамерился его развлечь и поразить кое-какими карточными фокусами. Велико же было удивление Диллона, когда обнаружилось, что Хамис превзошел его в этом отношении!

Ветка дерева, упав на мою трехопорную палатку, проделала дыру длиной в шесть футов. И если бы в качестве предосторожности я не устроил еще в Кикоке внутреннее полотно в палатке, мне бы пришлось искать новое жилище у Диллона, в его абиссинской палатке.

Неимоверные хлопоты выпали на нашу долю на следующее утро: люди до такой степени объелись, что никак не были склонны двигаться и готовы были еще несколько дней оставаться в этой подлинной земле изобилия. Нам пришлось их буквально выгонять из лагеря по одному; но, как только мы к ним поворачивались спиной, они пробирались обратно или прятались со своими тюками в кустах и высокой траве.

Приложив немалую настойчивость, мы в конце концов выгнали их в дорогу и, продвигаясь около самой оконечности гористой гряды Кихондо, которая поднимается прямо на равнине на высоту 700 или 800 футов, прошли в Симбо, последний лагерь перед тем, как столкнуться с тяготами болота Маката.

Могу заметить, что Симбо — это скорее родовое название, нежели индивидуальное. И если только нельзя воспользоваться определенным названием какого-то близлежащего селения, оно часто прилагается к местам, где можно найти воду в ямах или путем копания таковых, — это и есть значение данного слова.

Гряда Кихондо сходится с Кигамбве, и в углу, образованном их соединением, находятся истоки реки Лугеренгери.

Осматривая лагерь в Симбо, мы обнаружили, что исчез вместе с грузом один из пагази, по имени Уледи. Я немедля отрядил пятерых аскари на его розыски, и вечером они с триумфом возвратились, найдя его в Симбавени, куда он отправился, полагая, что встретит там сердечный прием из-за того, что мы отказались платить там мхонго. Однако королева, мисс Кисабенго, выдала и Уледи и груз человеку, возглавлявшему поисковую партию, при условии, что тот выплатит 7 доти в качестве пошлины.

Я распорядился высечь беглеца в назидание прочим, и люди признали, что наказание им заслужено. Ибо на этом участке пути хотя дезертирство и не рассматривается как сколько-нибудь бесчестный поступок, однако вопросом чести считают то, чтобы человек никогда не убегал со своим грузом,

Глава 4

Болото Маката. — Грязевые ловушки. — Река Маката. — Африканский мост. — Переправляем ослов. — Рехенне-ко. — Задерживаемся. — Стачка наших носильщиков. — Режим в лагере. — Визитеры. — Развязный метис. — Вести от Мёрфи. — Его прибытие. — Кончина Моффата. — Организуем вновь прибывших. — Силы экспедиции. — Женщины и рабы. — Наши потери. — Вооружение. — Собаки и ослы. — Готовы!

26 апреля мы двинулись из Симбо к страшному болоту Маката — обширной (плоской равнине, лежащей между горами Усегара[61] и горами вблизи Симбавени. Эта равнина не представляет особых трудностей для движения по ней в сухой сезон, но дожди превращают ее в огромное пространство сплошной — грязи. А на западной стороне этого пространства образуются два или три трудных для переправы топких участка.

Два часа пути по красивой лесистой местности с красной песчаной почвой послужили нам первым знакомством с Макатой; а затем она предстала перед нами в своем наихудшем виде.

Вид из лагеря на болото Маката

Следы слонов, жираф и буйволов образовали в глинистой грязи многочисленные ямы. Некоторые были глубиной самое малое по колено и полны водой, и многие наши ослы попали в эти ловушки. Все же им удалось в сохранности донести свои вьюки до стоянки, хотя одного из ослов чуть не задушил погонщик, накинувший животному на шею затяжную петлю и пытавшийся вытащить его из ямы силой.

Пять часов под проливным дождем понадобилось на то, чтобы проделать пять миль такой дороги. В течение этого времени нам часто приходилось собственноручно вьючить и развьючивать бедных ослов и в то же время не давать людям отставать, ибо все они желали сделать остановку посреди грязи.

Такая остановка была бы роковой ошибкой, поскольку отсутствовал кустарник, из которого они могли бы построить хижины и добыть топливо для лагерных костров. Пребывание же на дожде и холоде на протяжении целой ночи без сухих спальных мест вывело бы большинство носильщиков из строя. Так что я продолжал движение до 3 часов пополудни, когда мы добрались до какого-то старого лагеря — сравнительно сухого места, где нашли топливо и материал для возведения хижин.

Всю ночь шел сильный дождь, но вскоре после того, как забрезжил день, небо стало очищаться и в 8 часов мы начали свой марш по плоской равнине с редкими участками леса и с немногими веерными пальмами. И трудности из-за грязи даже отдаленно не были похожи на те, что приходилось испытывать накануне.

На расстоянии часа пути от стоянки мы перебрались через небольшой быстрый ручей, питаемый малыми подпочвенными ключами и впадающий в реку Маката, а затем подошли к еще одному ручью, слишком глубокому, чтобы через пего переправляться вброд.

Приказав приготовить для перевозки грузов резиновую лодку, я, к своему раздражению, обнаружил, что часть каравана пошла другой дорогой, чтобы перейти поток вброд там, где он мельче. И, на беду, человек, несший лодку, пошел с теми, кто в его услугах не нуждался.

Мы послали за ним, но решили тем временем начать переправляться вплавь. Диллон и я плавали через ручей, помогая тем, кто не мог плыть. А после того как большинство людей благополучно перебралось на Противоположный берег, на сцене появилась и лодка; мы использовали ее для транспортировки вьюков.

Найдя среди багажа один из своих ящиков, я воспользовался случаем и сменил мокрую одежду, но не смог убедить последовать своему примеру Диллона, и он оставался в воде, пока не продрог совершенно.

Среди ветвей небольших деревьев, росших на берегах этих ручьев, примерно в 10 футах выше уровня воды я заметил клочья травы и ветки. Это показывает, какими высокими должны были быть паводки.

Еще через полчаса мы добрались до реки Маката — быстрого крутящегося потока шириной около 40 ярдов при 8 или 9 футах глубины. В этом месте оказался примитивный мост; он был построен из стволов и ветвей деревьев, связанных вместе лианами, и опирался на крупные сучья, а в одном или двух местах около берегов — на грубое подобие козел.

По африканским представлениям, это сооружение, которое в то время было почти скрыто под водой, вполне отвечало нуждам двуногих. Но несчастных ослов пришлось переправлять через реку выше по течению таким способом, который вовсе не доставил им удовольствия. Их приводили одного за другим и опускали в реку с высокого берега опутанными; в это время дюжина человек на противоположной стороне бежала от берега с веревкой, закрепленной вокруг ног животного, которое после погружения не появлялось над водой, пока его ноги не касались грунта у другого берега.

Мы стали лагерем в нескольких сотнях ярдов от реки и, поскольку после полудня стояла хорошая погода, занялись просушкой тех из наших товаров, которые были повреждены сыростью. Но ночью дождь снова полил как из ведра, площадка нашего лагеря превратилась в болото, а река так поднялась, что мост, по которому мы прошли, теперь совсем исчез под водой.

Мы поздравили себя с удачей — с тем, что не задержались еще на день перед переправой. В противном случае мы оказались бы вынуждены неделю дожидаться, пока спадет вода: течение было слишком быстрое, чтобы позволить нам воспользоваться лодкой.

Часть равнины, несколько приподнятая над общим уровнем, теперь давала нам возможность быстро продвигаться по сухой земле. В глаза бросалась такая особенность, как большое количество веерных пальм (Borassus flabelliformis), стоящих вдоль дороги. Для непривычного глаза такое явное уродство, как вздутие их стволов посередине, было очень странным на вид.

Заметны были и многочисленные, протоптанные животными тропки, которые пересекали местность во всех направлениях. Одна из них была настолько хорошо протоптана, что я, отделившись от основной части каравана, как раз перед приходом в лагерь прошел по ней вместо нужной тропы около полумили, не замечая своей ошибки.

Остановились мы около селения под названием Мкомбенга, и Диллон испытал здесь свой первый, очень тяжелый, приступ лихорадки, вызванный, несомненно, столь долгим его пребыванием в воде при переправе через реку Маката. А у меня правые ступня и лодыжка так распухли и болели, что я был совершенно не способен двигаться.

Для нас обоих нужен был день отдыха. Но мы сочли целесообразным попытаться достичь Рехеннеко: описания его, какие мы слышали, заставляли нас верить, что это весьма здоровое место.

Рехеннеко отстояло отсюда на один хороший переход; но мы решили двигаться не торопясь. Я испытывал такую боль, что не мог ни идти, ни ехать верхом, и меня несли в гамаке. Диллон же сумел передвигаться на своем степенном старом осле, прозванном Философам за равнодушие, с которым он переносил превратности путешествия.

Мы стали на отдых около маленького хутора, принадлежащего вождю по имени Комбехина. Но на следующее утро Диллон был слишком болен для того, чтобы сесть на своего осла. Так как у нас был только один гамак, мы решили, что Диллон должен остаться здесь и лечиться, тогда как я продвинусь до Рехеннеко, которое, как сообщали, было совсем рядом, и, как только туда прибуду, отправлю гамак назад, для Диллона. По пути я прошел мимо нескольких больших деревень; местность была сплошь возделана, за исключением разве что слишком болотистых или затопляемых участков, какие мы видели два раза. Каждый из этих затопленных участков простирался на — при четверти мили, а глубина воды изменялась от одного фута до трех.

Когда я прибыл в Рехеннеко, то с комфортом расположился под навесом хижины вождя и немедленно послал гамак для Диллона.

Рехеннеко оказалось большим и многолюдным селением, и скоро я был окружен удивленной толпой. Люди все были хорошо одеты — по моде, принятой среди занзибарских рабов. Они носят также очень специфические ожерелья, состоящие из горизонтального круга уложенной витками латунной проволоки, край которого отстоит от шеи иной раз на целый фут; это не могло не напомнить мне изображения головы Иоанна Крестителя на блюде.

Эти любопытные и неудобные украшения я видел только в Рехеннеко, но слышал, что их носят по всему округу.

Деревня располагалась у входа в скалистое ущелье, ведущее в горы Усегара, и я сразу же понял, что эта деревня — неподходящее место для постоянного лагеря из-за того, что она находилась в низине. Поэтому я выбрал для размещения вершину маленького холма; меня отнесли туда, и я велел- поставить на холме свою палатку.

Только полдюжины людей построили себе хижины из-за отчаянного страха перед дикими зверями. Они, кстати, были до того трусливы, что, когда мне после захода солнца понадобилась вода для питья, я никого не смог уговорить зачерпнуть ее из ручья, протекавшего у подножия холма в каких-нибудь четырех сотнях ярдов от лагеря.

Диллон прибыл на следующий день очень больной, и мне пришлось устраивать лагерь для длительной стоянки на случай, ежели таковая бы потребовалась.

Хижины наших людей образовали большой внешний круг, а в середине был огорожен участок для наших палаток, караульни и склада. Пространство между жилищами людей и нашим собственным «кварталом» использовалось для привязывания ослов по ночам. В течение дня им давали бродить вокруг и ластись под надзором двух выделенных для этой работы человек. В дополнение к лихорадке у Диллона случился приступ дизентерии; прибыв 2 мая, он был прикован к постели до 20-го.

А я продолжал сильно хромать: причиной опухания ноги оказался большой нарыв, образовавшийся на подъеме.

Вдобавок к нашим бедам сразу же после прибытия произошла забастовка наших людей, ибо им потребовалось непомерное количество ткани вместо пайков. Я вынужден был держаться твердо, даже рискуя тем, что многие дезертируют, потому что, если бы я подчинился такому требованию, весь запас ткани, каким мы располагали, очень скоро был бы исчерпан. За два ярда ее я мог бы купить восемнадцатидневный рацион на одного человека; но каждый из них хотел по два ярда за каждые пять дней. А малейшая уступка с моей стороны побудила бы носильщиков еще увеличить свои претензии.

Обычный мой распорядок дня во время болезни Диллона заключался в ковылянии вокруг лагеря после утреннего какао и осмотра ослов до того, как их выгонят пастись; карболовым маслом я смазывал всякого из них, который имел ссадины. Затем я производил смотр людям, проверял оружие и выслушивал жалобы.

После этого делали уборку лагеря, выдавались пайки, и в окружающие деревни высылались отряды для закупки провианта на следующий день. Затем — завтрак, а позднее — записи, изготовление сбруи и разные мелкие дела занимали время до вечера, когда подавалась еда — объединенные обед и ужин. Потом я любовался видами и курил трубку у лагерного костра, пока не наступало время ложиться в постель.

Иной раз мой день разнообразило прибытие посетителей. Так, явился засвидетельствовать свое уважение и преподнес нам козу и несколько кур Ферхан, вождь большого селения и раб Сейида Сулеймана, бывшего министром и у Сейида Саида, и у Сейида Маджида, а ныне — одного из советников Сейида Баргаша. В другой раз сын Саида бен Омара, оманского араба, поселившегося в Мбуми, доставил подарок от своего отца и передал его извинения по поводу того, что тот из-за болезни не явился лично.

Эти две посещения были очень приятны. Но противоположное впечатление произвело третье, когда наглый, самоуверенный метис с важным видом явился в лагерь потребовать, чтобы мы ему отдали одного из наших пагази в уплату долга, якобы сделанного тем за два или три года до того. Я расследовал этот случай и, поскольку пагази заявил, что ничего арабу не должен, отказался его выдать. После чего посетитель вылетел из лагеря, не удостоив ответа мое «квахери», или «до свидания».

За время пребывания здесь мне удалось привести все вьючные седла в рабочее состояние: я придумал более удачный образец, который дал бы нам возможность на протяжении всего путешествия через Африку использовать ослов (если бы седла были сделаны из более долговечного материала, чем бывший в нашем распоряжении). Седла были снабжены двумя подпругами, грудными лямками, петлями и шлеями, а наверху находились стопоры и хомуты, так что грузы могли быть навьючены или сняты почти мгновенно, когда их надо будет переправлять через многочисленные препятствия на дороге.

Семь ослов несли короба с боеприпасами и ружейными принадлежностями. Короба эти превосходно соответствовали бы своему назначению, будь они покрепче. Но нам пришлось поместить в них больший вес, чем тот, на который они были рассчитаны, и это в сочетании с постоянными ударами о деревья настолько укоротило продолжительность их жизни, что ни один не дошел далее Уджиджи.

Начав беспокоиться за Мёрфи, я послал в обратную сторону несколько маленьких отрядов, дабы попытаться получить какие-нибудь известия о нем; и наконец 20 мая получил от него письмо, датированное 16-м в Мохале. В письме Мёрфи сообщал, что оба они — он и Моффат — перенесли несколько приступов лихорадки и что Моффат к тому же очень болен.

Прошло несколько дней без каких бы то ни было дальнейших сведений. Я снова намеревался связаться с Мёрфи, но тут караван, направлявшийся от побережья, доставил сообщение, что Мёрфи собирался переправиться через Манату.

26-го мы завидели караван, возглавлявшийся белым, ехавшим на осле. Но только один белый был виден среди окружавшей его толпы смуглых фигур.

«Где же другой?» и «Кого же не хватает?» — одновременно воскликнули мы с Диллоном. Когда отряд приблизился, нетерпение наше еще более возросло и в конечном счете, не в состоянии выдержать ожидание, я, хромая, пошел с холма навстречу ему. Тут я узнал Мёрфи, а на мой вопрос: «Где Моффат?» — последовал ответ: «Скончался…»

«Как? Когда? Где?» — быстро спрашивали мы и услышали тогда печальный рассказ о том, как Моффат пал жертвой климата в лагере, удаленном часа на два ходьбы от Симбо. Останки его покоятся под высокой пальмой в начале равнины Маката. Его имя добавилось к славному списку тех, кто пожертвовал жизнью ради дела африканских исследований. Маккензи[62], Тинне[63], Мунго Парк[64], Ван дер Деккен[65], Торнтон[66] — вот лишь немногие имена из этого благородного перечня, в коем также (хотя мы этого в то время и не знали) самое почетное место занимает имя дяди Моффата — Ливингстона.

Бедный юноша! Он явился в Багамойо исполненный надежд и планов на будущее и рассказывал мне, что счастливейшим днем его жизни был тот, когда он получил разрешение присоединиться к экспедиции.

В полном составе отряд Мёрфи подошел лишь на следующий день, когда под началом Исы прибыли остальные. Людей разместили в лагере, и я сразу же пересчитал и раздал вьюки, составив описок содержимого каждого из них, так чтобы можно было сразу найти все, что потребуется.

Большим затруднением было обеспечить носильщиками Мёрфи, который все еще был болен лихорадкой — в значительной мере из-за того, что пренебрегал употреблением хинина. Так как был он немалого веса, требовались три смены по четыре человека; он оказался, таким образом, серьезной обузой для наших транспортных средств. А шесть ослов, которых мы смогли сюда довести, были настолько измучены, что для работы не годились. Чтобы уладить дело, потребовалась вся изобретательность (моя и Исы.

В это время экспедиция включала Диллона, Мёрфи, меня и Ису, нашего кладовщика, и состояла из 35 аскари, в том числе Бомбея, который, как считалось, ими командовал, 192 носильщиков, шести слуг, поваров, оруженосцев и трех боев. У нас также было 22 осла и три собаки. У некоторых из людей были с собой женщины и рабы, так что в количественном отношении мы представляли внушительную силу.

Общие наши потери в людях составили одного аскари и одного пагази умершими и 38 пагази сбежавшими. В Шамба Гонера издох один осел, а еще одного осла, который охромел оттого, что его лягнул один из его сотоварищей, Мёрфи оставил в Багамойо.

Что касается оружия, то у нас с Диллоном было у каждого помимо револьверов по двуствольной винтовке 12-го калибра и дробовику того же калибра — все производства Лэнга; ружья эти оказались очень хороши. У Мёрфи были двуствольный дробовик 10-го калибра и лэнговский двенадцатый номер, который бедняга Моффат купил на Занзибаре.

Люди наши вооружены были винтовками Снайдера: 6 флотского и 32 артиллерийского образца. Иса, Бомбей и Билаль имели револьверы. У многих из наших пагази были также курковые ружья, тауэровские или французские торговые мушкеты, а каждый, не вооруженный иным образом, имел копье или лук со стрелами.

Всех животных в Багамойо старательно наделили кличками, но только у двух клички удержались — у верховых ослов Диллона и моего: Философ и Дженни Линд.

Большую радость доставляли нам три собаки. Это были: Лио — крупный грубый пес неопределенной породы, купленный на Занзибаре, мой особый друг, из-за своих размеров и вида бывший для всех туземцев предметом большого удивления; Мэйбл, или Мэй, — собака Диллона, бультерьер, подаренный ему г-ном Шульце, германским консулом в Занзибаре; и Рикси — очень хорошенький пестрый фокстерьер, привезенный Мёрфи из Адена.

29 мая все было готово, и мы надеялись, что на следующее утро выступим успешно. Мёрфи лишь частично оправился от лихорадки, и я все еще хромал; но Диллон был в прекрасном состоянии, и все мы были полны надежды на будущее.

Глава 5

Тщеславие наших носильщиков. — Скалистое ущелье. — Лагерь на откосе. — Бессовестный попрошайка. — Мирамбо. — Огромные деревья. — Избиение жены. — Средство против избиений. — Ошибка и ее последствия. — Искатели удачи. — К нам присоединяются несколько караванов. — Охотник на слонов. — Удручающее зрелище. — Терекеса. — Сухая местность. — Смерть от истощения. — Снова вода! — Своеобразные взгляды «правоверного». — Хижины-тембе. — Вадириго. — Воинственное племя. — Их оружие. — Сбор урожая. — Горькая вода. — Маренга Мкали. — Остроглазый вагого

Утром 30 мая на поверке отсутствовали несколько человек, а пятеро вообще сбежали. Среди последних оказался и гот носильщик, которого я отказался выдать арабу, требовавшему его в уплату за долги. Было безмерно огорчительно обнаружить, что люди, которых кормили в течение месяца пребывания в праздности, удрали как раз в тот момент, когда нужны были для работы, да еще — получив свои рационы на дорогу.

А еще одной заботой было то, что, невзирая на мои старания назначить каждому человеку его особый груз, они устроили свару и дрались из-за более «благоприятных» тюков. Здесь проявлялось не столько какое-то желание увильнуть от тяжелого груза, сколько стремление нести такой, который бы давал несущему его более почетное положение в караване. Порядок был таков: сначала, впереди — всего, несут палатки, затем — проволоку, ткань и бусы. Те, кто несет разное прочее добро — такое, как коробки и кухонные принадлежности, — образовывали арьергард. Приложив немало настойчивости, мы уладили все наши затруднения и выступили в 10 часов.

Дорога петляла по скалистому ущелью, идя вверх по крутому склону горы, который становился еще более труднопроходимым из-за многочисленных русел, промытых водой в твердом граните. Камни в них были источены так, что стали совсем гладкими и как будто отполированными, а стекавшая вниз по этим руслам вода делала их еще и скользкими. Иным из наших ослов приходилось завязывать глаза, чтобы они могли перейти через худшие из этих потоков.

Для работы никто из людей не годился: за долгое пребывание в лагере они отвыкли от физической нагрузки. Так что после короткого перехода мы стали лагерем на склоне, почти столь же крутом, какой бывает крыша дома. И это еще было самое ровное место, какое мы смогли найти.

Соответственно пришлось нам подпирать наше «катучее» имущество, чтобы не дать ему скатиться на равнину Маката в каких-нибудь 800 футах внизу.

Нескольким людям, жаловавшимся на болезни и слабость, мы перераспределили грузы. Занимались этим до-позднего вечера, когда возвратились аскари, которых я. отправил на розыски беглецов; никаких известий о последних они не принесли.

Выйдя из лагеря без затруднений следующим утром, мы совершили долгий и утомительный переход по очень гористой местности до лагеря на левом берегу Мукондоквы, главного притока Макаты, повстречав по пути большой арабский караван, везший к побережью слоновую кость. Его начальник, выглядевший весьма убого, сразу же потребовал от нас тюк ткани, но, когда скромное это требование было вежливо отклонено, он снизил свои претензии и стал выпрашивать одно доти.

От него мы услышали, что Мирамбо[67] — правитель местности к западу от Уньяньембе, который воевал с арабами три или четыре года, — все еще не был побежден. Ибо, хотя арабы в Таборе и выступили против него с помощью многочисленных туземных союзников, они оказались не способны изгнать Мирамбо из местностей, соседних с арабскими поселениями. Поэтому путешествовать вокруг Таборы считалось опасным.

Дорога представляла чередование очень крутых подъемов и спусков; во многих местах эрозия превратила их в ступени, состоящие из кварца и гранита в виде либо скользких пластин, либо отдельных блоков. Это делало ходьбу очень затруднительной. И было почти чудом, что носильщики и животные с их вьюками избежали беды.

Лагерь наш лежал на неудобном скате, даже еще более крутом, чем накануне, и любая вещь, казалось, склонна была последовать всеобщему закону тяготения.

Прямо внизу текла Мукондоква — широкая и мелкая, но быстрая речка. Холмы, до вершин покрытые акациями, как справедливо заметил Бертон[68], были очень похожи на зонтики над толпой людей, а в лощинах и долинах, там, где было много воды, поднимались гордые вершины мпарамузи[69].

Мпарамузи — одно из самых благородных и красивых деревьев в мире. У него башнеобразный ствол с нежной желтоватой корой, диаметром иной раз в 15 футов и высотой 140, увенчанный пышной кроной темных листьев. К сожалению, великолепные эти деревья зачастую приносят в жертву ради потребности изготовить одну-единственную дверь, так как их древесина мягка и легко обрабатывается. А так как древесина, не будучи хорошо выделана, быстро гниет, мпарамузи продолжают рубить все время.

Когда последние люди вышли из лагеря, с развесистого дерева ярдах в 15 от места, где были поставлены наши палатки, спрыгнул леопард с обезьяной в когтях.

В течение двух часов мы следовали вдоль левого берега Мукондоквы, а затем переправились через реку ниже крутого поворота русла, откуда ровная тропа через поля матамы[70] со стеблями высотой больше 20 футов привела нас к месту стоянки у самой деревни Муиньи Усегара[71].

Поток в том месте, где мы его перешли вброд, был 50 футов шириной и глубиной до середины бедра при скорости течения в два узла; берег у брода украшало красивейшее мпарамузи, какое я когда-либо видел. Оно имело два ствола на одном корне и поднималось самое малое на 170 футов, прежде чем распуститься великолепной кроной.

Близ брода прежде располагалась деревня вождя Кадетамаре. Она сильно пострадала во время недавних паводков и урагана, и ныне в ней жили несколько невольников вождя под началом надзирателя, следившего за полями. Кадетамаре же, восприняв урок, построил себе новую деревню на вершине небольшого холма.

Вскоре после прибытия к ставке Муиньи Усегара мы были свидетелями интересного обычая, который, как говорят, повсеместно распространен в Восточной Африке. В лагерь ворвалась женщина и завязала узел на тюрбане Исы, тем самым становясь под его покровительство ради возмездия своему мужу, который ее побил за то, что она не сварила какую-то рыбу как следует.

Пришел муж и потребовал свою жену, но, прежде чем она была возвращена, ему пришлось заплатить выкуп в размере быка и трех коз и пообещать в присутствии своего вождя, что никогда более не будет дурна обращаться с женой.

Раб тоже может добиться смены хозяев, сломав лук или копье, (принадлежащие человеку, которого он избирает своим новым господином, или же завязав узел на любом предмете его одежды. И — прежний хозяин не может возвратить его, если только не выплатит полную его цену; при этом он неизменно должен обещать не обращаться с рабом жестоко.

Отсюда мы выслали отряд из 40 человек в Мбуми за продовольствием, которого нам бы хватило на дорогу до Мпвапвы; но днем позже некоторые из них возвратились с пугающим рассказом о разрушении и смерти. При ближайшем рассмотрении дело оказалось куда менее страшным, чем его рисовали беглецы, хотя и достаточно скверным во всех отношениях.

Выяснилось, что отряд благополучно достиг Мбуми и заканчивал закупку нужного нам зерна, когда поднялась ложная тревога из-за того, что какие-то более дикие племена, обитающие на холмах, будто бы собрались напасть на жителей деревни. Конечно же, началось большое волнение; и в это время случайным выстрелом винтовки одного из наших людей какой-то туземец оказался прострелен насквозь и убит наповал.

Тогда жители набросились на наш отряд; тех, кто не спасся бегством, схватили и посадили под стражу, а собранное зерно было потеряно.

Саид бен Омар, араб, сын которого посетил нас в Рехеннеко, жил близ Мбуми. Он написал нам, сообщая о происшествии, а после этого приехал лично, оказав нам наибольшую возможную помощь при улаживании дела. Все же злосчастная эта история нас задержала и обошлась в три тюка ткани. Но нам еще посчастливилось столь легко отделаться, ибо многие караваны понесли очень тяжелый ущерб при конфликтах с туземцами гор Усегара, возникавших из куда более заурядных обстоятельств, нежели смерть человека.

С караваном, шедшим из Уньяньембе к побережью, мы отправили письма, а также Библию Моффата, его часы и старую винтовку, принадлежавшую его деду, д-ру Моффату, чтобы вещи переправили с Занзибара матери Моффата в Дурбан.

Пришли также три каравана с побережья и присоединились к нам, чтобы воспользоваться преимуществом большей численности при движении через Угого. Один состоял из ваньямвези, доставлявших домой выручку за слоновую кость, которую они продали на побережье. Проходя Рехеннеко через два или три дня после нашего ухода, они подверглись нападению и были рассеяны вождем и жителями этого селения. По их рассказам (думаю, они были весьма преувеличены), они потеряли 50 или 60 тюков и восемь или десять человек.

Другой караван состоял из примерно 20 человек, принадлежавших кузнецу, каковой тешился надеждой составить состояние в Уньяньембе, починяя мушкеты во время войны с Мирамбо.

Последний, и самый большой, был пестрым сборищем, объединенным стремлением ко взаимной защите; он состоял из мелких отрядов, которыми начальствовали рабы арабов-купцов, и свободных бедняков, владевших лишь двумя-тремя тюками груза и рабами для их переноски. Но, полные надежды, они направлялись в страны сказочных богатств, где, как рассказывали, слоновую кость употребляли для огораживания свинарников и на дверные столбы.

Когда 11 июня мы выступили, то насчитывали в общей сложности больше 500 человек.

Дорога была трудна и разбита, а в отдельных местах, там, где тропа нависала над рекой, случались ямы, так плотно прикрытые кустарником, что идти следовало очень осторожно: одного неверного шага было бы достаточно, чтобы провалиться сквозь кустарник и колючки в Мукондокву.

Снова перейдя реку вброд и затем следуя вверх по «ее долине, мы в третий и последний раз переправились через нее близ маленькой деревни Мадете, где и стали лагерем. Здесь мы повстречали охотника на слонов из Момбасы, ожидавшего возвращения людей, которых он «отрядил на побережье со слоновой костью. Вооружен он был луком и стрелами; последние были столь ядовиты, что одной глубокой или же двух легких ран оказывалось довольно, чтобы убить слона. Наконечники были тщательно укрыты банановыми листьями, дабы предотвратить несчастный случай, а запас яда он носил в пустой тыкве[72].

На небольшом расстоянии от того места, где мы напоследок пересекли Мукондокву, ниже по течению в нее впадает Угомбо. И, двигаясь по долине этой реки, по обеим сторонам которой торы очень круты и обрывисты — несколько пиков, по-видимому образованные твердыми массами сиенита, служили отличными ориентирами, — мы на следующий день достигли озера Угомбо.

Площадь зеркала воды изменяется от трех миль в длину и мили в ширину до одной мили и полумили соответственно, смотря по времени года: озеро зависит в своем пополнении главным образом от дождей. Оно дает приют бегемотам, на его поверхности видишь множество разной водяной дичи. А на соседних холмах в изобилии водятся цесарки.

Хоть меня и заверяли, будто все наши ослы как следует привязаны в лагере, ночью я услышал на некотором расстоянии от нас вопли одного из них, кричавшего явно от сильной боли либо от страха. Из-за темноты помочь ему было невозможно; а когда наступил день, несчастное животное оказалось так страшно истерзано и искалечено, скорее всего гиеной, что нам пришлось его пристрелить.

В день своего отправления мы были свидетелями удручающей картины, когда мимо нашего лагеря поспешно прошла смешанная толпа мужчин, женщин и детей с немногими своими домашними пожитками, гоня коров и коз. Они оказались бездомными обитателями нескольких деревень возле Мпвапвы; эти деревни ограбили вадириго, хищное племя, обитающее на нагорье, — о них слышишь то и дело[73].

От Угомбо до Мпвапвы, находящейся в двух длинных переходах, местность, как говорили, была безводной. И мы впервые предприняли послеполуденный переход, терекесу — одно из тягчайших испытаний в путешествии по Африке. Терекеса организуется так, чтобы выйти после полудня из пункта, где есть вода, идти некоторое время после наступления темноты, а на следующее утро выступить так рано, как только возможно, направляясь к водному источнику впереди. Тем самым караван оставляют без воды только около 20 часов вместо 30, как получилось бы, если выходить утром. А так как люди варят себе пищу до выхода из первого лагеря и после прихода во второй, не нужно нести воду для этой надобности.

В этом случае палатки и грузы были взяты и упакованы носильщиками в 11 часов, и нас оставили под лучами солнца, без малейшего укрытия, до самого нашего выхода в 1 час пополудни. С этого часа и до послезакатного времени мы шли по выжженной и пыльной местности с выходами гранита и кварца, выбеленными и изъеденными жгучим солнцем и ливневыми дождями тропической зоны. Растительность была редкая и сухая и состояла из немногих баобабов и молочая и какой-то жесткой травы, много которой было выжжено из-за искр, падающих из трубок, которые курят люди проходящих караванов. Мы остановились в Матамондо, где ложе реки было совершенно сухим и не видно было ни капли воды.

Однако Иса слыхал около Угомбо, что немного воды можно найти поблизости, и после долгих и утомительных поискав в темноте примерно в двух милях от нашей стоянки был обнаружен пруд. К нему сразу же пошли люди, чтобы утолить жажду. Но состояние дороги не дало возможности отправить туда ночью несчастных ослов.

Чтобы избежать, насколько возможно, солнечного жара, мы снова выступили в 5 утра и около 2 пополудни, протащившись через пыльные кустарники, вверх и вниз по крутым холмам, через скалистые сухие русла, приблизились к подножию холмов, на склонах которых лежит Мпвапва.

Вид зеленых деревьев и полей маиса, матамы и сладкого картофеля, потоков прекрасной кристальной воды, бегущих тонкими струями по широкому песчаному руслу, порадовал наш взор. Только те, кто прошел по бесплодной выжженной дороге — такой, какую прошли мы, — могут вообразить, как возрадовались и освежились наши усталые глаза и ноющие ноги и руки, когда этот вид впервые предстал перед нами.

Едва добравшись до воды, я послал несколько человек из числа менее утомленных, чтобы они отнесли воду тем, кто отстал, потеряв сознание от жары и жажды. Но, невзирая на эту предосторожность, один пагази и одно животное никогда уже не попробовали вкуса воды из источников Мпвапвы.

Идя вверх по этой водной артерии, окаймленной с обеих сторон очень крупными деревьями, мы обнаружили, что воды становится больше, и поставили свои палатки под огромной акацией, даже половины тени которой хватило, чтобы дать нам просторное укрытие.

Вскоре нас почтил посещением араб, двигавшийся к побережью в составе каравана под началом раба одного крупного купца из Уньяньембе; ему не удалось составить себе состояние в глубине страны. Он казался полубезумным и был, бесспорно, самым нахальным малым, какого я когда-либо встречал, ибо он не поколебался вынуть трубку у меня изо рта и после затяжки или двух пустить ее по кругу… Некоторое время спустя наш эксцентричный друг удалился, а вскоре после того в лагере ваньямвези поднялся страшный шум.

Придя установить причину возбуждения, я обнаружил, что этот араб в сопровождении нескольких рабов из состава своего каравана изгоняет ваньямвези из их лагеря на том основании, что-де язычники не имеют права владеть каким бы то ни было имуществом, а посему остатки товаров, какие те спасли от хищных лап вождя Рехеннеко, по праву должны бы принадлежать истинно верующему. Теперь он пытался довести эту доктрину до логического завершения, но я отправил безумца к начальнику каравана, а ваньямвези, видя, что спокойствие восстановлено, вернулись к своим занятиям, столь резко и неожиданно прерванным. Вождь, грязный, жирный старик со слезящимися глазами, любитель выпить, с носом, показывавшим его приверженность к помбе[74], позднее пришел вместе с вожатым арабского каравана поблагодарить меня за предотвращение серьезных неприятностей.

Мы пробыли здесь два дня, чтобы оправиться после трудностей тяжкого перехода от озера Угомбо и подготовиться к переходу через Маренга Мкали — еще один безводный участок в 30 с лишним миль.

Испытав теперь неприятные последствия отсутствия воды, я решил захватить запас ее, наполнив четыре надувные резиновые подушки, вмещавшие четыре галлона[75] каждая. Потребовалась некоторая изобретательность, чтобы налить в них воду; но, вынув винтовые пробки из горловин, через которые подушки надуваются, и используя в качестве сифона трубку карманного фильтра, затруднение удалось преодолеть.

В Мпвапве мы впервые встретились с тембе, начиная отсюда во всей Угого оно остается единственным видом жилища туземцев. Тембе образуют просто две параллельные стены, разделенные поперечными перегородками; сооружение имеет почти плоскую крышу, лишь с небольшим наклоном вперед. Обычно тембе строятся так, чтобы образовать квадрат, внутрь которого на ночь загоняют скот. Это, пожалуй, наиболее лишенная удобства форма жилья, какую когда-либо изобретал человеческий мозг. А так как люди разделяют жилье с курами и козами, хижины грязны до крайности и кишат насекомыми.

Люди вооружены луками со стрелами и палицами, используемыми как метательное оружие или как дубины, а также имеют длинные узкие щиты овальной формы из бычьей шкуры.

Украшения жителей — латунные серьги в виде колец и ожерелья. А бывая в столь частом контакте с обитателями побережья, они одеваются так, как одеваются рабы арабов.

Резкий контраст жителям Мпвапвы представляли несколько вадириго, пришедшие на нас поглядеть. Они гордо расхаживали среди робких обитателей деревни, открыто им говоря, что ограбят их всякий раз, как только представится возможность. Вадириго — высокие мужественного вида люди, презирающие такие тонкости цивилизации, как одежда: мужчины и женщины совершенно нагие (за исключением, быть может, единственной нитки бус на шее или на запястье). Они носят огромные — пять футов на три — щиты из шкур; щитам придает жесткость кусок дерева, изогнутый в виде рукояти, которая находится ниже центра щита. А по краям щита вдет небольшой прут, сохраняющий ему форму. На правой стороне центральной рукояти находятся две петли: в них держат тяжелое копье для рукопашной и связки из шести или восьми изящных, красиво отделанных ассегаев[76], которые вадириго сильно и точно бросают более чем на 50 ярдов; ассегаи украшены латунной проволокой и уравновешены небольшим шаром из того же металла на конце. За отвагу и сноровку во владении оружием вадириго приобрели такую репутацию, что ни одно из племен, на которые они обычно совершают набеги, даже не решается сопротивляться им.

Тембе

Отдохнув три дня, мы двинулись дальше — к селению под названием Кисокве. По дороге мы повстречали женщин из Мпвапвы, доставлявших в больших корзинах урожай; корзины они несли на головах. У некоторых женщин за спиной сидели в козьей шкуре дети; на детях были передники из бесчисленного множества кожаных ремней с болтающимися на каждом ремне амулетами для предохранения ребенка от дурного глаза и различного иного колдовства.

Кисокве было занято вадириго, которые достаточно хорошо были к нам расположены. И, как это обычно бывает с людьми их типа, «легко добытое легко отдать», так что мы смогли купить у них двух быков, полдюжины коз и немного топленого молока за очень малое количество бисера и латунной проволоки.

Короткий переход привел нас отсюда в Чуньо (т. е. «Горькое»), названное так из-за своей скверной репутации; здесь-де горькая вода и ею могут отравиться животные, которым пришлось бы ее пить. Поскольку воду мы нашли вполне хорошей на вкус, то позволили нашим животным пить ее, рассудив, что, будучи достаточно хороша для человека, вода не повредит и ослу; и результаты подтвердили нашу правоту.

Воду в подушках мы приберегли для Маренга Мкали, куда мы выступили 20 июня.

Идти было хорошо — по плоской песчаной равнине с многочисленными небольшими гранитными холмами во всех направлениях. И хотя на первой половине пути растительность была скудна — только немного редкой травы и кое-какие колючие кустарники, эта растительность, видимо, давала довольно корма для больших стад антилоп или зебр. Одно стадо мы с Диллоном выслеживали какое-то время, но не смогли подобраться на дистанцию действительного выстрела из-за плохого прикрытия.

На сей раз мы шли почти без передышки с 9 утра до 9 вечера, когда остановились в роще чахлых акаций. Людям не слишком понравился этот долгий переход, и они пожелали остановиться вместе с шедшим в сторону побережья караваном, мимо которого мы проходили на закате. Но мы, зная, что следующее утро будет самой тяжелой частью перехода, спешили вперед, желая насколько только возможно ее укоротить.

Вид лагеря был весьма замечателен, ибо все мы расположились под открытым небом, так как палаток не ставили и хижин не строили. Над головой было небо густой бархатистой черноты, усеянное бесчисленными серебряными и золотыми звездами, а смуглые фигуры, двигавшиеся среди костров, создавали таинственный и эффектный передний план; среди вершин деревьев как замерзшее серебро висел дым.

Угого мы достигли на следующий день после очень утомительного пятичасового марша по местности, пересеченной множеством сухих русел, которые в дождливый сезон бывают временными потоками.

Когда мы дошли до границы обрабатываемых земель, наши люди, не в состоянии более противиться мукам жажды, начали собирать арбузы, очень плохого качества и горькие; но какой-то остроглазый вагого[77], увидев это, запросил раз в 20 больше, чем цена того, что люди собрали. И после разбивки лагеря нам не разрешали поить наших животных, пока мы не добились такого разрешения в обмен на уплату этого штрафа.

Глава 6

Вступление в Угого. — Характер вагого. — Поражение абской экспедиции. — Уеого. — Снабжение водой. — Поминки. — Ваньямвези и их неблагодарность. — Вагого. — Необычные серьги. — Фантастические прически. — Личные украшения. — Борьба за первенство. — Диковинной формы деревья и их шишки. — Удивляем туземцев. — Приемный отец. — Вороватое племя. — Бомбей в замешательстве. — Прохладное утро. — Производство соли. — Оспа

Теперь мы совсем уже вступили в Угого и, слышав множество историй о вымогательстве, которое практикуют вагого, заранее предвидели определенные затруднения при прохождении через их страну.

Вагого имеют репутацию больших воров, столь беспардонных, что любую причиненную ими обиду надлежит переносить без сопротивления. Если любому вагого нанесут удар или какое-то воображаемое оскорбление, его соплеменники вымогают штраф; и если не выплатить его немедленно, то вагого, народ смелый и воинственный, нападут и разграбят караван.

Таково было их описание, полученное нами. Но, хотя мы и обнаружили, что вагого склонны к грубости и вымогательству, на самом — то деле это самые отъявленные трусы, каких только можно себе представить. Арабы, ваньямвези и другие народы, с которыми вагого главным образом и соприкасаются, приближаются к стране Угого, дрожа от страха и предчувствуя, что, проходя через нее, будут вынуждены отдать половину своих товаров. Ведь купцы целиком зависят от вагого в своем каждодневном обеспечении продовольствием и водой. А вагого, как истинные трусы, запугивают и притесняют тех, кто отдан на их милость, зная, что те не могут оказать сопротивления.

Однако дань, которая взимается, вовсе не так уж и несправедлива; и она была бы, кстати, совершенно законной, если бы ее взимали на основании каких-то твердых правил. Потому что, если бы вагого не жили в этой стране и не поддерживали бы в порядке места, где караваны набирают воду, местность была бы непроходима в сухой сезон, который всегда предпочитают для путешествий.

Несколько лет назад какой-то араб — более смелый, но, как показали последующие события, не более благоразумный, нежели его собратья, — решился проложить себе дорогу через Угого силой оружия, не платя дани. С этим намерением собрал он около 900 человек и открыто объявил о своих планах.

Вагого даже не дожидались его приближения, но засыпали пруды, сожгли свои дома и такое имущество, какое не могли унести, и отступили в джунгли со своими женами, детьми, скотом и всей движимостью. Араб и его люди, хоть и были готовы бороться с врагом-человеком, были разбиты голодом и жаждой. И ежели некоторые из них и возвратились в Уньяньембе, откуда они отправлялись, то гораздо большее число умерло от голода, и только восемь или десять человек достигли Мпвапвы невредимыми. Утверждают, будто в этом предприятии погибло шесть или семь сотен человек.

Угого имеет площадь около 100 квадратных миль, но разделена на многочисленные независимые владения, в каждом из которых приходится платить мхонго и испытывать проволочки.

В сухой сезон страна засушлива и выжжена, но во время дождей, которые длятся с ноября до мая, она изобилует водой. Так что легко собирать высокие урожаи матами, которая поспевает в июне. В засуху именно стеблями матамы главным образом кормится скот; и животные хорошо выглядят, невзирая на кажущийся недостаток питательных веществ в этих стеблях. У каждого племени есть стадо коров, которое по очереди пасут все взрослые мужчины, и даже вожди участвуют в несении этой повинности.

Встречаются многочисленные сухие русла потоков, и воду часто можно достать, копая их ложе. Есть также небольшое число маленьких естественных водоемов. Но там, где оба эти источника воды отсутствуют, жители роют «дуцки», подобие шахт, дабы сохранить достаточно дождевой воды и продержаться, пока не наступит снова дождливый сезон. Через какое-то время вода в этих ямах становится неописуемо зловонной, а очень часто делается и солоноватой из-за большого содержания соли в почве.

22 июня мы двинулись к Мвуми, селению вождя первого округа Угого, и сполна вкусили неприятностей по поводу уплаты мхонго и из-за способа, каким ведутся переговоры о его размерах.

В момент нашего прибытия вождь и его народ отмечали похороны одной из сестер вождя, покинувшей сей мир неделей раньше. Соответственно — все были пьяны. Обстоятельство это задержало нас на три дня, в течение которых артель ваньямвези, нанятых Мёрфи в Багамойо, сбежала целиком. Он доверил расчеты с ними Абдуллаху Дина, и сей достойный человек выдал им настолько дрянную ткань, что они посчитали себя обманутыми, когда увидели «лучший материал», который получили другие наши люди. Не удовлетворившись дезертирством, они украли тюк ткани у одной из сопровождавших нас мелких трупп попутчиков; мы сочли себя обязанными возместить этот ущерб, будучи ответственны за действия тех, кто у нас служит.

Эти беглецы примкнули к тем ваньямвези, которых мы же сами в свое время защитили в Мпвапве и которые таким образом начали выказывать свою неблагодарность, помогая своим землякам дезертировать и обокрасть нас.

Поскольку вождь распорядился, чтобы никто из местных жителей не входил в наш лагерь, опасаясь столкновений, не раз возникавших между жителями и проезжим людом (с человеческими жертвами с обеих сторон), нам пришлось рассылать по окрестностям отряды, дабы достать продовольствие.

Вагого легко отличить от прочих племен по их обычаю протыкать уши и растягивать мочки до чудовищных размеров, нося в них деревяшки, серьги из латунной проволоки, тыквенные бутылки с нюхательным табаком и разные другие предметы. Фактически ухо мгого во многом отвечает тому же назначению, что карман у людей, позволяющих себе удовольствие носить одежду. Мочки часто столь огромны, что спускаются до плеч, а в старости нередко бывают порваны. В этом случае либо непременные серьги поддерживаются бечевкой, перекинутой через макушку, либо проделывается новое отверстие; это отверстие в конечном счете становится столь же велико, как и прежнее.

Оружие вагого составляют обоюдоострые ножи, копья, луки со стрелами и палицы. Лишь немногие из них носят щиты из шкур, похожие по форме на щиты из Мпвапвы, но с выщипанной шерстью и с узорами красного, желтого, черного и белого цветов.

Много носят маленьких медных и латунных браслетов, изготовленных на Занзибаре, (равно как и китинди — разомкнутые кольца из железной и латунной проволоки, которые надевают также вокруг плеча и выше и ниже колена. На верхней же части левого предплечья носится особое, вырезанное из рога украшение в форме двойного стропила с остриями, выступающими из верхних концов, покрытых проволокой, и завершающимися маленькими шариками из бронзы.

Но изобретательность свою ватото упражняют главным образом в украшении собственных голов. Им при этом как будто нарочно нравится все самое абсурдное или безобразное. Некоторые заплетают свою шевелюру в бесчисленные маленькие косицы, искусственно удлиняемые вплетением волокон баобаба, и либо заставляют их дико торчать во все стороны, либо же позволяют ниспадать более естественно, подстригая на уровне бровей, но оставляя лежать сплошной массой на шее. На концах этих косиц часто бывают маленькие бронзовые шарики и разные цветные бусины.

Другие украшают голову ярко начищенными медными монетами или же выбривают большую часть черепа, протягивая через нее от небритых частей различное число прямых косиц, зачастую перевязываемых медной или бронзовой проволокой. А брови их соединены полоской из белой коровьей шкуры.

От торговцев вагого получают белую ткань, которую красят глиной в грязно-желтый цвет. Туловище они обмазывают красной землей; иногда краска наложена полосами и точками, а в других случаях — равномерно по всему телу. Если к этому добавить, что вагого обычно натираются прогорклым топленым или касторовым маслом и никогда не моются, можно себе составить некоторое отдаленное представление об их неприятном облике и запахе.

Покончив с уплатой мхонго в Мвуми, мы вышли 25 июня, придя после полудня к небольшому красивому зива, или пруду, окруженному прекрасными деревьями; от уреза воды тянулся похожий на торф дерн. Пруд образовал настоящий оазис посреди бесплодной местности, по которой мы шли. Он имел около 400 ярдов в длину и 200 в ширину и был убежищем, избранным многочисленной водоплавающей птицей.

Диллон и Мёрфи взяли лодку и сумели подбить несколько птиц, чем-то напоминающих чирков. Но я не способен был передвигаться из-за того, что ботинок мой натер шрам на том месте, где во время пребывания в Рехеннеко был нарыв, и я снова полностью охромел.

Мы продвигались вперед почти без происшествий, не считая того, что однажды караван остановился, потому что некоторые носильщики с тканью попытались стать впереди более «аристократичных» носильщиков с тюками проволоки. А в другой раз несколько вагого отказались было разрешить нам пройти мимо их тембе без уплаты мхонго. Но поскольку мы уже уплатили в Мвуми, к каковому округу принадлежали эти люди, тут было откровенное вымогательство. Я сказал вагого, что они могут взять плату свинцом из наших винтовок (хотя наши трусливые люди хотели меня уговорить согласиться быть обманутыми). И, видя трех белых с винтовками, которые явно не намерены были уступать какому бы то ни было вымогательству, вагого сочли более разумным «подобрать когти» и пропустить караван без дальнейшего сопротивления.

Местность была возделана лишь частично, а иные ее участки были настолько бесплодны, что ничего не родили, кроме чахлых акаций и колючки, которую я прозвал «угловатым» деревом: любой изгиб шел под острым углом, ни в одной ветви его не было кривой линии.

Под акациями натыкаешься на многочисленные своего рода естественные заграждения — «ежи», образованные наростами на деревьях; из наростов торчат четыре острых прямых рога, каждый в три дюйма длиной. В сухое время эти наросты опадают на землю и представляют серьезное препятствие для босого человека.

На одном из участков нашего пути было много узких расселин, по-видимому вызванных недавним землетрясением; но мне не удалось заставить кого бы то ни было понять мои расспросы по поводу этих расселин.

Достигнув тембе вождя этого округа, который называется Мапалатта, мы снова вынуждены были уплатить мхонго. Но из-за того что староста был пьян, это дело не удалось уладить в день нашего прибытия. Вождь был очень любезен и дал нам разрешение взять столько стеблей матамы, сколько нам потребуется для строительства хижин и на корм животным на то время, что мы задержимся в ожидании, (пака староста не протрезвеет.

Множество посетителей явилось рассматривать наше чудесное имущество — часы, ружья, пистолеты, компасы и т. п., — и старик, бывший дядей вождя и его приемным отцом, после того как долго смотрел на это в немом восхищении, сказал: «Ах эти белые люди! Они делают все эти чудесные вещи и знают, как ими пользоваться! Конечно, люди, знающие так много, никогда не должны бы умирать. Они должны быть достаточно умны для того, чтобы сделать снадобье, которое бы их сохраняло всегда молодыми и сильными, так что им никогда не нужно было бы умирать…» Я полагаю, что старый джентльмен думал, будто нам по нескольку тысяч лет и мы сами придумали ружья, часы и все прочее. Старик был очень общителен и рассказал нам, что шесть кожаных колечек на его левом запястье были из слоновой кожи и обозначали число слонов, которых он убил. Это побудило меня поинтересоваться, не в память ли о львах, которых он убил, на правом его запястье были желтые кольца. Но старик ответил: «О нет! Козья шкура носится как талисман».

Здесь много дикого меда, но, так как поговаривали, будто в джунглях прячется в засаде отряд вадириго, никого не удалось уговорить выйти и собрать хоть сколько-нибудь меда для нас.

На следующий день вопрос о мхонго был разрешен сугубо выгодно для вождя и относительно удачно для нас, ибо он был очень доволен тем, что мы дали ему, а мы радовались тому, что заплатили меньше, чем ожидали. Вероятно, своевременный презент его приемному отцу имел некоторое отношение к умеренности претензий вождя.

Может быть, следует сказать несколько слов в объяснение выражения «приемный отец». Оно происходит от обычая, соблюдаемого при кончине вождя, когда его сын обязан рассматривать старейшего из живых братьев отца в качестве нового, или приемного, отца (но только в частных, а не в общественных делах!)[78].

При сборах в дорогу 29 июня еще уцелевших коз из числа тех, какие были куплены у наших друзей-воров вадириго, не оказалось на месте. Так что Иса и несколько аскари были оставлены их отыскивать, в то время как мы с караваном пошли дальше, к Мпанга Санте.

Это была росчисть в джунглях с полудюжиной тембе и резиденцией еще одного независимого вождя. По дороге мы прошли мимо немногих обработанных участков с несколькими связанными с ними тембе, и лагерь наш был разбит близ хижины вождя на краю частично высохшего озера.

В отсутствие Исы выплата мхонго была доверена Бомбею. Но старик пришел по этому поводу в ужасное замешательство, и дело кончилось спором между вождем и мной. Я нашел его требования неразумными и велел Бомбею не развязывать никакие тюки открыто в лагере, а делать это в моей палатке, чтобы не позволить жадным взорам туземцев упасть на мою хорошую ткань. Ибо я знал: они самым точным образом доложили бы вождю, чем я располагаю, а тот основывал бы свои претензии на этих сведениях, вместо того чтобы, по обычаю, исходить из числа тюков.

Бомбей, однако, растерялся и с перепугу открыл несколько вьюков в присутствии каких-то вагого. Они сразу же рассказали своему вождю, что видели несколько штук дорогой индийской ткани; они предназначались мною для — подарков арабам или видным вождям; и, конечно же, их у меня потребовали сейчас.

Естественно, я выбранил Бомбея за то, что он поступил таким образом, и пожелал, чтобы он сообщил вождю, что тот этой ткани не получит. Тогда Бомбей поступил еще глупее: оставил открытым тюк с обычной тканью, пока сам он где-то болтался. Это опасный поступок в стране, где у каждого — не пальцы, а рыболовные крючки; он привел к тому, что две штуки мерикани оказались украдены. А в конечном счете я вынужден был расстаться с одним из индийских вьюков, потеряв к тому же и мерикани.

Когда прибыл Иса, он доставил лишь одну из шести украденных коз, хотя вождь в Мапалатте оказал ему всяческое содействие в их розыске. Остальных животных угнал отряд каких-то вадириго — как полагали, связанный с теми, у которых мы их купили, — так что поощрение нами бесчестности обратилось против нас же самих.

Может быть, в соответствии с высоким моральным кодексом и не очень правильно было принимать в подарок краденое добро. Но я подумал, что мы могли бы принять предложение, тем более что первоначальные собственники-беглецы, которых мы встретили близ озера Угомбо, ни в малейшей степени не смогли бы извлечь пользу из нашего отказа покупать у вадириго.

Покинув Мланга Санту 1 июля, мы несколько часов шли через джунгли с прогалинами и прудами; у последнего из них мы сделали привал в середине дня. Пруд был значительных размеров, с добрым количеством водоплавающих птиц, так что мы спустили лодку и подстрелили несколько уток. Это было излюбленное место для лагеря, и разные проходившие здесь караваны украсили его трофеями — рогами и черепами буйволов и антилоп, подстреленных на водопое.

После полудня мы шли дальше почти без передышки по пересеченной местности, покрытой джунглями и лесом, пока из-за позднего времени и усталости людей не стала очевидна безнадежность попытки дойти этим же вечером до следующего набора воды. Но на следующее утро мы вышли до восхода солнца, и впервые в Африке мы мерзли, так как воздух был прохладен.

Придя к месту лагеря близ частично высохшего пруда, мы обнаружили там караван в сторону побережья, собиравшийся выступать, и, расспросив людей из этого каравана, выяснили, что Мирамбо по-прежнему имеет перевес.

Караванщики слышали, будто у Ливингстона все в порядке. Но знание ими его обстоятельств было столь туманно, что мы не доверились этим сообщениям.

В этом лагере, что лежит на окраинах Каньенье, крупнейшего и самого древнего округа в Угого, нас посетил внук Магомбы, главного вождя, который нам доставил щедрый подарок в виде молока и меда. Внук оказал, что они давно прослышали о нас, и дед велел ему посоветовать нам пойти прямой дорогой к его тембе. В противном случае сын старого вождя вознамерился бы уговорить нас пройти через свое селение, имея в виду выпросить подарки (что он не имел права делать). И действительно, после полудня явились посланцы этого сына и старались уговорить нас (посетить его. Мы вежливо отказались.

Каньенье — глубокая впадина в центре Угого, примечательная славным образом производством соли, большие количества которой вывозятся к соседям. Соль соскребают с поверхности земли там, где находят выступающие соляные пятна, смешивают с водой и кипятят, отливая в конусы наподобие сахарных голов высотой около 18 дюймов.

Оттуда мы двинулись к Большому Каньенье, пересекая равнину, усеянную баобабами. У одного пруда мы заметили на водопое хорошее стадо коров. Местность была почти целиком возделана, и во время этого марша мы прошли мимо многочисленных тембе. У входа в одно из них мы заметили много людей, перенесших оспу. Впервые после ухода с побережья мы видели пострадавших от этой беспощадной болезни, которая по временам проносится как всепожирающий огонь через большие части Африки.

Глава 7

Каньенье. — Истинный Мафусаил. — Грубые люди. — Пьяный чиновник. — Леность наших пагази. — Очки как прихоть. — Маленький посетитель. — Самбо подстрелен. — Толстый череп. — Восстановленная справедливость. — Штраф за пролитие крови. — Гиены. — Дух дождя. — Охота на голубей. — Колдовство. — Кара за неудачу. — Колдунов сжигают заживо. — Усехе. — Похороны вождя. — Восхищенные зрители — Вахумба. — Цена провианта. — Громадные бивни. — Разоренный британский подданный. — Расходы на мхонго

Наш лагерь в Каньенье был одним из примерно полудюжины лагерей, построенных разными проходящими караванами. Когда мы до него добрались, среди пагази началась невероятная суматоха из-за того, чтобы занять лучшие хижины. Это был тот показательный случай, когда «каждый за себя — и к черту тех, кто позади». Нам тем временем предоставили заботиться о себе самим, без всякой помощи, и мы имели изрядные хлопоты с расчисткой места для своих палаток, ибо пагази считают свою работу оконченной, едва только они добрались до стоянки и сбросили на землю свой груз.

Позднее, путешествуя вместе с арабами, я обнаружил, что мы обходились со своими людьми с чрезмерным (почтением — ив итоге они пытались сесть нам на шею и постоянно ворчали и роптали. Наши тюки были на десять фунтов легче, чем средний тюк, переносимый для арабских купцов. А так как купцы не используют аскари, их пагази наряду с переноской грузов ставят палатки и строят загородки и хижины, нужные для помещения женщин и для приготовления пищи. Так что они зачастую уже два или три часа находятся в лагере, прежде чем получают возможность позаботиться о себе. У нас же работа носильщиков кончалась, когда они достигали лагеря, потому что аскари ставили наши палатки, а задача установки внутри их кроватей и ящиков ложилась на наших слуг и оруженосцев.

Бомбей, которому мы доверили поддерживать порядок среди аскари, ревниво относился к Исе и позволял людям издеваться над кладовщиком как только им было угодно. А аскари часто бывали столь наглы и непослушны, что приказывать им боялся и сам Бомбей. Например, он получил распоряжение заставить их выполнить какое-то определенное дело — окажем, набрать дров для костра. Через какое-то время, будучи спрошен, почему дрова не принесены, он отвечает: «О, никто хотеть идти!» На вопрос, кто именно отказался, и приказ доставить ослушника ко мне для наказания, следует ответ: «Скажи все люди, все люди сказать не идти…» Конечно же, раз приказ не отдан кому-то одному, аскари считали, что дело каждого — это ничье дело; и обычно все кончалось тем, что я отдавал приказ сам.

Магомба, который был вождем Каньенье, когда в 1857 году здесь проходил Бертон, находился еще у власти. Ето подданные рассказывают, будто Магомбе больше 300 лет и у него-де прорезывается четвертое «поколение» зубов, а третье, по словам наших информаторов, стерлось приблизительно за семь лет до нашего прибытия. С того времени Магомба будто бы питается помбе, будучи не способен есть мясо — единственную пищу, которую лицо его ранга может удостоить своим прикосновением. У меня нет сомнения в том, что этот древний вождь был значительно старше ста лет, ибо внуки его были совсем седы или с проседью.

Другой пример исключительного долголетия у африканских народов отмечал д-р Ливингстон в ставке Ма Казембе[79]. Здесь в 1871 или 1872 году он обнаружил мужчину по имени Пембере, у которого были дети старше 30 лет, когда д-р Ласерда-и-Алмеда[80] посетил эти места в 1798 году. И Пембере этот, по словам арабов, был в 1874 году еще жив, и тогда ему должно было быть по меньшей мере 130 лет.

Сношения между нами и туземцами никак не ограничивались, и в течение всего дня лагерь бывал наводнен гостями — глазеющими, орущими и жестикулирующими. Это была куча трусливых, но веселых воришек, смеявшихся и шутивших между собой при виде чего-то, по их мнению, нового и странного. Их речь неприятна на слух из-за своего дребезжащего оттенка.

Канцлер казначейства Магомбы, или его начальник таможен, или каков бы там ни был титул чиновника, назначенного уладить вопрос о — выплате нами мхонго, был очень занят, деловито ремонтируя свое тембе, и нам было сказано обождать, пока он завершит свои архитектурные труды. Когда же они закончились, он отпраздновал сие событие, напившись помбе, и три дня пребывал в пьяном состоянии.

Когда этот чин достаточно пришел в себя, чтобы возобновить исполнение своих обязанностей, то предъявил фантастическое требование об уплате 100 доти. По счастью, — внимание его привлекли не имеющие никакой ценности синие очки, которые до того заняли его воображение, что он настоял на том, чтобы очки ему отдали. Мы, конечно же, заявили, что очки бесценны; и притворное наше желание сохранить их за собой так распалило сановника, что он согласился установите мхонго в размере 20 доти, ежели в сделку будут включены и очки. Такое условие мы охотно приняли.

С его стороны это был просто каприз: ведь если бы мы предложили просто забрать эти очки, нас бы с презрением — высмеяли. Я не советовал бы какому-либо будущему путешественнику набирать запас этих предметов в расчете на торговлю ими, ибо такое вложение капитала, скорее всего, оказалось бы таким же бесприбыльным, как и Мозесов гросс зеленых очков[81].

Но это обычно так и бывает с нецивилизованными людьми, когда их взор привлекает нечто новое: им нужно это повое иметь, чего бы оно ни стоило. Но спустя несколько дней они уже готовы такой предмет выбросить или просто отдать — совсем как дети, уставшие от повой игрушки.

За время нашего пребывания здесь пришло несколько караванов из Уньяньембе. От хозяина одного из них я услышал, будто Ливингстон, отправившись было с людьми, посланными Стэнли, возвратился обратно, обнаружив, что не располагает достаточным числом носильщиков для всех своих грузов, но снова покинул Уньяньембе примерно через пять месяцев после того. Оснований для этого рассказа я не мог обнаружить; я предполагаю, что мой информатор только прошел через Уньяньембе на пути к побережью из Карагве[82] и не получал очень надежных новостей.

На следующий день после нашего прибытия нас посетил правнук Магомбы. Он был предполагаемым преемником вождя, одет лучше и чище, чем простые люди, а на левой руке отрастил огромной длины ногти в знак своего высокого ранга: тем доказывалось, что он никогда не должен выполнять какую бы то ни было физическую работу. Эти ногти также служили ему орудием, которым он разрывал мясо; оно составляло обычную его пищу, хотя «более бедный народ может лишь от случая к случаю позволить себе маленький кусочек мяса в качестве приправы к своей угали, или каше.

Вследствие такого чудовищного размера ногтей правнук вождя не в состоянии был пользоваться левой рукой ни для каких обычных дел, и она стала гораздо меньше правой.

Как только он удалился, ко мне явился — маленький — около семи лет — посетитель: мальчик-араб, которого мать везла на побережье, дабы дать ему образование. Отец мальчика был убит в одном из боев с Мирамбо. Мальчишка был истинно маленьким джентльменом и держал себя восхитительно. Ему доставили большое удовольствие картинки в нескольких старых газетах и книга по естественной истории, которую я ему показал. Позднее я слышал, что он был очень огорчен мыслью, что такие хорошие люди, как англичане, должны погибнуть за то, что рисуют людей[83].

Когда мальчик уходил из моей палатки, я услышал выстрел в лагере и, выбежав, обнаружил, что мой слуга Мухаммед Малим, который чистил и перезаряжал в своей хижине один из моих деррингеровских пистолетов, случайно выстрелил в голову некоему Самбо. Оказалось, что, возвращаясь с пистолетами в мою палатку, слуга был перехвачен Самбо, довольно странным субъектом, вечно выкидывавшим разные штуки. Последовала стычка, в которой один из пистолетов выстрелил, и пуля попала Самбо в щеку рядом с глазом. Череп его оказался столь толст, что пуля не причинила вреда, а только прошла между кожей и костью: ее можно было прощупать в виде шишки на затылке. Скоро пулю вынули, а маленькая повязка с диахилоновым пластырем самым удовлетворительным образом «починила» его башку.

Я взял слугу под арест, отложив расследование дела, но несколько наглых грубиянов явились ко мне, требуя, чтобы слуга был закован в кандалы, иначе они его пристрелят. Эта великая наглость очень меня рассердила, так что я удовлетворил их желание видеть кого-нибудь в кандалах, заковав их самих.

Это дело задержало нас еще на день, ибо мне пришлось тщательно расследовать всю историю. Я полагаю и надеюсь, что никогда еще раньше столько лжи и лжесвидетельства не было выслушано за такое короткое время. Вождь (или, скорее, его советчики) тоже потребовал четыре доти в виде штрафа за кровь, пролитую на его земле. И хоть мне и очень хотелось отказать вождю, я все же скрепя сердце уплатил, опасаясь осложнений и задержки.

Ночью к лагерю с воем подкрадывались гиены; и мы, желая подстрелить какую-нибудь из них, использовали в качестве приманки тушу издохшего осла. Приманка привлекла внимание крупного пятнистого зверя, способного своими челюстями перегрызть заднюю ногу лошади; Диллон застрелил его.

Вопли гиен до того будоражили наших собак, что приходилось их привязывать на ночь, иначе бы они выскочили из лагеря на верную гибель.

Здесь я сделал несколько наблюдений луны и обнаружил, что они хорошо согласовываются с моими выкладками по счислению. И хотя значения долгот несколько расходились с вычисленными Спиком, его значения широт точно совпали с моими.

Помиловав ослушников, которых я велел заковать в кандалы, и получив от них обещания лучшего поведения на будущее, 9 июля мы вышли из лагеря и после двух часов пути по ровной местности подошли к крутому скалистому подъему, по которому нам пришлось с трудом карабкаться целый час. Наверху оказалось плато со множеством прудов, поросшее лесом с открытыми травянистыми участками. Некоторые пруды частично высохли. Во всех направлениях шли свежие следы слонов и другой крупной дичи.

Когда наступил вечер, мы, приспособив на свои винтовки ночные прицелы из бумаги, сделали вылазку к одному из прудов и там, укрывшись за какими-то кустами, потратили около трех часов, тщетно надеясь, что, может быть, дичь, стоящая пули, придет на водопой. Но увидели мы лишь несколько кравшихся гиен, в которых стрелять не стали, боясь, как бы не спугнуть слона, если вдруг он появится.

Следующий наш переход был до Усехе — селения еще одного независимого вождя, где соответственно еще раз потребовали уплаты мхонго. Однако нет нужды перечислять те досадные задержки, которые происходили в деревнях каждого из этих мелких тиранов.

На этом переходе джунгли постепенно уступали место большим гранитным валунам, рассыпанным посреди деревьев. А затем показалась гряда холмов, состоявших из масс гранита самых фантастических форм, собранных в кучу в гротескном беспорядке. Пройдя через проход в этой гряде, мы вышли на открытую и частично возделанную равнину, усыпанную кучами скального грунта и отдельными огромными блоками очень странного вида.

На коротком расстоянии от лагеря резко поднималась масса окал, а на вершине был небольшой бассейн с гладкими крутыми краями. По рассказам, слон, который вознамерился оттуда напиться, упал и утонул. Недостатком этой истории была, однако, полная невозможность для слона добраться до бассейна; скалы были такими скользкими и трудными для подъема, что, для того чтобы посетить место трагедии, о которой рассказывали, я вынужден был снять ботинки и карабкаться в носках.

Возвращаясь оттуда в лагерь, мы посетили место, где люди обыкновенно совершают моления для вызова дождя в засуху. Обугленный столб и кучка золы заказывали, где заплатил жизнью за свою неудачу в вызове столь горячо ожидаемого дождя какой-то несчастный колдун.

Колдовство — одно из проклятий и несчастий всей этой страны: любое заболевание приписывают волшебству или злым духам. И, конечно же, в надежде избавиться от влияния нечистой силы, которому, как полагают, люди подвергаются, обращаются к колдуну. Играя на надеждах и страхах своих доверчивых обманутых клиентов, те, кто занимается магией, на какое-то время добиваются (приличной жизни, но в конечном счете приходит день воздаяния. На колдуна падает подозрение (или на него доносит соперник) в том, что он наслал болезнь на какое-то важное лицо. И если только он не сумеет спастись бегством или обратить волну общественного мнения против обвинителя, его хватают и привязывают к высокому столбу, вокруг которого разжигается кольцо огня. Беднягу затем медленно поджаривают, пока он не сознается, а тогда его забрасывают горящими дровами, и его жизнь и мучения быстро заканчиваются.

Часто, подвергаясь этим пыткам, колдун как будто бывает одержим своего рода манией подтвердить свою репутацию и похваляется преступлениями, которые он, как утверждают, совершил, говоря: «Я убил такого-то», «Я помешал выпадению дождя», «Я устроил, что вахумба[84] угнали скот такого-то и такого-то». Во многих случаях колдуны также основательно верят в свою собственную власть и, конечно, им целиком верят и их боятся обманутые ими.

Белая магия — такая, как гадание, лечение лихорадок, нарывов и т. д. с помощью амулетов и молений, — находит много приверженцев и считается безвредной. Большую долю тех, кто занимается белой магией, образуют женщины, но ®се, кто практикует черную, — мужчины. Сын часто наследует профессию отца; когда же колдун оказывается заподозрен в злоумышлении против блага вождя, все члены его семьи порой уничтожаются вместе с ним, дабы воспрепятствовать кому-либо из них затаить мысль о мести вождю или его преемнику.

Находясь в Усехе, мы развлекались, стреляя голубей, которые как раз перед заходом солнца целыми стаями слетались на водопой близ нашего лагеря. Во время этих стрелковых соревнований, которые обеспечивали и некое разнообразие наших (вечерних трапез, проигравшие в виде штрафа заряжали патроны. Мы также обнаружили в трещинах скал кроликов, мясо которых оказалось очень хорошей пищей, напоминая вкусам нашу крольчатину. Благодаря особому строению стопы эти животные могут цепляться за поверхность скалы, как мухи за стену.

Одно время Усехе было самой богатой и процветающей частью Угого. Но многие из ранее упомянутого арабского каравана, пытавшегося пройти без уплаты мхонго, погибли поблизости отсюда, а после того два года не выпадало дождей. Это обстоятельство было приписано суеверными вагого проклятию, и многие жители эмигрировали, а тем, что остались, пришлось забить большую часть своего скота из-за неурожая. Население ныне возвращается, и жители вполне процветают; но количество птицы и поголовье скота еще не возросли до прежних размеров.

Во время осмотра окрестностей я снова натер свою невезучую ногу и вынужден был отказаться от прогулок в течение нескольких дней. Мёрфи жаловался на слабый приступ лихорадки, но Диллон утверждал, что никогда себя не чувствовал лучше и может как угодно долго продолжать такую дикую жизнь.

Уладив дела с уплатой мхонго, мы двинулись снова, пройдя через полосу джунглей к большому селению Кхоко, которым правит некий Мигуу Мифупи (или «Короткие голени»), имеющий наихудшую репутацию из всех владетелей Угого. Он, однако, состарился и сделался не способен добиваться удовлетворения своих претензий, так что проблема мхонго была улажена легко.

Кхоко было самым населенным местом, какое мы до того видели. Представляет оно главным образом скопление тембе с проходами среди них. Но на одном конце поселка есть много домов, населенных купцами-вамрима из Багамойо, которые сделали Кхоко своей штаб-квартирой. Большие соломенные крыши этих жилищ придают поселку полуцивилизованный вид.

Три огромные сикоморы (разновидность фигового дерева», растущие как раз перед городком, образуют ориентир, видный на мили вокруг. Под раскидистыми ветвями одного из этих деревьев разбили лагерь наша экспедиция и встречный караван в сторону побережья, так как дерево обеспечивало просторный кров более чем пяти сотням человек.

Один из вамрима принес в мою палатку большой музыкальный ящик, прося меня купить его и заверяя, что это окажется самым лучшим вложением капитала. Однако, когда ящик был приведен в действие, проиграв несколько тактов вальса в темпе похоронного марша, музыка неожиданно закончилась громким треском, что оказалось полным финалом, так как сломалась пружина маховика.

Мы узнали здесь некоторые детали способа погребения вождя. Прежде всего покойника обмывают (.процедура эта при жизни его настолько непривычная, что почти что впору удивляться, как она не возвращает его к жизни). Затем тело (помещают стоя в выдолбленную колоду, и люди ежедневно приходят оплакивать покойного, поливая тело ломбе и посыпая пеплом, и в то же время позволяют себе своего рода поминки.

Церемония эта продолжается, пока тело не разложится совершенно; тогда его помещают на помост и предоставляют воздействию солнца, дождя и росы, до того как на костях ничего не останется. И тогда кости погребают. В прежние дни в таких случаях приносили в жертву нескольких рабов, но меня заверили, что уже много лет, как эта практика прекратилась.

Тела простых людей просто выбрасывают в ближайшие джунгли, чтобы их сожрали звери и птицы.

Большое число вахумба, которые частично оставили бродячие привычки этого племени, живут по соседству и выступают как пастухи у вагого, которые сами занимаются в основном земледелием[85]. Вахумба составляют ветвь большого народа масаев и населяют область прямо на север от Угого, где они обладают крупными стадами, но не обрабатывают землю и не имеют постоянных мест обитания. Их пища состоит из молока, смешанного с кровью, и мяса, которое они поедают почти сырым.

Вахумба передвигаются с места на место в поисках пастбищ, укрываясь ночью под каркасом из мелких ветвей, покрытым одной или двумя выделанными шкурами. Оружие их — короткие копья, непригодные для метания, и обоюдоострые мечи, похожие на те, что носили римские легионеры; они также носят большой щит, — подобный щиту вадириго. Как и можно было предположить по характеру их оружия, вахумба более храбры, чем их соседи, а так как они известные разбойники, их весьма боятся. Они утверждают, что никто, кроме них и других членов семьи масаев, не имеет права владеть скотом, а потому считают себя полностью вправе угонять любой скот, какой встретят.

Последняя остановка в Угого — это Мдабуру, на расстоянии перехода от Кхоко; границы обеих росчистей разделены всего двумя-тремя милями.

Поля были отделены одно от другого и от дороги грубыми изгородями. Землю, как казалось, возделывали много тщательнее, чем обычно.

Мдабуру пересекает широкое и глубокое сухое русло, носящее такое же название. Даже в самую сухую погоду оно содержит большие бассейны с хорошей водой, а в дождливый сезон становится стремительной рекой, мчащейся вниз к Луфиджи[86] и составляющей один из важнейших ее притоков. Я расспросил одного из туземцев и удостоверился, — что он бывал у слияния Мдабуру с Руахой, как называют верхнюю часть Луфиджи, и что в сухой сезон Руаха тоже просто цепочка стариц, но во время дождей — большая река[87].

На переходе сбежал пагази вместе со своим грузом, что было очень неприятно, так как наши запасы ткани таяли из-за высоких цен на продовольствие и — большой дани, которую нас заставляли платить. Я велел Билалю с полудюжиной аскари отправиться назад в Кхоко разыскать дезертира, а также послал и к вождю Мдабуру, сообщая ему о происшествии и требуя отдать распоряжения о возвращении этого человека и его груза. Но все надежды отыскать его оказались тщетны, и каналья удрал безнаказанно.

Времена явно изменились с того момента, как Бертон проходил через Угого. Ибо если за одно доти он мог купить 64 рациона, мы никогда не могли получить больше чем 20 и редко когда более 10. Яйца были недостижимой роскошью, а молоко и мед непомерно дороги. Считая доти только по их занзибарской цене, яйца, масло и молоко оказывались дороже, чем в Англии, и, следовательно, необходимо было соблюдать жесткую экономию на нашем питании.

После полудня к нам явились в гости вождь и его овита и часа на два разместились в моей >палат. ке, что отнюдь не было приятно, так как все они были смазаны протухшим топленым маслом.

Вождь сообщил мне, что в бытность свою на Занзибаре он уже видел немного белых людей и их манеры. Но раз теперь они иступили в его собственную страну, он хотел видеть все, чем они владеют; и нам пришлось удовлетворять его любопытство. Любую вещь, какую он видел раньше, вождь едва замечал, но дотошно рассматривал всякий новый предмет.

Он узнал некоторые изображения животных, которые мы ему показали, но неизменно смотрел на оборотную сторону бумаги, дабы увидеть, что там, и заметил, что не считает рисунки законченными, поскольку они не дают подобия другой стороны животного.

Все же развлечение ему явно пришлось по вкусу, и он решил нас задержать на три или четыре дня на пользу народу, каковой еще никогда не видывал белого человека и желал на нас посмотреть. Как ни привлекательно могло быть это для местных жителей, нам вовсе не нравилось, что нас будут рассматривать как своего рода провинциальный зверинец, путешествующий для развлечения туземцев. В самом деле, не только вход туда был свободный, но еще и мы же должны были платить за позволение вступить в страну ради того, чтобы на нас глазели.

В день нашего прибытия караван, принадлежавший Саиду бен Салиму аль-Ламки, арабскому губернатору Уньяньембе, пришел из этого города, направляясь к побережью с большим количеством слоновой кости, предназначавшейся в оплату пороха, нужного для продолжения войны с Мирамбо, который все еще не был покорен. Но арабы были полны решимости, как только поступят запасы боеприпасов и подкрепления, нанести такой удар, который бы совершенно покончил с Мирамбо.

Некоторые бивни были так велики, что требовалось по два человека, чтобы нести их. И представление об их весе можно составить, если вспомнить, что носильщик-мньямвези несет как груз 120 фунтов слоновой кости. Несущие такие тяжелые грузы хотя и довольствуются ординарной платой, но требуют двойных или тройных рационов и заставляют вожаков каравана делать стоянку всякий раз, как чувствуют к этому склонность. Среди примкнувших к этому каравану был Абдулкадир, индиец-портной г-на Стэнли, направлявшийся к побережью с намерением возвратиться на родину. По его рассказу, расставшись с г-ном Стэнли, он постоянно болел и сейчас только достаточно поправился для того, чтобы быть в состоянии идти. Во время своей болезни он существовал за счет благотворительности виднейших арабов, живущих в Уньяньембе. И раз это был британский подданный, оказавшийся без средств и неспособный работать, я ему выдал четыре доти ткани, дабы помочь в его путешествии.

Вагого сообщили нам, что ваньямвези, которые ушли от нас в Мвуми и помогли дезертирам из нашего лагеря и подстрекали их, заявляют, будто мы их ограбили, и пытаются поднять страну против нас. Это вторично доказало, что у них нет представления о благодарности. Один из их вождей имел, однако, наглость явиться позднее в наш дом в Уньяньембе и попросить подарок под предлогом старого знакомства.

Вагого были поначалу не слишком высокого мнения о нашем огнестрельном оружии и говорили нам, что мы верим-де в ружья, которые после первого же выстрела будут бесполезны, и что люди с копьями смогут на нас напасть и уничтожить. Но, познакомившись с тайнами заряжания с казны и примкнутых штыков, они переменили тон и пришли к заключению, что наша боевая сила весьма значительна и что было бы опасно на нас напасть — разве что большим числом.

Уладив дела с мхонго и написав кое-какие письма, которые вверили вожатому каравана Саида бен Салима, мы покинули Мдабуру 18 июля, направившись к Мгунда Мкали, или «Горячему полю», которое лежало между нами и Уньяньембе. Всего мы заплатили в качестве дани, проходя через Угого, 77 штук крашеной ткани, более 200 доти обычной ткани, бухту проволоки и три фунта бус. По занзибарским ценам стоимость товара составляла около 500 долларов, а в Угого была примерно вдвое больше. Но, к счастью, теперь мы покидали округа, где платят мхонго.

Глава 8

Мгунда Мкали. — Серьезное недоразумение. — Мир восстановлен. — Радость в деревне. — Сухое русло Мабунгуру. — Неожиданная охота. — Туземное земледелие. — Умный и предприимчивый народ. — Дживе ла Синга, — Помешанный аскари. — Ненависть к змеям. — Волчьи ямы. — Переход без воды. — Выжженная местность. — Рай для охотника. — Хорошо укрепленная деревня и хорошо одетый вождь. — Обнаружил логово воров. — Колодец, облюбованный духом. — Нападение руга-руга

Область Мгунда Мкали, куда мы теперь вступали, только что начали расчищать, когда Бертон и Спик были в стране. Тогда было известно мало пунктов набора воды, и провизию можно было получить только на одном участке между Мдабуру и Уньяньембе. Следовательно, путешественникам приходилось пересекать эту область форсированными переходами, и ни одному каравану не удавалось пройти ее без потери по дороге значительного числа носильщиков.

Теперь, однако, обстоятельства сильно изменились к лучшему. Вакимбу[88], племя ваньямвези, изгнанное войнами из своих прежних мест обитания, начало наступление на джунгли. Во многих пунктах найдена была вода, обширные пространства расчистили и стали обрабатывать, и властью человека сейчас чуть ли не самые плодородные и мирные в Африке участки разбросаны посреди того, что раньше было девственным лесом, дававшим приют лишь диким зверям.

Пройдя мимо одной или двух росчистей и нескольких прудов, покрытых желтыми кувшинками, мы расположились лагерем близ двух деревень, лежащих посреди джунглей на высоте 3938 футов над уровнем моря — местность продолжала быстро подниматься.

На следующий день мы пришли в Пуруру — деревню вакимбу, расположенную в очень живописной долине, где мы намеревались сделать привал на несколько часов, чтобы закупить продовольствие перед послеполуденным переходом до следующего места стоянки. Но едва мы устроились, как среди наших людей возникло большое беспокойство; они хватались за свои ружья, заряжали их, крича, что произошла стычка с туземцами.

Взявши винтовки, мы пошли к деревне и обнаружили, что жители приготовились отражать нападение: ворота были заперты, а через частокол, которым деревня окружена, торчали ружья и копья.

Одного-единственного случайного выстрела было достаточно, чтобы вызнать бой, который имел бы гибельные последствия, так как туземцы все находились под хорошим прикрытием, и, если бы кто-нибудь из наших людей был убит или ранен, это привело бы к тому, что остальные разбежались.

В этот критический момент мы решили оттеснить наших людей к месту привала, а затем отправили Ису выяснить у вождя причину враждебного к нам отношения деревни. Наши люди пребывали в таком состоянии смятенного страха и возбуждения, что от них нельзя было получить связного объяснения.

Вождь утверждал, будто наш второй кирангози[89],пришедший с Мёрфи из Багамойо, забрал в этом селении слоновую кость с условием, что обменяет ее на Занзибаре на порох. Но, будучи мньямвези, он не смог раздобыть для деревни какие бы то ни было боеприпасы, так как было дано распоряжение, чтобы ни одному мньямвези не разрешали брать на побережье порох, пока продолжается война арабов с Мирамбо. Чтобы поправить положение, мы предложили вождю некоторое количество ткани. Но ее стоимость не сочли соответствующей стоимости слоновой кости, которая доверена была кирангози.

Чтобы прийти к соглашению, вождь и некоторые старшины хотели спокойно обсудить дело с самим кирангози. Против этого последний возражал, а его дружки начали напирать на вождя, приговаривая: «Не обращайся так с нашими кирангози!» И тут началась свалка.

Когда мы пообещали расследовать происшествие и позаботиться о торжестве справедливости, мир был тотчас же восстановлен. Затем мы приняли приглашение вождя вступить в деревню, которая была чистой и опрятной. Хижины были с плоскими крышами и поставлены в форме параллелограмма, и все это окружал тяжелый частокол только с двумя входами. Над каждым из них находились своего рода «вороньи гнезда», где занимали позицию защитники ворот, снабженные запасом больших камней для использования против приблизившегося вражеского отряда.

После того как мы какое-то время посидели и поговорили, нам предложили помбе, ежели мы останемся чуть — подольше. Но мы — предпочли пойти в свои палатки, — которые — поставили, поскольку было слишком поздно рассчитывать идти дальше. Вскоре после нашего возвращения к себе этот гостеприимный вождь и полдюжины мужчин появились со здоровенными горшками помбе, которые и вручили нам после того, как отведали напитка сами, чтобы доказать, что он не отравлен.

Я обнаружил, что кирангози, послуживший причиной неприятности, обладал достаточным количеством ткани, чтобы удовлетворить требования деревни. Поэтому я и распорядился, чтобы он уплатил, раз признает долг, хоть он и попытался жаловаться на бедность, чтобы не платить всю сумму полностью.

По случаю этого решения жители деревни предались ликованию и до 4 часов утра били в барабаны, пели, танцевали и пили.

Мы двинулись в 7 часов и пошли через лесистую местность с многочисленными большими обнажениями гранита в виде плит и валунов и через небольшие скалистые холмы на более обширных склонах, пока не добрались до красивого небольшого — пруда, как раз когда надо было делать привал на завтрак и отдых во время полуденной жары. Около этого пруда было очень много бабочек (я всегда замечал, что в сухой местности они — верный признак того, что вода близко); я насчитал по меньшей мере десять разных видов.

Двигаясь снова по такой же местности, мы к закату достигли сухого русла — Мабунгуру — самого западного притока Руахи. Даже в период сухого сезона это была почти что река: отрезки ее русла длиной в милю-две были полны водой и отделялись друг от друга только песчаными косами и полосами скалы от 50 до 100 ярдов шириной. Эти ручьи имели сейчас 30 ярдов в ширину, а на каждой стороне были следы паводковых вод, разливающихся на две сотни ярдов. Я не думаю, что Мабунгуру в дождливый сезон — постоянный водоток; более вероятно, что она выходит из беретов, так как вся местность очень скалиста и — может впитать лишь немного воды.

По пути мы обменялись приветствиями с арабским караваном и удостоверились, что сообщение о возвращении д-ра Ливингстона в Уньяньембе было неверным.

Несомненно, однако, что человек, который нам это рассказал, был введен в заблуждение, а не обманул нас преднамеренно.

Мы видели по пути множество следов крупной дичи, равно как и костей животных — один из черепов принадлежал носорогу, который в этих округах встречается часто.

Наш переход на следующий день — тоже двойной — проходил по возделанной местности. По рассказам, эта страна некогда была населена гораздо гуще, но двумя или тремя годами ранее отряд диких ваньямвези разграбил и разрушил многие деревни.

Людям, видимо, доставляло удовольствие сознавать, что мы приближаемся к концу первой части нашего путешествия, и во второй половине этого дня кирангози напевали что-то своего рода речитативом, а весь караван приятно подпевал хором.

Мы с Диллоном ушли вперед от каравана, ища возможностей поохотиться. Но здесь находились люди из лежащих поблизости деревень, и все зверье было распугано, хотя мы видели много свежих следов антилоп и буйволов.

Свой лагерь мы разбили на берегу небольшого пруда, окруженного травой и покрытого красными, белыми и желтыми кувшинками.

Так как скот был дешев, мы купили для своих людей быка; но животное вырвалось, когда его гнали в лагерь, и бешеным галопом поскакало прочь, так что нам пришлось погнаться за ним и пристрелить его.

Пунктом, куда мы собирались дойти на следующем переходе, была Дживе ла Синга («Скала с мягкой травой»). Дорога шла по открытому, насколько хватало глаз, пространству со множеством стад, с многолюдными деревнями за частоколами, с большим числом полей. Поля разделяются рвами и насыпями, а в одном месте мы увидели грубое подобие оросительных устройств. Обработка этих полей, должно быть, требует немалого упорства и трудолюбия; земля была аккуратно собрана мотыгами в широкие гряды. И каждый год при подготовке новых посадок эти гряды полностью перемотыживаются, так что гряда прошлого года становится междурядьем на следующий год.

Деревни, где я побывал, были замечательно чистыми, а хижины на удивление хорошо построены, принимая во внимание средства и материалы, какими строители (располагают. Вообще же, если не иметь в виду «книжную ученость», эти люди не могут рассматриваться как занимающие низкое место на лестнице цивилизации.

Теперь мы пересекали водораздел между бассейнами Руфиджи, Нила и Конго.

Бесполезно задержавшись из-за глупости нашего ки-рангози, поведшего нас (кружным путем, по двум катетам треугольника, мы достигли Дживе ла Синга только к 2 часам пополудни, в то время как многие из наших людей, что пошли по прямой дороге, пришли в лагерь в полдень.

Дживе ла Синга — процветающий городок, и несколько вамрима из Багамойо поселились здесь как торговцы. Они приветствовали нас выражениями величайшего почтения, уверяя даже, что смотрят на нас почти так же, как смотрели бы на своего занзибарского правителя Сейида Баргаша. Тем самым они предполагали сделать так, чтобы нам неудобно было отказать им в некотором количестве бумаги, пороха, иголок, ниток и подобных мелочей, считая, несомненно, что прекрасно уплатили за них своими комплиментами. Один из них, который бывал в Катанге[90], рассказал мне, что португальцы организовали там регулярную торговлю слоновой костью, медью и солью.

Здесь мы задержались на два дня из-за необходимости запастись провизией, которой, как мы надеялись, хватило бы нам до Уньяньембе. И наступившее во время этой стоянки новолуние причинило нам некоторые хлопоты.

Чтобы отпраздновать это событие по мусульманскому обычаю, наши аскари принялись стрелять из винтовок, не прекращая стрельбы, когда от них этого требовали. Один, с которым я специально говорил, разрядил винтовку, невзирая на мое распоряжение, за что я велел его разоружить и пообещал наказать наутро. Тогда другой предложил, чтобы я наказал их всех, потому что это их обычай и они намерены ему следовать; его я тоже разоружил.

Обыкновение стрелять по случаю новолуния не только было пустой тратой боеприпасов, но и оказывалось очень опасным, так как люди никогда не смотрели, куда направлены их винтовки, но рассылали свистящие пули по всему лагерю. Поэтому я решил пресечь такую практику.

Собираясь двигаться дальше утром 26 июля, я обнаружил, что несколько пагази, так же как и аскари, которые были разоружены за неповиновение приказу в момент «лунного торжества», дезертировали. Но один из этих патази заслуживал особого уважения, так как, хотя сам он и нарушил свое обещание, он подумал о том, чтобы нанять другого человека, который бы донес его ношу до Уньяньембе.

Пересекши две гряды скалистых холмов, а затем пройдя через лес и заросли со множеством пальмир[91], мы сделали привал для завтрака. По возобновлении движения мы продолжали идти до захода солнца, когда пришлось стать лагерем, не дойдя до воды. В пути видели несколько антилоп и лемура, а Бомбей и Иса доложили, что видели стадо из 12 слонов.

Вдруг среди людей вспыхнуло большое возбуждение и поднялся крик, что (в лагере — ядовитая змея. На нее немедленно накинулись с палками, и, когда я подошел, змея была так искромсана и разбита, что невозможно было установить, ядовитый это вид или нет. Люди заявили, что укус ее смертелен, ибо здесь преобладает обычное для необразованного народа представление, будто всякая змея ядовита.

До Кипире, пункта, которого мы надеялись достигнуть накануне вечерам, так чтобы воспользоваться преимуществами его свежей ключевой воды, мы добрались через два часа после выхода из лагеря. И здесь разгорелся спор между нами и нашими людьми.

Так как день еще был в самом разгаре, а жители нас уверяли, что воду можно найти неподалеку впереди, мы подумали, что лучше идти вперед, хотя наши кирангози заявили, что ни до какого источника воды мы не доберемся до следующего дня. Заподозрив кирангози в лености, да и потому, что туземцы казались недружелюбными, мы заставили людей идти вперед, но, пройдя еще милю, вынуждены были позволить им остановиться.

Я посчитал это удобным случаем для того, чтобы призвать к себе всех аскари и прочитать им лекцию об их обязанностях в тщетной надежде на лучшее их поведение в будущем.

Тах как привал был долог, я в компании своего пса Лио вышел осмотреть местность вокруг и заметил несколько хорошо построенных загонов и ловушек для дичи. Одна из этих ям-ловушек была весьма умно помещена в небольшой щели в изгороди; щель эту я посчитал просто проломом в заборе и прямо направился к ней. К счастью для меня, Лио прыгнул на покрытие, как раз когда я собирался на него ступить, обнаружил ловушку, провалившись туда, и тем спас меня от весьма неприятного падения. Яма была такой глубокой, что лишь с трудам мне удалось вытащить несчастную собаку. Но, преуспев в этом, я порадовался, увидев ее невредимой.

После отдыха мы тащились дальше через сменявшие друг друга джунгли и саванну. Вдобавок ко всем нашим бедам трава во многих местах была выжжена, и целые мили пространства остались почерневшими и обугленными. Смешанная с песком зола наполняла нам рты, уши и глотки, тысячекратно отягощая страдания от жажды.

Наступал закат, а мы еще не обнаружили воды. И лишь около 8 часов пополудни открыли лужу жидкой грязи, которой и вынуждены были довольствоваться. Из этого было ясно, что туземцы в Кипире преднамеренно обманули нас, и нам пришлось признать, что наши кирангози были правы, рекомендуя сделать стоянку у этой деревни.

На следующее утро, вскоре после начала перехода, наш взор порадовало небольшое количество терпимо чистой воды в выемке гранитного ложа. Как только мы завидели ее, люди побросали свои тюки, и в одно мгновение смешанная масса людей, собак и ослов — все в одно и то же время — утоляла свою жажду.

Правдивое представление о нашей повседневной жизни и рутине можно получить из вводимых здесь в текст немногих страниц моего дневника.

28 июля. Выступили к Ки Сара-Сара, которой достигли в 11.15. Местность все та же — крупные скалы, разбросанные вокруг, почва песчаная или черный суглинок, подстилаемый гранитом. Открытые леса со случайными маленькими мбуга[92], или равнинами. Множество следов, но дичи не видно. Сразу же по оставлении лагеря мы нашли лужу воды в углублении гранитной плиты. Было бы благословением, если бы мы о ней знали пораньше, так как вода, какой мы пользовались, была такой густой, что наши «паги» в насмешку именовали ее помбе. Почти вся трава в лесах сгорела, и все камби, которые мы прошли, разделили ту же судьбу, так как пожары никто не тушит, любой ветерок разбрасывает искры, и трава вспыхивает снова. Проходишь отрезки длиною в целую милю, черные, как уголь… Сегодня издох осел от своего рода горячки, которая, видимо, привязывается к ослам с побережья. Ваньямвези держатся чудесно. Предполагалось, что воды в лагере мало; но мы обнаружили немного, прокопав рядом с палатками яму на глубину двух футов. Думаю, вода здесь должна везде находиться поверх гранита, который повсюду лежит близко к поверхности; ведь весь дождевой приток либо всасывается, либо испаряется — здесь нет стока.

Еще один пагази обежал этой ночью. Теперь это очень любезно с их стороны, так как в Уньяньембе мы сэкономим их жалованье. Сегодня оттуда пришли какие-то люди и говорят, что вокруг дороги впереди множество разбойников и мы должны быть бдительны, иначе потеряем часть грузов. Они толкуют о пути до Уджиджи за 25 переходов, но из них 14 — без продовольствия, так что сложность будет в том, чтобы его тащить. Иначе было бы прекрасно попасть туда за пять недель из Уньяньембе. Я думаю попытаться достать еще ослов в Уньяньембе, ведь там, где есть трава и вода, они вполне годятся.

29 июля. Вышли утром. Из-за еще одного сбежавшего пагази задержались до девятого часа. К 12 подошли к каким-то лужам воды, которые, по словам туземцев, в дождливый сезон образуют часть реки. Но раз вся местность обнаруживает признаки превращения в болото во время дождей, а ложа реки нет, считаю, что лужи эти образуют лишь длинный пруд. Дичи много, и один из пагази, после того как долго подкрадывался, добыл зебру. Мы с Диллоном выходили в поле, видели несколько антилоп и табун мимба, или гну, в которых выстрелили издали. И, я думаю, оба попали из первых стволов, так как патроны разорвались, но не подняли никакой пыли. Но они (гну) умчались как мгновенная вспышка ослепительной молнии. Встречались следы и помет всех видов четвероногих, и, если бы только было время, чтобы посвятить несколько дней охоте, это был бы истинный рай для охотника.

По возвращении в лагерь обнаружили, что караван, о котором мы слышали в Ки Сара-Сара, проходит мимо. Мтонги[93] был красивый старый араб с совершенно белой бородой, но живой и сидевший как на иголках — совсем как котенок.

Он говорит, что все арабы покинули Уньяньембе, гоняясь за Мирамбо, который потерял последнюю свою деревню и которого преследуют по зарослям. Единственный араб, который сейчас есть в Таборе, — это калека, так что мы найдем город совсем покинутым. Курс — норд-вест, семь миль.

30 июля. Вышли чуть позже 7. Я пошел с Исой в заросли в стороне и попытался поохотиться. Но пришлось идти с наветренной стороны, и мы ничего не увидели, кроме двух антилоп, что были вне досягаемости, и нескольких обезьян. Трех с половиной часов этого занятия мне было достаточно, и я начал двигаться к дороге; взяв вместо тяжелой винтовки свой дробовик, дважды или трижды выстрелил по птицам. Вскоре затем я был встречен несколькими возбужденными аскари, которые подумали, что стрельба возникла из-за встречи с ватута (дикое племя, которого очень боятся)[94] и руга-руга (банды разбойников из любого племени)[95]. Так скоро, как это только было возможно, я вернулся к дороге и нашел весь караван остановившимся и в большом испуге. Я снова поднял людей, и в час дня мы дошли до первой деревни в Ургуру, где и разбили лагерь. Вскоре после того, как были поставлены палатки, пришел посланец вождя округа Ургуру, сообщив, что арабы послали к вождю, прося его проследить за нами, и вождь хочет знать, почему мы остановились совсем рядом с его столицей, которая находится всего в получасе впереди. Я сказал, что мы слишком утомлены и измучены жарой, чтобы снова ставить лагерь, но, так как я обнаружил, что нам нужен провиант, мы на следующий день устроим стоянку у деревни, чтобы немного его добыть. Местность кажется очень плодородной, и вода есть везде под поверхностью почвы: во всяком случае, ямы, выкопанные на глубине три или четыре фута в низинах, всегда обеспечивали ее приток.

31 июля. Вышли в 7.30, прибыли в 8. Деревня большая и чистая, окружена частоколом или ограждается внешними стенами домов. Та часть, где живет вождь, отгорожена от остальной деревни, так же как и проход к воротам. Ворота — тяжелые деревянные брусья, вытесанные из толстых стволов, и к главным воротам люди могут подходить только по одному: с обеих сторон возвышается палисад в форме длинного «U» с бойницами для копий и стрел, так что для врага попытка — взять ворота была бы опасной. В наружных стенах, образующих часть крепостной ограды, есть несколько других дверей, которые закрываются на манер опускной решетки. Несколько тяжелых бревен имеют отверстия в верхних концах, и — через них пропущена доска стены. Когда проход открыт, эти бревна подтягиваются вверх и внутрь, освобождая дорогу, когда же он закрыт, внешняя сторона нижних концов упирается в крепкое зафиксированное бревно, а с внутренней стороны они закрепляются подвижным брусом.

Вождь — наилучшим образом одетый — человек, которого я видел — среди туземцев. Он носит красивое индийское двойное деоле[96], маскатское сохари[97], множество самбо[98] на икрах, тяжелые браслеты из проволоки и из слоновой кости на руках, ожерелье из слонового волоса, аккуратно связанного проволокой; с ожерелья свисало украшение, которое было сделано из нижней части раковины, привезенной с побережья и выскобленной до полной белизны и гладкости, и называлось кионгва. Вождь явно более светлокожий, нежели большинство его подданных.

Население держит много голубей и небольшое число кур и овец. Провиант — по средней цене, то есть десять кибаба[99] за одну шукка[100]. Весь день в наших палатках околачивались посетители…»

1 августа мы покинули своих друзей в Ургуру, проделали долгий переход через лес с большим количеством дичи и пришли в Симбо. Во время этого перехода Мёрфи увидел жирафу, но, видимо, настолько увлекся, глазея на нее, что забыл воспользоваться винтовкой, а животное тем временем оказалось за пределом досягаемости.

Проходя открытый, поросший травой участок, мы с Диллоном погнались было за несколькими буйволами. Но они почуяли караван и были таковы, прежде чем мы достигли дистанции действительного огня. Тогда мы пошли по более залесенному отрезку; каждый двигался по своей стороне дороги. Мы увидели много антилоп. Я подстрелил одну, но пришлось испытать разочарование: я был не в состоянии вытащить свою добычу из зарослей колючек, куда антилопа убежала умирать.

Очень много было куропаток и птицы, обитающей в джунглях. В одном месте я спугнул стаю цесарок, которая, взлетев, совсем закрыла небо. Но у меня, к несчастью, были патроны только с обычными пулями и с картечью.

Во время этой одиночной экскурсии, находясь в каких-то весьма густых джунглях, я вдруг наткнулся на тяжелый частокол, частично перекрытый сверху навесом. Мне сразу же пришло в голову, что это могла бы быть стоянка вертевшихся вокруг по соседству страшных руга-руга, против которых нас предостерегали. Поэтому я приблизился самым осторожным образом, но, не видя никаких признаков того, что она занята, решился войти. Осмотревшись, я увидел много горшков и кухонной утвари, лежавших возле еще теплившегося огня. Это (а также шкуры и хорошо обглоданные кости: животные, которым они принадлежали, без сомнения, послужили для утренней трапезы) доказывало, что стоянка очень незадолго до того должна была быть занята.

Когда подозрения мои, таким образом, подтвердились, я удалился так же украдкой, как и пришел. И едва ли нужно говорить, что я не продолжал свои попытки подстрелить побольше дичи, опасаясь, как бы звук выстрелов не привлек внимание и все не завершилось бы превращением в дичь меня самого. Впоследствии я обнаружил, что это, вне сомнения, было логово каких-то руга-руга. И окажись они дома во время моего визита, ничто не спасло бы меня от плена, ибо намерения их были решительно враждебны. Кстати, причиной их отсутствия дома было то, что они ушли вперед по дороге, чтобы дождаться каравана в засаде.

Вскоре я присоединился к каравану, и мы стали лагерем в местности Марва, относительно которой существуют некоторые любопытные суеверия. Площадка для лагеря находится в середине группы огромных скал, а воду можно достать, только докопав грунт у основания самой большой из них. Считается, что скала перекрывает бывшую деревню, на которую она будто бы обрушилась, уничтожив всех ее обитателей. И люди верят, будто здесь являются привидения мертвых жителей. Если только ключ непочтительно назвать просто «Маджи» (обычное название воды) вместо «Марва», что в разных диалектах обозначает помбе, (пальмовое вино и иные налитки, или если кто бы то ни было в сапогах пройдет здесь или (выстрелит из ружья в непосредственной близости, духи сразу же прекращают приток воды. После набора воды в водоем обычно бросают небольшой подарок: бусы или ткань, чтобы задобрить духов-хранителей колодца. И так как я отказался подчиниться такому правилу, Бомбей, опасаясь какой-то ужасной беды, ежели все церемонии не будут выполнены в должном объеме, принес жертву сам.

Так как предстоял долгий переход, я поднял лагерь в 3 часа утра, но не смог выйти до 5 часов из-за того, что чагази, не желая идти в темноте, прятались в зарослях.

Когда наконец выступили, мы с Диллоном отошли от дороги в надежде что-нибудь подстрелить на обед. Но вся дичь, какую мы увидели, состояла из немногих антилоп за пределами дальности стрельбы и двух львов в 600 ярдах от нас, спокойно возвращавшихся домой со своей ночной прогулки. Не будучи в состоянии что-либо добыть, мы присоединились вновь к каравану и сделали привал на завтрак возле маленького пруда, где еще оставалась какая-то вода, хотя и рассказывали, будто пруд высох.

Несколько ваньямвези, которые присоединились к нам накануне вечером, пошли дальше самостоятельно — они несли в Уньяньембе слоновую кость и мед. Но, к большому своему удивлению, мы вскоре встретили их возвращающимися поспешно и в беспорядке. Они сообщили, что подверглись нападению руга-руга, потеряли двух рабынь, слоновую кость и мед, а один из их людей был ранен. Они говорили также, будто руга-руга следили за нашим отрядом, и нам поэтому надлежит быть осторожными.

Услышав это, мы сомкнули караван, распределили ружья по линии через равные промежутки и приготовились к отражению любого нападения, какое бы могло быть произведено на нас. А по прибытии после полудня к довольно большому пруду мы решили стать лагерем и построить вокруг себя крепкую бома, или изгородь, одним флангом доходящую до поды, так чтобы снабжение наше водой, всегда столь необходимой, не могло бы быть прервано. Вскоре после захода солнца по лагерю было выпущено несколько стрел. И поскольку на этот враждебный акт мы ответили несколькими выстрелами по каким-то туманным и неясным фигурам за оградой (по-видимому, с должным эффектом), нас более не тревожили. Но мы продолжали всю ночь быть начеку.

С наступлением дня мы снова выступили, переправились через сухое ложе реки — номинальную границу между Ургуру и Уньяньембе — и сразу же после этого вышли к росчистям и селениям, окруженным тяжелым частоколом, с наружной стороны которого были рвы и насыпи, засаженные молочаем.

Лагерем мы стали в Итуру, находясь теперь наконец в Уньяньембе и почти завершив первый этап нашего путешествия через Африку. Мы отправили гонцов к арабскому губернатору, дабы сообщить ему о своем прибытии: этикет требует этого формального извещения, прежде чем вступить в арабское поселение.

Глава 9

Уньяньембе. — Утренние визиты. — Чрезмерное гостеприимство. — Воюющий Мирамбо. — Причины войны. — Гарнизон Уньяньембе. — Зверства. — Похищение наших пагази. — Письмо сзра С. Бэйкера. — Сношения с Мтесой. — Сложность обращения его в ислам. — Великое оскорбление для пагази. — Мятеж аскари. — Неприятная ситуация. — Наши заботы и тревоги. — Лихорадка и слепота. — Дезертирство пагази. — Воспоследовавшие за ним расходы. — Любезность арабов. — Аукцион. — Публичная продажа рабов. — Кончина Ливингстона

В ответ на наше официальное объявление о прибытии мы получили на следующее утро письмо от губернатора Саида бен Салима с приглашением позавтракать с ним и заявлением, что он предоставляет в наше распоряжение дом на время пребывания в Уньяньембе. Мы сразу же направились в его резиденцию в Квикуру и были приняты самым теплым образом. Мы обнаружили, что для нас приготовлен обильный завтрак из кур под кэрри[101] пшеничного печенья, масла, молока, кофе и чая. Этой трапезе мы воздали должное в такой мере, что, пожалуй, удивили нашего хозяина.

Когда аппетит наш был удовлетворен, губернатор в сопровождении многих других арабов, коих он собрал, дабы нас приветствовать по случаю прибытия, отвел нас в дом в Квихаре и, показав нам усадьбу, оставил нас устраиваться с удобствами. Этот дом, который раньше предоставляли Ливингстону и Стэнли, был просторным и солидным строением из сырцового кирпича с плоской крышей. Внутреннее устройство можно понять из прилагаемого плана.

Первым нашим делом было расплатиться и распустить пагази, которых мы наняли сопровождать нас до Уньяньембе; после этого осталось лишь 13 тюков ткани.

После полудня Саид бен Салим явился, дабы сообщить, что наутро мы должны будем нанести визиты виднейшим арабам и что самым удобным для нас распорядком было бы начать день, позавтракав с ним.

Ранее Сейид Маджид отрядил его сопровождать Бертона и Спика в их знаменитом путешествии, когда они открыли Танганьику и Викторию Ньянзу. Он был послан также со Спиком и Грантом[102] во время их путешествия, но из-за болезни не пошел далее Уньяньембе. Саид бен Салим сохранил теплые воспоминания о прежних своих начальниках и ради этого был с нами очень любезен: не только снял нам дом, но и снабжал молоком по утрам и вечерам и постоянно присылал подарки в виде кур, яиц и коз.

Впереди нас ожидала более трудная работа, чем мы предполагали. И знай мы, что повлекут за собой визиты к арабам, мы не предприняли бы их с такой готовностью, хотя обычаи страны и должно уважать.

Начали мы с роскошного завтрака у Саида бен Салима, после чего он повел нас с большой пышностью и церемониями наносить обещанный «раунд визитов» местным магнатам. В соответствии с обычаем ожидалось, что мы станем есть и пить в каждом доме, в который войдем. Но как мы ни старались делать все, что в наших силах, чтобы показать, что оценили добрые намерения хозяев, возможности наши были ограниченными. И я боюсь, мы едва ли могли ответить на предложенное нам гостеприимство так, как это от нас требовалось.

План усадьбы Камерона в Уньяньембе

Арабы живут в Уньяньембе с большим комфортом: у них просторные и хорошо построенные дома с садами и полями, на которых они выращивают пшеницу, лук, огурцы и фрукты, завезенные с побережья. В мирное время они поддерживают постоянную связь с Занзибаром и получают таким образом кофе, чай, сахар, мыло, свечи, порошок кэрри и разные предметы роскоши.

Но в это время их очень беспокоил Мирамбо, с которым они годами пели войну без всякой перспективы быстрого и успешного окончания военных действий. Всей правды о причине этой войны я, находясь в Уньяньембе, не узнал с достоверностью, но некоторые подробности выяснил впоследствии.

Оказалось, что Мирамбо был первоначально вождем маленького округа в Уньямвези и много-лет выказывал арабам крепкую дружбу; даже сейчас он еще сохраняет дружеские отношения со многими из них. Некоторые арабы имели дома, располагавшиеся близко от его деревни, и Мирамбо часто давал в виде подарка любому, кого он уважал, по 50 коров за один раз.

Но какой-то беспринципный субъект воспользовался добродушием вождя, чтобы получить в кредит большое количество слоновой кости, а когда подошло время платежа, посмеялся над Мирамбо за то, что тот ему доверился. Тогда Мирамбо обратился к арабам в Уньяньембе, чтобы они помогли ему привести спор к справедливому разрешению, но, так как они оказались глухи к его жалобам, он решил уладить дело по-своему.

Вскоре после этого караван, руководимый компаньоном человека, который обманул Мирамбо, подошел к границам его территории. И Мирамбо отказался его пропустить, пока долг не будет уплачен. Араб, подчиняясь неблагоприятным обстоятельствам, соглашался выплатить часть долга, но не весь. Но Мирамбо, не будучи расположен к полумерам, взял исполнение закона в свои руки, и караван был разгромлен в бою.

С того времени продолжались нерегулярные, несистематические военные действия, к большому ущербу для торговли, причиняя огромные беды. Ибо Мирамбо все время передвигается и несет разрушение всюду, где люди отказываются к нему присоединиться. Не раз он совершал набеги на поселения арабов в Уньяньембе и угонял скот у них на глазах, в то время как они, просто забаррикадировавшись в своих домах, боялись оказать какое бы то ни было сопротивление.

В Уньяньембе расквартирована тысяча белуджей на жалованье у Сейида Баргаша, и во время нашего пребывания они были усилены двумя тысячами человек, прибывших с побережья. Помимо этой маленькой армии у арабов есть туземные союзники; и если бы в их среде было какое-то единство, Мирамбо давно уже мог бы быть разбит, а мощь его полностью сломлена. Здесь, однако, множество разных клик, ревниво следящих друг за другом, и ни разу не был проведен в жизнь определенный план кампании.

С обеих сторон война ведется с самым возмутительным варварством и жестокостью. Они не имеют представления о честной войне, но считают, что величайшая слава завоевывается сжиганием деревень, населенных безобидными людьми, внезапными нападениями на небольшие отряды и убийством с помощью хитрости отдельных лиц. Эта варварская система поощряется арабами, которые вознаграждают любого человека, доставившего голову убитого врага, даря ему раба и наложницу. Подобное доведение, естественно, вызывает возмездие со стороны людей Мирамбо, так что борьба становится все более и более ожесточенной. Я же, со своей стороны, могу лишь восхищаться отвагой и решительностью Мирамбо.

Через два дня после нашего обхода с визитами и бесед я свалился с приступом лихорадки, а Диллон и Мёрфи быстро последовали моему примеру. В общем на протяжении нашего пребывания здесь мы большую часть своего времени провели, лежа в лихорадке.

Когда пагази, нанятые для путешествия в Уньяньембе, ушли, получив свою плату, те, которых мы наняли помесячно, очевидно, решили, что это благоприятная возможность для стачки и для того, чтобы потребовать вперед двухмесячную плату. Я сопротивлялся сколько было возможно, но в конечном счете согласился выплатить вперед месячное жалованье. Если бы я в какой-то степени не подчинился, они разбежались бы все; а примерно 50 или 60 сбежали и после такого частичного удовлетворения их требований.

Хотя более почтенные арабы и проявляли к нам большую любезность и оказали немалую помощь, приходится добавить, что многие из более мелких торговцев ставили нам любые возможные препятствия, подстрекая наших людей к дезертирству и даже в некоторых случаях уводя их против их воли.

Один случай был особенно возмутителен: нескольких наших пагази, когда они были пьяны, сманил человек, собиравшийся отправиться на побережье, хотя он хорошо знал, что это наши носильщики. Услышав о том, я послал к нему, возражая против такой сделки, но в ответ получил сообщение, что он намерен-де оставить пагази у себя, если я не соглашусь уплатить ему по три доти с человека; именно столько он, как уверял, заплатил носильщикам вперед. Не будучи склонен подчиниться этому вымогательскому требованию, я представил дело губернатору, который расследовал его и распорядился людей возвратить. Перед завершением дела меня свалил очередной приступ лихорадки, а Диллон, не знавший всех деталей, подчинился требованиям того человека. Когда я оправился, то, к своему огорчению, обнаружил, что не только потеряна ткань, но что и люди тоже исчезли, будучи выведены из Уньяньембе в кандалах.

Во время нашего нахождения в Уньяньембе пришел караван, принадлежавший Мтесе, вождю Уганды[103], доставив (письмо сэра Сэмюэла Бэйкера[104], адресованное д-ру Ливингстону. Оно было помечено фортам Фатяко. В письме сэр Сэмюэл сообщал о каких-то неприятностях с Кабба Реггой (Камраси), вождем Уньоро, о том, что он потерял многих спутников; но Мтеса-де прислал ему на помощь людей, и он преодолел затруднения[105].

Поскольку эти люди сказали, что должны сразу же возвратиться в ставку Мтесы, я поручил им письмо для сэра Сэмюэла, а также два для Мтесы: одно по-английски, что, конечно, было лишь формальностью, второе же по-арабски. Содержание последнего, я знал, передаст мусульманский миссионер, который несколько лет жил при Мтесе. Я отправил также две штуки хорошего сукна в виде подарка, так как в то время казалось вероятным получить от д-ра Ливингстона распоряжение двигаться к. Виктории Ньянзе.

Мы слышали, что единственным препятствием к обращению Мтесы в мусульманскую веру оказалось то, что затруднительно было найти человека, достаточно смелого для совершения обряда обрезания, ибо опасались, как бы смерть не стала наградой тому, кто причинит Мтесе боль[106].

В конце августа Шейх бен Насиб и Абдаллах бен Насиб — два брата, командовавшие войсками султана, — вернулись с театра военных действий против Мирамбо. Это были образцовые арабские джентльмены, и мы быстро сделались большими друзьями. А так как их ставка была всего в немногих сотнях ярдов от нашего дома, мы постоянно обменивались визитами. Они оказали большую услугу, когда взбунтовались наши аскари и экспедиция едва избежала полного краха.

Мятеж поднялся из-за того, что один из аскари, обнаружив, что какой-то пагази украл у него одно дети ткани, решил сам вершить правосудие. Вместо того чтобы предоставить мне наказание этого человека, он сам расправился с вором: с помощью троих товарищей подвесил того за ноги и оставил висеть.

К счастью, проходивший мимо Иса увидел беднягу и сразу же явился ко мне, крича, что четверо аскари убивают человека. Прибежав на выручку, я обнаружил несчастного висящим пятками вверх, а из носа, рта и ушей его текла кровь; не было никакого сомнения, что, не сними мы его, он скоро покончил бы счеты с жизнью.

Тут я приказал Бомбею забить в кандалы четверых негодяев, совершивших это преступление. Но он сразу же вернулся с поразительным известием, что аскари отказываются подчиниться приказу.

Поскольку я все еще возился с пагази, который стал понемногу приходить в себя, я сказал Бомбею, чтобы он разъяснил аскари, что, ежели они не подчиняются приказам, им больше не быть солдатами у англичан — с них сорвут их красные куртки, заставят положить оружие и уволят. Бомбей покинул меня, но, вместо того чтобы сделать хоть какую-то попытку заставить выполнить приказ, просто сказал: «Хозяин, нет хотеть тебя: сложить куртки и ружья и уходить!» Конечно же, все, за исключением наших слуг и тех немногих, кто был болен, сразу ушли, и четверо первоначальных нарушителей остались безнаказанными.

В этом затруднении я апеллировал к Шейху бен Насибу и Абдаллаху бен Насибу, которые обещали свою поддержку и послали известить губернатора, чтобы получить от него разрешение действовать. Завершилось это тем, что четверо, которые начали беспорядок, были схвачены и на следующее утро доставлены в цепях, а прочие приниженно покорились. По ходатайству братьев Ибн Насибов я восстановил в должности аскари, но наказал зачинщиков, продержав их в кандалах неделю. Бомбей действовал в высшей степени глупо: впрочем, в течение нашего пребывания в Уньяньембе он главным образом был пьян и бесполезен. Но теперь он обещал исправиться, и гак как я надеялся, что он в самом деле намеревался вести себя хорошо, то и наказывать его не стал.

Мы предприняли несколько попыток выйти из Уньяньембе, но они были безуспешны из-за того, что пагази, которых я нанимал, постоянно дезертировали. Им, в соответствии с обычаем, всегда платят вперед при найме; и в конце концов это сводилось к тому, что человеку платили, несколько дней кормили его — а потом только его и видели.

О неприятном нашем положении можно судить по нижеследующим выдержкам из писем, посланных Диллоном и мною домой в это время. Диллон, который обычно был наделен жизнерадостным духом, начинал свое письмо 23 августа так: «А теперь — мрачная повесть о несчастьях. В день 13 августа, (или около этой даты — никто из нас не знает точно!) Камерон почувствовал себя скверно. Я же никогда себя не чувствовал лучше, чем в тот день, и точно так же — Мёрфи. Но вечером мы тоже почувствовали себя плохо. Я полон был решимости не заболеть: «Я буду обедать! Я не лягу в постель!» Мёрфи уже лежал в одеялах. Мне удалось как-то пообедать; но начался озноб, какого хватило бы, чтобы обрушить обычный дом, и пришлось лечь. Следующие четверо или пятеро суток мы питались водой или молоком. Ни души, чтобы за нами присмотреть; слуги не знали, что делать. Когда нам нравилось, мы вставали и выходили наружу. Мы знали, что у нас кружится голова, что ноги едва держат нас. Обычно я навещал Камерона, а он приходил с жалобами ко мне. В один прекрасный день он сказал: «Эти ребята систематически меня заваливают— я не могу — пошевелиться. Хуже всего, что одна ножка большого рояля всегда на моей голове, и люди целый день бренчат на нем. Это они меня завалили мебелью со всей гостиной 1» У меня было впечатление, будто моя кровать стоит на куче ящиков с патронами; и я рассказал Мёрфи, что, к сожалению, не смог удрать пораньше, чтобы воззвать к нему, но у меня остановился-де король Уганды, и я должен быть любезен с ним, так как вскоре мы окажемся в его стране. Мёрфи прекрасно проспал свою лихорадку, но я ни разу не спал с начала и до конца приступа. Все мы пришли в себя в один день, примерно, я полагаю, на пятый день (лихорадки), и от всего сердца посмеялись над откровениями друг друга. Арабы каждый день присылали узнать, в каком мы состоянии, или навещали сами, принося сладкие лимоны, гранаты или печеные яблоки…

8 сентября. У нас была вторая порция этой сволочной (извини за выражение) лихорадки. Наутро третьего дня приступа (примерно седьмого дня для Камерона) я увидел, как Мёрфи встал и направился в открытый конец комнаты, шатаясь на ходу и намереваясь убрать кучу патронов, которые были высыпаны из коробов. Но он не мог идти прямо и, очевидно, видя, что «его курс ведет к опасности», пошатывался «все медленнее и медленнее, делая очень короткие шаги, — пока не наткнулся на кучу пустых гильз и на четвереньках не опустился со стоном на ее вершину. Зрелище, представшее передо мной, было настолько нелепо — крупный, сильный малый не в состоянии выйти из помещения без дверей и без четвертой стены! — что я расхохотался так громко, как только допускало мое распростертое положение. Это привело Мёрфи в сознание, он с трудом поднялся на ноги и обрел равновесие. Всю эту картину нужно было видеть, чтобы оценить, притом человеку в таком же состоянии (беспомощности, как и жертва. Ты не можешь вообразить, как эта лихорадка укладывает человека пластом. Ощущаешь легкую головную боль, подумываешь о том, что нужно бы полежать, хотя больным себя не чувствуешь. На следующее утро ходишь (или пытаешься ходить) по комнате; обнаруживаешь, что приходится позволять телу идти в любом направлении, какое пожелает выбрать твоя нога, и в итоге бедное туловище порой вынуждено проделывать весьма замысловатый путь. Пить! Пить! Пить — холодную воду, молоко, чай — что угодно! Черпать из ведра или же пить из носика чайника!»

Сам я писал 20 сентября (голова моя была полна прежде всего своими заботами): «Я сейчас просто взбешен, так как два дня пытался собрать достаточно людей, чтобы немного впереди по маршруту разбить лагерь, чтобы все подготовить к движению, но все пагази заявляют, что им страшно. Думаю, сейчас моя лихорадка проходит, так как, хотя было у меня шесть приступов, последние становились легче. И единственное, что меня сейчас беспокоит, это правый глаз, который основательно воспален, но, мне кажется, идет на поправку. Полагаю, воспаление было вызвано постоянным ослепительным светом и пылью вокруг дома.

30 сентября. Я все еще стараюсь организовать предварительный старт, но никто из моих пагази не пойдет. По крайней мере я не могу собрать больше 12 из 130, которых нанял; а с ними немного сделаешь. Меня все «еще сильно беспокоит больной глаз, а коль скоро приходится обходиться другим глазом, то от перенапряжения болит и он.

14 октября. Как раз в состоянии попробовать снова писать. Но я был совсем слеп и в тяжелом приступе лихорадки со времени последнего письма. Он куда основательнее меня свалил, чем любой, какой бывал у меня раньше. Я вполне серьезно ощущал, будто нахожусь с вами всеми день или два… Очень надеюсь теперь скоро выбраться отсюда. Диллон более оживлен и ворчит из-за того, что мы не уходим прочь… Пишу это отрывками, как позволяют глаза, так что не ждите от послания много связанности или смысла».

В письме Клементсу Маркхэму я писал: «15 сентября. Все мы валяемся с лихорадкой с того времени, как находимся здесь. Это очень досадно, так как из-за лихорадки я пропускаю свои лунные определения долгот. Однажды я посчитал было, что смогу проделать наблюдения, и попробовал, но меня так шатало и так кружилась голова, что это сказалось совсем невозможно.

Со времени, как писалось предыдущее письмо, я лежал в лихорадке, но теперь, слава богу, избавился от нее. Мы ожидаем нескольких пагази и приводим в порядок вьюки наших ослов, прежде чем выступить в Уджиджи, куда, как я выяснил, можно добраться в 22 перехода, или примерно за 30 дней. Боюсь, Диллону придется возвращаться: он совсем слепнет; в самом деле, последние день или два он был вовсе не в состоянии читать и писать. Сначала был поражен один глаз, а теперь болеет и второй. По моему мнению, он, конечно, должен вернуться, и я серьезно посоветовал ему это.

20 сентября. Есть что-то ужасное в этом ожидании здесь. 20 сентября — а меня по-прежнему тревожит отсутствие пагази. Был бы я здоров, мы ушли бы несколько недель назад; но из 45 дней один приступ лихорадки длился восемь дней, один — семь, один — пять, еще один — четыре, и только что я избавился от приступа головной боли, длившегося пять дней (и, конечно, чувствую себя не слишком блестяще); так что у меня было всего только 16. Диллону много лучше, и он решил идти дальше; и все же он не вполне здоров…

26 и 27 сентября. По-прежнему задерживает отсутствие пагази, но надеюсь тронуться через десять дней или около того. Только что имел еще один приступ лихорадки, и сейчас первый день, когда я способен что-то делать. Диллон, кажется, страдает приступами почти что через день, хотя и не очень сильными; но я более всего опасаюсь за его зрение. Он совсем лишился левого глаза, и отдельные симптомы обнаруживаются и на правом — это атония зрительного нерва. Если он станет совсем слепнуть в дальнейшем, я не вижу, каким образом смогу его отправить обратно; это действительно было бы невозможно на большей части нашего пути. А сам он говорит, что возвращение в умеренный климат — это единственное, что могло бы его излечить…

29 сентября. Вчера с большим трудом я собрал вместе 16 пагази около 2 часов пополудни; а сегодня я слышу, что все они собрались в Таборе и боятся идти дальше. Я пребываю здесь, палатка моя уже снята — и ни души, чтобы что-нибудь сдвинуть. Если это состояние дел продлится, я скоро сойду с ума. Подумываю о том, чтобы продолжить путь самому налегке, если добуду достаточно пагази, которых я нанял…

Я послал в Табору, чтобы попытаться вернуть пагази и заставить идти дальше, но это ужасно. О, какое было бы счастье выбраться из этого лихорадочного места и ощутить, что что-то делаешь! Я бы чувствовал себя счастливым, как король, — да нет же, куда счастливее! — если бы услышал, что могу продолжить путь, даже если бы мне пришлось всю дорогу идти босиком. Если я пойду один, то возьму девять аскари и вооружу освободившимися винтовками шестерых из числа лучших пагази; это дало бы мне 16, вместе с моим слугой, хорошо вооруженных людей, помимо меня самого. И если только смогу заставить их держаться вместе, то буду совершенно уверен в успехе. Чего бы это ни стоило, я должен тем или иным образом отправляться, так как дальнейшее пребывание здесь, я считаю, совершенно неоправданно.

18 октября. С того времени, как писал последнее письмо, а было совсем ослеп на оба глаза, к тому же была очень сильная лихорадка, так что я был беспомощен.

Эти ужасные приступы и моя слепота совсем не давали мне ничего делать с того момента, как я писал в последний раз. Глаза мои далеко не в прекрасном состоянии для работы, да и болят еще. Однако сейчас глаза быстро поправляются; но полнолуние, конечно же, кончилось, а я не определил лунные долготы».

Приведенного выше довольно, чтобы показать, что мы непрестанно болели, а люди пользовались этим, чтобы увиливать от дела. Они также приставали к нам, прося выдачи провианта сверх пайков и ткани, в чем им — они хорошо знали это — отказали бы, если бы не наша болезнь. Мне удавалось сопротивляться их нахальству, но, пока я лежал в бреду, они просили Диллона и Мёрфи разрешить увеличить их пайки вдвое и с немалым упорством добились своего.

В результате больших потерь, какие мы несли от дезертирства пагази, я вынужден был покупать ткань по цене вчетверо выше занзибарской, или мы постоянно сидели бы на мели. Арабы были совершенно правы, требуя такую цену, так как некоторое (время караванов с побережья не было и запасы весьма истощились. В самом деле, трудно переоценить то, как вели себя по отношению к нам арабы-аристократы во время нашего пребывания в Уньяньембе.

Когда мы бывали больны, они ежедневно нас навещали или же присылали осведомиться о нашем здоровье; нам постоянно посылали лимоны, тамаринды и другие фрукты, как и блюда с хорошо сваренным кэрри, намного превосходившие достижения нашего «первоклассного» повара. А помимо этого — такие подарки, как бык, коза, дюжина кур или корзина яиц. В периоды выздоровления мы отдавали им визиты и всегда бывали приняты самым теплым образом.

Прослышав, что в Таборе должен состояться большой аукцион с распродажей имущества некоторых арабов, убитых во время военных действий против варори — дикого племени, чья территория лежит по пути к южной оконечности озера Танганьика, — я отправился посмотреть их способ проводить аукционы.

В двух больших помещениях собралось около 150 торговцев — арабов, васуахили и вамрима, — и три человека выступали в качестве аукционистов.

Первая часть действа состояла в продаже домашней утвари, чайников, кофейников, постелей и небольшого количества товаров. Аукционисты обносили каждый предмет вокруг собравшихся, сильно жестикулируя и утверждая, что это-де лучшая вещь в своем роде, когда-либо доставлявшаяся в Уньяньембе, и запрашивая у каждого его цену за нее. После двух или трех кругов предмет отдавали предложившему наивысшую цену: его имя и эта цена заносились в инвентарный список, который был заготовлен заранее.

Вторая часть аукциона была посвящена распродаже рабов. Их водили кругом, заставляли показывать зубы, кашлять, бегать и поднимать тяжести, а в некоторых случаях и демонстрировать свою ловкость в обращении с мушкетом. Все эти рабы были полудомашними и продавались по высокой цене: одна женщина, известная как хорошая повариха, пошла за 200 долларов, а цена многих из мужчин достигала 80 долларов, но ни в одном случае она не была ниже 40.

И вот наступил горестный, полный событий день.

Это было 20 октября, когда я лежал на своей кровати пластом, апатичный и ослабленный повторявшимися приступами лихорадки. Мой ум, затуманенный обрывочными мыслями и грезами о доме и близких, витал далеко, когда в палатку вбежал мой слуга Мухаммед Малим с письмом в руке.

Я вырвал у него письмо, одновременно спрашивая, откуда оно. Единственным его ответом было: «Какой-то человек приносить его». Вскрыв пакет, я обнаружил письмо Джекоба Уэйнрайта[107].

Будучи полуслепым, я с трудом разобрал почерк. Затем, не сумев придать тексту какое-то определенное значение, отправился к Диллону. Его мозг был, в общем, в таком же состоянии — затуманенный лихорадкой, — что и мой. Мы перечитали письмо вместе, и у каждого была одна и та же смутная мысль: «Не мог ли умереть мой собственный отец?»

Только когда к нам привели носителя письма — Чуму, верного спутника Ливингстона, — мы вполне осознали смысл того, что прочитали. Писавший, естественно, предполагал, что руководителем спасательной экспедиции был сын доктора. Мы немедленно же отправили припасы для удовлетворения первоочередных нужд каравана и послали гонца на побережье, сообщая о кончине д-ра Ливингстона[108].

Глава 10

Прибытие тела Ливингстона. — Некоторые подробности его кончины. — Будущее экспедиции. — Частичный отказ от нее. — Мёрфи подает в отставку. — Диллон вынужден вернуться. — Личный состав моей экспедиции. — Прощание с Диллоном. — Иду вперед один. — Заботы о транспорте. — Выбрасываю консервированную провизию. — Туземное оправдание рабства. — Кончина д-ра Диллона. — Тяжкий удар. — Касекера. — Оскорбленное достоинство аскари. — Они увиливают от работы. — Решительные дезертиры. — Приятный переход. — Сельские клубы. — Визит к Мёрфи. — Способ транспортировки тела Ливингстона. — Захват вора — Я сокращаю свое снаряжение — Грязный и пьяный вождь. — Маскатские ослы. — Дорога перекрыта

При прибытии тела несколько дней спустя Саид бен Салим, Шейх бен Насиб, Абдаллах бен Насиб и все без исключения виднейшие арабы выказали свое уважение к памяти Ливингстона присутствием при приеме тела, который мы устроили со всеми почестями, на какие были способны. Аскари были выстроены перед домом двумя шеренгами, между которыми прошли люди, несшие тело. Когда же его внесли, то флаг, который против нашего обычного порядка мы не подняли этим утром, был поднят до половины мачты.

Суси, к которому по смерти Ливингстона перешло руководство, принес несколько принадлежавших доктору коробок, его ружья и инструменты. Он заявил также, что коробка с книгами оставлена была в Уджиджи и что незадолго до кончины доктор особенно желал, чтобы книги забрали и отправили на побережье.

Кончина д-ра Ливингстона, насколько я мог установить по описанию, данному его людьми, произошла, вернее всего, к западу от места, отмеченного на карте, опубликованной в «Последних дневниках Ливингстона». Он уже некоторое время страдал острой дизентерией, но его активный ум не позволял ему остановиться и отдохнуть. Если бы он так поступил спустя неделю или две после первого приступа, то, по мнению доктора Диллона, основанному на прочтении последних нескольких страниц дневника Ливингстона, вероятнее всего, выздоровел бы.

Не мне говорить здесь о Ливингстоне, его жизни и смерти. Оценка целой нации — нет, больше: всего цивилизованного мира — подтвердит — последующим поколениям, что он был одним из мировых — героев. И звание это никогда не завоевывалось большими терпением, самоотречением и подлинной отвагой, нежели выказанные Дэвидом Ливингстоном.

Теперь необходимо было обдумать, каким путем мы пойдем далее, ибо тот, от кого мы ожидали руководства, оставил нас.

Мёрфи подал в отставку и объявил о своем намерении возвратиться на побережье на том основании, что работа экспедиции завершена и что больше нам нечего делать.

Мы с Диллоном решили продолжить путь до Уджиджи, чтобы забрать там ту коробку, о которой Ливингстон вспоминал чуть ли не до последнего вздоха, а затем, благополучно переправив ее на побережье, двинуться вперед, к Ньянгве, намереваясь продолжить исследования доктора.

Теперь мы удвоили свои усилия для того, чтобы выбраться отсюда, и снарядили Суси и его товарищей для марша в Багамойо. Но, к несчастью, нам с Диллоном не суждено было идти вперед (вместе, потому что за несколько дней до срока, назначенного для нашего отправления, у него случился приступ с воспалением кишечника, и против своего желания он почувствовал себя вынужденным вернуться на побережье, ибо это представлялось единственным путем, дававшим надежду на выздоровление.

Мне тоже не повезло: я неудачно упал с нового верхового осла, полученного в обмен на одного из ослов, которых мы привели с Занзибара. Падая, я ударился поясницей об острый кусок гранита и испытал такие сотрясение и боль, что не в состоянии был даже пройти несколько сотен ярдов до дома и на несколько дней оказался прикован к постели.

Вид селения Квихара

Когда Диллон решил возвратиться на побережье, Мёрфи (благородно вызвался продолжать «путь со мной. Но я не принял его предложения ввиду больших затруднений с получением пагази; к тому же я был убежден, что единственный шанс экспедиции на движение вперед заключен в ее сокращении до минимальных пределов.

Иса и Бомбей настолько перессорились, что сделали невозможным сохранение в караване обоих; и первый, узнав, что его брат — переводчик на борту одного из патрульных кораблей ее величества — был убит в Килве[109], пожелал вернуться ради матери, у которой теперь не стало сына на Занзибаре. Я очень жалел, что теряю Ису, ибо он был весьма полезен и содержал в порядке отчетность по израсходованным товарам, будучи притом в высшей степени методичным и пользуясь заметным влиянием на людей.

Конечно, Бомбей был верен и тверд в привязанностях. В самом деле, он мне напоминал старого шотландского слугу, который, когда хозяин ему говорит, что они должны расстаться, отвечает: «Не, не! Я не уйду: если ты не знаешь, какой у тебя хороший слуга, то я-то знаю, какое у меня хорошее место!» Иной раз он мог неплохо (работать и оказывался действительно полезен; но обычно он боялся людей, и проклятием его было пьянство.

Персонал моей экспедиции состоял теперь из Бомбея — командира; Билаля Уади Асмани — заместителя командира, сопровождаемого своим неразлучным другом Мабруки, того самого Асмани, который был проводником у Стэнли и Ливингстона, а теперь исполнял эту должность при мне; Мухаммеда Малима — моего слуги, хорошего — переводчика и портного; Хамиса — оруженосца, нанятого в Уньяньембе; боя Джеко, которого Саид бен Салим освободил, чтобы он меня сопровождал; Самбо — повара, его претензии на эту должность определялись тем фактом, что он был на английском торговом судне помощником кока; Комбо — помощника повара; отряда аскари и пагази — в целом около сотни человек, число, которое ежедневно изменяли дезертиры и вновь нанятые.

9 ноября караван Ливингстона в сопровождении Диллона и Мёрфи отправился к побережью. Мой же клич гласил: «Вперед, на запад!» Я должен был выступить первым, хотя и вынужден был оставить некоторое количество товаров под присмотром Бомбея из-за неявки пагази. Соответственно я должен был остановиться в Мквемкве, совсем недалеко от Квихары.

Вечер накануне расставания был — мрачным для нас обоих — Диллона и меня. Мы говорили о своем доме и о встрече в Англии; но я не уверен, что мы действительно тешили себя надеждой на встречу. У обоих должны были быть тяжкие предчувствия. Я знаю, что многое тревожило мой ум в тот — момент, потому что чувствовал, что здоровье мое сдает, а передо мной была только неясность. И все же, хотя тоска и боль расставания были велики, ни один не выразил словами какие бы то ни было сомнения или страхи по поводу будущего.

К этому времени я почти что ослеп от воспаления глаз и был едва в состоянии ходить из-за боли в спине; лихорадка же, которая все еще меня не оставляла, превратила меня в скелет — вес мой при выходе из Квихары составлял всего семь стоунов[110] четыре фунта.

Должен признаться, что вероятность того, что Диллон доберется домой, казалась мне большей, нежели вероятность, что я когда-нибудь снова увижу Англию. И все же я был — полон решимости продолжать путь, веря, что милость божья даст мне возможность завершить предпринятый труд. А Диллон весело говорил о пользе от перемены климата, на которую надеялся, о возвращении здоровья и, быть может, и зрения. Не предвидел я, что столь близко было тогда наше расставание навеки.

Из Мквемкве люди продолжали убегать при всякой возможности, направляясь либо — в Табору, либо в Квихару; так что я снова попросил содействия Саида бен Салима и Ибн Насибов, которые обещали прогонять людей обратно ко мне всякий раз, как это будет возможно. Я также вытребовал в Мквемкве Бомбея, заменив его в Квихаре Билалем, так как за Бомбеем требовался мой личный (присмотр, если я хотел удержать его в должном виде.

Возвратясь после этого визита к Саиду бен Салиму, я с удивлением обнаружил в. своей палатке Мёрфи. Он пришел за каким-то лекарством для бедного Диллона, на которого в дополнение к прежним болезням напала дизентерия. Мёрфи, однако, сказал, что они намерены отправиться не откладывая; была подготовлена переноска Диллона на носилках.

Я просил, чтобы за мной послали немедленно, если только Диллону станет хуже, чтобы я мог его навестить. Но на следующий день ко мне пришли некоторые из людей Ливингстона с радостной вестью, что Диллону лучше и что они собираются выступать на следующее утро.

Сумев с немалыми усилиями извлечь свои товары из Квихары, я снял лагерь в (Мквемкве и направился в Итумви — большое селение, лежащее на прямой дороге в Уджиджи. Но, располагая носильщиками лишь для половины своих — грузов, я здесь испытал те же хлопоты и задержки, что и — в Мквемкве. На бумаге и судя по пайкам, было около 20 человек сверх числа тюков; но всякий раз, как мы выступали, многие отсутствовали. Билаль был послан поискать отлучившихся и оказался достаточно удачлив для того, чтобы вернуть полдюжины, но, когда он возвратился, оказалось, что не хватает 20 других.

Это утомительное и раздражающее поведение людей задержало меня в Итумви до 20 ноября, когда я сократил количество тюков за счет перепаковки и выбрасывания провианта, сохранявшегося для собственного моего употребления, и, естественно, оставив значительно меньше груза, нежели было в Мивемкве.

Я рассчитывал — получить некоторое содействие от вождя Итумви и попытался завоевать его симпатии, заверяя, что Англия — друг черного человека, она желает всех людей видеть свободными и делает все, что только в ее силах, чтобы прекратить работорговлю на побережье.

«А что же тогда, бедные арабы будут делать работу за рабов, если вы прекратите торговлю?» — вопросил вождь. Хоть и соглашаясь, что рабство — очень плохая вещь, и говоря, что никогда не продал ни единого раба, он все же признал, что иногда покупал их.

Когда мы выступали из Итумви, гонец от Мёрфи принес ужасную весть о кончине 18 ноября бедного Диллона, вызванной страшным действием африканской лихорадки. По какой-то несчастной случайности в пределах его досягаемости оставили оружие. И в бреду лихорадки и от невзгод из-за осложнения болезней, которыми он страдал, Диллон выстрелил себе в голову.

Как ни безумно тяжко останавливаться на этом сюжете, я думаю, будет только справедливо подчеркнуть, что лишь те, кто испытал эту лихорадку, могут понять те невероятные фантазии, какие охватывают ум. Временами, хотя я и не терял сознания полностью, мне казалось, будто у меня две головы и я не могу жить в таком состоянии. Вес был настолько велик, а впечатление — настолько отчетливо, что я испытывал соблазн любыми средствами избавиться от второй головы, но не имел ни малейшего желания положить конец своему существованию.

День, когда я получил эту весть, был самым горестным в моей жизни: я утратил одного из лучших и преданнейших своих однокашников и друзей, человека, чье общество на — протяжении многих утомительных часов путешествия и страданий помогало развеселиться и смягчить трудности и лишения, которые так часто нас одолевали.

Этот удар настолько меня потряс, да к тому же я был так слаб, что несколько дней жил как бы во сне, с трудом вспоминая что-либо о переходе до Кононго и оставив свой дневник чистым. Может быть, не сразу просто понять, как получилось, что после расставания с Диллоном и (Мёрфи, двигаясь на протяжении нескольких дней к противоположным побережьям, наши отряды могли все еще находиться близко друг от друга. Поэтому я даю прилагаемый набросок путей, которыми мы двигались.

Отсутствие пагази продолжало вызывать задержки, и в конечном счете мне пришлось оставить мысль о движении на Уджиджи по прямой дороге, обнаружив, что ни одна душа не последовала бы за мной, упорствуй я и такой попытке. В соответствии с этим я решил пойти кружным путем, через Угунду, и попробовать пройти по дороге, лежащей между общепризнанным маршрутом и тем, которым шел Стэнли[111].

Все остававшиеся консервированные продукты, за исключением банки супа, банки рыбы и двух пудингов с изюмом (которые я сохранил на случай возможного празднования Рождества), были теперь выброшены, чтобы облегчить тюки. Ибо, каким бы расточительством это ни казалось и как ни жалко было мне оставлять то, что впоследствии могло бы оказаться для нас жизненно необходимым, было очевидно: единственная наша надежда благополучно достигнуть гавани заключается в том, чтобы сколь только возможно облегчить корабль. К тому же совсем рядом было несколько крупных деревень, так что голодная смерть не смотрела нам в лицо.

27 ноября я набрал сотню пагази на 110 тюков и двинулся к Теме, большому селению в четырех милях от нас, оставив Бомбея, чтобы переправить все прочие тюки с теми людьми, которых он наймет на этот день. Мимо двух больших деревень мы прошли с развевающимся флагом и боем барабана, который я добыл в надежде воодушевить своих людей небольшим шумом. Однако все население деловито занималось подготовкой полей для следующего урожая, так как начались дожди; и, таким образом, эта попытка демонстрации оказалась несколько скучной.

Бомбей продержал меня в ожидании в Теме следующий день вследствие того, что несколько человек удрало обратно в Квихару; а когда он явился, мы пребывали в еще большем затруднении, чем до того.

Я был поражен, увидев турка, служившего солдатом под началом Абдаллаха бен Насиба и разместившегося здесь с целью закупки провианта для белуджей в Квихаре. Он родился в Константинополе, поступил в турецкую армию и присутствовал при открытии Суэцкого канала. В Египте он дезертировал и попал на Занзибар, очевидно не больно хорошо себе представляя каким образом; оказавшись в это время без средств к существованию, он завербовался в число белуджей Сейида Баргаша. Турок, видимо, был очень доволен своим положением, но все еще сохранял тягу к Константинополю и сказал мне, что намерен когда-нибудь туда возвратиться.

Поскольку побольше пагази, чем прежде, предложило свои услуги, я позволил себе робкую надежду на то, что есть возможность хорошего старта наутро. Но за ночь их скрылось свыше 20, и только с большим опозданием мне удалось снова начать движение.

Трехчасовой переход по холмистой местности, где селения и росчисти чередовались с джунглями, привел нас в Касекеру — место смерти бедного Диллона. Я безуспешно надеялся узнать от туземцев, где похоронен мой старый однокашник, чтобы я смог посетить место его последнего успокоения и установить какой-то знак там, где он лежит. Никто не смог ничего сообщить мне об этом.

Встретив Мёрфи, я узнал, что он похоронил Диллона в джунглях из страха (хотя и совершенно напрасного!), как бы туземцы не осквернили его могилу. Я узнал также, что как раз перед кончиной бедняга уничтожил те письма, какие я дал ему для доставки на побережье; так что я сразу же приступил к писанию еще одного отчета об истории и перспективах экспедиции.

Несколько людей Мёрфи пришли с сообщением, что тот остановился в двух днях пути впереди, и, так как из его палатки украли какое-то количество ткани, он послал к Саиду бен Салиму за дополнительной тканью, что дало бы ему возможность продолжить свой путь к побережью.

Касекера — большое и чистое селение, хижины в нем с плоскими крышами, и оно окружено наружным частоколом. А внутри малого частокола находилась огромная круглая хижина — резиденция вождя; им была дочь Мкасивы, вождя всей Уньяньембе. Просторные веранды располагались перед многими домами; некоторые из домов были обмазаны разноцветной глиной, которая образовывала узоры.

Снова я должен был ожидать Бомбея; а в день его прибытия шел дождь, слишком сильный, чтобы мы могли продолжать путь. Но 2 декабря мы выступили — после обычных неприятностей: девять человек исчезли сразу же после раздачи пайков. Аскари тоже склонны были причинять хлопоты, выдвинув как претензию то, что нести флаги и барабан — не солдатская работа, а дело пагази. Бомбей очень меня раздражал, поощряя аскари в их смешных претензиях. И только после четырех часов тяжкой работы я смог двинуть караван (но без барабана).

Другие аскари сворачивали свои подстилки, одежду и наличные вещи так, чтобы они изображали тюки с тканью, и помещали их среди грузов. А из-за того, что они были намного легче, чем ткань или бусы, пагази эти тюки и выбирали, обнаруживая большое желание их нести вместо предназначенных им.

Короткий переход через лесистую местность привел нас к Кигацде, последней деревне Уньяньембе; а между нею и Угундой, следующей областью Уньямвези, лежал шестичасовой марш через девственный лес.

Для предотвращения дальнейшего дезертирства я поставил часовых у каждого входа в деревню. Но предосторожность эта оказалась тщетной, и 25 человек удрали; обрывки их скудной одежды на верхушках палисада показывали, какой путь они избрали.

Дожидаться беглецов — значило бы вызвать большую задержку и, вероятнее всего, потерю гораздо большего числа людей. Итак, сделав по сему поводу наилучшую мину, на какую был способен, я нанял достаточно людей, чтобы донести тюки дезертиров до первой деревни в Угунде, где, как уверяли, обычно достают пагази. Я также отправил гонца к арабам в Квихаре и Таборе, сообщив о числе сбежавших, большая часть которых была известна как люди, живущие на побережье.

Идя по лесистой местности с красивыми открытыми полянами, с деревьями, покрывающимися свежей листвой, и молодой травой, одевающей нежной зеленью участки, которые были выжжены в сухой сезон, я чувствовал себя лучше, нежели в любой момент со времени оставления Квихары. И, к своему удивлению, я обнаружил, что способен идти по тенистой тропе, не страдая от усталости. Отдыхали мы около нескольких луж с чистой свежей водой. Один из грузовых ослов, оценив прелесть купания, вошел в лужу и, улегшись, начал кататься в воде. Как ни приятно было животному, но купание оказалось вредно для груза, состоявшего из разнообразных вещей, ботанической бумаги и т. п.

Возобновив движение, мы через несколько часов достигли большого селения в центре обширных возделанных земель. Это была резиденция Мримы Нгомбе, вождя Угунды; деревня именовалась Квикуру — это название неизменно дается селению, в котором живет вождь округа в Уньямвези.

Так как люди, несшие мою палатку и кухонные принадлежности, отстали, я укрылся от солнечных лучей в деревенском общественном доме, где стал центром внимания удивленной толпы. Почти в каждой деревне Уньямвези есть два таких общественных дома — или, может быть, их правильнее назвать «клубами», — по одному для каждого пола[112]. Тот, что предназначается для женщин, для чужих закрыт; но в доме, посещаемом мужчинами, всякого заметного путешественника приветствуют вождь и старейшины. Как только мальчику исполняется семь или восемь лет, он освобождается от власти матери и большую часть времени проводит в клубе, где он обычно питается, а часто и ночует. Эти дома, в общем, просторнее и лучше (построены, чем остальные хижины, и значительную часть интерьера занимают постоянные нары.

На следующий день я посетил Мёрфи, который стоял лагерем в полутора милях к востоку от меня, и нашел его устроившимся с удобствами и выглядевшим много лучше, чем он выглядел со времени своего прибытия в Багамойо. По случаю этой встречи Мёрфи (проявил большую любезность ко мне, давши мне свое непромокаемое пальто и резиновую простыню, которые впоследствии оказались для меня очень ценны.

По совету Исы люди Ливингстона завернули его тело в кору и так перевязали, чтобы оно выглядело как тюк ткани, дабы его пронести мимо любопытных глаз вагого. Если бы те заподозрили, что в действительности находится в упаковке, они никогда бы не позволили каравану с его грузом пройти через свою страну.

До меня дошел слух, будто бы Асмани, которого я отрядил на розыски пагази, находится в джунглях, не будучи в состоянии явиться, так как какие-то руга-руга раздели его донага. Я послал несколько человек с куском ткани для этого несчастного; но вместо Асмани они привели назад дезертира, который сознался, что это он виновен в краже ткани, которую потерял Мёрфи.

На совершение кражи его подбил местный араб-метис, который подбросил снотворное снадобье собакам, чтобы они не подняли шума, когда вор войдет в палатку Мёрфи. За то, что он добыл это магическое лекарство, араб получил большую часть украденного добра, в то время как несчастный, ставший его орудием, был ограблен начисто при попытке тайком пробраться назад в Табору.

Рассмотрев дело, после терпеливого расследования и выслушивания множества перекрестных показаний под присягой, я решил, что вся тяжесть обвинений — против араба, который соучаствовал в краже и получил имущество. Поэтому я велел ему возместить Мёрфи ущерб под угрозой отправки в кандалах к Саиду бен Салиму для наказания. После небольшого сопротивления и споров он предпочел уплату выдаче Саиду бен Салиму, который, вероятно, либо пристрелил бы его, либо отправил на побережье, чтобы им занялся султан в Занзибаре. Он очень боялся быть отосланным к Саиду бен Салиму, так как распространилось известие — хотя о нем я узнал только позднее, — что тот и Абдаллах бен Насиб в нескольких случаях весьма близки были к применению силы, дабы не дать пользующимся дурной славой жителям Таборы сманивать у нас наших людей. Они бы, несомненно, приняли строжайшие меры, если бы не боялись внести раскол, когда Мирамбо все еще не был покорен.

У Мримы Нгомбе, вождя Угунды, установилась большая дружба со мной, и он постоянно меня навещал, принося помбе и настаивая, чтобы я с ним пил. Но, несмотря на его усилия, было невозможно достать среди его народа ни единого пагази, так как люди не пошли бы из дома во время сезона посевов. Поэтому я до минимума сократил свое личное снаряжение, собрав всю свою одежду, сапоги и т. п. в один тюк. Но даже теперь не было ни достаточного числа носильщиков, ни каких бы то ни было шансов получить людей, нанимая их поденно. Так что я оставил 12 тюков самых дешевых бус и написал Саиду бен Салиму, чтобы он их отправил вдогонку, буде представится такая возможность.

Пожелав Мёрфи «С богом!», я вышел из Квикуру 8 декабря и после длинного перехода достиг Мапалатты. Поначалу, когда караван пришел, жители заперли ворота деревни, поскольку недавно их ограбили какие-то торговцы рабами, научив с подозрением смотреть на всех посторонних. Но через некоторое время жители объявили, что удовлетворены нашими мирными намерениями, и позволили нам войти.

По словам Асмани, который присоединился к нам снова в селении Мримы Нгомбе, мы не встретили бы никаких других деревень в течение нескольких дней, и, следовательно, необходимо было запастись провиантом. Хотя, если судить по предшествовавшему опыту, это утверждение, вероятно, было неверным, было бы неразумным риском совершать переход в джунглях без продовольствия, и я распорядился устроить дневку, дабы закупить и очистить необходимое зерно.

Вождь деревни был отвратительно грязный старик, страдавший белой горячкой — единственный случай этого заболевания, какой я видел в Африке (хоть пьянство ни в коей мере не было чем-то необычным). Однако дела с закупкой продовольствия на пять дней пути мы удачно уладили с его женами и 10 декабря пошли дальше.

Местность была совершенно очаровательна: деревья, нежно-зеленые и свежие, открытые, поросшие травой поляны, украшенные различными дикими цветами. Пожалуй, не потребовалось бы много воображения, чтобы представить себя в лесистой части хорошо ухоженного английского парка, за исключением того, что прыгающие в отдалении газели да черепа льва и слона удерживали в сознании тот факт, что находишься все еще в африканских джунглях.

Пройдя восемь миль, мы достигли росчисти, и в центре ее стояла большая новая деревня под названием Хисинене. Асмани с вечной своей ухмылкой указал на нее с явным удовольствием, полагая, видимо, что это будет приятным сюрпризом. Но я, напротив, был возмущен, поскольку теперь выяснялось, что дневка накануне была совсем не нужна, а всякое селение наверняка соблазнило бы кого-нибудь из моих людей остаться. Покидая деревню на следующее утро, я рад был обнаружить, что за ночь сбежал только один человек.

После того как все двинулись, я замкнул колонну верхом на Жасмине — белом маскатском осле, которого я получил в Уньяньембе и который к этому времени привязался ко мне с почти собачьей преданностью.

Маскатские ослы высоко ценятся, так как обладают хорошей выносливостью; но они требуют лучшего ухода и кормления, нежели обычные туземные животные. Они имеют до 12–13 ладоней в высоту[113], а их шаг равен шагу лошади, и на них очень приятно ехать верхом из-за их легкой иноходи.

Внезапно караван остановился, и взору представился очень нежелательный вид: люди сложили на землю свои тюки, в то время как Асмани и другие аскари были заняты яростной перебранкой с какими-то туземцами.

Они оказались посольством Таки, вождя восточной Угары, направлявшимся в Уньяньембе для переговоров по случаю недоразумения, которое возникло из-за того, что деревенский вождь был застрелен неким арабом в пустяковой ссоре. Теперь Така посылал к Саиду бен Салиму и Абдаллаху бен Насибу, чтобы уладить дело, а тем временем дорога через Угару была закрыта. Любые усилия убедить это посольство вернуться и проводить меня до деревни Таки были тщетны, и нам пришлось возвращаться в Хисинене. Все блестящие утренние надежды были, таким образом, разбиты, а длительная задержка казалась неизбежной.

Глава 11

Оттеснен назад в Хисинене. — Убогое Рождество. — Суеверия по поводу змей. — Обычаи жителей. — Танцы. — Кухонная утварь. — Как хранят зерно. — Их хижины. — Пища. — Запасы. — Изготовление ткани. — Размол зерна. — Племенные отличительные знаки. — Прически. — Предостерегают по поводу Мирамбо. — Застрелен лазутчик. — Снова в пути. — Гостеприимная старая дама. — Заблудились. — Изготовление мешков. — Тайное бегство. — Расстроенное состояние страны. — Южное Нгомбе. — Дневная охота. — Рассказ охотника

Добравшись обратно в Хисинене, я стал совещаться с Бомбеем и Асмани относительно наилучшей линии поведения в этом неожиданном затруднении.

Попытка обойти Угару удлинила бы путешествие на три недели или на месяц, притом местность, по которой нам бы пришлось идти, как сообщали, не обеспечивала бы нас провиантом.

Послы заверили меня, что, как только урегулирование будет достигнуто, дорогу откроют и они отведут меня в селение Таки, зная, что тот тепло меня примет. Поэтому я решил послать Асмани вместе с ними в Уньяньембе, дабы убедить арабов, что дело желательно уладить как можно быстрее.

Вождь Хисинене был в союзе с арабами в войне против Мирамбо, и через несколько дней после нашего прибытия воины были собраны и отправлены на театр военных действий.

Не получая никаких известий от Асмани или о нем на протяжении десяти дней, я забеспокоился и послал Мухаммеда Малима с полудюжиной людей и двумя своими верховыми ослами, чтобы он двигался как можно быстрее и удостоверился, как в действительности обстоят дела. Последовало долгое, тоскливое и беспокойное ожидание, вместе с нездоровым характером местности оно меня истомило, и у меня началась лихорадка заодно с острым приступом дизентерии. Спина моя тоже так отчаянно болела, что больше недели я не знал покоя ни днем, ни ночью.

Здесь можно было хорошо поохотиться. Немного оправившись, я часто брал ружье, шел на рисовое поле примерно в 50 ярдах за деревней и подстреливал какого-нибудь бекаса. Люди тоже все время ходили на охоту, принося то зебру, то газелей. Мясо зебры — лучшее мясо в Африке, и его едят все арабы и их семьи, хотя никто из них не прикоснулся бы к конине или ослятине даже ради спасения собственной жизни.

Рождество прошло очень убого. Днем начался ливень и затопил всю деревню. Ров и валик вокруг моей палатки смыло, и в ней было больше шести дюймов воды. Все промокло или отсырело.

Затем не удался мой обед, ради которого я сохранил банку супа, банку рыбы и пудинг. Деревенская собака украла рыбу, Самбо перевернул суп, а пудинг пригорел — и мне пришлось довольствоваться тощей курицей и куском лепешки из матами.

Здесь я наблюдал у туземцев очень любопытное суеверие. Один из моих людей прибежал ко мне, крича, что в одной из хижин — большая змея. Я, конечно же, взял ружье, собравшись ее застрелить, но, когда пришел туда, туземцы не дали тронуть пресмыкающееся, но удовольствовались тем, что спокойно отвели его — удава длиной футов десять — от селения длинными палками. Я спросил о причине такого мягкого обращения и получил ответ, что это пепо — дух или призрак; если его поранить, то с деревней или с ее жителями произойдет какая-нибудь беда.

За время своего долгого пребывания в деревне я имел много возможностей наблюдать обычаи жителей. Каждое утро, едва становится светло, они выходят из своих хижин и сидят вокруг огня, куря свою утреннюю трубочку. Покончив с этим, все, за исключением старух и малых детей, вождя и двух-трех старейшин, уходят работать на полях. Те, чьи поля лежат близко к деревне, возвращаются в полдень поесть угали, или каши, тогда как те, что работают дальше, варят и едят свою полуденную пищу на месте работы. Незадолго до з тхода солнца они возвращаются, а вечером танцуют, курят, поют, а также пьют, когда есть много зерна для изготовления помбе. Приносят барабаны и сильно бьют в них ладонями, а мужчины часами ходят по кругу с криком и воплями.

Женщины в этих случаях никогда не выступают вместе с мужчинами, но заводят иной раз собственный танец: жесты их и движения бывают при этом еще более безнравственны и неприличны, чем у мужчин (хоть и у тех они плохи в этом отношении!). Как и в большинстве других племен, мужчины и женщины никогда не сидят и не танцуют вместе.

Хижины, в которых они живут, обычно строятся из крепких столбов, вкапываемых в землю, а промежутки заполняются глиной. Крыша — плоская, с небольшим наклоном к фасаду, а балки покрыты либо кусками коры, либо кустами и травой, поверх которых уложено толстое покрытие из земли. На крыши часто выкладывают разрезанный на ломти сладкий картофель и тыквы разных видов, чтобы их высушить для зимних запасов.

Внутри этих хижин, как правило, два, иногда три отделения. В первом находятся небольшие лежанки, покрытые шкурами; здесь же — универсальный африканский очаг, состоящий из трех глиняных конусов (которые иногда бывают полые), образующих печь. Единственный вид кухонной посуды — глиняные горшки; почти все, что готовится в пищу, варится. В следующем отделении держат детей и ягнят, а самое дальнее используют как зернохранилище, где зерно ссыпается в линдо, или коробки из коры с крышками, тщательно замазанными глиной. Эти линдо часто имеют огромные размеры, некоторые из них в состоянии вместить содержание дюжины мешков. Линдо меньшего размера используют как дорожные сундуки.

Свет проникает только через дверь, которая также дает единственный выход дыму, и, как следствие, балки и стены черны и блестят, а паутина, которой они заплетены, покрыта сажей. Между балками укладывают посохи, луки, копья, палицы и стрелы, дабы подвергнуть их обработке дымом.

Как и можно ожидать, жилища эти кишат паразитами, худшие из которых — огромные клещи; укус их настолько болезнен, что арабы верят, будто они ядовиты и часто вызывают лихорадку.

Африканский очаг

Главный вид пищи здесь (как, впрочем, по всей Африке) — это угали, разновидность каши. Ее приготовляют так: кипятят воду и засыпают в нее муку; а затем все перемешивается, пока не образует густую и тяжелую массу. Тогда кашу вываливают из горшка и дают стечь лишней жидкости.

Мясо получают так редко, что съедают его самым хищническим образом. Однако, когда дичи много, туземцы порой проявляют некоторую предусмотрительность и коптят мясо, чтобы его сохранить. Этот процесс заключается в нарезывании мяса узкими полосками и помещении его на больших ветках над костром из сырого дерева.

Одежда ваньямвези сделана обычно из ткани, полученной от торговцев. Но более бедным людям приходится довольствоваться туземной тканью, сделанной из луба одной из разновидностей фигового дерева. В дождливый сезон кору этого дерева сдирают и обматывают ствол банановыми листьями, ожидая, пока луб станет достаточно мягок и тонок для обработки. Тут его снимают и погружают в воду, после чего укладывают на доску и слегка постукивают по нему колотушками, сделанными обычно из рога носорога, с желобом на лицевой стороне. С каждым ударом кусок луба делается шире и шире, а будучи окончательно выделан, он немного напоминает по виду фетровый вельвет[114].

Сорго после сбора урожая молотят на площадках из утрамбованной глины длинными изогнутыми палками; иногда они имеют на ударном конце небольшой кусок доски наподобие лопасти весла. Отделив от мякины, зерно укладывают в линдо. Когда требуется зерно для употребления, его толкут в ступе, дабы отделить ту мякину, что еще могла остаться, а затем размалывают в муку между двумя камнями. Больший из них закреплен в земле, и женщина, стоя на коленях, двигает по нему меньший. В общем это грубая операция, после которой мука содержит большую долю песка и каменной крошки. Занимаясь такой работой, женщины часто держат на спине привязанных детей.

Отличительные племенные знаки ваньямвези суть: вытатуированные вертикальные линии на лбу в центре и на каждом виске; два верхних резца, сточенные так, чтобы была видна стропилообразная щель; висящий на шее маленький треугольный кусок зуба бегемота или раковины, выскобленный добела и отполированный.

Украшения их состоят главным образом из бус и проволоки — бронзовой и железной. Вожди и начальники носят огромные цилиндрические браслеты из слоновой кости — от запястья до локтя, они используются также как сигнальные средства на войне. Ими ударяют друг о друга, и таким далеко слышным звуком вожди созывают своих людей.

Мужчины обычно выбривают макушку головы, а волосы носят заплетенными в бесчисленное множество маленьких косиц, которые искусственно удлиняют, вплетая в волосы длинные волокна луба. Эти косицы часто носят так, чтобы они свисали до поясницы, а отправляясь в дорогу, эту смесь луба и волос собирают в один пучок.

Другие, которым нужно казаться модными только при случае, имеют парики из бечевок, а волосы сбривают или же коротко стригут.

Женщины в убранстве волос не следуют никакой особой моде. Порой они позволяют им оставаться в их природном курчавом состоянии; зачастую волосы используют для ношения в них воткнутыми ножа, трубки или иных мелочей. Другие убирают волосы в бесчисленные маленькие валики, тесно (прилегающие к черепу и напоминающие грядки на огороде. А в отдельных случаях волосы собирают в большие подушкообразные массы, подкладывая под них лубяные волокна. Последние два способа причесывания занимают два или три дня; но когда произведение искусства завершено, оно остается непотревоженным месяцев шесть или даже дольше.

Мрима Нгомбе, совершавший королевский объезд своих владений, посетил меня в этой деревне. Одет он был в алый бурнус, отделанный золотым шитьем. Бурнус выглядел несколько странно поверх засаленной повязки на поясе — единственной другой одежды вождя. Мрима Нгомбе был весьма недоволен вождем Хисинене и сделал ему внушение за то, что тот не уделяет мне должного внимания или не снабжает меня помбе.

28 декабря явился Асмани с приятной новостью, что недоразумение наконец улажено и мы можем теперь идти через Угару беспрепятственно. Но поскольку посольство задержалось по случаю торжеств, нам посоветовали сделать круг, дабы обойти селение, откуда послы родом, иначе нас могли бы заподозрить в их убиении.

Вместе с Асмани пришли несколько людей Саида бен Салима, доставившие кое-кого из моих дезертиров и передавшие совет остерегаться Мирамбо, поскольку-де одно из племен ватоси[115], пастухов, каких много поселилось в Уньяньембе, как удалось проследить, передавало ему информацию о дороге, какой мы собирались идти. Посланные выразили надежду, что я буду обрадован, услышав, что несчастного мтоси застрелили за доставку известия к Мирамбо. Этот акт, конечно, был задуман как любезность, но как раз без него-то я мог бы обойтись.

Ничего более не было сделано, дабы усовершенствовать план кампании против Мирамбо, из-за расхождения мнений по поводу выбора руководителя. Офицер, который привел с побережья подкрепление, желал получить верховное руководство — гражданское и военное. Но Саид бен Салим и Абдаллах бен Насиб не соглашались это допустить, так как оба они были старше того по службе. Новые части поддерживали своего командира, тогда как белуджи и остальные, кто служил под командованием Саида бен Салима и Абдаллаха бен Насиба, отказались признавать новоприбывшего. И покуда в арабской штаб-квартире преобладали разногласия, туземные союзники ежедневно от них отпадали, а власть и сила Мирамбо возрастали.

Асмани не видел моего слугу Мухаммеда Малима и не слышал о нем, но я приготовился сразу же выступать, полагая, что тот последует за мной.

Люди отказались идти, а Бомбей, вместо того чтобы мне помочь, поддержал их, утверждая, будто необходимо обождать и дать им возможность собрать зерно. То было не что иное, как беспричинная ложь и пустое оправдание. 30 декабря, после немалых хлопот, я отправился сквозь проливной дождь в еще одно Квикуру — большое и многолюдное селение, которым правила мать Мримы Нгомбе.

Старая дама была замечательно любезна, прислав мне яиц и помбе и отказавшись что бы то ни было взять взамен; она сказала, что сын ее просил присмотреть за мной, так как я его друг, и что все, чем она владеет, находится в моем распоряжении.

По выходе следующим утром Асмани попытался срезать дорогу, о каковой возможности он слышал, но ухитрился заблудиться и быстро повел нас последовательно на северо-восток, юго-запад, запад, восток, юг и север.

Больная нога не позволяла мне идти в голове каравана, чтобы исправить дело; оба моих верховых осла были у Мухаммеда Малима, а старый «конь» — Дженни Линд, на котором я ехал верхом от побережья, — был оставлен в Хисинене по причине болезни. В дополнение к нашим бедам большую часть времени лил дождь, и грязи во многих местах было по колено.

Я по-настоящему обрадовался, когда мы завидели росчисть, окружавшую деревню; вскоре я сидел под навесом дома вождя. Всю свою одежду, за исключением той, какой еще требовало приличие, я сразу же повесил сушить, потому что коробка со сменой одежды, как обычно, оказалась отставшей. Но костер и доставленная Самбо чашка горячего кофе скоро немного привели меня в себя.

Вечером я собирался наблюдать луну и взять широты; но плохая (видимость не позволила мне сделать это.

Здесь я решил подождать Мухаммеда, пока он нас не догонит; это он и сделал на следующий вечер. А поскольку верхом Мухаммед ездил скверно, то он и привел осла со сбитой спиной.

От нескольких человек, сопровождавших Мухаммеда от Саида бен Салима, я узнал, что Мёрфи уже далеко на обратном пути; слышали, будто он был уже за Дживе ла Синга.

В течение дня я имел возможность наблюдать мужчину. занятого интересным процессом изготовления мешка для переноски зерна. Взяв шест длиной около 14 футов, он, постукивая маленькой колотушкой, удалил с него кору, предварительно расслабленную замачиванием в воде в течение нескольких дней. Затем туго перевязал шест примерно в трех футах от одного конца и с другого конца начал выворачивать плотный луб наружу, используя для этого орудие, сделанное из изогнутой ветки, соструганной на лезвие и образовывавшей разновидность тесла. Затем этот мужчина коротко обрезал шест выше перевязки и, еще вывернув луб, увеличивал его размеры, поколачивая молотком — очень похоже на го, как это делают при изготовлении туземной ткани, — что также делало луб более мягким и гибким. Потом он насыпал зерно в этот лубяной мешок, хорошенько его утрамбовывая, и, когда мешок был совсем полон, завязал открытый конец и перевязал широкими полосами луба. Мешок напоминает теперь твердый валик длиной около шести или семи футов (поперечное расширение его укоротило) с коротким колышком, торчащим с одного конца. Последний позволяет предохранить содержимое от влаги, когда багаж ставят на землю. Более крупные мешки такого рода используются как зернохранилища— их тщательно покрывают соломой и закрепляют на месте, вкопав выступающий шест на открытой площади в деревне.

2 января 1874 г. мы выступили из Шикуру (кстати, Стэнли именует это селение Квикуру), после того как нас задержали несколько человек, отправившихся за тушей буйвола, которого они застрелили. Здесь я удостоверился, что осел, отбившийся, как полагали, от каравана в Уньяньембе, на самом-то деле был продан Умбари и одним из людей Ливингстона по имени Мануа Сера, которых я за этим ослом послал. После этого открытия я выгнал Умбари из каравана, потому что сверх того, что он был жуликом, это был еще и ворчливый, беспокойный малый, постоянно возбуждавший в людях дух недовольства.

Асмани, казалось, колебался относительно маршрута на следующий день, так что я проложил курс по компасу, и после пяти часов движения через полные дичи джунгли без дорог мы стали лагерем на открытом месте около каких-то прудов.

Я пошел с ружьем и увидел многочисленные следы жирафы; хотел подойти к большой антилопе на значительном расстоянии, но, прежде чем оказался на дистанции выстрела, Лио, оставленный в лагере, нашел меня и столь шумно выразил свое удовольствие, что антилопа испугалась и мой шанс на удачный выстрел пропал.

По возвращении я нашел отряд людей Саида бен Салима, прибывший на розыски трех рабынь, сопровождавших, как говорили, людей, отправленных мной в Уньяньембе с Мухаммедом Малимом; когда женщин обнаружили, я приказал немедля их отдать.

Ночью убежали еще двое пагази, но, к счастью, встреченный в лесах охотник предложил свои услуги. Мы продолжали свой марш по компасу через джунгли (Лио спугнул здесь стадо антилоп, а караван обнаружил стадо диких свиней, из которого я подстрелил поросенка) и, двигаясь этим курсом на протяжении нескольких часов, оказались среди окоренных деревьев, что указывало на приближение к деревне.

Вскоре после того мы наткнулись на тропу, ведшую через свежерасчищенные посадки, где пни сваленных деревьев были оставлены около четырех футов высотой, что им придавало любопытнейший (вид. Росчисть привела нас к последнему селению Угунды, и, хотя было еще рано, я принял решение остановиться, так как между нами и первой деревней в Угале, куда мы должны были прийти, лежали три длинных перехода.

Продовольствие было в изобилии, и, когда закупили достаточно зерна на четыре дня, я распорядился, чтобы его очистили сразу же, вместо того чтобы позволять людям занять этим делом целый день.

Деревня была большая и прочно построенная; в разные времена явно добавлялись пристройки. Старейшая часть, в которой жил вождь, почти целиком помещалась в тени огромного баньянового дерева[116]. В дополнение к обычному частоколу эта деревня еще была окружена рвом и валом с бойницами для ведения изнутри мушкетного огня, а входы состояли из узких проходов с двумя или тремя дверями в каждом.

Здесь особенно заметно было отличие нынешнего положения в стране от того, какое преобладало, когда тут побывал Бертон. В его время мушкет составлял фамильное достояние вождя, и счастливые обладатели встречались редко. Но когда проходил я, почти каждое селение могло выставить по меньшей мере половину своих мужчин, вооруженных мушкетами.

Вследствие враждебных действий между Мирамбо и арабами очень пострадала торговля, да и вся страна выглядела крайне неустроенной. Не признававшие закона обитатели деревень пользовались существующим беспорядком и формировали отряды силой от 40 до 50 человек, чтобы грабить и разорять своих более слабых соседей. Таких они подвергали нападениям без разбору, именуя себя друзьями Мирамбо или арабов, смотря по тому, какую сторону в данный момент намеревались пограбить.

Воды впереди, как говорили, ожидалось мало; двигаясь по компасу, был известный риск вообще ее не найти, и мы пошли по дороге, указанной Асмани. Скоро выбрались из джунглей и ступили на безграничную по видимости равнину, покрытую высокой травой, с отдельными деревьями и многочисленными небольшими холмами, увенчанными лесом. Привал мы сделали возле лужи с мутной водой, а лагерем стали на одном из маленьких лесистых холмов.

Количество дичи вызывает восхищение. Мы видели перепелов и птиц-секретарей, спугнули большое стадо антилоп и пересекли тропу стада буйволов шириной около 20 ярдов и вытоптанную наподобие распаханного плутом поля; тропа шла строго по прямой с севера на юг.

Двигаясь отсюда к сухому руслу Южного Нгомбе, мы прошли вскоре мимо нескольких мелких заболоченных луж, окруженных деревьями и густыми джунглями. Я шел впереди и оказался, к несчастью, без ружья, когда мимо, похрюкивая и переваливаясь, прошел здоровенный белый носорог. Он меня не заметил, так как я спокойно спрятался за дерево, но крики носильщиков, которые теперь увидели носорога, спугнули его, и он свернул в джунгли. Я пошел следом, как только принесли мою винтовку, и какое-то расстояние преследовал носорога, но меня остановило заболоченное русло.

Почти весь остаток пути до Южного Нгомбе шел болотом, кроме одного участка такой красивой равнины, какую только можно вообразить. Купы великолепных деревьев располагались настолько эффектно, что подобного впечатления трудно было бы достичь, даже будь они размещены искусством ландшафтного садовника. Сцену дополняли лесистые высотки и лужайки с зеленой травой, а на заднем плане — густые деревья.

Южный Нгомбе (не смешивать с Нгомбе Северным, который дренирует местность к северу от Таборы!) — один из южных притоков реки Малагараси. В него впадает сухое русло Уале, которое отходит вверх по течению в нескольких милях к западу от Итумви. Поблизости от места, где мы переправлялись, Нгомбе лежал длинными отрезками — по четыре-пять миль воды, — отделявшимися друг от друга только песчаными косами шириной ярдов в 50. Воды Нгомбе покрыты множеством огромных кувшинок и дают приют многочисленным бегемотам и крокодилам. Во время половодья он разливается мили на три в каждую сторону и сбрасывает в Малагараси большое количество воды.

Наш лагерь был поставлен на западном берегу Нгомбе, на свободном пространстве поросшего травой торфа, окруженном гигантскими деревьями. Деревья до самых верхних ветвей были увешаны огромными лианами.

Так как люди устали после двух длинных переходов, я решил устроить дневку и отпустил их поохотиться. Окружающая местность была полна дичью. Но дичь эта очень осторожна и до того напугана как моими собственными людьми, так и бродившими вокруг охотничьими отрядами вагара, что я застрелил лишь кабана (которого как нечистое животное не понес бы никто из моих людей).

Во время прогулки я заметил останки льва, буйвола и крокодила, лежавшие вместе в одной куче, и мне рассказали любопытную историю по поводу этого странного зрелища. Говорили, будто, когда буйвол пришел пить, лев прыгнул на него; оба скатились вместе в воду, и их схватил крокодил. А того, в свою очередь, борющиеся звери оттащили ярдов на 20 от воды — и там все трио погибло в не поддававшемся разъединению переплетении.

Я видел также огромного журавля синевато-серого цвета, выглядевшего среди птиц королем; за исключением страуса, он был намного больше всех птиц, каких я когда-либо видел.

Глава 12

Угара. — Смешное зрелище. — Ставка Мирамбо. — Разорение и запустение. — Опустошения от работорговли. — Лио поражает туземцев. — Ножные украшения. — Лиева. — Мои любимцы. — Не признающая законов кучка негодяев. — Ливень. — Жилища пчел. — Паническое бегство. — Заблудились в джунглях. — Паника. — Резиденция на скалах. — Попытка вымогательства. — Я даю урок гостеприимства. — Его доброе воздействие. — Есть нечего. — Жасмин издыхает. — Моя ручная козочка. — Недружественные деревни. — Нападение буйвола

Угара[117], где мы сейчас находились, не считается частью собственно Уньямвези, хотя из-за того, что у жителей те же манеры и племенные знаки, а язык почти идентичен, их нелегко отличить от соседей.

8 января мы двинулись с берегов Южного Нгомбе к Тевере. Но вскоре нас встретило около 20 человек, посланных Такой — вождем самой восточной из трех частей, на которые делится Угара, — дабы узнать, по каким причинам вступили мы на его территорию, не послав известить его о нашем приближении. Когда объяснения были быстро даны, они возвратились назад вместе с нами и указали, где нам сделать стоянку; но расположиться лагерем в Тевере нам не разрешили.

Селение это выглядело сплошной массой растительности; деревья росли столь пышно и близко друг к другу, что хижин совсем не было видно. И даже палисады из дерева, луб которого служит для изготовления ткани, пустили корни и стали, таким образом, подобны укреплениям Робинзона Крузо.

Собственная деревня Таки была примерно в семи милях к северу от нас и оказалась бы лежащей прямо на нашем пути, если бы нам позволили продолжить движение ню дороге, избранной при первом выходе из Хисинене.

Не успели мы разбить лагерь, как явились посланцы Таки и потребовали в качестве мхонго 20 доти и 2 ружья. Без ружей я обойтись не мог и не дал бы их, так что уладил дело компромиссным образом, выплатив 22 доти. Тут же с меня потребовали и презент для матери Таки; но я отказался дать что бы то ни было, выразив мнение, что Така вполне в состоянии позаботиться о собственной матери.

Гонцы сообщили мне, что, ежели бы я посетил Таку, он дал бы мне некоторое количество провианта; но поскольку это повлекло бы за собой задержку в два или три дня, я отклонил приглашение.

В наше распоряжение предоставили проводников, и мы шли по совершенно ровной местности до самого окончания дневного перехода, когда уткнулись в маленький холм рядом с деревней под названием Кватоси и стали лагерем на его вершине.

Меня очень позабавил один из проводников, который весьма гордился тем, что обладает зонтиком. Целый день он держал его раскрытым, постоянно вертя его самым забавным образом. Когда же мы входили в какие-нибудь джунгли, он усугублял абсурдность своего облика, снимая с себя единственный предмет одежды — набедренную повязку — и помещая ее, аккуратно сложенную, на голову.

Из лагеря не видно было ничего, кроме беспредельной равнины, покрытой джунглями; на горизонте выступали лишь два небольших холма далеко к северо-северо-востоку. Говорили, будто это ставка Мирамбо, которую арабы ни разу не атаковали; позиция была настолько сильна, что они понимали: сделать такую попытку — значило бы пойти навстречу неминуемому поражению.

Мы прошли мимо многих покинутых деревень, которые совсем недавно были разрушены во время войны. И, проведя одну ночь лагерем в джунглях, прибыли к столице Утенде— центрального округа Угары. Вождь был умерен в своих требованиях относительно мхонго и довольствовался бы шестью доти, не скажи ему сын Таки, по несчастью явившийся в этот момент: «Не будь глупцом! Отец получил двадцать два — ты проси столько же!» Это вызвало долгий торг и споры, поскольку я был очень против того, чтобы подчиниться этому возросшему требованию. Все же ему в конечном счете удалось получить 22 доти, ибо он запретил своему народу продавать нам продовольствие, покуда ему не заплатят мхонго.

В селении было много людей Мирамбо, каковые любезно нам сообщили, что определенно напали бы на нас, будь мы арабы. Но так как мы англичане, нам позволили пройти, потому что знают: мы пришли не за рабами. Я сильно подозреваю, что все это были фразы, ибо Мирамбо в такой же степени работорговец, как и любой араб в стране[118]. Но я полагаю, что эти люди кое-что слышали об англичанах от моих спутников и, не будучи достаточно сильны, чтобы нас ограбить, сочли разумным выказывать дружелюбие.

Вождь оказался занятным малым: то отменял данное нам разрешение покупать продовольствие, то его возобновлял. Пользуясь разрешением, когда его жаловали, мы за два дня достали достаточно еды и пошли своей дорогой.

Дожди теперь стали исключительно сильными и по временам низвергались с таким грохотом, что спать было почти невозможно. Нижеследующая заметка в моем дневнике, очевидно, была сделана в одном таком случае: «Гром и молния: лежу в бодрствующем состоянии, прислушиваюсь к дождю. Если наша благословенная старая Танганьика все это получает, она должна где-то выплеснуться!»

Следующая наша остановка была в деревне Лиевы — вождя Западной Угары. Местность до того была совсем плоской, но теперь начинала становиться пересеченной, и дорога шла по волнистой равнине. Долины были болотами с глубокой и густой черной грязью, которая во всем, за исключением протяженности, почти отодвигала в тень рассказы о страшной Макате.

Проходить через развалины столь многих покинутых селений, некогда обиталищ счастливых и довольных людей, было неописуемо грустно. Где были теперь те, кто строил эти деревни и возделывал окружающие поля? Где? Угнаны как рабы, перебиты негодяями, занятыми войной, в которой эти бедняги никак не заинтересованы, или же умерли в джунглях от голода и болезней! Африка источает кровь каждой своей порой. Богатая страна, которой нужен лишь труд, чтобы сделаться одним из крупнейших производителей благ в мире. Но ее население, и без того слишком скудное для ее потребностей, каждодневно истощается работорговлей и междоусобной войной.

Если позволить нынешнему положению дел продолжаться, страна будет постепенно вновь превращаться в джунгли и глушь, становясь все более и более недоступной для купца и путешественника.

В деревне Лиовы все население высыпало поглазеть на нас, но удивление их при виде европейца было гораздо менее того, какое они выказали три виде собаки, старины Лио. И уж никак не уменьшали это удивление рассказы моих людей, которые сообщали, будто Лио даже одной лапой оправится с любыми двумя львами в Африке.

Здешние жители — красивое, мужественное, воинственное племя, хорошо вооруженное ружьями и копьями. Острия последних иногда имеют в длину два фута и больше четырех дюймов ширины в самой широкой части. Два украшения, которые я до того встречал редко, теперь стали обычными. Одно из них носят на ногах — это самбо. Оно состоит из большого числа узких колец из слоновой шерсти или шкуры, аккуратно обвязанных очень тонкой проволокой. Туземцы высокого ранга часто носят такую массу их, что это придает им вид больных элефантиазисом[119]. И хотя я и не имел способа установить точное число самбо на каждой ноге, могу с уверенностью утверждать, что в некоторых случаях цифра 300 будет скорее ниже действительной, чем выше ее.

Другое украшение, какое я имею в виду, образовано бахромой из длинной козьей шерсти, которую также носят вокруг ноги; оно начинается прямо над икрой и спускается (почти до земли. К обоим этим украшениям часто подвешивают маленькие колокольчики и кусочки жести и других металлов. И счастливый обладатель такого дополнительного украшения никогда не бывает склонен оставить его незамеченным, но топает и разгуливает с напыщенным видом, чтобы заставить колокольцы звенеть и возвещать о его приближении.

Пока мы находились в ставке Лиовы, пришел отряд людей Мримы Нгомбе, направлявшийся к Симбе, вождю варори. Последний, недавно успешно награбив у соседей много слоновой кости, разослал извещения, утверждая, что у него на руках очень большой запас отличного товара, каковой необходимо-де продать с катастрофическим убытком, дабы (рассчитаться перед уходом из здешних мест.

Отец Лиовы, носивший это же имя, был вождем всей Угары, но, повздорив с какими-то арабами, выступил в поход с намерением разрушить Багамойо. Однако его высокие амбиции превосходили его возможности, и с большинством своих спутников он погиб в пути. Вассальные вожди двух других частей Угары воспользовались молодостью Лиовы нынешнего, объявили себя независимыми и таким образом украли у него более двух третей отцовского наследия.

Лиова подарил мне козу, которая так ко мне привязалась, что у меня не хватило духу ее зарезать; я решил оставить ее как игрушку. Скоро коза узнавала меня и откликалась на свое имя — Дайна. Они с Лио были неразлучны, а на переходе оба животных обычно шли за мной по пятам.

Тут до меня дошла весть, что прямая дорога к парому на Малагараси перерезана большими отрядами беглых рабов, принадлежавших ранее арабам. Они были хорошо вооружены и обращали свое оружие против любого путника. Рабов вооружили было их хозяева, дабы те сражались с Мирамбо. Но рабы дезертировали и примкнули ко множеству беглецов, наводнявших окрестности Уньяньембе. А ныне они делали все, что в их силах, дабы вредить прежним своим господам. Многие из жестокостей, приписанных Мирамбо, должны, собственно, быть отнесены за счет этих негодяев, которые, не будучи связаны ни людскими, ни божественными законами, не полагали никаких пределов тем жестокостям, какие себе позволяли.

Ставка Лиовы была покинута 17 января, а вскоре после выхода мы встретили людей Мримы Нгомбе, которые выступили днем раньше, но вернулись назад — отдаться под наше покровительство, так как боялись идти одни.

Три мили вниз по склону и пол мил и через болото — вот все, что мы смогли пройти, прежде чем нас просто остановил дождь, который лился как водопад; и очень трудно было заставить людей и животных выдержать его и перебраться через болото для разбивки лагеря на сухом месте. Ливень приближался к нам как движущаяся стена воды, и звук его напоминал рев водопада еще за некоторое время до того, как буря нас настигла. К счастью, палатки были поставлены быстро и товары сохранены сухими. Я вполне оценил непромокаемое пальто Мёрфи; но люди промокли насквозь, и большинство избрало костюм Адама в давнюю пору садов Эдемских.

Когда дождь перестал, несколько человек разорили пчелиное гнездо, которое обнаружили на дереве, нависавшем над лагерем. Я с интересом следил за их действиями, так как казалось чудом, чтобы обнаженные парни вверху, на дереве, смогли бы подрубить дупло, где было гнездо с роившимися вокруг него разъяренными пчелами. Однако люди лишь время от времени останавливались, чтобы смахнуть пчел с лица или выдернуть жало. Кожа этих малых должна быть чем-то вроде кожи медоуказчика, непроницаемой для пчелиного жала; но уж после всех их трудов никакого меда больше не будет — останутся лишь мертвые и сгнившие соты.

Возобновив движение, мы прошли через открытый лес из красивых деревьев, с небольшим подлеском или вовсе без него, где мне удалось подбить крупную антилопу. Затем мы — подошли к обрывистому оврагу с многочисленными ручьями, скатывавшимися по его скалистым краям. Иногда эти ручьи были скрыты за кустами, а в других местах образовывали миниатюрные водопады. Мы обогнули южную оконечность оврага и достигли реки Мтамбо, текущей на дне скалистой долины. Она была глубиной в два-три фута со множеством небольших водопадов; ложе реки было так заполнено скалами, что выступавшие камни образовали удобную тропинку через реку. Единственной трудностью было заставить пройти по ней ослов.

На следующий день часа через два движения были замечены несколько быков. Люди немедленно сбросили тюки, часть разбежалась, а прочие кинулись преследовать животных. Беглецы вскоре опомнились и возвратились; но, поскольку охотников было не видать, не оставалось иного выбора, как стать лагерем. Меня вывела из строя болезненная рана на ноге, вызванная, я думаю, укусом стоножки; и я был вовсе не в состоянии поохотиться. Охотники вернулись вечером, за исключением тех немногих, кто остался преследовать носорога и оленя. Оленя Асмани застрелил, и на следующий день люди отказались трогаться с места, пока не доставят и не разделят мясо — для этого же была необходима стоянка.

Раздражение мое из-за этой задержки усугубилось тем, что мы заблудились при отправлении в дорогу. Нога моя тем временем стала причинять такую мучительную боль, что я не мог возглавлять караван и прокладывать маршрут по компасу. Три дня мы ходили по кругу, иногда продвигаясь по какой-то тропе, быть может, с полчаса только для того, чтобы обнаружить, что она разом обрывается. А разведчики, высланные вперед на поиски верного пути, утверждали, будто в том направлении, по которому я хочу идти, лежат непроходимые болота и «грязи».

В течение всего этого времени мы продирались через джунгли и переправились через несколько речек. Две из них были столь глубоки, что пришлось для перевозки ослов воспользоваться резиновой лодкой. Обычно же какой-нибудь осел, более смелый, чем его товарищи, прыгал в речку и переплывал ее, а уж остальные следовали за ним.

Вскоре после того, как вечером третьего дня пути мы стали лагерем, меня встревожила стрельба со всех сторон. Я вышел, ковыляя, из палатки и встретил человека, чьи волосы стояли дыбом, насколько это допускало их шерстистое строение, а на лице был написан ужас; он кричал: «Хозяин, хозяин! Руга-руга! Шика бундуки!» («Разбойники! Бери ружье!»).

Я смог найти лишь около 20 из своих людей; первым их движением, как обычно, было позаботиться о собственной безопасности, улепетнув, а где враг, никто не мог мне сказать.

Наконец я установил, что один из моих спутников, встретив в джунглях старого туземца, выстрелил в знак того, что мы находимся близко от деревни. Другие же люди, будучи совсем запуганы рассказами про Мирамбо, рута-руга и беглых рабов, немедленно вообразили, что мы подверглись нападению. Отсюда — испуг и всеобщая суматоха.

Когда туземца доставили ко мне, я от него узнал, что на следующий день легко будет добраться до деревни Ман Комо — вождя части области Кавенди. Он вызвался сразу же проводить туда нескольких моих людей, дабы наутро они смогли вернуться и показать нам дорогу.

Этот старик занимался срезкой луба, чтобы изготовить одежду для себя и своей жены; судя по внешнему виду, он занялся этим делом не ранее, чем возникла в том нужда. Я вознаградил его за любезность шукой ткани, и он удалился совершенно довольный.

Люди, которых я послал в деревню, возвратились лишь после полудня. Другие в это время отправились в охотничью экспедицию и принесли зебру. Последовавший за этим пир погасил всякую надежду двинуться в путь до следующего утра, когда мы прошли через топь и переправились через реку, текущую около деревни Ман Комо.

Деревня защищена спереди этой рекой, имеющей 25 футов в ширину и 8 в глубину, а с тыла — обрывистым скалистым холмом, на склоне которого и построена основная часть селения. Многие жители обзавелись в качестве жилищ норами и пещерами в скалах. Доступ к деревне столь труден, а защитить ее так легко, что даже Мирамбо при попытке ограбить жителей был ими отбит.

Вскоре меня уже ждали представители Май Комо; им поручено было потребовать мхонго в 50 доти. Ман Комо слышал-де от людей Мримы Нгомбе, что в Угаре выплачивалось столько же. Очень хорошо зная, что это требование — попытка вымогательства (Ман Комо никогда до того не давали мхонго), я отказался платить что бы то ни было и прочел гонцам лекцию о гостеприимстве. Я сказал им, что, раз они хорошо знали о том, что мы долгое время бродили по джунглям, они должны бы были, собственно, принести нам в подарок еды. Если бы они так сделали, я бы поднес Ман Комо щедрый подарок; но теперь, заверил я их, он от меня не получит даже дюйма ткани.

Двое жителей деревни вызвались за малую плату провести меня к столице Увинзы[120], нашего следующего этапа, по дороге, на которой, как они говорили, мы бы не испытывали трудностей со снабжением. Поэтому я решил идти вперед, и рано утром, когда явились верные своему обещанию проводники, мы сразу же выступили.

Нога моя стала настолько хуже, что я был совсем не способен ходить, а бедный Жасмин так ослаб, нуждаясь в настоящем корме, что не мог выдержать мою тяжесть. Так что я подвесил свой железный стул к шесту, и аскари меня несли.

Урок, данный мною Ман Комо, в сочетании с моим быстрым уходом из его селения, видимо, возымел некоторый эффект. Ибо вскоре после выступления нас догнал один из его сыновей, который обещал, что я получу, буде возвращусь, подарок в виде козы, некоторого количества зерна и помбе. Но я отказался вернуться, так как совсем уже настроился идти дальше.

Идя по дороге вдоль небольшой равнины, лежащей между потоком и подножием холма (северную оконечность которого мы обогнули), мы дошли до горы с таким крутым подъемом, что люди не смогли меня нести и пришлось буквально втягивать меня за руки. С вершины были (видны луга, леса и долины, рассеянные у наших ног и окруженные холмами разного вида и размера. Самые дальние холмы, сказали нам, возвышаются над Танганьикой.

Мы поднялись на этот холм в единственной доступной точке в том направлении, с которого подошли; склоны во многих местах шли вниз так круто, что здоровенные камни, скатываясь через край, с треском рушились сквозь ветви деревьев и не касались земли, пока не опускались в долине внизу.

Начался слепящий дождь, вымочил насквозь всех и вся, покрыл склоны холма бегущей водой — к великому нашему неудобству. И после полудня мы рады были разбить лагерь около маленького скопления хижин с примерно дюжиной обитателей.

Здесь не получить было провизии, но, вместо того чтобы сразу же рвануться вперед, люди отправились на фуражировку, которая задержала нас на три дня. Они вернулись, не достигнув никакого успеха. В течение этих дней я так скверно себя чувствовал, промокнув на холмах и из-за боли в ноге, что это меня совсем избавляло от ощущения голода.

И это, пожалуй, было удачно, так как есть было нечего, кроме одного-единственного пудинга, сохраненного мной на случай встречи в Африке еще одного Рождества.

Бедняга Жасмин совсем обессилел из-за отсутствия зерна для корма. Последним усилием он дотащился до входа в мою палатку, где и лег, истощенный и совсем неспособный двигаться. Не имея никакого корма для несчастной скотины, я решил, что милосерднее будет пустить ослу нулю в голову, так как зрелище его мучений было невыносимым.

Единственный уцелевший теперь осел был полукровкой; он тоже обнаруживал признаки истощения.

Коза моя сделалась совсем ручной и (привыкла спать возле моей кровати. Если ее привязывали где-нибудь в другом месте, она будоражила лагерь непрестанным блеянием, пока ей не позволяли вернуться ко мне.

Людям удавалось находить для себя корни и грибы, и я полагаю, немного муки и зерна; но сам я ничего не ел до вечера третьих суток.

31 января мы охотно покинули это негостеприимное место и пошли вниз по крутому спуску и вдоль узкой долины, по которой бежал извилистый лоток; по обеим сторонам долины лежали многочисленные огороженные и возделанные участки.

Селения располагались высоко в скалах, и жители отказывались иметь с нами какие бы то ни было сношения. Причина этого недружественного поведения была в том, что они не верили в честность наших щелей, много пострадав от работорговли — на них охотились соседние племена, продавая их арабам. Они могли это делать вследствие того, что здесь не существует дружбы между селениями: каждый мелкий хуторок, быть может с полудюжиной семей, утверждает свою независимость.

Выбравшись из этой долины, мы пошли через открытый лес вдоль склона холма. Внезапно я оказался самым бесцеремонным образом брошен наземь своими носильщиками, которые разбежались прочь, и сразу же вслед за тем вдоль всей линии началась всеобщая суматоха. Люди в панике бросали ружья, (грузы и все остальное, поспешно разбегаясь, чтобы спрятаться за ближайшими деревьями.

«Что случилось? Воры, дикие звери или что? Дайте мне ружье!» — кричал я, лежа на боку, прижатый к стулу шестом и совершенно неспособный двинуться.

Единственный ответ, какой я получил, заключался в «личном разъяснении» со стороны причины всего этого ужаса — одинокого черного буйвола, который с опущенной головой несся в атаку. Он выглядел злым и шалым, когда пробежал в 20 ярдах от меня. По счастью, он меня не увидел, иначе, по всей вероятности, послал бы в воздух вместе со стулом и прочим.

Этим вечером мы разбили лагерь в широкой лощине на склоне холма. Такой выбор оказался довольно неудачен: среди ночи сильный ливень превратил нашу стоянку в двухфутовой глубины поток, который затопил ящики с книгами и патронами, да и все остальные грузы.

На следующий день мы достигли берегов Синди — крупного притока Малагараси, пройдя во время движения широкий участок местности, покрытый водою от одного до трех футов глубиной. Собака и коза дружно переплывали глубокие места рядом с моим стулом.

Глава 13

Плавучие острова. — Их возникновение и рост. — Переправа через Синди. — Увинза. — Сердечный прием. — Странная экономия. — Мальчик-вождь. — Любопытные посетители. — Церемонные приветствия. — Татуирование. — Угага — Приближение Мирамбо. — Мы в обороне. — Разрушено несколько деревень. — Сборы на переправе — Толпа претендентов. — Перевоз на Малагараси. — Кулинарное искусство Самбо. — Приготовление соли. — Значительная торговля. — Жидкий нюхательный табак. — Забавное зрелище. — Мой верный Лио издыхает. — Дикие звери в лагере. — Видим Танганьику. — Прибытие в Кавеле

Через Синди мы переправились 2 февраля по массе плавающей растительности — одной из достопримечательностей Африки между тропиками. Многие реки на большой части своей протяженности усеяны этими островами, которые, будучи в хорошем состоянии, используются и людьми и животными как естественные плавучие мосты. В месте, где мы переправлялись, с обоих берегов было только по каналу чистой воды фута в два шириной, а остальные сто ярдов ширины реки были покрыты растительностью, которая тянулась на три четверти мили вниз по течению.

Ступая на эти острова, испытываешь примерно то же ощущение, какое бывает, когда идешь по дрожащей трясине, поросшей камышом и травой. Проткнув шестом насквозь три фута тесно оплетенной растительности, смешанной с грунтом, обнаруживаешь реку и видишь, как под этим покровом проплывают бегемоты. От года к году эти массы изменяют свои толщину и устойчивость. Происхождением своим они обязаны тростникам, растущим в ложе реки и препятствующим движению плывущих обломков; тростники собирают их вместе, и те образуют почву для растительности. Растения быстро прорастают и расцветают; а так как их корни переплетаются, в итоге образуется плотная масса. Она продолжает нарастать на протяжении примерно шести лет, когда достигает предела. Затем остров начинает разлагаться и года за четыре исчезает совсем.

Караваны иногда проходят по островам, когда наступила уже стадия разложения растений, и некоторые караваны погибли при таких переходах. Естественно, мои люди решились довериться этим плавающим островам не без опаски и с многочисленными предсказаниями по поводу ожидающей-де нас катастрофы. Однако же мы прошли без всяких происшествий и, идя мимо возделанных участков и жилищ, вскоре достигли деревни Итамбара, ставки вождя области Увинза.

Глядя назад, в сторону холмов, через которые мы прошли, я не мог не заметить их сходства с архипелагом: многочисленные холмы, отделенные друг от друга узкими ущельями, напоминали острова с обрывистыми берегами, мысами и утесами. У многих из них были такие крутые склоны, что на расстоянии они казались вовсе неприступными. Но вьющийся слабый синий дымок свидетельствовал о присутствии деревень, гнездящихся под скалистыми утесами. Все это вместе представляло картину чудесной красоты.

В Увинзе было много самого разного продовольствия, и мы видели плантации маиса, матамы, сладкого картофеля, бобов, которые росли на каком-то кустарнике, и табака. В Итамбаре нас сердечно приветствовал староста, который предложил нам для использования под жилье несколько хижин и, заметив, что мы, должно быть, голодны, доставил козу и несколько кур для меня и муку для моих людей.

Здесь было уплачено мхонго за разрешение переправиться через Малагараси. Сумма была очень велика, но меня заверили, что она нас освободит от платежа мутвале в Угаге, где находится паром, и что мне придется только вознаградить лодочников. Мутвале — это титул, который по всей Увинзе и в некоторых из соседних округов дают деревенскому вождю.

День ушел на улаживание этого дела и на просушку одежды и товаров, которые сильно пострадали от дождей. А еще один день потеряли из-за упрямства Бомбея, который не мог собрать людей.

Моя хромота не позволяла мне самому находиться среди людей, дабы заставить их выступить в путь. А Бомбей в виде объяснения своего легкомыслия все время твердил: «Продовольствие здесь дешево, хозяин; лучше задержаться еще на день!» Мы и задержались, хотя убейте меня — не мог я понять, где же экономия, ежели задерживаться в селении на лишний день, ничего не делая, единственно ради того, чтобы сберечь примерно шестую часть ежедневных наших расходов.

Староста привел в гости ко мне вождя — мальчика примерно восьми летнего возраста. Тот был ужасно испуган и горько плакал, впервые увидев белого человека. Но скоро я его успокоил и развлек картинками в «Естественной истории» Далласа и в конечном счете отправил назад совершенно счастливым с подарком в виде нескольких страниц «Илластрейтед Лондон ньюс», которые мы использовали для упаковки.

В Угагу добрались 5 февраля по дороге, идущей через джунгли и мимо множества деревень и плантаций, а затем спускающейся диагонально по склону скалистого массива, который отделяет нагорье от равнины Малагараси. Во все стороны простиралась зеленая равнина, а далеко на севере были синие холмы Уххи[121], тогда как у самого подножия скал находилась Угага, где мы и остановились.

К моему негодованию, мутвале потребовал за нашу переправу через Малагараси тяжелую пошлину. Мхонго, уже вытребованное в Итамбаре, заверяли нас, освободило-де нас от всяческих дальнейших требований. Но мутвале заявил, что мы заплатили только за разрешение переправиться через реку, а он, как хозяин парома, а также начальник лодочников и разные иные чины — все ждут свою долю, иначе мы не получим никаких каноэ.

Мутвале был приятного вида молодой парень лет 25 и очень любезный, хотя в день нашего прибытия делами заниматься не пожелал и был вежливо тверд в вопросе о мхонго. Когда он меня посетил, я лежал на кровати без ботинок и носков, ожидая ванны. Я ему показал свои ружья, книги и прочие любопытные вещи, дабы занять его внимание. Но во время изучения этих вещей мутвале вдруг заметил мои пальцы на ногах и самым тщательным образом их осмотрел, сказавши, что ноги мои слишком белы и нежны для хождения. Затем он перенес свое внимание на мои руки, каковые, конечно, нельзя было назвать белыми: они загорели до цвета грязной лайковой перчатки. Но после их осмотра мутвале пришел к заключению, что я очень мало работал, а потому должен быть у себя в стране важной персоной.

Способ приветствия здесь весьма церемонный и варьируется в соответствии с рангом действующих лиц. Когда встречаются двое «вельмож», младший наклоняется вперед, сгибает колени и кладет кисти рук по обе стороны ног, тогда как старший хлопает в ладоши шесть или семь раз. Затем старший повторяет то, что делал младший, а тот хлопает себя сначала по левой подмышке, потом по правой. Но когда «шишка» встречает лицо более низкого положения, высший только хлопает в ладоши, а не возвращает приветствие целиком повторением движений того, кто приветствовал первым. При встрече же двух простых людей они похлопывают себя по животу, затем хлопают друг друга по рукам и, наконец, пожимают друг другу руки. Эти приветствия соблюдаются без всяких ограничений, и звуки шлепков и хлопанья почти не прекращаются.

Народ обильно татуирован мелкими надрезами, образующими спирали, круги и прямые линии; волосы выбривают отдельными участками или коротко стригут. Местные украшения — это проволочные браслеты, самбо, бусы и маленькие железные колокольцы. Покупной ткани носят очень мало; большинство одето в лубяную ткань и в шкуры.

После полудня какие-то беглецы принесли известие о том, что деревня, к которой они принадлежали, уничтожена Мирамбо, каковой находится теперь всего в восьми милях, что пять человек убито, а гораздо большее число угнано вместе со скотом.

Это настолько заняло внимание мутвале, что переговоры о платеже за переправу через Малагараси мы начали только поздно к вечеру. И почти сразу же поднялась тревога по поводу того, что Мирамбо-де идет, дабы напасть на селение. Носитель этих тревожных сведений уверял, будто он — единственный оставшийся в живых из большого селения примерно в пяти милях отсюда.

Конечно же, — мы прервали заседание и приготовились встретить страшного врага. Выйдя за деревню, я увидел несколько столбов дыма, поднимавшихся к востоку и юго-востоку от нас. Прибежали новые беглецы, утверждая, что у Мирамбо в любом направлении есть грабящие и истребляющие всех отряды.

Все было готово для встречи ожидавшегося нападения, и, поскольку мы пользовались гостеприимством Угаги, я сказал мутвале, что мы готовы его поддерживать до последнего. Он улыбнулся и ответил, что, так как Мирамбо с большими потерями (включавшими его сына и брата) был отбит, когда атаковал это селение какие-нибудь четыре года назад, вероятно, он не станет пробовать еще раз. Мутвале оказался прав, так как Мирамбо покинул окрестности ночью, разрушив и ограбив семь или восемь деревень.

Когда возбуждение улеглось, <мы вновь обратились к сложному вопросу о сумме, подлежащей уплате за переправу через реку. А сложен он был потому, что стоило мне договориться об одном требовании, как выдвигались другие. Эти люди, должно быть, до предела изощряли свою изобретательность, ибо я услышал претензии по поводу оплаты следующих чинов, их жен и родни: во-первых, мутвале; во-вторых, его жены; в-третьих, главного мтеко, или советника; в-четвертых, его жены; в-пятых, мвари, главного лодочника; в-шестых, его жены; в-седьмых, родных мутвале; в-восьмых, тех, кто ведет переговоры. А кроме того, в-девятых, на покупку веревки; в-десятых, на гребцов.

Я решительно возражал против пункта о веревке, так как она была специально упомянута и оплачена в Итамбаре (хотя когда или зачем она потребуется, я так и не смог установить). Спорил я и о многих других пунктах, особенно по поводу жен и родни. В конечном счете, совершенно измученный спорами, я встал и, сказав: «Если мы и дальше будем этак, то останемся здесь до скончания века!», ушел прочь.

Этот мой поступок привел претендентов в чувство: вскоре мутвале и мтеко пришли за мной, предложив уладить все дело за сумму, меньшую чем та, какую я уже было согласился уплатить, и пообещав, что каноэ будут у переправы следующим утром.

В условленное время я спустился к реке — быстрому коричневому потоку с водоворотами, бегущему со скоростью между четырьмя и пятью узлами и имеющему в ширину около 30 ярдов. Но ни одного каноэ не было.

Стараясь подавить раздражение и набравшись терпения, я уселся недалеко от потока, как вдруг немного времени спустя как раз над линией поросшего травой берега появились скользящие вдоль него голова и плечи, потом еще и еще.

Это оказались жизненно необходимые нам каноэ, всего в количестве шести. Четыре были самыми грубыми образцами корабельной архитектуры, какие я когда-либо встречал: просто выдолбленные колоды около 18 футов длиной при 2 футах ширины. Остальные построены из одного куска коры, сшитого по концам; они еще уже и длиннее, чем колоды. На каждом находилось два человека команды, из них один, сидя на корточках, работал веслом, в то время как другой стоял и отталкивался шестом.

Когда все люди и грузы были переправлены, возникла перебранка из-за ослов: лодочники отказались их буксировать через реку, пока колдун не приготовит амулеты. Это, конечно, влекло за собой дополнительный взнос, но отказываться было неразумно, тем более что Бомбей клялся, будто именно из-за пренебрежения к такой предосторожности Стэнли лишился осла при переправе через эту реку.

Мы потеряли здесь столько времени, что вынуждены были сделать привал в Миете — селении другого хозяина переправы, который обдирает идущих из Уджиджи тем же способом, каким его собрат — идущих от Уньяньембе. Здешний мутвале — маленький мальчик — был нездоров, и потому я избежал его визита, о чем не сожалел, поскольку был бы обязан поднести ему презент.

В Мпете я сделал определения широты, которые с точностью до 15 секунд согласовались с наблюдениями капитана Спика в этом Ясе месте — разница, возможно, вызвана тем, что место наше не было абсолютно тем же самым, поэтому наблюдения можно рассматривать как давшие практически один и тот же результат.

Оставив Мпету, мы пересекли ровную местность, как раз над верховьями многих долин и оврагов, сбегающих вниз, к Малагараси, которая лежала на небольшом расстоянии к югу и намного ниже нас, принимая во внимание крутое падение ее ложа. За долиной Малагараси были высокие и скалистые холмы, похожие на те, что мы прошли перед переправой через реку.

В Итаге мы сделали дневку, чтобы купить продовольствие, а отчасти и потому, что я страдал от лихорадки и от последствий «трудов» Самбо: он замесил тесто для моего завтрака на касторовом масле.

Хотя прошел слух, будто Мирамбо разорил еще две деревни, однако, судя по всем сообщениям, у него было при себе не больше 150 бойцов. Если бы люди объединились, они легко могли бы его разгромить; но они вечно ссорились между собой, и потому их можно было атаковать и уничтожать по частям.

Следующая наша остановка была в Лугове; чтобы до нее добраться, нам пришлось пройти мимо нескольких деревень и грязевых болот, где добывают соль следующим образом.

Небольшое количество грязи помещают в корыто с квадратной дырой — в днище, частично заткнутой обрезками коры; под корытом ставят примерно с полдюжины подобных же посудин, но только в верхней содержится грязь. Затем в это верхнее корыто наливают горячую воду, чтобы растворить соль, которой пропитан ил, и жидкость, профильтрованная через кору в отверстиях нижних корыт, в самом низу вытекает почти чистой.

Затем она кипятится и выпаривается, оставляя в виде осадка очень хорошую белую соль — лучшую, какую я видел в Африке. Если первое кипячение не дает достаточно чистой соли, ее снова растворяют и фильтруют, пока не достигается требуемая чистота.

Эту соль развозят очень далеко. Вся область к юту от озера Виктория Ньянза, вокруг южной оконечности Танганьики, значительная часть Маньемы и местности, лежащие к югу от Руахи, снабжаются с соляных полей Увинзы. Есть еще и другие места в этих округах, где производят соль; но соль Увинзы настолько выше качеством, что всегда находит хороший сбыт[122].

При отправлении старый вождь подарил мне вьюк соли, за что я выразил признательность ответным даром.

В Лугове я в первый раз стал свидетелем любопытного метода употребления табака, который преобладает в Уджиджи. Люди носят табак в маленькой тыкве, и когда желают позволить себе «чих», то вместо того чтобы взять сухую порошкообразную понюшку, как это принято у нас, наполняют тыкву водой. Дав табаку намокнуть, выжимают сок и втягивают его в ноздри. Едкая жидкая понюшка держится в носу несколько минут, а чтобы она не вытекла, нос зажимают либо пальцами, либо же небольшими металлическими щипчиками. Последующее зрелище не поддается описанию.

Невероятно смешно видеть полдюжины мужчин, серьезно сидящих вокруг огня и пытающихся разговаривать со щипцами на носу.

В Лугове у меня случился легкий приступ лихорадки, но я сумел продолжить путь на следующее утро, хотя и был хром и едва способен передвигаться, что было ужасной помехой во всех отношениях.

Конца прошли четыре мили, мужчина по имени Сонгоро заявил, что он слишком болен, чтобы идти дальше, так что я решил оставить его на попечении негра с побережья, который поселился в деревне солеваров. Я уплатил этому негру за уход за больным и за отправку его с караваном в Уджиджи, когда он станет выздоравливать.

Начавшийся сильный дождь сделал желательной разбивку лагеря раньше, чем я собирался; поискав Лио, я его не увидел. Я сразу же послал людей на поиски собаки, и они быстро вернулись, неся на руках бедное животное.

К своему горю, я обнаружил, что пес был почти мертв; у него достало сил только, чтобы лизнуть мне руку и попытаться вильнуть хвостом, когда он лежал и умирал у моих ног. Я думаю, его, должно быть, укусила змея, ибо совсем незадолго до того, как я его потерял из виду, он бегал вокруг меня веселый и полный жизни. Немногие могут вообразить, сколь тяжела была для меня в моем одиночестве потеря верного пса, та печальная пустота, которую его смерть оставила в повседневной моей жизни.

Одна из мньямвезийских ослиц родила здесь ослика, и малыша несли несколько дней, пока он не окреп достаточно для того, чтобы идти с караваном.

Через пять часов пути мы достигли Русуги, которая течет к Малагараси по долине, обрамленной с обеих сторон скалистыми холмами. Примечательно, что, протекая по почве, пропитанной солью, вода, однако, остается совершенно пресной на вкус. На обоих берегах Русуги мы увидели временные поселения, ныне совсем покинутые, бесчисленные разбитые горшки, каменные очаги и небольшие ямы, где люди производят соль во время сезона.

Ночью нас потревожил большой шум среди ослов, и мы обнаружили, что одного из них укусил в нос какой-то дикий зверь, но, к счастью, без большого ущерба: ослу было более страшно, нежели больно.

Следующие три перехода были по местности, где перемежались джунгли, участки высокой травы и отдельные выходы гранита. На первом переходе пересекли десять речек помимо Ругуву, которая была 20 футов шириной при 4 футах 6 дюймах глубины, на втором переходе — еще одну, а на третьем — Масунгве.

Мы часто видели следы буйволов и слонов и несколько раз слышали, как последние грубят в джунглях. В иных местах трава была очень высока, намного выше наших голов, и проливной дождь делал работу по пробивке дороги через эту мокрую и густую траву в высшей степени трудоемкой и неприятной.

По приходе в лагерь на третий день я произвел генеральный досмотр личных тюков моих людей и нашел, что десятеро повинны в краже моего бисера. Я давно это подозревал, но Бомбей всегда настаивал, что ничего подобного не происходит.

Я твердо верю, что весь караван систематически меня обкрадывал, и те, кого я выловил, на самом-то деле были не более виновны, чем остальные, но им меньше повезло. Я забрал найденные таким образом бусы, а воров арестовал.

Отсюда я отправил двух человек — вперед, в Уджиджи, с рекомендательными письмами, которые дал мне в Уньяньембе Саид бен Салим. Я также велел им просить по возможности обеспечить нас лодками, пригнав их в устье реки Рухе, дабы доставить нас в Кавеле, главный город Уджиджи.

Поблизости от лагеря я заметил несколько мускат пых деревьев и набрал очень хороших мускатных орехов. Местность была сильно пересеченная, с множеством небольших потоков и ручьев и чащами бамбука.

На следующее утро я двинулся в Ниамтагу в области Укаранга[123], довольно крупное поселение, окруженное палисадом с множеством черепов, белевших на шестах рядом со входом, и толями, аккуратно огороженными бамбуком. Жители оказались негостеприимны и не допустили бы нас внутрь селения, так что мы расположились лагерем около большой бамбуковой рощи, которая обеспечивала восхитительный материал для хижин.

Как ни рвался я в Уджиджи, теперь такое близкое, и понял, что людей никакими правдами или неправдами не сдвинуть с места. Все я испробовал — даже разрушение их хижин; по все оказалось бесполезно, а Бомбей и аскари были столь же недисциплинированны, как и пагази.

И все же 18 февраля, спустя 15 лет и 5 дней с момента, как ее открыл Бертон, — моему взору предстала безбрежная Танганьика. Поначалу я едва смог это попять. У подножия крутого спуска лежало широкое синее пятно около мили длиной, затем — какие-то деревья, а за ними — большая серая поверхность, имевшая вид неба с плавающими тучами.

«Это — озеро? — презрительно спросил я, глядя на маленькое пятно внизу. — Чепуха!». — «Это озеро, хо зяин!» — настаивали мои люди.

И тут меня осенило, что обширное серое пространство — это Танганьика, а то, что я принял было за тучи, — далекие торы Угома[124], тогда как синее пятно было только заливом, освещенным солнечным лучом.

Сбежав по склону и миновав низину у подножия, которая была покрыта камышом и бамбуком и пересечена тропами, протоптанными бегемотами, мы достигли берега и обнаружили два больших каноэ, посланные за нами арабами из Уджиджи. Оба быстро были заполнены грузами и людьми, и после часа хода на веслах мы добрались в Кавеле.

Вид был великолепный. На западе возвышались гигантские горы Угома, а на восточном берегу ярко зеленела густая поросль тростника. В немногих открытых местах виднелись желтые песчаные пляжи, ярко-красные миниатюрные утесы с пальмами и деревни у самого уреза воды. Взад и вперед двигались многочисленные каноэ, а чайки, гагары и анхинги[125] еще более оживляли этот вид. Далекие же плавающие острова из травы сильно напоминали по виду лодки под парусом.

В Кавеле меня самым теплым образом приветствовали купцы, вышедшие меня встретить, и я в торжественной обстановке просидел с ними, пока дом, отданный в мое распоряжение, не был готов меня принять. Это церемонное сидение состоялось на веранде у Мухаммеда бен Салиба, который вместе со своими соотечественниками был полон желания услышать любые новости из Уньяньембе и с побережья, так как долгое время до моего приезда в Уджиджи вообще не получали никаких вестей.

Особенно они желали узнать подробности о делах Мирамбо и были очень огорчены и раздосадованы, услышав о его продолжающейся деятельности. Видимо, ими владело не столько чувство страха перед возможностью быть ограбленными Мирамбо на пути в Уньяньембе, сколько опасение, как бы Саид бен Салим не заставил их остаться там (вместо того чтобы отпустить на Занзибар) в расчете увеличить численность сил, находившихся в его распоряжении. Они, однако, рады были услышать, что наше путешествие завершено, и почти сразу же принялись обсуждать способы отправки своих людей в Уньяньембе.

Эти долгие ожидания и разговоры были для меня пыткой, ибо мне в этот день ничего не удалось поесть и был я очень голоден. Да к тому же отчаянно устал и промок при переходе вброд болота, добираясь к лодкам. Однако терпение мое было вознаграждено, так как после того, как я с наслаждением умылся и переоделся в сухое, я нашел приготовленным для меня такое пиршество, какого не видел с того времени, как пользовался гостеприимством Саида бен Садима,

Глава 14

Возвращение бумаг Ливингстона. — Кража моих товаров. — Наказание вора. — Трудности с отправкой дневников на Восточное побережье. — Торговцы в Кавеле, — Туземные одежда и украшения. — Их рынки. — Раскраска тела у варунди. — Произведения округа. — Местные деньги. — Нанимаю лодки. — Любопытный способ оплаты. — Снаряжаю суда. — Меня считают «невезучим». — Мои проводники сбежали. — «Негритянские певцы». — Отплытие по Танганьике. — Жилища дьявола. — Умиротворение духов. — Охотники за рабами

Я обнаружил, что оставаться в доме, который арабы мне предоставили в Кавеле, невозможно. Был он никуда не годен, а единственное место, где я мог поставить свою кровать, находилось на веранде, выходившей на рыночную площадь и открытой для обозрения всего населения. Поэтому я перебрался в другой дом, который снял за два доти в месяц. Дом этот, хоть и не такой большой, как тот, что я занимал в Уньяньембе, был гораздо более удобен, а стол, поставленный на веранде, позволял работать в свое удовольствие.

Первые мои расспросы касались бумаг д-ра Ливингстона. И я был очень обрадован, найдя их в сохранности у Мухаммеда бен Салиба, которого торговцы — практически считали своим главой, хоть он и не имел полномочий от Сейида Баргаша, и к которому всегда обращались по любому спорному делу.

Теперь я воспользовался возможностью произвести ревизию своих грузов, дабы установить, что я потерял от воровства. И обнаружил, что украдено не менее 32 фрасил[126] бус, по 35 фунтов каждая, что равноценно было 16 тюкам. Нетронутым остался только один груз; его всю дорогу нес пагази по имени Солиман — хороший и честный малый.

Из-за неоднократных побегов носильщиков и своих частых заболеваний я не смог закрепить людей за определенными грузами на все время путешествия и потому уличал воров лишь тогда, когда действительно находил у них краденое имущество. Но у меня почти не было (или даже совсем не было) сомнения в том, что едва ли полудюжина людей в караване не успела в то или иное время меня обворовать.

Я уволил тех, кого уличил в воровстве, и предупредил, что следующего преступника велю высечь. И едва я произнес эти слова, как обнаружил человека, выходившего из склада (который Бомбей с обычной своей беззаботностью оставил открытым) с несколькими нитками самых ценных моих бус и тремя кусками цветного сукна, частично спрятанными под набедренной повязкой. Я немедленно велел его схватить и выпороть, как обещал. Тут же я его уволил с предостережением: если он или любой другой пойманный вор подойдет близко к моему дому, он подвергнется такому же наказанию.

Результаты расспросов о перспективах продолжения путешествия по другую сторону озера и относительно лучшего способа безопасной доставки бумаг Ливингстона на побережье были неутешительны. Меня уверяли, будто путешествие к западу от Танганьики невозможно по меньшей мере еще три месяца и что было бы в высшей степени небезопасно небольшому отряду, несущему ящик с бумагами, идти из Уджиджи к восточному побережью из-за беспорядков на дороге в Уньяньембе. Поэтому казалось лучше подождать, пока можно будет получить конвой для каравана.

Тогда мысли мои обратились к идее плавания по Танганьике, и я немедля приступил к приготовлениям.

Прежде чем продолжить свой рассказ, я попытаюсь описать Кавеле и его обитателей, как местных, так и иностранцев.

Если начинать с купцов, то здесь прежде всего следует назвать Мухаммеда бен Салиба — утонченного и представительного, весьма достойной внешности, старого араба-метиса, который с 1842 г. не бывал восточнее Уджиджи. В то время, торгуя в стране Ма Казембе, он был схвачен и провел пленником больше 20 лет, из которых большую часть пробыл либо в цепях, либо же с рабской рогаткой на шее. Теперь он постоянно живет в Уджиджи.

Следующими по значению были: Муиньи Хери — богатый купец-мрима, который во время моего пребывания женился на дочери вождя Уджиджи, Мухаммед бен Гариб — большой друг Ливингстона, которому он часто помогал (тот в знак дружбы подарил ему ружье), и его брат Хасани.

Это были самые богатые купцы. Но были также Саид Мезруи — метис и, как позднее выяснилось, нищий; Абдаллах бен Хабиб — купец-мрима; еще несколько человек, действовавших в качестве агентов крупных купцов, а кроме того — кузнецы, плотники и сапожники.

Местные жители, пожалуй, красивое племя, но имеют репутацию пьяниц и воров. Думаю, однако, что они в этом отношении ничем не хуже низших сословий на побережье. Здешние люди — хорошие кузнецы и носильщики, опытные рыбаки и лодочники. Одежда их состоит обычно из одного куска лубяной ткани; два его угла завязывают узлом на одном плече и пропускают ткань под мышкой с противоположной стороны таким образом, что она оставляет одну сторону тела совершенно обнаженной. На ветру ткань полощется, обнажая тело так, что это едва ли соответствует элементарным требованиям приличия. Это платье часто раскрашено полосами и пятнами и скроено так, чтобы имитировать форму леопардовой шкуры.

Особые их украшения делаются из красивых и восхитительно отполированных белых зубов гиппопотама. По форме и по размеру это лезвие серпа, и носят его подвешенным на шее. Жители носят также в изобилии самбо, маленькие колокольцы и проволочные браслеты. Мужчины обычно ходят с копьем.

Волосы свои туземцы подстригают и бреют самыми необычными узорами: спиралями, зигзагами, пучками, оставляемыми на голом черепе, или же круглыми пятнами, выбритыми на самой макушке.

Вождей среди них можно отличить по тому, что они носят покупные крашеные ткани — в той же манере, в какой их более бедные земляки носят свою лубяную ткань, — и имеют тяжелые полукруглые браслеты с выступами на тыльной стороне.

Главный вождь Уджиджи, или мтеми, живет в деревне в горах на некотором расстоянии от озера. Но каждым небольшим округом управляет мутвале, или староста, с помощью трех или четырех ватеко, или старейшин; должность старосты передается по наследству. Эти люди улаживают споры, собирают все подати и отдают собранное мтеми за вычетом некоторой суммы за свои труды.

Одна из достопримечательностей Кавеле — рынок, торгующий ежедневно, с половины восьмого до десяти утра и после полудня, в городе, на открытой площади у самого берега. Более всего интересен и живописен рынок в утренние часы. На нем бывают жители Угуххи, Увиры, Урунди и многие племена, живущие по берегам озера.

Вагухха[127] легко отличить по тщательности, с которой оба пола причесывают волосы, и по замысловатой и полной фантазии татуировке у женщин. В то же время варунди[128] можно узнать по тому, что тела их обмазаны красной глиной и маслом, что придает им яркий бронзовый цвет. Арабские торговцы, имея в виду цвет их кожи. называют варунди «красными людьми».

Женщины из Кавеле и окружающих поселков приносят корзины с мукой, сладким картофелем, ямсом, плодами масличной пальмы (которая здесь уже встречается), бананами, табаком, томатами, огурцами и разнообразнейшими овощами, а также гончарные изделия и громадные тыквенные бутыли с помбе и пальмовым вином. Мужчины продают рыбу — сушеную и свежую, — мясо, коз, сахарный тростник, сети, корзины, заготовки для копий и луков и лубяную ткань.

Варунди торгуют главным образом зерном и веслами для каноэ. С острова Убвари привозят разновидность конопли, используемую вагого при изготовлении сетей; Увира поставляет гончарные и железные изделия, Увинза — соль, а из других местностей везут большие тыквенные бутыли пальмового масла.

У продавцов обычно есть постоянные места на рынке. Многие из них возводят небольшие навесы из пальмовых ветвей, чтобы укрываться от обжигающих лучей солнца.

В толпе покупающих и продающих бродят взад и вперед группки, прибывшие на это центральное торжище издалека, чтобы торговать рабами и слоновой костью. А так как торгующиеся орут во весь голос, галдеж стоит оглушительный.

Здесь в ходу любопытная валюта: все оценивается в бусинах, именуемых софи. Это нечто напоминающее по виду небольшие кусочки сломанного трубочного чубука. В начале базарного дня мужчины с кошелями, полными этих бус, раздают их за определенную — плату людям, желающим совершить покупки. А когда торжище закрывается, они вновь получают плату, теперь уже от базарных торговцев, и извлекают прибыль из обеих операций по методе, принятой у менял.

Первой моей заботой было добыть лодки, чтобы отправиться в плавание по Танганьике. Но владельцы двух лодок, обещанных мне в Уньяньембе Саидом бен Салимом, были в отъезде, а потому получить эти лодки я не смог. Однако же я нашел хорошую лодку, принадлежавшую Саиду бен Хабибу (который встречая Ливингстона как в стране вождя Секелету[129], так и в Маньеме), и сумел ее нанять у его агента, хоть и за грабительскую цену.

Наем этот был организован довольно занятно. Агент Саида пожелал, чтобы ему уплатили слоновой костью, каковой у меня не было. Но я узнал, что у Мухаммеда бен Салиба слоновая кость имеется, а он нуждается в ткани. Но и ткани у меня не было, так что это не слишком мне помогло, пока я не узнал, что ткань есть у Мухаммеда бен Гариба, которому нужна была проволока. К счастью, она у меня была.

Итак, я передал Мухаммеду бен Гарибу требуемую сумму в проволоке, после чего он передал ткань Мухаммеду бен Салибу, который, в свою очередь, передал агенту Саида бен Хабиба запрошенную им слоновую кость. После этого агент разрешил мне взять лодку.

Уговор был таков, что лодку мне должны предоставить готовой к плаванию. Но, пробыв долгое время на берегу, она требовала конопачения, что оказалось делом утомительным. Предполагалось, что появится и парус, но все, что мне передали, — это несколько в клочья изорванных тряпок, каковых, как мне сообщили, будет вполне достаточно для всех парусных дел. Ничего лучшего не смог я выбить из этого агента, который, не удовлетворись тем, что в виде платы за наем получил столько, сколько хватило бы на покупку двух, а то и трех каноэ при честной сделке, теперь хотел надуть меня на любой мелочи. Мало того, что у него хватило наглости называть это тряпье парусом, он еще заявил, будто весла в сделку не включались и за них я должен-де заплатить особо. Я апеллировал по этому поводу к Мухаммеду бен Салибу, и тот решил, что весла я должен получить без оплаты; вопрос же о парусе был им решен не в мою пользу.

Поэтому я занялся изготовлением латинского паруса, размеры которого потрясли местных жителей чуть ли не до потери рассудка: он представлялся им неимоверной величины. Но ложа была большим неуклюжим судном, и ей требовался большой парус, так что я остался при своем мнении.

Пока продвигались эти дела, я узнал, что в Уньяньембе отправляется небольшая группа совместно с караваном вагухха, собиравшимся идти по ночам через незаселенные районы. Я решился воспользоваться этой оказией, дабы отрядить к Саиду бен Салиму трех человек с письмами на побережье и для того, чтобы убедить его в срочной необходимости при первой же возможности отправить мне бисер, который я оставил в ставке Мри-мы Нгомбе. Я не рискнул доверить им бумаги д-ра Ливингстона, так как было мало вероятности, что они попадут в Уньяньембе.

Первый мой маршрут лежал к Бангве — небольшому острову, который представляет самую северную часть суши у восточного берега, видимую из Кавеле, хотя благодаря очертаниям озера он находится всего на норд-вест-тен-вест — 3/4 к весту от этого города. Здесь я взял несколько пеленгов и, тщательно вычислив расстояние от другой точки наблюдения в Кавеле, оказался в состоянии по азимутам нанести на план видимые с обеих точек основные пункты со значительной точностью, так чтобы они могли послужить базой для исследования мною озера.

Незадолго до выхода в плавание для обследования озера я случайно узнал, что в Уджиджи находится жена одного из тех людей, которые, по словам Саида бен Салима, охотно одолжили бы мне лодку. Когда ей сообщили о моей просьбе, она сразу же согласилась, передав мне лодку в хорошем состоянии, хотя и без паруса. Первую лодку я назвал «Бетси», а вторую, которая должна была служить посыльным судном, — «Пикль».

Теперь пришла пора нанимать людей, от которых я мог бы узнавать названия разных пунктов в окрестностях озера и которые указывали бы места для ночных лагерей и служили бы переводчиками. Ко мне привели двоих, ходивших с Ливингстоном и Стэнли к северной оконечности озера. Но к важному делу найма, конечно же, приложили руку мутвале и ватеко и запросили в качестве вознаграждения больше, чем люди получили в оплату. Вследствие случившегося у меня приступа лихорадки, который длился два или три дня, эти парни, уверовав, что я — неудачник, отреклись от своих обязательств и отказались сопровождать меня.

Их жалованье и вознаграждение старейшин были мне возвращены по принципу «нет работы, нет оплаты». А три дня спустя я приобрел услуги очень приличных людей — Парлы и Регве, из коих последний был главным, но отнюдь не лучшим.

Сумма, которую они должны были получить за путешествие, составляла 17 с половиной долларов каждому, тогда как взнос старейшинам — 34. Цена, пожалуй, была слишком высока за услуги двух голых парней в течение двух месяцев. Ио следует помнить, что нецивилизованные страны всегда оказываются самыми дорогими для путешественника (хотя они могут и не быть таковыми для поселенца).

Во время моего пребывания в Уджиджи ко мне проявляли большую любезность купцы, которые часто присылали мне готовую еду; а Мухаммед бен Салиб подарил быка и полдюжины овец. Я, конечно, в свою очередь, отдаривал их и тем более был склонен это делать, что слышал об их дружеском отношении к д-ру Ливингстону.

Саид Мезруи ожидал из Уньяньембе караван с товарами, вымененными на слоновую кость. Но вне зависимости от того, прибудет этот караван или нет к моменту моего возвращения из плавания, он любезно согласился показать мне дорогу в Ньянгве.

Я должен упомянуть, что меня здесь посетили трое шутов (или менестрелей), которые ходили по стране вроде того, как ходят по Англии итальянские шарманщики, выискивая, кого бы они смогли истерзать своим шумом. У шутов были огромные погремушки, изготовленные из тыкв, наполненных галькой; ими они аккомпанировали своим песням и пляскам. Шум стоял оглушительный, когда такими погремушками гремели разом все трое. Ибо эти инструменты куда более громки, чем погремушки, которыми пользуются у нас в Англии загримированные неграми исполнители негритянских песен. Менестрели эти угостили меня бурными танцами и хороводами, которые вполне могли бы послужить оригиналами для нашего мюзик-холльного стиля. А песни — соло с хором — имели тот же самый аккомпанемент «Иа-йа!», каким пользуются наши «сценические негры».

Наконец 13 марта мне удалось выбраться с Бомбеем и 37 людьми, оставив на попечение Билаля остальных и некоторое количество товаров. Но поскольку командам были выданы бусы для покупки пяти пайков вперед, весь экипаж воспользовался случаем напиться с утра пораньше, так что только после полудня я смог их собрать или они смогли прийти в себя.

Своим флагманским судном я избрал «Бетси». Над неким подобием полуюта, которым лодка могла похвалиться, я соорудил плоский навес в надежде, что он послужит мне каютой. Навес, однако, оказался каким угодно, но только не водонепроницаемым, и счастье еще было, что я взял на борт палатку.

Легкий попутный ветер позволил нам поставить парус, и вечером мы пошли на юг мимо поселения Джумы Мерикани (о котором мне еще придется говорить дальше) в Укаранге и стали лагерем у мыса Мфомдо.

На следующий день, пройдя короткое расстояние вдоль красивой местности — небольших отвесных скал с нависшим над водой лесом (очень напоминавших мне Маунт-Эджкем[130]), я направился к берегу, дабы вытащить на сушу «Бетси»: через большую щель в ее корме проникала вода и портила груз. Когда дефекты были устранены, мы вновь двинулись в путь и разбили лагерь близ Угуньи.

Красоту берегов озера надо увидеть, чтобы в нее поверить. Живая зелень разных оттенков, яркий красный песчаник утесов и синяя вода образовывали сочетание цветов, в описании кажущееся безвкусным, но в действительности предельно гармоничное.

Здесь во множестве встречаются птицы: белые чайки с серой спинкой и красными лапками и клювом; черные, с длинными шеями анхинги, гагары, серые и белые зимородки, шоколадного цвета скопы[131] с белыми головой и шеей. А время от времени фырканье бегемота, длинная крокодилья спина, похожая на полузатопленную скалу, и играющие рыбы напоминают тебе, что вода столь же густо населена, как и воздух.

Ночью меня свалил сильный приступ лихорадки, однако на следующий день я попробовал продолжить путь. Тем не менее вскоре я обнаружил, что голова моя и стрелка компаса вращаются в противоположных направлениях, так что пришлось сдаться и разбить лагерь в Кабонго, на небольшом расстоянии от устья Малагараси к югу, где я и пробыл два дня, прежде чем достаточно окреп для того, чтобы взять пеленги. Лежа с этим приступом, я испытал весьма любопытные ощущения. Ночью мне показалось, будто я — это по меньшей мере 20 человек; все они больны, и все чувствуют то же, что и я. На другую ночь галлюцинации были более отчетливы, и я испытал полное ощущение раздвоенности. Мне казалось, что кто-то другой, второй я, лежит на другом борту лодки, и я отчетливо ощущал каждый пароксизм озноба и каждую вспышку головной боли, которые испытывает он. Я думал также, что чайник, полный холодного чая, который стоит на той стороне лодки, предназначен только для него. И когда в своих метаниях я перекатился к тому борту, схватил чайник и выпил его залпом, то захихикал при мысли, что другого жаждущего смертного лишил его части напитка. Несмотря на то что мысли мои путались, когда меня оставляли одного, тем не менее, стоило моему слуге подойти ко мне, я ухитрялся собраться и разговаривать с ним до некоторой степени разумно, хотя и чувствовал себя невыносимо.

Когда я начал поправляться, мы двинулись дальше и устроили лагерь у мыса Кебве. Команды моих лодок были не храброго десятка: гроза и небольшой шквал, случившийся утром, до того их напугали, что они отказывались плыть дальше, пока шквал не пройдет. Затем после часа хода на веслах мы добрались до глубокой бухты Мачачези. Тут струсили и лоцманы; они заставили меня разбить лагерь, потому что не хотели обходить мыс Кабого до следующего дня. Ведь они считали, что там обитает дьявол с женой! А люди, будучи суеверными в равной с ними степени, верили каждому слову этой истории.

Здесь примкнули к нам три небольших каноэ с какими-то ваджиджи[132], шедшими на юг, чтобы обменять рабов на коз. И когда — я узнал, что в этой группе находится и отец нашего Регве, то пришел к заключению, что наша остановка могла быть настолько же вызвана семейными привязанностями, насколько и суеверием.

На следующий день прошли Рас Кабого, не встретив Дьяволов — ни его, ни ее. Но лоцманы стояли рядом на носу каноэ, дабы сделать подношение этим злым духам.

Один держал протянутым весло, на лопасти которого были положены несколько обычных бусин, и оба вместе приговаривали примерно так (насколько точно это можно перевести): «Ты большой человек, ты большой дьявол, ты большой король, ты забираешь всех людей, ты убиваешь всех людей, ты теперь дай нам пройти невредимыми!» И после нескольких поклонов и жестикуляции бусы были брошены в воду, а страшный дьявол умилостивлен.

Тут находится как бы двойной мыс — одну вершину считают обиталищем дьявола мужского пола, другую — резиденцией его жены и поэтому верят, что это место вдвойне опасно.

Обогнув Рас Кабого, мы пошли по краю широкого залива, лежащего между ним и мысом Кунгве (самой южной точкой, видимой из Кавеле), затем прошли мимо основания высоких крутых холмов, спускающихся к воде, и остановились на ночь в великолепной небольшой гавани, в которую впадали две реки.

Ко мне начал возвращаться аппетит, и я распорядился, чтобы Самбо зарезал и сварил мне курицу. Однако, к моему удивлению, вдруг оказалось, что в лодке нет ни одной, хотя я сам давал Самбо бусы и ткань, чтобы он сделал запас продовольствия. Выяснилось, что, для того чтобы избавить себя от хлопот, он вместо кур купил двух коз, поскольку их легче было найти на базаре, тогда как кур можно было приобрести, только походив по деревне от дома к дому.

Едва ли кто-нибудь подумал бы, что бестолковость повара приведет его к дальнейшим глупостям. Но из его объяснения обнаружилось, что одну козу зарезали в тот день, когда у меня произошел приступ лихорадки. Когда же мясо испортилось, Самбо зарезал вторую козу на тот случай, чтобы иметь под рукой что-то приготовленное, ежели я почувствую себя лучше. Но, коль скоро это мясо тоже сделалось слишком «пахучим», чтобы его можно было есть, стало ясно, что на мою долю не выпадет ни единого кусочка от этих двух коз. По счастью, удалось уговорить ваджиджи продать мне хорошую дойную козу; а ее молоко в то время было для меня столь же питательно и нужно, как было бы мясо.

1, 3 — стрелы (ньямвези); 2 — отравленные наконечники стрел (ньямвези); 4 — нож-секач (Уджиджи); 5 — нож (Маньема)

В следующие два дня мы почти что обошли залив кругом. В первый вечер мы разбили лагерь у устья реки, рядом с тем местом, где высадился Стэнли, когда шел вместе с Ливингстоном к югу от Уджиджи на обратном шути в Уньяньембе. Здесь мы встретили несколько жалких туземцев, заявивших, что они в большом страхе перед отрядом ваньямвези — охотников за рабами, которые построили на берегу селение, откуда имеют обыкновение делать вылазки и тревожить всю окружающую область.

На второй день мне нанес визит глава этих работорговцев; он казался очень огорчен тем, что я не привез зерна и коз для продажи их в обмен на рабов. Туземцы, находившиеся в тот момент в моем лагере, убежали прочь в малодушном страхе, едва завидев приближающиеся каноэ работорговца, хотя я и заверял их, что, пока я здесь, им не будет нанесено вреда.

Я не упомянул многочисленные реки, мимо которых мы прошли во время этого плавания; описывать их — значило бы сделать данный отчет скучным до крайности. Реки эти приносят в озеро огромное количество воды и множество плавучих островов, в основном состоящих из растительности, подобных тому, по которому мы перешли Синди; но на некоторых были кусты и даже деревья. Облик этих островов самый необычный; их иной раз можно увидеть одновременно от 50 до 60. А на расстоянии они имеют поразительное сходство с кораблями под парусом.

23 марта мы обогнули Рас Кунгве и вступили в ту часть озера, которую до того не обследовал (да и не видел) ни один белый человек.

Глава 15

Выгодная покупка рабов. — Уличные акробаты. — Воинственная раскраска. — Плохая ночь. — Трусливые судовые команды. — Кабого. — Общественные развлечения. — «Краду» разум вождя. — Уголь. — Медовый демон. — Бедствие от лягушек. — Озеро расширяется. — Маси Камби. — Оптическая иллюзия. — Множество дьяволов. — Один из моих людей ранит себя. — Различия в лечении. — Забавная смазка для волос. — Вождь Макукиры. — Его одежда, — Жены. — Куклы. — Детское пристрастие к выпивке, — Изготовление тканей из хлопка. — Распространение работорговли. — Ватута. — Обычаи и одежда. — Близнецы

Рас Кунгве расположен — поблизости от самой узкой части озера, где оно не более 15 миль в поперечнике, и, обогнув этот пункт, мы пошли мимо огромных холмов, одетых деревьями, с хрустальными потоками и водопадами, сверкавшими по склонам. У подошвы этих холмов, особенно возле устьев потоков, есть множество небольших пляжей; некоторые из них — мелкий песок, а другие — угловатая галька, гранитная, кварцевая или из железной руды.

Пятна полей зерновых посреди джунглей обозначали убежища несчастных беглецов от охотников за рабами. Эти бедняги обречены на жалкое существование из-за того, что немногие сильные селения охотятся на своих более слабых соседей, дабы обменять их у купцов из Уджиджи на продовольствие, которое они слишком ленивы производить сами.

На ночь мы остались стоять в реке Луулуга близ деревни Киньяри, где ваджиджи, спускавшиеся вдоль берега к югу вместе с нами, продали свое зерно, масло и коз за рабов — единственный продукт этих мест — и повернули к дому.

Цена раба составляла от четырех до шести доти или две козы, и, так как в Уджиджи, где рабы стоили 20 доти, козу можно было купить за шукку — прибыли ваджиджи должны были быть огромны.

Я воспользовался случаем посетить деревню и обнаружил, что она среднего размера и состоит из конических хижин, окруженных тяжелым палисадом и рвом, через который к единственному входу вела одна-единственная скользкая доска. Над входом и на каждом углу палисада — тяжелые «вороньи гнезда» с добрым запасом крупных камней, готовых для швыряния во врага. А палисад был обит изнутри горизонтальными бревнами до высоты семи футов над землей, что делало его почти непробиваемым из мушкета.

Здесь в небольших количествах выращивается табак— это единственная попытка обрабатывать землю; иногда, когда им приходит фантазия, мужчины отправляются на рыбную ловлю. Но в том, что касается торговли и снабжения, деревня зависит единственно от торговли рабами.

В момент моего посещения деревни двое мужчин исполняли танец с разнообразными пантомимическими действиями, прыжками и перекувыркиванием, но в целом их старания выглядели очень вялыми и были лишены воодушевления и энергии. Когда они нашли, что достаточно поупражнялись для развлечения стоящих вокруг, то растянулись на земле, как будто совсем изнеможенные, и, делая вид, что умирают от голода, бросились к нотам какого-то человека, который, как ожидалось, дал бы им горсть или две зерна. Получив вознаграждение, они продолжили представление. Им аккомпанировали полдюжины мужчин, бивших в барабаны, и еще один, который бубнил нечто вроде речитатива.

Один туземец явился в боевой раскраске, дабы я мог им полюбоваться. На нем были надеты колпак и отвратительная маска из шкуры зебры; в руках он держал два копья и щит. Последний был пяти футов шести дюймов длиной и шириной в десять дюймов, с тростниковой ручкой в центре, и сделан был из пальмовой древесины, и, хоть хозяин и заявлял, что щит достаточно крепок, чтобы выдержать что угодно, он отказался его подвергнуть испытанию винтовочной пулей.

Ночью начался сильный шквал с громом и молниями, и я вышел удостовериться, надежно ли закреплена моя лодка. Все люди, за исключением Бомбея, устроились на берегу и использовали весла как каркасы для своих хижин; и я не предполагал выйти в плавание такой ночью и без людей и без весел. Пока я был занят проверкой швартовки, пошел сильнейший дождь, наполовину залив лодки водой; так что я поднял людей, чтобы вычерпать ее, и затем вернулся в свою хижину на корме «Бетси».

Но какая же грустная картина открылась моему взору! Мой навес почти что сдуло, и кровать, чертежи, книги и ружья — все было насквозь мокрое. Понаблюдав несколько мгновений эти унылые развалины, я собрал, что сумел, под свое непромокаемое пальто и, положив голову на колени, сидел как наседка над выводком цыплят.

Молния и гром были устрашающими. Одна молния ударила в воду рядом с лодкой, и за ней так быстро последовал удар грома, что они показались одновременными. Я был совсем оглушен грохотом и поначалу подумал, что молния попала в меня, ибо был настолько ослеплен ярким светом, что зрение не возвращалось ко мне больше получаса.

Как можно предположить, утро было весьма неприятное. И люди, лишившись присутствия духа, отказались двинуться из-за небольшого волнения озера. Но позднее, после полудня, мы отчалили и, пройдя рядом с холмами, с которых в озеро стекало много ручьев, стали лагерем в устье реки Лубугве.

Рано утром 26-го мы уже были в пути и прошли небольшой остров Килило, реку Луфунгу и мыс Катимба, где сделали привал, намереваясь двинуться дальше после полудня, если погода прояснится. Но легкая зыбь напугала моих доблестных матросов. Они сказали: «Озеро плохо, и каноэ снова ломаться» — и убедить их продолжать путь я не смог. Даже ваджиджи, которые всю свою жизнь прожили у озера, были так же плохи, потому что они принесли мне назад свою плату за наем, говоря: «Пусти нас обратно! Мы не хотим умирать». Чего бы только я не отдал за вельбот с командой с военного корабля на шесть недель! Тогда я был бы в состоянии что-то делать вполне удовлетворительно, вместо того чтобы ползать из залива в залив, не получая встречных пеленгов.

Лагерь на косе

Вся опасность, угрожавшая нам, проистекала из привычки здешних жителей ходить вдоль берега, почти касаясь скал. Туземцы настаивают на следовании этим курсом, а ежели налетает внезапный шквал, уходят под берег. Такая крайняя робость на самом-то деле ведет к опасности, хотя туземцы и не могут этого понять. Но ведь часто замечалось, что трусы в действительности рискуют больше и чаще попадают в беду, нежели те, кто мужественно смотрит фактам в лицо.

Холмы теперь становятся ниже и отходят дальше от озера. А 28-го мы прошли между островом Кабого и материком. Пролив длиной в две с половиной мили имеет у входа, где расположены песчаные мели, 300 ярдов ширины, а в середине он расширяется до полутора миль.

Мы высадились на остррове и от Жителей получили немного |рыбы в обмен на пальмовое масло, которое те очень любят. Остров густо заселен, (плодороден и хорошо обработан. А хижины, стоящие по одной на своих участках с посевами, в тени сикоморы или какого-нибудь другого лесного гиганта, вызывали ощущение мира и безопасности, чего нам недоставало со времени выхода из Кавеле. Напротив, на материке, находилась только деревня вождя. Как на острове, так и на материке много веерных пальм.

Здесь была масса птиц самых различных видов. По плавающим листьям лилий (ими была покрыта значительная часть поверхности воды) расхаживал красивый, тонко очерченный коричневый водяной пастушок с белой головой и шеей, разыскивая среди цветов насекомых для своего обеда.

В конце пролива песчаная коса почти соединяет остров с основной сушей, и здесь, среди массы тростника, была пристань. Несколько узких проток пропускали малые каноэ туземцев, множество которых быстро и бесшумно двигалось от одного пункта к другому. Наши же тяжелые лодки могли подойти к берегу лишь с большим трудом: их пришлось толкать и тащить волоком, ломая тростник с обеих сторон. А он рос настолько густо, что люди могли вылезать и толкать ложу, стоя на сломанном тростнике.

Вождя звали Понда, а название деревни — Карьян Гвина. Понда был одним из двух сыновей вождя, который раньше управлял (или претендовал на то, чтобы управлять) всем округом Кавенди. Но по смерти старика он распался на множество частей, и сыновья удовлетворились тем, что поселились на берегах озера. Через какое-то время они рассорились, и Понда, как слабейший, оставил брата владетелем 'прежнего селения и основал эту деревню — большую и хорошо укрепленную рвами и палисадами.

Жители весьма подозрительно относятся к тому, чтобы допускать чужих внутрь деревни. В самом деле, группа ваньямвези, посланных Мкасивой, вождем Уньяньембе, со скотом в подарок его дочери, вышедшей замуж за Понду, вынуждена была расположиться лагерем снаружи.

Отчасти, может быть, это произошло из-за того, что, к несчастью, по дороге варори украли у ваньямвези подарок Мкасивы.

Получив разрешение войти, я отправился в деревню и нашел, что она хорошо защищена и разделена на несколько частей внутренними (палисадами, расходящимися по радиусам от открытого пространства в центре.

По обе стороны от ворот, ведущих в жилище вождя, положены два бревна в виде скамеек для людей, ожидающих приема, а над ними — около 40 человеческих и полдюжины звериных черепов.

В деревне собралась толпа, смотревшая на двух безобразно уродливых старых ведьм, танцевавших под звуки больших барабанов, в которые били мужчины. Одежда старух состояла из весьма скудных поясов из луба, — пучков длинных волос (зебровых хвостов), привязанных к коленям и локтям, и колец с колокольцами вокруг лодыжек.

Вождь прислал мне немного кислого молока и муки, а я сделал ему небольшой ответный подарок, выразив надежду, что либо он меня посетит, либо я нанесу ему визит. Но вождь отказался от всякого общения, ибо, как я услышал позднее, полагал, что я — колдун, способный украсть его малый ум и оставить его полным идиотом, если получу возможность на него взглянуть.

Я повстречал здесь молодого мсуахили, с которым познакомился в Уньяньембе. Он явился торговать, так как слоновая кость была очень дешева: можно было купить фрасилу за 12 доти, но, хорошо поторговавшись, он получил две фрасилы за 18. Он горько жаловался на высокую цену рабов — 12 доти за девушку и 5 или 6 за ребенка были, но его мнению, непомерной ценой.

Не желая здесь оставаться до тех пор, пока он не избавится от всех своих товаров, мой знакомец хотел, чтобы я купил его ткань и прочие товары и перевез его в Уджиджи: его люди боялись дороги на Уньяньембе (по которой он пришел) из-за обилия на ней разбойников. Я в его ткани не нуждался, но сказал, что буду рад перевезти его в своей лодке. Но когда на следующий день мы ушли, то оставили этого мсуахили на берегу, ибо его носильщики-ваньямвези больше боялись опасностей озера, нежели угрозы подвергнуться нападению бандитов на суше.

Расчистив камыши, мы пошли вдоль пляжа под Карьян Гвиной, заполненного народом — купающимся, набирающим воду, следящим за своими рыболовными снастями или глазеющим на проходящие мимо лодки. Мы подошли затем к низким утесам, состоящим из гранита, порфира, песчаника и выветренной глины, со множеством оползней и гротов, образованных ударами волн, и вошли в Лугуву — под еще одни утесы, созданные линией больших холмов.

Ужас моих людей перед слабым ветром и волнением задержал нас здесь на целый день. Если же заставлять их идти дальше, они настроены бывали сделать все, что в их силах, для создания трудностей, дабы доказать, что они-де были оравы, возражая против похода.

Здесь было обилие бегемотов, крокодилов и обезьян, и, если бы не моя хромота, эта стоянка не была бы так утомительна. Но мои ступни и голени были покрыты нарывами, которые не давали мне пойти на охоту или даже покинуть лодку.

Выбравшись отсюда, мы прошли под почти отвесными скалами из песчаника и черного мрамора с белыми прожилками, а через некоторое время — мимо огромного пятна, которое, как я думаю, судя по слоистости, было углем.

Когда люди с Восточного побережья увидели это, они воскликнули: «Макаа марикебу!» («Судовой уголь!»). Толщина главного пласта, который лежал на вершине синклинальных кривых породы, у которой антиклинали были размыты, была от 15 до 18 футов. Хоть я и не мог получить образец угля именно из этого места, мне впоследствии дали некоторое количество его, происходившее из Итавы — на той же широте и на небольшом расстоянии к западу от озера. Это, несомненно, был легкий битуминозный уголь[133].

Пройдя несколько речек и потоков, мы дошли до оконечности скал у реки Макапьязи. Здесь, сказали проводники, есть большое количество меда, но, так как мед находится под защитой злого духа, ничего собирать нельзя, иначе дух причинит нам какой-нибудь вред. И ни одного из людей не удалось уговорить собрать хоть сколько-нибудь.

Едва мы причалили, я заметил в траве чешуйчатую спину крокодила и, схватив винтовку, всадил в него две пули, убив на месте. Когда вокруг него расчистили траву, оказалось, что это лишь маленький крокодил — длиной около четырех футов.

Бегемоты не давали нам спать всю ночь, храпя и фыркая; но наши костры не позволили им набраться смелости, чтобы войти в лагерь. Судя по количеству следов их копыт, мы, должно быть, стали на их излюбленном мосте выхода из воды: следы вели вверх прямо по крутому склону, по которому, казалось бы, таким неуклюжим животным пс вскарабкаться.

Помимо беспокойства, причиняемого «речными лошадьми», нам досаждали еще и лягушки, непрерывно квакавшие всю ночь напролет. Кваканье некоторых из них напоминает шум, производимый конопатчиками или клепальщиками, тогда как другие — побольше или поближе — издают звуки, более похожие на шум ковки, а еще одни трещат как дрель с трещоткой; при небольшой доле воображения нетрудно себе представить, что находишься на верфи.

На следующее утро мы прошли деревню брата Понды и, так как сзади надвигался сильный шквал, спаслись за небольшой песчаной косой с полудюжиной хижин на ней. Жители разбежались со своим добром и пожитками, когда увидели, что мы подходим. Ибо, хотя поперек косы и был построен мощный палисад для защиты с суши, со стороны озера деревня была полностью открыта.

После шквала начался долгий проливной дождь, и мы пришвартовались на ночь. Кое-кто из людей отправился в соседнюю деревню в поисках продовольствия, и там они обнаружили жителей, напуганных нашим приближением, так как приняли нас за (рабов арабов, используемых для охоты за рабами.

Ни тогда, ни на протяжении еще нескольких дней продовольствия мы не получили, а так как запас зерна, закупленный в Уджиджи, испортили непрерывные дожди, мы начали испытывать голод. В устье реки Мусам-вира (через которую сбрасываются в Танганьику воды Ликвы) мы сделали следующую остановку посреди группы песчаных островов, покрытых травой. Какие-то люди, занятые здесь рыбной ловлей, завидев нас, попытались убежать. На сей раз нас приняли за сторонников Мирамбо, чье грозное имя дошло и до этих далеких мест.

Несколько лет назад эти острова были частью обширной возделанной и обитаемой равнины. И в течение дня мы плыли между пнями и над местами расположения многих старых селений. В соответствии со сведениями, какие мне дали проводники, озеро постоянно наступает на берега и увеличивается в размере[134]. И в Кавеле я заметил, что со времени пребывания Бертона полоса шириной более 600 ярдов оказалась смыта на протяжении трех или четырех миль.

Хотя здесь и валялось множество больших вершей, никакой пищи мы не смогли добыть. Немногие рыбаки рассказали нам, что все население ушло в другие места из-за — постоянного смыва берегов озера. И действительно, поручение, которое их сейчас привело на остров, заключалось просто в том, чтобы собрать рыболовную снасть, которую бросили, когда состоялся переезд.

Во время плавания на следующий день прошли еще одно обиталище дьявола. Проводники произнесли речи и сделали обычные подношения, с той лишь разницей, что помимо бросания в воду некоторого количества соли посыпали ею и свои головы. Имя дьявола — Мусамвира; на мой вопрос, почему же он не обитает на реке с таким названием, мне ответили, что иногда он туда отправляется, но обычное место его обитания находится как раз позади холма, где состоялись приношения.

На следующее утро мы подняли было парус, чтобы идти на юг, к Маси Камби, где мы надеялись достать какого-нибудь продовольствия. Но поскольку ветер был довольно шквалистый, мои люди стали так нервничать, что мне пришлось позволить спустить парус. Тогда они настояли на том, чтобы идти под самым берегом, и в конечном счете должны были грести против ветра, вместо того чтобы с хорошим бризом идти напрямую.

Все входы в Маси Камби были закрыты, а «вороньи гнезда» при нашем приближении заняли воины. Поэтому мы устроили лагерь на небольшой песчаной косе, где было несколько рыбачьих хижин на сваях. Но ветер и волнение впоследствии настолько усилились, что нам пришлось перебраться на материк.

Здесь мы пробыли день, чтобы достать продовольствия; но единственной нашей наградой было небольшое количество сладкого картофеля и бобов. После обеда я застрелил большую лепидосирену, которую туземцы называют «синга»[135]; но она была столь отвратительна на вид, что никто не пожелал до нее дотронуться, а жители сказали, будто она ядовита.

Оставив эту деревню, мы обогнули Рас Млимбве — мыс, образованный огромными массами гранита, нагроможденными друг на друга в самом диком беспорядке и выглядящими так, будто какое-то племя титанов начало строить волнолом.

Рано утром сразу же после выхода наблюдалась в высшей степени любопытная оптическая иллюзия. Вершины гор к западу от озера выглядели совершенно так, как будто покрыты снегом. Но, пока я удивлялся и упорно смотрел на них в бинокль, белизна начала исчезать, и тут я обнаружил источник иллюзии.

Почти горизонтальные лучи восходящего солнца отражаются нижней поверхностью облаков вниз — на верхушки тор, которые вследствие этого выглядят совсем белыми по контрасту с нижними частями, которые все еще остаются в глубокой тени. Возможно, что многие сообщения о горах со снежными вершинами могут быть отнесены за счет этой причины.

За мысом Мпимбве во всех направлениях много скал как раз на уровне воды, и проходить через них — опасное предприятие.

Около полудня мы разбили лагерь на северной стороне мыса Камбемба (неподалеку от которого лежит маленький остров того же названия), и вскоре после размещения я услышал крик, будто в лагере находится какое-то дикое животное. Выйдя со своей винтовкой, я обнаружил, что поблизости был какой-то буйвол, но его сразу же спугнул шум.

Ставя винтовку на место около центрального шеста палатки, я случайно разрядил свой дробовик, который тоже висел на шесте. Голова моя была рядом с дулом, и, естественно, пламя и звук выстрела заставили меня отскочить назад, причем я упал, споткнувшись о кровать, сильно поранил голову и был оглушен. Признаюсь, я, пожалуй, подумал, что застрелен, но, услышав, как слуга крикнул: «Бвана амепигва!» («Хозяин застрелился!»), поднялся и обнаружил лишь содранную во время падения кожу на голове. Слуга, увидев меня лежащим в оглушенном состоянии, с кровью, текущей из головы, был уверен, что я убит. Но единственным ущербом была дыра в вершине палатки, где Заряд Проделал себе выход.

Местность здесь состояла из больших масс гранита и затвердевшего песчаника, внедренных главным образом в очень мягкий красный песчаник, который, легко поддаваясь водной эрозии, оставляет твердые породы стоять сами по себе.

Танганьика, видно, располагает более чем только своей собственной долей дьяволов, ибо в Камасанге мы прибыли к жилищу еще одного. Ваджиджи, как обычно, засвидетельствовали свое почтение, приговаривая: «О дьявол, дай нам доброе озеро, мало ветра, мало дождя; дай каноэ идти легко, идти быстро!»

Встречалось много островов, вынесенных реками: они напоминали больше острова на Миссисипи, нежели обычные массы плавающей растительности, а на одном (около четверти мили в диаметре) было несколько маленьких деревьев.

На месте нашего лагеря были заметны признаки недавнего земледелия и отметины там, где стояло несколько хижин. Я спросил, где же люди; ответом было, как обычно, «убиты, в рабстве или разбежались».

Когда пройдешь Рас Катанки с небольшими скалистыми вершинами на нем и деревню Масаига, восточный и западный берега озера сближаются. Это, я думаю, и есть сужение Ливингстонова «озера Лиемба»[136].

Всю команду охватила трусливая паника из-за того, что я поднял парус на ветре перед началом грозы, чтобы добраться до Чакуолы, дабы стать лагерем, прежде чем начнется дождь.

Туземцы на двух каноэ при пашем прибытии пришли в ужасный испуг, и, в то время как немногие остановились и изготовились к бою, большинство разбежалось. Но мы быстро восстановили доверие и купили у них немного рыбы. Теперь проводники-ваджиджи попросили ткани на одежду, что они рассматривали как обычный подарок. И хотя им уже было хорошо заплачено, я подчинился их требованию, так как они были весьма полезные люди.

Пройдя 9 апреля мыс Чакуола — вблизи него породы образованы чем-то вроде швейцарского песчаника, выглядящего так, как будто сначала это была жидкая глина, перемешанная с мелкими камнями, — мы пришли к реке Чакуола и островам Макакомо, которые, как мне сообщили проводники, еще на их памяти были частью материка. Капупиа, султан этих островов, — вождь довольно значительный.

Селение Китата на оз. Танганьика

У мыса Макурунгве скалы состояли из массивов гранита в 70–80 футов высотой с отвесными краями. А на острове Ковенга кругом были разбросаны в совершенном беспорядке здоровенные глыбы.

Когда мы причалили, женщины и дети убежали в джунгли, а мужчины приготовились к бою; каждый держал наготове свой лук и полдюжины стрел и еще около 20 стрел в колчане.

Шквалы и дождь на протяжении ночи и штормовое утро задержали наш отход. А в начале сборов один из аскари, садясь в лодку, случайно выстрелил в себя. Пуля вошла под правой рукой и, пройдя где-то рядом с лопаткой, перед нею или позади, вышла наружу у нижнего внутреннего угла этой лопатки. Аскари был так тучен, что трудно было определить, как пошла пуля; но легкое не было задето, так как воздух из раны не выходил.

Я сделал два тампона из батистового носового платка и перевязал раненого, прибинтовав руку так, что он не мог ею шевелить; и хотя он потерял много крови, вся она была венозная и скоро остановилась. После того как я дал ему немного морфия, чтобы заставить уснуть, приятели раненого не согласились с моим лечением и дали ему попить горячей воды, дабы, как они оказали, удалить из его желудка дурную кровь. После этого его начало сильнейшим образом рвать, и снова началось кровотечение.

Я постоянно предостерегал людей против ношения своих ружей заряженными. Но тем не менее этот дурень вдобавок еще пользовался своей винтовкой как отпорным крюком, держа ее за дульную часть и зацепляя планшир лодки курком!

В селении Китата, должно быть, не было привозной ткани: жители носят шкуры, ткань из луба или хлопка собственного производства. Люди подвязывают свою одежду у пояса веревкой толщиной в мизинец, аккуратно (переплетенной латунной проволокой. Волосы их иногда смазаны маслом, к которому примешана красная земля, что придает им такой вид, как будто они окунали головы в кровь.

Следующий наш лагерь был в Макукире, на реке того же названия; тогда я страдал от сильной боли в глазах и был слишком болен, чтобы брать пеленги. Макукира — большое селение со рвом, частоколом и наружной насыпью.

Вождь был сильно смазан жиром, на груди у него — полоса сажи, и носил он тиару из леопардовых когтей, корни которых покрашены красным, а позади нее — пучок жестких беловатых волос. Наряд его завершали пара передников из леопардовых шкур, несколько колец желтой травы под коленями, кольцо из софи на каждой лодыжке и мухобойка с ручкой, покрытой бисером. А кроме того, во все рубцы его татуировки была втерта сажа.

Жены вождя (одна из которых выглядела очень мило) заняты были заготовкой для него помбе; налив немного помбе в калебасу и долив в нее горячей воды, одна из них села на табурет рядом с мужем. Затем она поставила калебасу себе на колени и держала ее, в то время как супруг сосал содержимое через камышину. Вождь любезно прислал мне немного этого напитка, но я был слишком нездоров, чтобы его отведать.

Девушки, не имеющие детей, часто делают кукол из калебасы, украшенной бисером, и привязывают их за спиной тем же манером, как в их стране обычно носят детей.

Детей кормят грудью до возраста двух-трех лет, и я видел одного младенца, сосавшего попеременно то естественный источник пищи, то камышину с помбе. Так что можно сказать, они буквально впитывают вкус к помбе с молоком матери.

Вождь и его жены пользуются посохами с набалдашником; бисер и проволока — общепринятые украшения.

Далее мы отправились в Кирумби на реке Мивито; здесь вырабатывают ткань из хлопка — почти треть населения носит платье из тканей туземного производства. Это грубая материя, чем-то похожая на рогожку высшего качества, а узоры — клетка в стиле больших пастушьих пледов с черными полосами около края; все ткани с бахромой.

Поскольку я заметил берег у оконечности озера, то надеялся, что грести еще один день — это все, что было бы необходимо до поворота. Но мы нуждались в продовольствии, так как мелкие селения давали недостаточно, и даже Макукира «вычерпана» была полностью. Став в этот вечер лагерем у деревни на реке Кисунги, мы еще раз разочаровались, обнаружив, что продовольствие скудно и дорого. Когда во время своего последнего путешествия здесь был д-р Ливингстон — всего 15 или 16 месяцами раньше! — провианта, как мне рассказали, было в избытке, и жители имели много коз. Однако отряды ваньямвези и прочих угнали не только коз, но также и множество людей.

Работорговля во внутренних областях расширяется и будет продолжаться, пока либо не будет подавлена твердой рукой, либо не умрет естественной смертью из-за полного уничтожения населения. В настоящее время события идут, скорее, к депопуляции, так как арабы, всего несколько лет как проникшие в Маньему, уже располагают рядом с Ньянгве поселением, откуда отряды для охоты за рабами могут продвигаться дальше.

Главный вождь этих мест живет в четырех днях пути в глубь страны; но в Микисунги есть вождь по имени Мпара Гвина, которому я нанес визит. Был он стар и совершенно беловолос; должность его, видимо, не была доходной, потому что одевался он определенно хуже остальных жителей. Лоб и волосы он вымазал ярко-красным, желтым и белым порошком — пыльцой цветов. Племенной знак из рельефных разрезов образовывал пятно на каждом виске, а на лбу у вождя была повязка из бисера.

Когда я явился в гости, вождь вместе с еще одним мужчиной деловито прял хлопок, в то время как их жены и дочери сидели неподалеку, выбирая семена из только что собранных коробочек. Волокно лежало кучами возле вождя и его приятеля, которые с веретенами в руках выделывали из него пряжу.

Их деревянные веретена имели примерно 14 дюймов в длину и около полудюйма в диаметре; грузом служил кусочек изогнутого дерева, помещенный в полудюйме от верхушки, где был укреплен маленький проволочный крючок.

Сначала большим и указательным пальцами из хлопка формуют своего рода грубую ленту длиной примерно в пол-ярда, а затем зацепляют за веретено, которое для придания ему быстрого вращательного движения катают по правому бедру. Пряжу держат в левой руке (веретено свисает с нее), а правые указательный и большой пальцы используют для предотвращения каких-либо неправильностей в толщине нити. Когда вся длина ленты спрядена, нить отцепляют и наматывают на веретено, заготовляют новую партию хлопка, закрепляют и прядут тем же способом. Пряжа, ссученная таким путем, хоть и груба, но весьма прочна и поразительно правильной толщины. Впоследствии ее наматывают на палки около четырех футов длины, используемые при тканье как челнок.

Профиль жителей красив; нос — почти римский, но крылья носа у всех вывернутые. У некоторых голова целиком покрыта софи, или глиняными бусами из обломков трубочных чубуков: каждый обломок нанизан на отдельный пучок волос — устройство, которое, должно быть, очень неудобно и вовсе не располагает к себе зрителя, будучи слишком похоже на чешую.

Те, кто не может себе позволить бусы, имитирует моду, собирая свою шевелюру в шарики и смазывая их жиром до такой степени, что отдельные волоски различить невозможно.

Прически вагухха и других народов

Довольно широко распространено ношение на ногах и руках колец из травы, сделанных при помощи аккуратно окрученной или заплетенной упинза (коры пальмиры). Их луки — с бахромой из длинного волоса на одном или на обоих концах и обшиты поверху, а помимо того вокруг них обмотана запасная тетива. Стрелы разной длины, они без перьев и неотравленные, а все ножи именит фирму Острия копья.

Некогда здешние жители выращивали много зерна. Но ватута перебили у них большую часть мужчин, и незначительная часть этого племени, которая ®се еще оставалась в окрестных джунглях, существовала теперь целиком за счет охоты и грабежа, не обрабатывая землю и не строя жилищ. Мотыги, какие я у них видел, очень широки, превосходя размерами обычные садовые лопаты.

Могу сказать, что здесь различные племена употребляют префикс «ба-» вместо «ва-» — например, бафипа, батута[137].

Изредка в глубину страны «проходят арабы, но больших лодок здесь не бывало много лет, а паруса жители никогда не видели до прихода «Бетси».

Выйдя рано утром 15 апреля и пройдя реки Мундевли и Муомеса и селения Касангалова и Мамбема, мы начали терять из виду страну скал. С наружной стороны острова Полунго были огромные массы породы, разбросанные и нагроможденные самым фантастическим образом большие нависающие глыбы, качающиеся камни, обелиски, пирамиды и вообще камни любой формы, какую только можно придумать. Все заросло деревьями, выступающими из каждой трещины или любого места, где застряла почва; а с них свисали лианы в 50 или 60 футов длиной, и через эту бахрому порой виднелись гроты и пещеры.

Великолепное озеро с его вздымающейся грудью купалось в сиянии тропического солнца, и трудно было представить себе, что сцена эта реальна. Она казалась предназначена для какого-то великого превращения в пантомиме, и ты почти что ждал, как раскроются скалы и появятся эльфы и феи.

Когда я перестал любоваться чудным видом — все было тихо, без признаков жизни, — вдруг длинные лианы начали шевелиться и стали видны какие-то коричневые предметы, следующие один за другим. Это была стая обезьян, качавшихся на лианах и превзошедших бы на летающей трапеции Леотара[138]. Тут они остановились и, вися на одной лапе, затрещали и затараторили при виде странного зрелища — лодки. Вскрик — и они исчезли быстрей, чем появились, а катящееся эхо по своей громкости почти равно было грому.

В иных местах малейший толчок землетрясения заставил бы тысячетонные массы низринуться с высоты, неся с собой разрушение.

На месте лагеря росли большие кусты хлопчатника, по видимости дикие, но, возможно, раньше это была росчисть. Утесы были из мела или очень белого известняка, расколотого вертикально: линии раскола были такими острыми, как будто их прорезали ножом.

Исключительно трудно оказалось содержать в порядке карту, потому что проводники самым ошеломляющим образом изменяли названия и то именовали остров мысом, то мыс островом. Мои же мысли были не самыми ясными после стольких приступов лихорадки и приема такого количества хинина.

Мы подошли теперь к спорным землям между Уфиной и Улунгу. Отчалив 16 апреля, обогнули низкий мыс с утесами, которые выглядели точно так, как если бы их построил человек. Эта особенность присуща именно только мысу — дальше от берега скалы были совсем другими. Пласты тоже были столь правильной формы, сколь это возможно; и там, где они оголены, они дают совершенно гладкую неразорванную поверхность, так что, я полагаю, они состоят из бесчисленных мелких слоев.

Здесь находилась брошенная деревня, и я видел несколько других, которые были оставлены из-за того, что в них кто-то умирал[139].

Ремесленные поселения по образцу французской миссии в Багамойо — обучающие ремеслам и земледелию — были бы, видимо, правильной линией миссионерской деятельности в этой стране.

После полудня, когда мы стояли лагерем в Лунгу, началось затмение. Солнце скрылось в облаках, а когда вновь стало светло, шел дождь и образовались две радуги самой законченной формы. Они на три минуты поблекли из-за затмения, а перед заходом солнца снова появились на несколько минут.

Уменьшение освещенности было весьма ощутимо, и кое-кто из моих людей воспользовался этим случаем, чтобы украсть семь коз, принадлежавших людям, живущим поблизости. В краже были замешаны слишком многие, чтобы можно было найти действительных виновников, но я отослал коз обратно вместе с подарком из бисера для хозяев. Если бы украли только одну, ее, вероятно, зарезали бы и съели вне лагеря. Я ничего бы об этом не узнал, и в умах жителей осталось бы не очень лестное мнение о белых людях.

Теперь напротив нас на западном берегу лежала земля, и мы явно находились у южной оконечности озера.

Но здесь был узкий рукав, поднимающийся примерно на 20 миль и оканчивающийся массой травы, через которую не могут пройти лодки; в этом месте в озеро впадает река под названием Кирумбве.

Завидев селение, вся команда немедля захотела остановиться ради продовольствия, хотя два дня назад был заложен недельный запас провианта. Мы всего два дня как вышли, и лодки были основательно загромождены мешками зерна, сладкого картофеля и бананов, так что я не поддался этой лености и пустым отговоркам.

Мы прошли мыс Ямини с высокими скалами, имеющими вид разрушенных укреплений. Нет сомнения, что это естественные образования, так как время от времени показывались огромные неправильные глыбы. Но разрушенные города Центральной Америки имеют во многом такой же вид, поскольку они вовсе не велики и сменяются массами скал.

Мы должны были бы в этот день добраться до большого селения прямо перед нами. Но люди упорно гребли так скверно, что я не смог больше оставаться в лодке и стал лагерем.

Мелкие заботы неимоверно усугубляют тяготы путешествия. Настоящие хлопоты и трудности встречаешь как нечто само собой разумеющееся. Но ленивые люди, желающие остановиться, когда есть все для хорошего рабочего дня, повар, который говорит, что обеда нет, когда ты голоден, и постоянные помехи — все это тебя раздражает и испытывает характер более чем достаточно.

Большим утешением, однако, была трубка, и я велел своему слуге приносить мне ее всякий раз, как он услышит, что я на кого-то набрасываюсь.

С момента выхода из Уджиджи работа была очень утомительна из-ea постоянного, непрерывного внимания, которое требовалось, чтобы избежать ошибок, нанося на карту различные пункты, и заставить людей понять мои вопросы. А после всего я вынужден был все подтверждать собственным наблюдением: мне так часто говорили что острова — это мысы, а мысы — острова! Как пример смутности представлений этих людей могу упомянуть, что, увидев впервые высокую землю у южной оконечности, я получил сведения, будто это — большой остров под названием Кахапионто, и попытался его закрепить счислением. Подойдя к нему, я обнаружил, что он Сонсом маленький, с примерно полудюжиной человек на нем.

Проводники никогда не были в состоянии назвать место, не подойдя к нему вплотную, и имели весьма слабое представление о положении земли, к которой множество раз причаливали. Знания локальные великолепны, но туземцы, видимо, не способны схватить общую картину. Проводники таращились на мою карту и считали ее чудеснейшим произведением; когда же я сказал, что люди в Англии будут знать форму и — размер Танганьики, названия и местоположение рек и селений при (посредстве этой карты, проводники, я склонен полагать, посчитали меня волшебником. То, что я рассказал о затмении до того, как оно случилось, произвело на них большое впечатление.

Я обнаружил, что предполагавшийся «длинный рукав» — это миф; но полагаю, что в озеро в нижней его части впадает река значительных размеров с густо заросшим травой устьем[140]. Тинги-тинги — это название поросших травой мест в устьях рек и иных, если трава слишком густа для прохода через нее лодок, но недостаточно плотна, чтобы люди могли по ней идти. Синди называют эти места, когда орава выдерживает вес человека. По этой причине река близ Угаги называется Синди; но они также и о других реках говорят как о синди. Например, о Кирумбве говорят, что она тинги-тинги с небольшим числом синди.

Вскоре после отправления мы пришли в другую Касангалову на реке Кова (имя здешнего султана — Конгоно) и здесь впервые после выхода из Уджиджи увидели мичикичи, или масличные пальмы[141].

Деревней владели ватута, а законные обитатели бежали в холмы. Все мужчины-ватута носят луки и стрелы, короткие копья для бросания или для рукопашной, палицы, небольшие топоры и овальные щиты из шкуры размером четыре фута на два фута шесть дюймов. Даже маленькие мальчишки носят тяжелую палицу.

Многочисленные ватута, очень черные и нагие, вышли узнать, что нам нужно, но казались по отношению к нам очень дружелюбными, невзирая на то что по характеру они совершенные разбойники.

Ватута растягивают мочки ушей подобно вагого, втыкая в них кусочки тыквы и дерева, иногда украшенные бисером. Женщины носят маленький кожаный передник, а вторую кожу помещают сзади, в манере скорее причудливой, нежели приличной, ибо, закрывая верхнюю часть ног, она оставляет другую часть тела вполне открытой. Эти задние фартуки скроены так, чтобы лоскут, иногда украшенный бисером, отворачивался вниз, дабы полностью оставить открытым вид сзади. Стало быть, показывать эту часть модно. Быть может, их цель — доказать, что у них нет хвостов.

Те, кто может себе это позволить, носят вокруг головы широкую повязку из разноцветного бисера, а другую — вокруг пояса. В некоторых случаях волосы выбривают ниже бисерной повязки, носимой вокруг головы, в то время как им позволяют густо расти выше ее, что имеет такой же вид, как меховая шапка или килмарнокская шотландская шапочка.

Туземцы стачивают два верхних передних резца, — а некоторые и все резцы — и вырывают два центральных нижних. Племенной знак, видимо, вертикальная линия посреди лба и две на висках, иной раз продолженные до подбородка.

У кое-кого из мужчин есть огромные тяжелые копья, обычно используемые при охоте на слонов. Комель толще остальной части древка и делается из черного или эбенового дерева — для большего веса.

Вапимбве[142] и ватонгве[143] живут в Уфипе, перемешавшись с бафипа. Ватута[144] и вапимбве живут в Улунгу как дикие народы, с разными вождями, но все эти вожди — союзники ватута. Китимба — вождь всех ватута.

Ватута добывают средства к жизни охотой и поселяются в любой деревне (как они сделали в этой), пока не съедят у своих жертв все продовольствие, а хижины их не сожгут как топливо. Затем они совершают набег на другую и повторяют эту игру. Никто из законных обитателей не пытается сопротивляться; спасения ищут в бегстве, ибо война с ватута означает истребление всех без разбору.

Здесь впервые в Африке я увидел женщину с близнецами[145].

Глава 16

Гончарное искусство. — Мои люди смелеют. — Акалунга. — Вождь. — Туземные представления о Португалии. — Зернохранилища. — Странное уродование женщин. — Украшения. — Лувазива. — Гориллы. — Земледелие на склонах холмов. — Пауки. — Москиты, нарывы и сбитые ноги. — Забастовка. — Горячий ключ — Прически вагухха. — Идолы. — Луку го. — Возвращение в Уджиджи. — Письма из дома. — Мои люди наслаждаются свободой. — Мнение арабов о Луалабе. — Боязнь купцов-конкурентов. — Ревность Бомбея. — Стоимость вырубки дерна в Лукуге. — Я устраиваю публичные чтения. — Поджог. — Домашние ссоры. — Снова оргии. — В путь!

Покидая Касангалову 19 апреля с целью пересечь озеро и пойти на север вдоль другого берега, я с удовольствием узнал, что поблизости нет места для лагеря. Поэтому людям придется хорошенько грести весь день, хотят они того или нет.

Уходить пришлось с хлопотами из-за тинги-тинги, так как лодки застряли в сотне ярдов от берега на глубокой воде. Нам пришлось ходить взад-вперед на малых каноэ, из коих некоторые перевернулись, причинив более развлечения, нежели вреда, а потом какое-то расстояние отталкиваться шестами.

Горы на юго-западе столь обрывисты, что выглядят почти утесами; среди холмов много ущелий, образованных оползнями и водопадами.

Мы расположились лагерем на очень пересеченном участке, который явно заливался в паводок. Но место, где катаются бегемоты, обеспечило ровную площадку для моей палатки. Утесы состояли из красного песчаника наверху и светлоокрашенного гранита у основания.

Дожди теперь, казалось, прошли, хотя я все еще видел ливни среди холмов и слышал порой гром, а ночи были облачными, не дававшими возможности делать наблюдения.

В Кисунги я очень заинтересовался работой горшечницы. Сначала она растолкла пестом, какие они употребляют для толчения зерна, достаточно глины с водой для изготовления одного горшка, пока не образовалась совершенно однородная масса. Затем, выложив ее на плоский камень, ударила по ней кулаком, дабы сделать углубление в середине, и придала массе грубую форму руками, держа их все время мокрыми. Потом женщина загладила следы пальцев соломой, отполировала горшок кусками тыквы и дерева (тыква придала ему надлежащую кривизну) и, наконец, нанесла на него орнамент остро заточенной палочкой[146].

Я подошел посмотреть это изделие, желая узнать, как его снимут с камня и отформуют днище, и обнаружил, что днище еще не отформовано. Но после того как посудина сохла в тени четыре-пять часов, она стала достаточно затвердевшей для того, чтобы ее можно было осторожно обрабатывать — тогда-то в нее и вделали днище. С начала замешивания глины до того, как горшок (вместимостью около трех галлонов) был отставлен в сторону для сушки, прошло 35 минут, а снабдить его дном заняло, быть может, еще 10.

Очертания горшка очень изящны и удивительно правильны; они напоминают амфору из Виллы Диомеда в Помпеях.

Вскоре после отхода из лагеря мы прошли устье Лугуву, довольно значительной реки с хорошим течением, обесцвечивающим воду на заметном расстоянии от устья. Много небольших оползней и сочащейся из склонов холмов воды.

Добавочная работа в течение дня, по словам людей, совсем их обессилила. Итак, я рано разбил лагерь в месте, явно часто посещаемом слонами: некоторые деревья были совсем отполированы от трения слонов об них после купания. Во время движения под парусом у самого берега мы заметили на пляже слона, очевидно спустившегося искупаться. Я зарядил винтовку пулями с твердым наконечником и велел всем людям убраться под планшир и молчать, оставив одного спать на баке (так как я опасался, что он наделает шума, будучи разбужен). Но прежде чем мы подошли на дистанцию, малый этот самым досадным образом проснулся и, завидев слона, завопил во весь голос: «Тембо, бзана!» («Слон, хозяин!») — и тембо ушел в джунгли, хлопая своими большими ушами, как кролик, удирающий в свою нору.

Ночью был очень сильный гром, и эхо превзошло все, что я когда-либо слышал.

Мне удалось дойти до Кипимбве, хотя волнение и прибой были сильнее, чем я видел раньше, так как ветер дул прямо на берег — открытый пляж без травы. К счастью, люди больше не обращали внимания на то, что вначале вызвало бы у них отчаянный страх.

Посетив Акалунгу[147], я обнаружил, что это одно из самых крупных селений, какие я видывал в Африке. Вождь Мириро был очень старый человек с большой белой бородой, но со сбритыми усами и бакенбардами. Здесь находилось некоторое число арабских рабов и вангвана[148], приехавших для торговли, а также один мрима, который покинул Багамойо вскоре после нас, а Уньяньембе — одновременно с нами. Он отправился прямо сюда, переправившись через озеро в ставке вождя Макакомо, и прибыл около месяца назад.

Многие женщины здесь одеваются по той же моде, что и женщины в Касангалове; но купцы привозят сюда и некоторое количество ткани. Часть жителей носит небольшие шапочки из бисера.

Старый Мириро нанес мне визит, надевши феску (вместо грязного носового платка, который он обычно носит) и мантию из красной и черной индийской ткани. Его очень удивили казнозарядные ружья и револьверы, он пожелал получить от меня в подарок ружье, а также чтобы я остался починить музыкальный ящик. Хоть он и король, но поступил не по-королевски, не отдарив меня за очень хорошее сукно, какое я ему послал. Однако он казался дружественным и заверял меня, что тот год, в котором к ним пришел первый белый человек, всегда будут вспоминать как великий год.

Продовольствия для людей было много, но я не смог получить яиц, кур, молока или спелых бананов; последние варят и едят, когда они зелены.

Один из ваньямвези начал говорить о португальцах, сказав, что это народ, подобный вазунгу[149], он живет на побережье и у него два короля. Главный король — женщина по имени Мария (явно Пресвятая дева), и у португальцев есть дома с ее изображением. Второй король — Мвенепуто (африканское название португальского короля).

Заслуживают упоминания местные зернохранилища. Их строят на столбах, поднимая полы на высоту около трех футов от земли. Они имеют в диаметре от 4 до 12 футов, а некоторые из более крупных могут быть 20 футов высотой, не считая коническую крышу. Хранилища для старого зерна оштукатурены и под свесом крыши имеют маленькое отверстие для доступа внутрь, к которому добираются по стволу с зарубками, используемому в качестве лестницы. Те же, что служат для свежего зерна, делаются из камышин длиной футов в 11, расположенных на расстоянии в два дюйма одна от другой, и опоясаны обручами из того же материала через каждые два или три фута; таким образом, создается свободный сквозной поток воздуха и предотвращается напрев зерна.

У многих женщин здесь и в Касангалове нет сосков на грудях, а только углубление. Я был несколько удивлен, но мне сказали, что такими рубцами они покрывают себя ради украшения. Я все же полагаю, что эта операция слишком болезненна, чтобы калечить себя добровольно, и предположил, что это могло бы быть наказание; у меня все еще есть сомнения по сему поводу. Могу заметить, что таким способом обычно бывают изуродованы те, что лучше всего на вид.

За небольшую плату в четыре нитки бисера здесь изготовляют прелестные маленькие гребешки из слоновой кости. Когда ими не пользуются, их носят в волосах как украшение, и они хорошо смотрятся.

Наряду с обычным бисером и самбо всеобщее распространение получили массивные ручные и ножные кольца из железа и латуни вроде индийских. А многие обвязывают ноги ниже колена маленькими кольцами из плетеной травы, которая заменяет проволоку и иные украшения у тех, кто последние не может себе позволить. Веревки для подвязывания набедренных повязок часто вместо проволоки покрыты бисером разных цветов, а многие мужчины носят широкие кожаные пояса.

Поскольку на следующий день ветер нам благоприятствовал, мы подняли паруса (на «Пикле» использовали циновку и набедренные повязки). Я вошел в реку Лувазива, дабы определить направление ее течения, и нашел, что река течет в озеро[150]. Говорят, будто исток ее — в стране Мамбембе и что она очень петляет: караванам из Касени на их пути в Акалунгу приходится пересечь ее три раза. Я поначалу думал, что Лувазива вытекает из озера — она так напоминала свободный исток, — но, когда мы прошли в нее поглубже, снова перед нами были обычное, заросшее травой устье и песчаные косы.

Я думаю, что озеро питается ключами на его дне в дополнение к многочисленным (рекам и потокам, поскольку в тех местах, где случились оползни, вода пробивается среди камней и тонкой струйкой стекает в озеро. Местность похожа на огромную губку, полную воды[151].

Дичи было очень много. Но я был настолько хром, что приходилось меня вносить в лодку и выносить из нее; соответственно выйти пострелять я не мог. Нарыв, который сделал меня хромым на пути в Уджиджи, образовал большую незаживающую язву, а вдобавок у меня была скверная потница.

По мере того как мы шли дальше, можно было видеть многочисленные мелкие ручьи и потоки; а холмы были круты, но невысоки — от 400 до 600 футов. Деревень не было видно, так как все население жило внутри страны, за холмами. Но в одном или двух местах на берегу лежали вытащенные каноэ, и хозяева их не могли быть далеко.

24 апреля нам снова помог добрый бриз, хотя в соседстве с холмами он был скорее порывист. Час мы потеряли из-за людей, задержавшихся на суше, когда они разграбили рыбацкую хижину, и мне стоило величайшего труда заставить их возвратить вещи. Бомбей был среди них, поедая ворованную рыбу.

Прошли мыс Рунангва и реку того же названия (намного меньшую, чем Малагараси), впадающую в озеро; очень скалистые высокие — 1000 футов и более! — холмы по самые вершины были покрыты деревьями. Скалы — пранит и светлый песчаник.

Здесь я видел несколько горилл — черные фигуры, выглядевшие крупнее людей. Прежде чем я смог выстрелить, лодка скользнула вокруг мыса, прикрывшего их; а когда мы вернулись назад, чтобы еще раз на них взглянуть, гориллы исчезли. Туземцы говорят, что каждый день гориллы строят новый дом.

Три часа мы искали место для лагеря, но испытывали постоянное разочарование ввиду множества скал и отсутствия пляжа или места, куда можно было бы пришвартовать лодки. Меня сильно утешало сознание того, что мы продвигались быстрее, чем было бы, если бы места для стоянок легко было найти, хотя час дневного времени был бы для меня ценен для работы с картой после причаливания на ночь.

На следующий день мы стали лагерем у деревни Катуни, где слоновая кость стоила десять доти фрасила, а хорошие рабы — по пяти доти. Торгующий здесь мнгвана рассказал мне, что из Чакуолы они попадают в Уньяньембе за 20 дней. Отсюда мы прошли мимо многих небольших селений и хуторов с возделанными полями на склонах холмов, таких же крутых, как швейцарские террасы. Только вместо правильного террасирования здесь были неправильные подпорные стены из свободных камней с промежутками, а земля оставлена почти с естественным уклоном. Люди, работавшие там, выглядели как мухи на стене.

Доложили о пяти крупных каноэ из Уджиджи прямо впереди, и люди эти, казалось, менее боялись вступить с нами в общение, нежели раньше. Большое и набитое людьми каноэ отделилось от прочих, дабы на нас посмотреть, а некое важное лицо, плывшее в противоположном направлении в каноэ с 12 гребцами, тоже оказалось достаточно смелым, чтобы решиться отойти на несколько сотен ярдов от берега, ради того чтобы поглазеть.

Так как во всех направлениях виднелись обработанные участки и маленькие деревни без частокола, я сделал вывод, что мы вошли в более мирные места.

Поскольку мы скользили вперед с хорошим попутным юго-восточным бризом, я взял рифы, завернув галсовый угол паруса фута на два и подвязав его концом, а второй угол — найтовом вокруг нокрея. На основательном волнении и с ветром в корму лодка рыскала как дельфин, не давая мне брать пеленги. Да к тому же я стал подумывать, как бы найти удобное место для лагеря, ибо при таком бризе и волнении лодки потерпели бы крушение, едва только коснувшись скал. Поэтому мы выгребли к самой Каненде и расположились на ночь близ деревни Мона Калумве.

Ночью какие-то местные жители устроили большую суматоху, поссорившись с моими людьми из-за украденной теми ткани, каковую теперь требовал обратно законный хозяин. Ткань по обнаружении вернули, но вор удрал в джунгли. Это, впрочем, его не спасло, так как наутро я устроил публичное наказание. И молодой Билаль, замешанный в этом деле, получил то же самое. Выдать возмещение человеку, у которого украли ткань, я оказался не в состоянии, ибо он не стал дожидаться моего маленького подарка за хлопоты и неприятности, которые испытал, а исчез из лагеря сразу же, как только вновь обрел свою собственность.

Теперь бриз как будто начал ослабевать, хотя и была еще значительная волна; но мы обогнули Рас Миррумби и прошли мимо нескольких потоков и деревень. Здесь я заметил огромную густую паутину на некоторых деревьях; иные из них были почти полностью покрыты ею.

«Пикль» нас этим вечером не нагнал, и я стал тревожиться за его безопасность. А когда и на следующее утро (28 апреля) его не было видно, начал подумывать о том, чтобы вернуться назад поискать его. Но после полудня «Пикль» показался на горизонте, и выяснилось, что его команда, напуганная волнением, остановилась лагерем перед Капоппо.

В глубоком заливе близ устья реки Ловума я обнаружил остатки большого арабского лагеря, а также вытащенные на берег под навес две очень большие лодки — одну двадцати-, а другую восемнадцативесельную, снабженные мачтами. Принадлежали они Джуме Мерикани, который отправился торговать в страну вождя Мсамы.

Джума Мерикани впервые начал торговать на этой стороне, когда Бертон был в Уджиджи, и теперь уже занимается этим 15 лет. Говорят, он держит постоянную артель носильщиков-ваньямвези и в Уджиджи остается лишь столько времени, сколько требуется для того, чтобы продать и отправить свою слоновую кость и создать новый запас товаров для торговли.

Жители казались очень дружественными; и веселого вида старик, который исполнял обязанности вождя, пока тот находился в инспекционной поездке, пришел и приветствовал меня самым почтительным образом — натер пылью грудь и руки, что служит обычным способом выразить уважение. Головы и зады здесь украшают приблизительно так же, как рассказано раньше.

В дневное время нас постоянно кусали большие москиты, и спина моя была — покрыта нарывами. Ни сидеть, ни лежать с удобствами я не мог, а болезненное состояние ног не очень-то позволяло ими пользоваться. Стоянка моя была не вполне приятной.

Следовало бы упомянуть, что здесь в первый раз за время путешествия я встретил дикий виноград.

Ночь на 29 апреля обещала быть так хороша, что я решил в маленькой закрытой бухте спать в лодке, вместо того чтобы расположиться под брезентом, а люди легли на открытом воздухе, не строя хижин. Внезапная перемена к дождю, естественно, принесла с собой несколько часов неудобства и невзгод. Лодки до половины заполнились «водой, а все сохраняемые в них пожитки людей вымокли. Я дал им два часа для сушки одежды и приготовления пищи и, не видя никаких признаков движения по истечении этого времени, закричал: «Пака, пака!» («Собирайтесь!»). В ответ я услышал: «Кешо!» («Завтра!»). Поискав Бомбея, чтобы выяснить, что сие значит, я обнаружил, что он спокойно сидит в другой лодке под тентом, ничего не делая.

В свое оправдание он сказал: «Что я могу сделать? Люди говорят, они не пойдут. Они боятся!» Я возразил: Приведи мне того, кто сказал «Нет», и я его накажу!» Но ответ Бомбея был: «Не могу: они все говорят, что не пойдут…»

Это было уже слишком, и, не обращая внимания на свои больные ноги, я быстро вылез из лодки и, схватив первый кусок дерева, какой увидел, велел людям паковаться. Покуда я около них стоял, они начинали работать, но едва я отходил к другим, останавливались снова… От Бомбея было не больше пользы, чем от деревянной колоды; более того, он был едва ли наполовину столь полезен, насколько оказалась убедительна палка, которую я схватил.

Позже в этот день я выяснил причину нежелания людей двигаться. Они прослышали об отряде торговцев по другую сторону перешейка между мысом Тембве и материком и желали обменяться визитами. Мы видели каноэ торговцев, а также и маленький отряд, отправившийся из Уджиджи около шести месяцев назад ради охоты на слонов.

Суша здесь была низкая, и пеленги, которые я брал, не имели большой ценности. Теперь мои ожидания и надежды весьма возросли, оттого что проводники пообещали на следующий день показать сток озера.

Оказывается, что Спик не добрался достаточно далеко к югу. Ливингстон же, идя из города вождя Ма Казембе, прошел это устье в каноэ, не заметив его, а по пути в Маньему не продвинулся достаточно на юг. Ни один араб в Уджиджи, видимо, не знал ничего о стоке, который, как выходит, лежит между двумя их путями, по вне пределов обоих. Думаю, однако, что ваджиджи не ошибались относительно моих вопросов, так как они заметили, сколь тщателен я бывал в том, чтобы установить направление, в котором течет поток, всякий раз, когда по этому поводу у меня имелось какое-либо сомнение.

Мы (прошли теперь Рас Каломве и реку Кавагве шириной 200 ярдов, а глубиной посередине в два фатома[152], с почти незаметным течением в сторону озера.

Майский день начался прекрасно; окружающая местность тоже была очень красива — небольшие скалы и кое-где открытые лужайки, похожие на парковые, с кушами красивых деревьев. Обогнув Рас Нионго, мы убрали парус и вышли на берег посмотреть на горячий источник, о котором мне рассказывали. После получаса трудного перехода через очень высокую и густую траву (что для меня означало боль и страдание) мы подошли к заболоченному краю озера, где из воды поднимались редкие пузыри. Термометр показал у этой воды ту же температуру, что и снаружи в тени, — 96°[153], и я пришел к заключению, что рассказы о горячем источнике имеют лишь слабое основание в реальности. Но позднее я слышал от других, посещавших его, что в пору полной активности источник достаточно горяч, чтобы ошпарить человека. У него был, пожалуй, слабый запах содовой воды.

Человек, который нас провел к этой пузырившейся воде, попросил немного бисера, дабы он смог сделать приношение духу этого места. Он явно полагал, что духа легко удовлетворить, так как бросил в воду лишь одну или две бусины, а остаток придержал в качестве собственного вознаграждения.

На проводников никак нельзя было положиться: услыхав от людей, что близ Касенге в озеро впадает большая река под названием Лукуга, они сразу же стали говорить то же самое. Хотя до сего времени они заявляли, что это — сток. Вождь Лулики (который, кстати, был до того невероятно жирен, что при первом взгляде я принял его из-за свисавших грудей за особу противоположного пола) утешил меня во время визита ж нему, заверив, что Лукуга вытекает из озера.

Ватухха весьма тщательно убирают голову: разделяя волосы на четыре части, они их натягивают на мягкие подкладки, заплетая концы в четыре косы с добавлением, если необходимо, фальшивого волоса. Эти косы (располагаются крестообразно, и в волосы втыкаются многочисленные шпильки или булавки из блестящего железа, а иные носят двойной >ряд каури.

Они также носят в волосах ножи, используемые для татуирования, и гладкие железные полосы, соединенные так, что образуют дугу — как в королевской короне. К кончикам кос привязывают небольшие украшения в форме колпачка для тушения свечей; используются полосовое железо, слоновая кость и булавки с головкой из ракушки.

Косы обмазывают и лощат красной глиной и маслом; но, хоть эффект и поразителен, мода грязновата. Некоторые закручивают свои волосы в форме четырех бараньих (рогов; тот, что спереди, загибают назад.

Здесь я впервые увидел некое подобие идолов. И здесь же некоторые мужчины носили на шее небольшую фигурку с резной головой (тело — нечто вроде конуса с кольцами и двумя-тремя ногами) и отверстием для бечевки, на которой эта фигурка подвешивается.

3 мая с востока подул свежий бриз, и я поставил паруса в большой надежде на то, что через несколько часов смогу оказаться на вытекающей из озера Лукуге.

Незадолго до полудня мы подошли к входу в нее шириной больше мили, но закрытому поросшей травою песчаной косой, за исключением канала шириной в три или четыре сотни ярдов. Поперек него идет порог, о который временами сильно бьет прибой, хотя здесь в самом мелком месте больше фатома воды.

Меня посетил вождь и сообщил, что река хорошо известна его людям, которые часто путешествуют вдоль нее больше чем на месяц пути, пока она не впадает в крупную реку Луалабу, и что в своем течении она принимает Лулумбиджи и много мелких речек. Ни один араб, сказал вождь, не ходил вниз по реке, а торговцы не посещают его селение — необходимые бисер и ткань получают, посылая за ними в Уджиджи.

Утром был очень сильный дождь, но я в обществе вождя «прошел по реке четыре или пять — миль вниз, пока плавание не стало невозможно из-за масс плавающей «растительности. Однако, может быть, возможно проделать проходы для каноэ? Глубина здесь была 3 фатома, ширина — 600 ярдов, скорость течения — полтора узла, и достаточной силы, чтобы вогнать нас в край растительности.

Вход в р. Лукуга

Как говорили, первый ее массив тянется на четыре-пять миль, а дальше можно найти открытую протоку примерно такой же длины. И так на очень большом расстоянии существуют чередующиеся забитые и свободные участки.

Я заметил, что устья нескольких малых ручьев, впадающих в реку, несомненно, повернуты от озера и что трава идет в том же направлении. Вдоль реки густо росли дикие финиковые пальмы.

Следующим утром я продолжил свои наблюдения над входом в реку. Внутри уже упоминавшегося бара, или порога, были получены глубины в три, четыре и пять фатомов, а вдоль самой травы, что преградила нам путь, — в три фатома.

Я хотел, чтобы вождь велел прорубать проход через траву, предлагая оставить ему бисера для оплаты людей. Он не пожелал, чтобы ему что бы то ни было оставляли, ибо, заметил он, его люди сказали бы: «Ты все это берешь у белого человека, а нам даешь только малость и заставляешь за нее работать!» Вождь предлагал, чтобы я, когда вернусь, платил бы людям, которые работают, поденно — тогда-де они пойдут. Он сказал, что хотел бы, чтобы через его деревню прошел торговый путь и привел сюда купцов.

Мы шли полтора часа на веслах, когда ветер посвежел и стал дуть нам почти прямо в лицо; поэтому нам пришлось войти в подходящий маленький заливчик, каковой, как обнаружилось, был частью русла другой реки. Крутом были только болото, топь или низкая плоская равнина за длинной косой с несколькими небольшими промоинами; местами — глубокая вода, мелководье, песчаные мели, высокая трава и т. д. Я предполагаю, что медленное течение из озера, тяготеющее к этому стоку, образует мели и трясины.

Хороший пример тому был дан на протяжении семи или восьми часов, какие мы здесь пробыли: большое количество дрейфующего леса вошло в реку и прошло далее в траву, не оставив никакого следа своего прохождения. Залив, где мы стояли, был лишь разрывом в косе, и вода сквозь траву проходит в Лукугу.

Я лелеял большие надежды на то, что смогу предпринять труд проследить течение Лукуги, чего так желал. Но в Уджиджи не получить было проводника или переводчика для этой дороги, и никто не последовал бы за мною одним. А когда я начал оценивать стоимость прорубания канала через траву и покупки каноэ, то нашел необходимые затраты настолько большими, что, признаюсь, не счел себя вправе на них пойти. Я твердо верил в то, что поток этот слишком значителен, чтобы затеряться в топях или оказаться просто заводью. Я также располагал сообщением вождя, который меня сопровождал при входе в реку, о том, что его люди месяцами путешествовали вдоль ее берегов.

Вход расположен в единственном разрыве в холмах, которые окружают озеро; торы Угома резко обрываются в 10–12 милях севернее Касенге, в то время как те, что окружают южную оконечность озера, отклоняются к западу от мыса Миррумби, оставляя между обеими грядами широкую холмистую долину. Когда мы шли на юг вдоль восточного берега, возле мыса Кунгве проводники указали на этот разрыв в горах и утверждали, что там следует искать сток из озера[154].

В различных пунктах своего путешествия я получал последствии свидетельства — о которых окажу далее, — подтверждающие, что река соединяется с Луалабой, получал их от людей, которые утверждали, что путешествовали вдоль нее на большие расстояния.

Покинув залив, мы пошли к мысу Муланго и там стали лагерем, а на следующий день, зайдя в Касенге, причалили к материку. Затем мы пошли дальше к глубокой бухте на восточной стороне острова Кивира, чтобы подготовиться к пересечению озера. Это мы и проделали на следующий день и прибыли в Мачачези, где обнаружили большую партию рабов, направлявшуюся в Маньему под началом Муиньи Хасани, мрима, и раба Саида бен Хабиба. Еще день потребовался, чтобы пройти за поселение Джумы Мерикани, а на следующий день, 9 мая, достичь Уджиджи.

По прибытии я был порадован получением писем из дома, написанных почти год назад. А когда Мёрфи 12 января вскрыл пакет в Мпанга Санге, он вложил в него послание, сообщавшее, что с ним все хорошо. Эти письма спаслись любопытным образом. Караван, с которым Саид бен Салим отправил Их из Уньяньембе, был рассеян шайкой разбойников. После этого разбойники напали на другой, более сильный караван и были отражены, потеряв несколько человек. На теле одного из убитых нашли пакет с письмами и доставили его ко мне в Уджиджи.

Вся команда ухитрилась напиться — по возвращении, и ко мне поступила жалоба, что они проникли в дом какой-то женщины и отобрали ее помбе. Билаль-младший перед моей верандой вел себя особенно агрессивно. Когда же я послал за Бомбеем наутро, он ответствовал, что болен; истина заключалась в том, что у него ужасно болела голова от чрезмерного потребления помбе. Как они доводили себя до опьянения этим напитком, я так никогда и не мог понять.

Среди известий, — какие я получил, было и то, что люди, которых я посылал в Уньяньембе, находились в окрестностях Увинзы вместе с арабским караваном. Они подверглись нападению людей Мирамбо (или слышали о них) по пути в Уньяньембе и пошли кружным путем через Кавенди вместо того, чтобы идти прямой дорогой.

За время моего отсутствия число ослов уменьшилось до четырех; мой верховой осел, к несчастью, оказался среди издохших.

У меня было много разговоров с арабами, знающими эти области, — Мухаммедом бен Салибом, Мухаммедом бен Гарибом, Саидом Меэруи, Абдаллахом бен Хабибом и Хасаном бен Гарибом. Я узнал, что, по их мнению, Луалаба — это Конго, хотя откуда они взяли это мнение, я установить не смог. Один человек рассказал, что шел 55 переходов точно на север и добрался до места, где вода была соленая, с моря приходили суда и жили белые люди, много торговавшие пальмовым маслом и имевшие большие дома. 55 переходов, скажем — 500 миль, плюс 300 до Ньянгве составят 800: это дает примерное расстояние до порогов Иеллала[155]. Похоже было, что речь шла о купцах с Конго и Западного побережья, хотя направление указывали явно неверное.

Абдаллах бен Хабиб и Саид Мезруи сказали, что пальмовое масло и каури упоминались в числе статей торговли вместе со слоновой костью, латунной проволокой и бисером.

Я попытался составить по их рассказам карту; но в несколько минут север и юг, восток и запад и все расстояния были безнадежно перепутаны.

Вода Лукуги имеет тот же вкус, что и вода Танганьики, — не соленый, но особенный — не такой пресный и чистый, как вода других рек. Но, чем дальше я расспрашивал, тем противоречивее становились ответы.

Я думаю, что в сухой сезон, или же когда озеро пребывает на самом низком своем уровне, через Лукугу уходит очень мало воды. От арабов я слышал, будто Лукута соединяется с Луалабой между Моеро и Камалон-до. Ниже Ньянгве Луалаба называется Угаровва и местами «столь же широка, как Танганьика», и имеет много островов; на некоторых из них живут по 500–600 мужчин со своими семьями.

Арабы говорили, что не желают-де давать здесь какие-либо сведения о реке, а те, что я получил, неправильны и преднамеренно вводят в заблуждение. Ибо, обнаружив, что у меня есть представления о предмете, они старались, чтобы я не узнал слишком много.

Они пообещали все рассказать по пути, но опасаются, что появятся конкурирующие купцы. Уже сейчас дорога делается-де слишком многолюдной, а они не знают, где представятся новые благоприятные возможности. Им известно об египтянах (они их называют «турками») на севере, и они желают избежать столкновения с ними.

Хасан бен Гариб рассказал, что он предлагал взять Ливингстона с собой из Ньянгве в то место, куда приходят корабли (поскольку собирался сам — проделать это путешествие), за тысячу долларов, но тот отказался. Арабы также сказали мне, что около Ньянгве можно получить большое каноэ и проделать весь путь водой. Этого было довольно, чтобы озадачить самый ясный ум.

Так как Бомбей и мой слуга никак не могли поладить, последний пожелал теперь из-за этого меня покинуть. Бомбей был очень хорош в своем особом роде, но он не был ни «ангелом», по полковнику Гранту, ни «дьяволом», по г-ну Стэнли. Обычно я обнаруживал, после того как поддавался ему, что сделал бы куда лучше, последовав — первоначальному своему намерению. Ему не нравилось, чтобы я прислушивался к кому бы то ни было, кроме него самого. И ревнив он был, как само зеленоглазое чудовище[156]. Он клеветал на Ису и обвинял Мухаммеда Малима, что, как я установил, было ложно. Однако мне — приходилось мириться с его недостатками, так как, отослав его прочь, я бы лишился определенного числа людей.

В обследованной мной части озера я обнаружил 96 впадающих в него рек, помимо ручьев и ключей, и одну вытекающую — Лукуту.

Чем более я изучал проблему, тем более трудоемкой и дорогой представлялась работа по вырубке растительности на Лукуте. Ибо в иных — местах плавающий дерн имеет, как говорят, шесть — футов толщины; и едва лишь поверхность очищена, как всплывают новые массы.

Теперь я только дожидался людей из Уньяньембе. И каждый вечер тратил несколько часов, читая арабам «Суахилийские сказки»[157], ибо, не подумавши, показал однажды книгу Саиду Мезруи. Меня всегда ожидала многочисленная аудитория. И так как мое чтение доставляло им большое удовольствие, я чувствовал, что хоть как-то отплачиваю им за любезность, какую они ко мне выказывали, а потому рад был это делать, хоть то и была очень утомительная работа.

Ночью 15 мая кто-то из развлечения или же, что более вероятно, с целью украсть что-нибудь в суматохе поджег дом Билаля, причем дверь заперли снаружи, но, к счастью, люди, обыкновенно спавшие в доме, в ту ночь там не находились. Я не в состоянии был разыскать совершивших это насилие.

На следующий день я устроил распродажу отдельных штук и целых тюков ткани, и более рядовые сорта разошлись очень хорошо. Чтобы снабдить своих людей какой-то одеждой, я затем купил 15 штук другой ткани, каждая по 9 доти, за 22 доллара штука. А чтобы предотвратить непременную смерть от голода и заплатить ваджиджи за доставку каноэ назад с другого берега, купил 20 фрасил бисера по 15 долларов фрасила — цена огромная, но это был тот случай, когда «либо отдай, либо откажись от дела». Если бы меня не обокрали, этих закупок можно было бы избежать; но кражи и неприбытие оставленных позади товаров заставили меня их произвести. Оказавшись на другой стороне, я намеревался, в метафорическом смысле, «сжечь свои корабли», так чтобы не было отступления или оглядки назад.

Несколько человек утверждали, будто слишком больны, чтобы отправиться со мной; в действительности же они просто боялись, и этих робких пришлось уволить.

Все мои люди, казалось, склонны были отпраздновать свои последние дни в Уджиджи серией пьяных оргий. И Бомбей, возвратясь однажды ночью домой с какого-то торжества и обнаружив, что г-жа Бомбей только что вернулась с чаепития, пришел в раздражение и попытался «поучить ее», но приблизительно с тем же результатом, какого достиг Артемус Уорд[158]. Во время семейной баталии они опрокинули ящик бус синго-мацци из опалового стекла величиной с голубиное яйцо и большую их часть разломали вдребезги.

Какие-то пьяные негодяи повыдергали из лодок всю конопатку, чтобы вызвать задержку с отплытием, и четыре дня было потрачено на то, чтобы проконопатить их заново, хотя закончить эту работу можно было бы за день. А когда каноэ были готовы, ваджиджи, которые должны были вернуть их из Касенге, не явились. Таким образом, только 22 мая мы двинулись. И даже тогда мне пришлось причалить у первого же мыса и послать назад за несколькими недостающими людьми и винтовками, а также чтобы собрать перегонную команду из ваджиджи.

Слуга мой Мухаммед Малим и Бомбей систематически ссорились, а потому, спокойствия ради, я поручил Мухаммеду заботу о ящике, содержавшем дневники Ливингстона и мои собственные, избрав на должность слуги и доверенного лица Джуму Вади Насиба. Он оказался совершенно неоценимым.

Люди были столь отчаянно ленивы и ненадежны вследствие своих дебошей и Уджиджи, что до мыса Кабого мы добирались четыре дня. Тут они стали жаловаться, что для долгой гребли поперек озера в дневное время солнце слишком сильно, и мне пришлось ждать до захода солнца.

Когда занялся день, мы находились далеко на подветренной стороне от островов. С юго-востока дул сильный ветер с тяжелой зыбью, но мы на «Бетси» достигли Кивиры до полудня. Однако «Пикля» не было видно, так что на следующее утро я разбил лагерь на материке, чтобы дождаться его прибытия. Здесь команды из ваджиджи дезертировали вместе с «Бетси» и лодкой Саида, а когда вечером 29-го пришел «Пикль», его перегонная команда тоже удрала, и я должен был нанять команду вагухха, чтобы доставить его назад.

Отлучки, — подготовка к распределению грузов и тому подобное задержали меня здесь до воскресенья, 31 мая.

Глава 17

Обнадеживающие перспективы. — Руанда, — Медь. — Изобретательность Бомбея. — Происшествие. — Последний взгляд на Танганьику. — Бесчестные попутчики. — Мекето. — Жестокий работорговец. — Одежда и украшения. — Оружие. — Торговцы рыбой. — Сцена на берегу реки. — Дичь. — Увиливающие от работы носильщики. — Изготовление чаш. — Каучук. — Тяжкий переход — Хижины фетишей. — Добрый самаритянин. — Мои люди хотят вернутсья обратно. — Побратимство. — Живопись маслом. — Страшные проклятия. — Музыкальные инструменты. — Г-жа Пакванива. — Продырявливание верхней губы. — Одежда. — Татуировка. — Амулеты. — Горячий ручей. — Смешанный караван

Радостная надежда добыть в Ньянгве лодки и спуститься по неведомым водам Конго к Западному побережью за два-три месяца поддерживала мое настроение на самом высоком уровне, когда я выступил в первое свое путешествие к западу от Танганьики.

Саид Мезруи уверял меня, что сможет достать каноэ сразу же по — моем прибытии в Ньянгве, так как он в дружеских отношениях с вождями, у которых лодок много. Это, как я считал, когда нанимал его в проводники, был сильный довод в его пользу, поскольку ни один из моих людей не последовал бы за мной на запад, если бы меня не сопровождало какое-то лицо, хорошо знающее дорогу.

Пройдя по очень крутым холмам — последним отрогам гор Угома, которые резко обрываются над озером, — и через несколько небольших потоков, мы достигли Руанды, столицы Угуххи[159]. Это значительный город, расположенный на очень плодородной плоской аллювиальной равнине, простирающейся от гор Угома до реки Лукуга и пересекаемой Лугумбой и более мелкими речками, стекающими в озеро.

Простой народ высыпал на меня поглазеть. Когда я проходил через город, толпа образовала проход между двумя рядами зрителей, а какая-то несчастная овца, попавшая в окружение прямо передо мной, возвещала о моем приближении неистовым блеянием, что придавало этой сцене комический вид. Покинув город, я присел, чтобы позволить каравану меня обогнать, а затем, продолжив движение на небольшое расстояние после переправы через речку, которая в дожди должна быть значительных размеров, пошел к лагерю.

После полудня гонец сообщил мне, что меня посетит вождь. Но вскоре я с некоторым сожалением узнал, что и он, и его «сенат»[160] настолько пребывали под влиянием румяного бога[161], что любая попытка добраться до моего лагеря сопровождалась бы весьма серьезными затруднениями. Поэтому визит не состоялся.

Моим усилиям получить медь в обмен на стеклянные бусы синто-мацци отчасти воспрепятствовало открытие, что в ходе вольной борьбы между господином и госпожой Бомбей (при попытке «поучить» эту леди) большая часть бус стала негодной для продажи. Но за те, что остались неповрежденными, дали четыре или пять кусков меди и несколько коз.

Медная отливка «ханда»

Медь эта поступает из Уруа[162] в слитках, называемых «ханда», вес которых варьируется от двух с половиной до трех фунтов. Они отлиты в форме грубого андреевского креста, и диагональный размер составляет 15–16 дюймов, тогда как концы имеют около двух дюймов в ширину и полдюйма в толщину. На многих из них есть выдающееся ребро вдоль середины ветвей креста. Говорили, будто на них большой спрос в Маньеме, а синго-мацци бесполезны за пределами Угуххи.

Чтобы избежать необходимости использовать дополнительных людей, дабы помочь в дальнейшей транспортировке наших товаров, как это было на пути из Касенге, я авансом распределил в качестве месячной платы тюк бисера, открыл и раздал ящик патронов.

Трудно было понять, что люди делают со своими боеприпасами. В Багамойо я выдал 130 боевых патронов да в Уньяньембе по 25 на ружье, помимо холостых; но сейчас у многих не было даже одного патрона. Они, по-видимому, казались себе очень умными, избавившись от них, и с улыбкой на физиономии приходили ко мне, говоря: «Хапана, бвана!» («Ни одного нет, хозяин!»).

С таким уменьшением числа мест, полагал я, возможно будет идти без дальнейших забот, но Бомбей проявил почти дьявольскую изобретательность, придумывая работу и опрокидывая мои планы.

Дробь, пыжи и патроны к моим собственным ружьям, находившиеся в раскомплектованных тюках, я поместил в более легкие тюки, чтобы выравнять вес их всех. А Бомбей извлек их обратно и сделал дополнительные тюки. И когда утром я приказал выступать, он доложил, что четыре места не обеспечены носильщиками!

Устройство дел заново задержало наше движение, и следующего своего лагеря мы достигли лишь около 2 часов пополудни после тяжелого перехода под паи-более сильным солнцем. Термометр в частичной тени под деревом зарегистрировал 131°[163]. Переход был очень трудным еще из-за того, что в некоторых заболоченных местах мы должны были идти через зловонную грязь.

В полдень мы перешли вброд Лугумбу шириной в 40 ярдов, а глубиной — до — половины бедра, бегущую со скоростью двух с половиной узлов; вода сверкала на солнце от большого количества взвешенных частиц кварца.

До этого места мы шли вдоль — края — подошвы выступающих отрогов южной оконечности гор Угома. Но теперь мы их оставили, и перед нами была небольшая гряда самостоятельных холмов, образующая водораздел между Лугумбой и Лукутой.

Во время перехода через глубокое, но узкое сухое русло с одним из пагази произошел тягостный несчастный случай. Он неудачно споткнулся, и, когда падал вперед, одна из палок, образующих раму его тюка, воткнулась ему в глаз, полностью уничтожив глазное яблоко и разорвав веко. Я хотел было приложить повязку с холодной водой, но пострадавший сказал, что нуждается в «более сильном лекарстве», нежели вода. Так что я препоручил его заботам туземного доктора в деревне близ лагеря. Лечение состояло из грязе-глиняной повязки, а гонорар — из 40 ниток бисера.

Так как этот бедный малый — был совсем не способен нести груз, а несколько других страдали от последствий излишеств в Уджиджи, я попробовал воспользоваться услугами нескольких вагухха как носильщиков до Мекето, где должна была быть следующая наша остановка. Кое-кто вызвался идти, но позднее они изменили свои намерения; итак, я выдал в виде пайка еще бисера, выплатив аванс до конца июля, и перераспределил тюки, дав больным легкие по весу, в соответствии с их силами.

Тяжелый приступ лихорадки, вызванный пребыванием на солнце при переходе из Руанды, весьма умножил заботы и тревоги, которые я испытывал, улаживая дела.

5 июня мы двинулись к Мекето. На протяжении двухдневного пути мы прошли через много холмов и пересекли речушки, текущие в Лугумбу и Лукугу, долину которой — можно было ясно видеть уходящей к западу-юго-западу. С самого высокого из этих холмов, накануне прихода в Мекето, я в последний раз увидел Танганьику — пятно яркой синевы на фоне темной массы гор возле мыса Кунгве.

Мы видели много следов крупной дичи, а там, где прошло большое стадо слонов, картина разрушения была поразительна.

Маленькая, но вороватая группа варуа[164], несших к озеру масло для обмена на соль Увинзы, расположилась лагерем поблизости. Наутро все мои козы, исключая Дайну и ту, что мне подарили в Уджиджи, отсутствовали. Варуа тоже ушли.

Мекето лежит в широкой и глубокой долине, по которой протекает Каса, приток Лукуги. Если смотреть с холма, расположенного на восточной стороне долины, Мекето выглядит почти совершенством в своей деревенской красоте. Множество полей зеленой мата мы и кассавы, контрастирующих с уже высушенной солнцем желтой травой; крошечные поселки из крытых соломой хижин, теснящихся у подножия — рощиц изящных деревьев, с кольцами бледно-голубого дыма, вьющегося над кострами; и на переднем плане — линия густой растительности вдоль Касы, которая то там, то тут отражала солнечные лучи поверхностью из полированного серебра, — все это в сочетании создавало — красивейшую картину.

Здесь мы оставались три дня, — чтобы получить запас пищи и носильщиков для движения к Квамрора Касеа (в пяти переходах отсюда), поскольку несколько человек жаловались на болезнь, чтобы избежать несения своих грузов.

Во время нашего пребывания здесь вождь присылал любезные послания с извинениями в том, что не является меня повидать — по причине расстояния. Я также получил от него жирную козу, за каковую, конечно, отправил ответный подарок, и наградил его гонцов. Вождь и далее оказал мне добрую услугу, предоставив носильщиков.

Местный работорговец привел в лагерь мальчика лет 10–11 с рогаткой на шее и хотел его продать. С бедным ребенком явно жестоко обращались, и он так горько плакал, что первым моим помышлением было освободить мальчика, а хозяину его дать хорошего хлыста. Но, зная, что, как только я отвернусь, любое наказание будет с процентами вымещено на ребенке, должен был удовольствоваться тем, что велел жестокому продавцу убираться.

В лагере толпился народ, — приносивший на продажу арахис, зерно, сладкий картофель и прочие виды продовольствия. Были это главным образом женщины — мужчины находились в путешествиях, ибо, подобно варуа, одно из колен которых эти люди составляют, они племя торговое и странствующее. Волосы женщины носили по уже описанной моде жителей истока Лукуги. Украшения их — спиральные браслеты из латунной проволоки, кольца из железа, латуни и меди на лодыжках, нитки крупных синто-мацци на шее и поясе и повязка из каури или мелких бус, завязанная вокруг — головы. Верхняя часть лба часто раскрашена ярко-красными и черными полосами, которые вовсе не производят того неприятного впечатления, какое можно было бы предположить.

Вокруг пояса надевают кусок бахромчатой травяной ткани длиной около 18 дюймов, расходящийся спереди. Но в разрезе они носят узкий передник, доходящий до колен и часто украшенный посередине ниткой каури или бисера.

Мотыги, употребляемые в этом округе, большие и тяжелые, но их лезвия — самые маленькие и самые бесполезные, какие я когда-либо видывал: они имеют ширину режущей части всего полтора дюйма. Однако у местных стрел широкие, глубоко зазубренные наконечники, и стрелы отравлены.

Все мужчины носят свистки, которыми в пути подают друг другу сигналы.

Пока мы были здесь, явились какие-то варуа, имевшие на продажу сушеную рыбу и пахучее масло дерева мпафу[165]. И мне показалось любопытным, что, хотя Танганьика изобилует рыбой, люди сушат только мелкую, похожую на гольяна «дагаа» и всегда готовы покупать рыбу, доставляемую варуа на расстояние 150 миль или более.

Покинув Мекето, мы не делали больше дневок до 16 июня, когда достигли деревни Пакванивы, вождя Убуджвы, в одном длинном переходе за Квамрора Касеа. Во время этого перехода мы пересекли водных потоков без числа. Главный — Рубумбу, один из самых важных притоков Луамы, часто смешиваемый с Лугум-бой, — мы переходили дважды. Река оказалась настолько широка и глубока, что необходимо было перебросить через нее канат из лиан, дабы за него держались люди во избежание быть снесенными потоком.

Многие из водотоков были особенно красивы — в частности, Лугунгва, немного ниже брода, где она пробила в мягком песчанике канал глубиной в целых 50 футов, а шириной поверху не более 8. На выступах ее обрывистых берегов росли прекраснейшие папоротники и мхи; крупные деревья на обоих берегах переплели свои ветви и образовали над рекой подлинную арку из зелени.

Холмы, вдоль которых мы теперь шли, соединялись с горами Угома, будучи до сих пор отделены от них долиной Лугумбы. Здесь очень многочисленны следы всех видов крупной дичи (за исключением жираф, которых к западу от Уньяньембе немного). А на одном песчаном острове мы увидели столько следов буйволов, что это выглядело так, как будто здесь было согнано крупное стадо. Трава по обеим сторонам тропы оказалась настолько толстой и густой, что проникнуть в нее в поисках дичи было почти невозможно.

А к тому же мне нужно было идти в хвосте каравана, чтобы не давать своим людям отставать. При всем моем внимании они часто от меня ускользали и лежали, спрятавшись в джунглях, чтобы уклониться от работы. Особенно склонны были к этой привычке люди, несшие мои палатку и ванну, хотя их тюки были легкими; и я частенько ждал долгое время после того, как добирался до лагеря, пока эти необходимые приспособления появятся.

На этом переходе я впервые увидел мпафу — источник пахучего масла. Это великолепное дерево, часто 30 и более футов в обхвате, возвышающееся на 80 или на 100 футов, прежде чем распуститься и образовать крону с огромными ветвями. Масло получают, вымачивая плод, который несколько схож с оливой, в течение нескольких дней в больших ямах с водой; и когда масло собирается на поверхности, его снимают. Обычно оно красноватого цвета, очень чистое и прозрачное, с приторным запахом. Под корой дерева много ароматической смолы, которую туземцы используют для воскурения благовоний.

Переправа через р. Лугунгва

Помимо мпафу здесь есть несколько других деревьев, совершенно для меня новых; одно из них имеет мягкую плотную древесину, из которой местные жители делают красиво отделанные чаши. Человек, которого я наблюдал за этой работой, свалил два или три дерева и разделал их на колоды примерно той же длины, что диаметр ствола, то есть от одного до двух футов. Их он расколол на половинки и очень острым маленьким одноручным скобелем превратил в чаши столь правильной формы, как если бы он был квалифицированным токарем. На этой стадии изготовления чаши протирают грубым листом, который отвечает назначению наждачной бумаги, пока совершенно не загладятся следы скобеля. Во многих случаях края закругляются ножом, а иногда на чаше вырезают также узоры. Завершающий штрих — окраска внешней стороны темно-красным цветом; когда чаша новая, это эффектно контрастирует с белизной внутренней стороны. Но по мере употребления они становятся совершенно черны от грязи и жира.

Я видел также особой формы деревянный барабан, выдолбленный из солидной глыбы дерева; внешняя сторона была отформована скобелями вроде тех, что употребляются при изготовлении чаш, а внутренняя — долотообразными кусками железа с деревянными рукоятками в три фута длиной.

Мы прошли через много участков густых, с переплетенными растениями джунглей. Лианы — это в основном каучуковые лозы со стеблями толщиной в бедро[166]. Вырубая их, чтобы расчистить проход, мы основательно измазывались соком, которого очень много. Пожалуй, здесь легко собрать достаточно каучука, чтобы обеспечить потребности цивилизованного мира.

Все деревни имеют хижины фетишей с маленькими резными идолами, под чьим покровительством, как считается, находятся деревни, а на полях помещены более грубые идолы, чтобы присматривать за посевами. Идолам часто делают подношения из помбе и зерна. По случаю же жатвы или посева для них иногда расщедриваются на козу или курицу.

Последний переход перед прибытием в деревню Пакванивы был одним из самых изматывающих и трудных, какие я до того времени испытал. Дорога шла по сменявшим друг друга небольшим холмам, а солнце палило с безоблачного неба. Жар иссушенной земли обжигал мне ступни через ботинки, вязаные чулки и носки. Каждый вдох напоминал вдыхание дыма из раскаленной печи. При входе в селение я был в полнейшем изнеможении от жары и жажды, и страдания еще увеличивались из-за людей, толпившихся, чтобы на меня поглазеть.

Вода казалась недоступной. Но в конечном счете через толпу протолкался какой-то сердобольный старик и вручил мне полную калебасу; если я когда-нибудь благословлял человека, то именно его. Одним глотком я осушил калебасу, какой она ни была большой, и дружественный старый туземец послал за добавкой. А когда я ему предложил за его внимание и заботу небольшой подарок бисером, старик отказался принять какое бы то ни было вознаграждение.

В селении Пакванивы я услышал, что крупный караван под предводительством Муиньи Хасани дожидался нас в нескольких днях пути впереди. И хоть я не имел желания к ним присоединяться, лучше было подчиниться, дабы избежать противодействия с их стороны.

Люди, нанятые в Мекето, отказались идти с нами дальше, прочие же туземцы не проявляли желания помочь. Так что я раздал в виде платы еще два тюка с бисером, лишь бы только их не бросать из-за отсутствия носильщиков. Другие мои спутники симулировали нездоровье, а Бомбей с Билалем, вместо того чтобы хоть самую малость помочь мне, всегда готовы были ставить преграды на моем пути в тщетной надежде заставить меня повернуть обратно и отказаться от экспедиции.

Саид Мезруи «побратался» с Пакванивой, и я пошел в селение, чтобы быть свидетелем интересной церемонии.

Пакваниву я нашел сидящим снаружи дома и наблюдающим за раскраской лба своей жены; и было сие, по-видимому, серьезным делом. Художник, приготовив на масле разные краски (каждую на отдельном листе), наносил их ножом, а затем тщательно соскабливал края пятен разных тонсхв, пока цвета не становились совсем «верными» и не образовывали требующийся узор.

Покончив с этим, Пакванива пригласил меня в свою хижину, которая имела около 20 футов на 20 и была гладко оштукатурена внутри до высоты 4 футов. Стены были украшены квадратами красного, белого и желтого цветов, окаймленными черными и белыми полосами; некоторые из них оставались одноцветными, а другие были обильно усеяны белыми отпечатками пальцев. Вдоль двух стен постройки приподнятая земляная скамья шириной три фута, покрытая циновкой, служила диваном. В одном углу помещался штабель больших колод (из каких делаются чаши), уложенных для выдерживания, в другом же был врытый в землю очаг для использования ночью или в дождливую погоду. Единственный путь получения света, воздуха и вентиляции — через дверь; соответственно внутренняя сторона кровли, где выдерживались луки и древки копий, была черна и лоснилась от копоти. Пол был глинобитный и совершенно гладкий.

Войдя, я с трудом мог что-либо разглядеть, но, когда глаза мои привыкли к отсутствию света, я заметил висящие наверху тыквы и кухонные горшки, и все было на своем месте, показывая, что г-жа Пакванива — «выдающаяся домохозяйка».

После болтовни в течение определенного времени Саид и Пакванива обменялись подарками, к немалой выгоде первого — особенно ввиду того, что он у меня занял бисера и впоследствии забыл вернуть. Пакванива затем сыграл мелодию на своей фисгармонии (или как еще можно назвать этот инструмент), и тогда приступили к делу о побратимстве.

Староста Пакванивы действовал в качестве его поручителя, а один из моих аскари выполнял ту же роль при Саиде.

Первая операция заключалась в том, что на правом запястье каждого был сделан надрез, как раз достаточный, чтобы — взять немного крови, которая была собрана и втерта в надрез у второго участника, после чего туда был втерт порох.

Заключительную часть церемонии исполнил поручитель Пакванивы, державший меч на плече последнего, тогда как выступавший за Саида изображал заточку ножа на этом мече. Оба поручителя тем временем держали (речь, призывая проклятия на Пакваниву и всех его сородичей — прошлых, нынешних и будущих — и молясь, чтобы их могилы были осквернены свиньями, ежели он нарушит братство словом, помыслом или деянием. Те же самые формальности были проделаны в отношении Саида — поручители поменялись ролями, и обряд побратимства был завершен.

Я считаю, что этот обычай побратимства на самом деле семитского происхождения и был принесен в Африку арабами-язычниками, торговавшими там до времен Магомета. Это представление подкрепляется тем фактом, что, когда первые торговцы с Занзибара пересекли Танганьику, церемония эта была неизвестна к западу от озера[167].

То, что я обозначил «фисгармонией» Пакванивы за неимением лучшего названия, состояло из доски, к которой прикреплено несколько пружинящих железных клавиш различной длины и ширины (чтобы придать разнообразие их тону), а позади помещена тыква, служащая резонатором. На клавишах играют большими пальцами, и умелый исполнитель может извлечь из инструмента немало музыки. Туземцы именуют эту вещь «кинанда», но кинанда — родовое обозначение для всех почти музыкальных инструментов.

Ниже следует описание г-жи Пакванива, как я его составил во время своего визита.

«Она особа веселого характера и в своих манерах действительно похожа на леди. Очень забавно было показать ей зеркало; она никогда до того его не видела, была полуиспугана им, но стыдилась показать, что испугана. Она любит нарядно одеваться: двойной ряд каури вокруг головы, помимо натыканных в волосы украшений — медных, железных и из слоновой кости, а перед каждым ухом — маленькая кисточка из красных и белых бисеринок. На шее у нее большое ожерелье из раковин (вионгва), а вокруг пояса — нить стеклянных бус опалового цвета и свиток (или веревка), сделанный из нитей тусклых красного цвета бус. Передний фартук на ней — из леопардовой шкуры, а задний — из крашеной травяной ткани, с бахромой из нанизанных бус и нашитыми узором каури. На лодыжках у нее широкие железные кольца, а на руках — браслеты, медные и из слоновой кости. Волосы слегка выбриты надо лбом, и ниже волос нарисованы три линии шириной каждая около четверти дюйма. Верхняя, ближайшая к волосам, — красная, следующая — черная, потом — белая. И для увенчания всего она заново умастилась маслом мпафу, лоснилась и блестела».

Высшие сословия в Убуджве носят платье, украшения и вытатуированные знаки, похожие на платье, украшения и татуировку вагухха и варуа; они, по-видимому, принадлежат к тому же племени. Низшие же сословия, которые, как я полагаю, суть здешние коренные жители, совсем отличны от них внешними чертами и одеждой[168].

Женщины низших классов протыкают верхнюю губу и вставляют кусок камня или дерева, который постепенно увеличивают так, что губа часто выступает вперед на полтора или на два дюйма, придавая им особенно страшный вид и делая очень неразборчивой их речь.

Их одежда состоит из одной-трех кожаных подушек, очень похожих формой на рог буйвола; более толстые части их помещают сзади, а суживающиеся концы — впереди. Маленький кусок лубяной ткани — около шести дюймов в ширину на восемь или десять длины — подтыкается под передние части подушек, дабы служить в качестве передника. Мужчины же, которые смазывают нестриженые волосы красной глиной и жиром, носят кожаные передники.

Эти низшие слои тоже татуируют лицо, но втирают в надрезы сажу, что придает надрезам вид шрамов от кошачьих когтей.

Оба пола во всех классах носят маленькие резные изображения — на шее или привязанными к верхней части руки — как амулет против злых духов. Обычно эти амулеты полые, и колдун наполняет их грязью.

19 июня мы покинули ставку Пакванивы, направившись в Пахунди. Сразу же по выходе переправились через ручей, восходящий к горячему ключу: там, где мы переправились, вода была 107° по Фаренгейту, а воздух — только 70°[169]. У ключа вода бурлила как фонтан, и там вода должна быть много горячее, но добраться до него было невозможно по причине грязи и сорной травы. Невзирая на температуру воды, в ней пышно разрослись деревья и кусты и благоденствуют лягушки.

Путь в Пахунди лежал через совсем плоскую местность, частью джунгли, частью росчисти, и песчаную равнину со множеством пальм. Там есть несколько небольших речек, текущих к Рубумбе, за исключением последней — Катамбы, которая течет к тогу, в сторону долины Лукуги.

Близ некоторых деревень были маленькие плавильные печи для железа, а в опасной близости к тропе находилось много ям, из которых получают руду — разновидность красного гематита.

Караван, дожидавшийся нас в Пахунди, состоял из Муиньи Хасани и его людей, отряда под началом одного из рабов Саида бен Хабиба и двух мелких торговцев— Муиньи Брахима и Муиньи Бухари. Оба последних имели каждый всего около дюжины человек, тогда как остальные люди — числом около 250 — делились поровну между группами Муиньи Хасани и раба Саида бен Хабиба. Было там также несколько вольноотпущенников, кузнецов и плотников, путешествовавших за свой счет с одним или двумя рабами.

Глава 18

Пахунди. — Литейные мастерские. — Пыль и зола. — Кляпы для рабов. — Вольноотпущенники — самые жестокие хозяева. — Приветствия, — Нелюбезные жители. — Волосы, одежда, татуировка. — Нагие люди. — Строительные работы. — Нет вентиляции. — Увинза. — Глиняные идолы. — Резьба по дереву. — Оружие. — Кирангози арабов, его наглость. — Меня демонстрируют. — Горы Бамбарре. — Великолепные деревья. — Темный овраг, — Маньема. — Одежда и оружие. — Женщины. — Экономия на одежде. — Влияние Ливингстона. — Просвещенный вождь. — Карлики. — Музыкальные инструменты. — Танцы. — Стрелять нельзя!

Когда мы присоединились к каравану, нас приветствовали внешне любезно, но не более того. Естественно, купцы были довольны, что через Маньему их будет сопровождать хорошо вооруженный отряд, так как у них едва набиралось 60 ружей, большинство которых составляли бесполезные тауэровские мушкеты и другие кремневые ружья, а лучшими были просто французские пистонные одностволки.

Конечно, мы не могли надеяться, что отправимся из Пахунди, не потеряв денек на то, чтобы люди из обоих караванов насладились болтовней друг с другом. Но 22 июня мы вышли и, пройдя по холмистой местности с разнообразной растительностью, орошаемой несколькими речками — одни из них текут в Рубумбу, которая была теперь примерно в 20 милях к северу от нас, а другие стекают в Лукугу, — прибыли в Квасере.

Здесь некогда стояло процветающее селение, но оно явно было уничтожено в какой-то недавней битве вместе с другими, лежавшими поблизости. Вокруг табуреты, горшки, ступы и прочие предметы домашнего обихода валялись в беспорядке вместо того, чтобы быть убранными, как это произошло бы в случае, если бы смена места жительства была преднамеренной; а созревающий урожай был брошен на корню.

Я твердо убежден, что купцы имели какое-то отношение к этой разрушительной работе, потому что теперь в виде предосторожности они построили вокруг своего лагеря очень прочную ограду, хотя раньше, с момента ухода с Танганьики, они этого не делали. Но в ответ на мои расспросы они утверждали, будто здесь вовсе не возникало никакого беспорядка.

В Квасере находились две или три небольшие, около 12 футов на 12, плавильные мастерские, с высокой насыпью вокруг каждой; в центре пол имел уклон к глубокому желобу, который был устроен для приема расплавленного металла. В одном из углов лежали остатки горна, и всюду были разбросаны глиняные наконечники для деревянных труб дутьевых мехов. Весь пол в этих плавильнях был добротно обмазан гладкой и хорошо промешанной глиной, во многих местах обожженной до кирпично-красного цвета.

В этот день термометр в половине второго зафиксировал 100° в полной тени и 142° — на солнце[170]. Трава, через которую мы пробивались, выросла настолько, что стала почти непроходимой. Во многих местах она была выше 12 футов и настолько густа, что стену травы едва можно было пошевелить. Прислонившись к ней всем телом: черенки главных стеблей часто бывали толще моего большого пальца. Даже там, где трава сгорела, стебли оставались четырех-пяти футов высоты и ужасно царапали лицо и руки. А в дополнение к этому пепел, разносимый вокруг легчайшим ветерком, наполнял глаза, нос, забивался в волосы и уши. После часа или двух движения по выжженной местности имеешь такой вид и чувствуешь себя так, как будто побывал в угольной копи.

Несколько дней мы шли в компании арабов через хорошо орошаемую, плодородную и довольно заселенную местность. Всюду созревали богатые посевы матамы. Но вдоль всего маршрута, кажется, царил весьма шаткий мир, и купцы своей безопасностью были обязаны страху, который их ружья внушали жителям. И все же эти жители постоянно являлись в лагерь с рабами и слоновой костью на продажу, равно как и с мукой и иным продовольствием.

У рабов обычно бывал вставлен в рот кляп в виде куска дерева, привязанный как бы уздой. На шее у них надеты тяжелые рогатки, а руки завязаны за спиной. Кроме того, длинная веревка, опоясывавшая раба, была привязана к поясу продавца.

Я полагаю, что, как общее правило, рабы подвергаются гораздо лучшему обращению, будучи куплены работорговцами, нежели оставаясь в руках своих туземных хозяев. По большей части это пленники, захваченные врасплох в лесу недалеко от своих селений; конечно, хозяева должны их держать в цепях, чтобы предотвратить побеги. В остальном же они не слишком тяжело эксплуатируются; их прилично кормят и не перегружают работой. В тех случаях дурного обращения, какие мне пришлось заметить, хозяева были либо сами рабы, либо отпущенники, которые, вкусив наслаждение свободой, как будто стремились не дать кому-либо низшему по положению достигнуть такого же счастливого состояния.

Многие из селений, через которые мы прошли, имеют как бы свои «общественные парки» — обширные открытые пространства, сохраняемые в центре застройки и затененные высокими деревьями. На землю укладывают большие стволы срубленных веерных пальм, и на них мы обычно заставали сидящим все мужское население. Они глазели на нас, когда мы проходили мимо; женщины и дети, хоть их и не подпускали близко, соперничали в любопытстве с мужчинами. Последние приветствовали главных лиц в караване, когда те проходили мимо, напевая хором «Маджи муко!» и хлопая в ладоши. Когда им отвечали в той же манере, они возглашали: «Э, хан!» Несмотря на такую вежливость, были они скупы и нелюбезны. Если у жителей просишь глоток воды или огня для трубки, они отвечают, что река неподалеку, а огонь — их собственность. Хотя, будь они услужливы, получили бы в подарок немного бисера или щепотку соли, до которой они чрезмерно жадны, ибо в их стране соли нет.

Теперь мы шли через Ухийю, и народ существенно отличался от своих соседей одеждой и обычаями.

Многие приняли ужасную практику стачивания всех зубов до толщины иглы, что придает им зверский облик, а прически их как отвратительны, так и любопытны. Некоторые носят огромные кожаные шиньоны в форме чаши с отверстием в центре, из которого свисает своего рода кожаный язык. Другие обмазывают волосы илом и маслом и так их завивают и направляют, что волосы являют определенное сходство с судейским париком. Третьи же разделяют их на гребни и грядки.

Татуирование имеет всеобщее распространение у обоих полов, но в узорах нет красоты или замысла, как среди вагухха. Более того, вид страшных шрамов, оставшихся от некоторых надрезов, в высшей степени отвратителен. Среди любимейших отметин — грубые попытки воспроизведения полумесяца, мальтийского креста и сетчатый узор, образованный глубокими надрезами, беспорядочно расположенными по всему телу.

Одежда мужчин обычно состоит из короткой юбочки из шкур или лубяной ткани. Женщины носят разделенный на две или три полосы кожаный пояс, который поддерживает небольшой квадрат ткани сзади и совсем крохотный фартучек спереди. Некоторые наряжаются даже скуднее, имея вокруг пояса лишь бечевку с маленьким кожаным передником шириной около трех дюймов и длиной в четыре-пять, разрезанным на полоски не шире шнурка для ботинок.

Я слышал, будто неподалеку отсюда, дальше к западу, люди ходят совершенно нагими, но ухитряются постоянными манипуляциями, когда дети еще очень малы, заставить жировые покровы нижней части их живота свисать вниз наподобие передника почти до середины бедер. И это считается отвечающим потребности в одежде. Когда по прибытии своем в Луанду я сказал об этом адмиралу Андради, генерал-губернатору Анголы, он сообщил мне, что сам видел подобную особенность среди племен внутренних областей близ Мозамбика[171].

Вместо того чтобы толочь зерно в ступах, здешний народ пользуется древесными стволами, вкопанными в хорошо утрамбованную площадку, и вследствие того что углубления в таких пнях малы, мука, которую в них получают, даже еще более смешана с песком, чем приготовленная в деревянных ступах.

Рядом с западной оконечностью Ухийи мы перешли Лувику, значительный водоток, впадающий в Лукугу, о чем нам сообщил путешествовавший мгухха, который поселился в Ухийе и стал деревенским вождем. Эта последняя река якобы была им прослежена до ее слияния с Луалабой.

Как раз перед тем, как покинуть Ухийю, мы стояли лагерем в брошенном селении, прежние обитатели которого в соответствии с очень распространенным обычаем перебрались из него по причине смерти своего вождя, а теперь деловито занимались строительством новой деревни недалеко от своего прежнего местожительства. Они посадили вокруг своего нового поселения молодые деревья, из которых делают лубяную ткань, и воздвигли каркасы хижин и зернохранилищ. Сейчас они обмазывали их красной глиной, полученной из больших муравейников. Эту глину используют также для изготовления гончарной посуды.

Хижины были квадратные и строились из кольев четырехфутовой высоты, воткнутых в землю и скрепленных между собой парой оплетающих их связей. К верхушке каждого из этих кольев, отстоявших один от другого на восемь дюймов, привязывался длинный тонкий и гибкий прут. Прутья эти связывали вместе у верхушки, и через каждые три фута к ним крепились горизонтальные кольца из тонких веток. На этой стадии хижины выглядели точно так, как громадные птичьи клетки.

Затем стены обмазали глиной, а крышу покрыли длинной травой, так что карниз почти достигает земли. Пара крепких бревен была установлена по сторонам дверного прохода, и с несколькими дополнительно вделанными палками и подрезанной кровлей они образовали своего рода крыльцо.

Изнутри пол, стены и нижнюю часть кровли гладко обмазали глиной, остальная же часть кровли была выложена по спирали травяным жгутом вроде того, как в соломенном улье. Единственное отверстие, через которое может выходить дым и поступать свет, — это дверь. Но ночью ее самым ревностным образом запирают, и вся семья из шести или восьми человек вместе с курами, козами, собаками и овцами, да еще с горящим в центре огнем остается герметически закупоренной до самого утра. Как они ухитряются существовать без доступа кислорода, для меня осталось тайной.

Африканские жилища в Ухийе

Зернохранилища — круглые в плане, из плетня, обмазанного глиной, — имеют в высоту восемь футов, а в диаметре — четыре и устанавливаются на небольших помостах на два фута от земли. Крыши у них съемные, конической формы, сделанные из соломы.

В брошенном селении было много красивых деревьев, из — которых изготовляют лубяную ткань, и прежние обитатели прислали людей, чтобы не дать нам их повредить при устройстве нашего лагеря.

Выйдя отсюда, мы пересекли плоскую равнину (вдоль которой протекает Лувика), лежащую меж двух почти отвесных гряд холмов. Но когда мы дошли до селения, дорога вдруг повернула вправо, и нам пришлось карабкаться вверх по такому крутому склону, что, пожалуй, руками и коленями мы пользовались едва ли не чаще, чем ногами. На вершине нам выпало около десяти ярдов ходьбы по ровному месту, а затеям — такой же крутой спуск в богатую и плодородную долину, полную селений.

Это было начало второй Увинзы, которую не следует смешивать с Увинзой, через которую мы проходили к востоку от Танганьики.

За пределами некоторых деревень находились большие глиняные идолы в различных лозах — сидящие, стоящие и лежащие; все они помещались под небольшими навесами и были окружены горшками помбе и початками кукурузы.

Мы стали лагерем на берегу Лулумбидже, которая сливается с Лувикой после того, как прорывается через узкую гряду, которую мы как раз пересекли. Соединившиеся реки известны под обоими названиями — Лулумбидже или Лувика — безразлично! — до слияния с Лукугой. Это в точности совпадает со сведениями, какие дал мне вождь у входа в Лукуту, относительно притока, впадающего в эту реку в одном месяце пути от озера.

Жители Увинзы обнаруживают более умения в резьбе, нежели кто-либо, кого я до того времени встречал; многие из их посохов — образцы этого искусства, весьма достойные восхищения.

Некоторые лица обоего пола носят кусочки тростника или кольца из бисера пропущенными через хрящ носа; волосы их искусно собраны в конусы и гребни, заканчивающиеся косицами.

Через Лулумбидже переправились на следующий день и после тяжелого перехода по холмам, во время которого миновали несколько притоков этой реки, достигли селения Коломамба, расположенного на вершине высокой гряды холмов. Отсюда мы увидели вдалеке большую рощу масличных пальм, окружающих Рохомбо — первую деревню Маньемы.

В Коломам бе народ готовился выступить в поход: недавно здешние жители оказались побежденными в одной из бесчисленных стычек, которые происходят постоянно.

Оружие жителей Ухийи — легкие копья и большие луки с тетивой из тростниковых полос, бросающие тяжелые стрелы. Оружие же жителей Маньемы — только тяжелые копья и большие деревянные щиты.

Тут кирангози арабского каравана держал речь. смысл которой состоял в том, что мы-де вот-вот войдем 41 опасную страну Маньема, туземцы которой более жестоки и вероломны, чем любые, с какими мы уже встречались. Следовательно, отставших определенно отрежут от каравана, перебьют, и, вероятно, съедят. Я утешился мыслью, что до такой степени тощ, что меня не сочтут стоящим хлопот, связанных с поеданием: на костях у меня едва ли сохранился обед для одного человека.

Хотя Рохомбо можно было видеть из Коломамбы, потребовалось несколько часов утомительного перехода, чтобы его достигнуть.

Открытые, поросшие травой поляны чередовались по обе стороны от нас с участками джунглей. Пока мы приближались к Рохомбо, толпы людей стояли вдоль дороги, желая поглазеть на наш караван.

Я прибыл в голове каравана и, когда мне показали место для лагеря — открытое пространство с тремя маленькими деревнями, окруженными частоколом, — распорядился поставить свою палатку под большим деревом. Вскоре затем я обнаружил, что палатка переставлена на полный солнцепек, и, полюбопытствовав о причине, узнал, что так велел кирангози арабов, поскольку-де место под деревом нужно ему для себя.

Я, конечно, такого обращения не потерпел и приказал свою палатку поставить обратно. Тогда кирангози заявил, что не станет здесь располагаться лагерем, если только не получит место, которое желает. Чтобы закончить спор, я сказал, что, ежели ему угодно, он может отправляться к черту. И кирангози со своими людьми перебрался на милю дальше, я же со своими остался. А позднее арабы принесли мне извинения за его наглость.

Эти кирангози напускают на себя важный вид и во многом делают со своими хозяевами все, что хотят. Полагаю, этот малый думал, что и я поддамся такому же обращению.

Люди здесь грубы и имеют грязный вид: волосы свои, обмазанные грязью, они носят беспорядочной массой.

Продовольствия было много — мы получили бананы, кур, яйца, муку и пальмовое вино.

На масличную пальму взбираются при помощи куска жилы пальмового листа, разглаженной и сделавшейся мягкой, и веревки из лиан. Жилу пропускают вокруг дерева, веревку заводят за спину человеку, и концы их связывают вместе. Затем на дерево лезут тем же способом, как лазают на кокосовые пальмы в Вест-Индии.

Во время нашей двухдневной стоянки один из туземцев назначил сам себя балаганщиком при мне. Каждому посетителю лагеря он демонстрировал мои книги, ящики и прочее, а когда мне приносили еду, поднимал крик, который мигом собирал большую толпу желающих посмотреть, как я ем. Могу добавить, что это представление, по-видимому, вызывало всеобщее удовольствие.

Прирученная коза возбуждала здесь огромное удивление, как, впрочем, это бывало везде в других местах. Народ явно считал меня великим (Волшебником, раз я сумел заставить козу приходить ко мне, когда ее позову.

Покинув Рохомбо, мы прошли через широкую, хорошо обводненную долину с речками, текущими в озеро Ланджи[172], и начали подъем на горы Бамбарре. Час за часом мы с трудом лезли вверх по их крутым склонам; зачастую приходилось помогать ногам, цепляясь за деревья. и лианы, растущие на лесистом склоне. А вечером мы стали лагерем в селении Коана Мина, сейчас покинутом жителями, построившими другой поселок, пожалуй, более чем на милю дальше.

Возобновив свой подъем ранним утром, мы на протяжении часа следовали по извилистой тропе, а затем свернули в густую чащу леса — и сразу же начали спускаться.

Северный склон гор Бамбарре сильно отличается от южного, так как вместо простого ската горы здесь изборождены огромными лощинами и оврагами. Порой наша тропа была на самом их дне, затем — снова поверху, а иной раз — вдоль их обрывистых склонов. В эти мрачные глубины никогда не проникает солнечный свет или ветерок, потому что масса чудовищных деревьев с распустившимися кронами закрывает даже малейший вид неба.

А что это за деревья! Эти гиганты лесного мира, казалось, вырастали из оврага в полтораста футов глубины. И на такой же высоте стволы терялись среди густой листвы над нашими головами. Деревья увешаны вели-коленными лианами, и то тут, то там какого-нибудь мертвого лесного монарха удерживают от падения цепкие объятия этих паразитов, которые связывают падающее дерево с его живыми собратьями.

Почва сырая и прохладная, пышно растут мхи и папоротники. И все же, несмотря на прохладу, отсутствие циркуляции воздуха вызывает ощущение ужасной угнетенности; так что я с чувством облегчения увидел вновь синее небо и солнечный свет, сиявший меж стволами деревьев, менее многочисленных и менее высоких по мере приближения к подножию холмов.

Выйдя из этого поистине первобытного леса, мы вступили в приятную местность с зелеными равнинами, бегущими ручьями, лесистыми холмами, со множеством полей и селений. Первое из них, которого мы достигли, находилось в получасе ходьбы от джунглей.

Здесь мы, по-видимому, оказались в совершенно новой стране, ибо, хотя Рохомбо условно и считается началом Маньемы, нет сомнения, что собственно граница ее, как этнологическая, так и географическая, — это горная гряда Бамбарре[173].

Хижины располагаются длинными улицами, иногда параллельными, иногда расходящимися радиально от большой центральной площади. Их яркие красные стены и покатые крыши отличны от тех, что я (встречал до того времени. А посередине улицы находятся общественные хижины[174], пальмовые деревья и зернохранилища.

Народ своей одеждой отличается от всех, кого я раньше видел. Мужчины носят передники из выделанной оленьей кожи шириной около восьми дюймов, доходящие до колен. Они ходят с единственным тяжелым копьем и маленьким ножом, при помощи которого едят пищу. Вожди вооружены короткими обоюдоострыми мечами с расширенными в виде полумесяца концами; ножны украшают железными и медными бубенцами. А вместо кожаных передников они носят широкие юбки из ярко выкрашенной травяной ткани.

Головы мужчин обычно обмазаны глиной; ее втирают в волосы так, чтобы потом образовать конусы и пластины. Глиняные длинные чешуйки свисают на шею, и в них сделаны отверстия для железных и медных колец. Между отдельными глиняными пластинами голова выбрита наголо.

Женщины, которым по нашем прибытии мужчины не позволяли толпиться вокруг нас, имеют лучшие фигуры и лучшую внешность (за исключением отвисшей нижней губы), чем любые, каких я видел за долгое время. Во многих случаях их волосы причесаны в форме старомодного капора, затеняющего лицо, а вдоль спины висят длинные локоны. Но некоторые, презирающие капор или же более уверенные в своем очаровании, убирают волосы со лба и связывают их на затылке, предоставляя им спадать вниз распущенными.

Одежда их особенно простая, состоит она всего лишь из веревки вокруг талии (более богатые нанизывают на нее бусы) и двух маленьких фартучков из травы. Передний имеет размер примерно полулиста обычной нотной бумаги, а задний — чуть побольше. Несмотря на свои малые размеры, эти фартуки часто тщательно расшиты бисером и каури. А когда женщины идут работать в поле или ловить рыбу в реке, они снимают эти яркие одежды, боясь их испортить, и заменяют маленькой связкой листьев.

Овцы и козы (как и люди) отличны от тех, что встречаются по другую сторону гор, будучи в точности схожи с той породой, которую описывает д-р Швейнфурт[175] в стране динка[176]. Порода эта распространена по всей Маньеме и Уруа. При сытном корме овцы жирны, а особенно крупны и хороши холощеные козлы. Самки поразительно плодовиты, принося по три козленка зараз. Я слышал о случаях, когда рождалось пять и шесть, и был свидетелем нескольких случаев рождения четырех.

Скоро мы дошли до более крупного селения, где стали лагерем. И люди из окружающей местности приходили поглядеть на белого человека, хоть они и видели Ливингстона, который несколько месяцев пробыл у соседнего вождя — Мвене Кусу. Вождь умер, ему наследуют его сыновья Мвене Бугга и Мвене Гохе. Последний нас посетил и предложил от своего имени и от имени брата любое гостеприимство соотечественнику Ливингстона, чье мирное и безобидное продвижение через эту землю склонило местных жителей к тому, чтобы уважать англичанина.

Здесь нас задержала болезнь Муиньи Бухари — одного из мелких торговцев в составе каравана, каковой, считая себя слишком бедным, чтобы позволить себе настоящую пищу, вознамерился просуществовать на особой диете — из травы и земли. Соответственно (и очень естественно) что-то разладилось в его внутренностях.

Снова двигаясь 1 июля через густонаселенную и хорошо обработанную местность со множеством рек, богатых водой и стекающих все к Луаме, мы достигли селения Мвене Бугги и были тепло приняты вождем, которого почитают в окружающих деревнях. В этой части Маньемы нет бесконечных мелких войн, как в других округах, где каждая деревня в ссоре со своими соседями.

Мвене Бугга продолжает отцовскую политику поддержания сердечных отношений с торговцами, больше того, он желает, чтобы они основали в его деревне постоянное поселение. Мвене Бугга тепло говорил о Ливингстоне, которого явно очень любили, когда он здесь был.

Нам нанесли визиты многие вожди в сопровождении своих музыкантов и оруженосцев. А двое из вождей привели каждый по карлику, несшему погремушку и выкрикивавшему имя своего господина в таком вот стиле: «Ойе, Мвене Бооте, ойе, ойе!», треща в это время погремушкой. Карлик вождя Мвене Бооге был покрыт прыщами, имел изуродованное колено и вообще выглядел отталкивающе[177].

Музыканты играли на инструменте, именуемом «маримба» и образованном из двух рядов пустых тыкв разного размера, собранных на раме. Над каждой парой тыкв находится клавиша из твердого дерева, которая, если по ней ударяют палочками с каучуковой головкой, издает металлический звук. Палочки эти бывают разных размеров, и играющий ловко заменяет одну другой, когда требуется более звонкий или же более глухой звук.

Мвене Бооте подходил ко мне, волоча ноги, каким-то скользящим, полутанцующим шагом, который подвигал его вперед не намного больше, чем на ярд за минуту; и каждые две-три минуты он останавливался, в то время как игрок на маримбе и карлик превозносили его величие.

Люди здесь, видимо, очень привязаны друг к другу и определенно более плодовиты, нежели любое другое племя, какое я видел в Африке.

Танцы в Маньеме составляют прерогативу вождей. Когда вождь ощущает склонность к — представлению искусства Терпсихоры, он выбирает в толпе хорошенькую женщину, и оба проделывают множество извивающихся движений и любопытных жестов, стоя друг против друга. Приносят деревенские барабаны, сильно бьют в них, а барабанщики тем временем выкрикивают: «Гамелло! Гамелло!» Если женщина не замужем, то сам факт приглашения ее вождем на танец равнозначен предложению жениться на ней, и вследствие этого часто возникают многие осложнения.

В этом селении Муиньи Хасани почел себя нездоровым и задержал нас на два дня. Бедный старый Муиньи Бухари был очень болен, и ему сказали, что, ежели он не согласится расстаться с частью своих нежно оберегаемых каури и бус, дабы заплатить людям, чтобы те его несли, его оставят в этом селении. Я пытался лечить старика, но лечение мое оказалось не очень успешным.

Покинув ставку Мвене Бугги, мы шли мимо деревень и обработанных полей, а затем — через разрыв в низкой гряде холмов, на которых росли огромные деревья вроде тех, что мы видели на северных склонах гор Бамбарре.

Здесь у меня были неприятности из-за охоты на голубей. Я спокойно шел в середине каравана и посчитал за благо воспользоваться случаем подстрелить что-нибудь на ужин. Тут же поднялся страшный гам, и все бросились ко мне — из головы и из хвоста каравана, — расспрашивая, по какой причине раздался ружейный выстрел, и говоря, что в Маньеме никогда нельзя разряжать ружье, если только караван не подвергается нападению. Незнание мной этого — правила нагнало на них страх.

После этого мы стали лагерем в селении, принадлежащем еще одному Мвене Бооте, хозяину перевоза через Луаму, и пробыли там два дня, торгуясь из-за платы, а также потому, что Муиньи Хасани был слишком ленив, чтобы продолжать движение.

Глава 19

Луама. — Женщины-рыболовы. — Стреляю по бегемотам. — Открытые зернохранилища. — Железо. — Горящая местность. — Постыдное поведение торговцев. — Подвесной мост. — Туземцы обращаются против торговцев, — Наблюдаю нападение на караван. — Двое вождей изменнически застрелены. — Сжигают деревни. — Захватывают женщин и детей. — Я предлагаю замирение. — Влияние англичанина. — Переговоры. — Пленники освобождены. — Мои взгляды не одобряются. — Литейные мастерские. — Кузницы. — Одежда жителей Маньяры. — Тамбурмажор. — Система рабства. — Могучая Луалаба. — Плыву по реке. — Достиг Ньянгве

Луама — крупный и важный приток Луалабы. Она берет начало в горах Угома, недалеко от Танганьики и неподалеку от истоков Лугумбы и Лубумбы. Последняя, проделав значительный крюк, соединяется с Луамой примерно в 30 милях выше места, где мы переправлялись. У реки очень петляющее русло с множеством притоков и заводей, в которых женщины вылавливают большое количество рыбы. В это время — в середине сухого сезона — река была вполне судоходной для крупных паровых катеров.

На каждом мелком ручье или заводи построены плетневые плотины, имеющие конические отверстия, что-то вроде входа в проволочную крысоловку. Когда вода начинает спадать, рыба стремится пройти через эти плотины к постоянным водотокам. Тут-то женщины и отправляются ловить рыбу следующим образом.

Сняв свои травяные передники и заменив их листьями, они берут огромные корзины — некоторые семи футов длины, двух футов шести дюймов глубины и двух футов ширины в середине, — сделанные из плотной циновки из расщепленного тростника. Корзины эти они устанавливают под отверстиями в плотинах, которые затем открываются, в то время как несколько женщин-рыболовов входят в поток и гонят перепуганную рыбу к плотине. Рыба, не видя иного шанса спастись, кроме как через эти отверстия, прыгает через них в готовые для ее приема корзины. Рыбачки, видимо, находят это очень веселым занятием и невероятно радуются, крича, визжа и хохоча все время.

Оставив берег Луамы, мы перешли вброд ее приток Лулву — 30 ярдов в ширину и четыре фута в глубину — и, пройдя две мили дальше, достигли излучины Луамы, где мы условились через нее переправляться. Каноэ здесь были в готовности, но, поскольку было их только ври, работа по перевозу каравана заняла некоторое время, так как река была в ширину добрых сто ярдов, а глубиной от восьми до десяти футов посередине и с крутыми берегами.

Переправа через р. Луама

Пока мы были таким образом заняты, в 9 часов 10 минут по местному времени случился легкий подземный толчок — низкий грохочущий звук и слабое, хотя и отчетливо ощутимое дрожание почвы, шедшее с востока-северо-востока к западу-юго-западу.

Множество бегемотов пыхтело посреди реки, когда мы к ней подошли, так что я занялся стрельбой по ним. Один, получив пулю и картечь в голову, утонул, остальные же убрались, что было весьма желательным результатом, потому что бегемоты часто выгибают спину под каноэ на глубокой воде и поднимают лодку, скидывая в воду ее пассажиров. На каноэ были следы клыков этих животных: они смотрят на лодки как на непрошеных гостей и часто, резвясь, на них нападают.

Когда караван был перевезен, солнце стояло уже высоко, и было слишком поздно двигаться дальше. Поэтому мы стали лагерем — в небольшой, привольно раскинувшейся деревушке приблизительно в миле от реки.

Здесь я впервые увидел (хотя впоследствии они стали обычными) большие помосты, на которых хранились огромные вязанки соломы, подготовленной для покрытия хижин перед дождливым сезоном. Два средних столба помоста, которые примерно на 20 футов выше других, соединены квадратной сетью из полос коры. К каждому пересечению этих полос привязывают охапку матамы и кукурузы; зерно таким образом хранится без возможности нагрева, что с ним иной раз случается, если его поместить в тесные зернохранилища не полностью еще созревшим. Но зато птицы уносят огромное его количество из этих складов на открытом воздухе.

Следующий наш лагерь был в Кисимбике; дорога — к этому селению шла вдоль правого берега Луамы и через множество сухих русел, берега и дно которых образованы очень тонким слоем какой-то разновидности сланца с отдельными выходами железняка (гематита).

Вся местность вокруг либо была уже выжжена, либо горела. А по ночам шум огромных травяных пожаров можно было слышать за три-четыре мили, и все небо освещалось заревом. Эти огромные пожары часто вызывают небольшие локальные ливни: восходящий поток горячего воздуха врывается на более прохладный уровень, где влага конденсируется и выпадает в виде дождя.

До 17 июля мы шли от Кисимбики вперед без каких-либо длительных остановок. Вечерами располагались лагерем в деревнях, к немалому возмущению местных жителей, с которыми купцы и их люди обходились весьма бесцеремонно. Полагаясь на силу своих ружей, торговцы не давали носильщикам ничего на покупку продовольствия, но приказывали им красть все, в чем они нуждаются сами, да еще и доставлять провиант для хозяев.

Туземцы стояли поодаль и угрюмо смотрели, как эти мерзавцы грабят их зернохранилища, крадут их ступки и прочую домашнюю утварь, чтобы разжечь костры и приготовить пищу из ворованного продовольствия. Единственная попытка вступить с нами в общение заключалась в предложении о совместном нападении на другие деревни с целью добыть рабов.

Я выдал своим людям дополнительные пайки, чтобы удержать их от воровства, в двух или трех случаях заплатил туземцам, которые на них пожаловались, а виновным устроил хорошую порку, дабы показать, что, как англичанин, я не имею намерения прокладывать себе дорогу через страну силой и грабежом. Боюсь, однако, что, когда я отворачивался, мои пагази и аскари были так же плохи, как и все прочие. Бомбей всегда говорил, что они вообще никогда ничего не крадут. Но порой я слышал от Джумы, что и сам Бомбей был не совсем безгрешен.

18 июля мы переправились через Лулинди, широкую реку, которая в паводок должна быть непереходимой вброд. На высоте 20 футов здесь висел очень умно построенный подвесной мост. Четыре больших каната из лиан закреплены на стволах деревьев — одна пара примерно на четыре фута выше другой. К этим канатам прикреплены другие лианы, протянутые от вершин самых высоких деревьев на каждом берегу, а горизонтальные оттяжки не дают мосту качаться. Поперек нижней пары канатов уложены палки, образующие дорожку. Они привязаны к своим местам и переплетены лианами, в то же время большая сетка из таких же палок соединяет верхний и нижний канаты на обеих сторонах моста.

В общем это очень изобретательная и эффективная конструкция; она, пожалуй, меня удивила, ибо я никогда не видел в Африке ни одного подобного сооружения (как, впрочем, не встречался и с другими).

Карунгу, где мы остановились, — большой город (или, скорее, группа деревень, лежащая на склоне холма); было условлено, что мы простоим здесь день, прежде чем отправиться прямо в Квакасонго — арабское поселение на пути в Ньянгве.

Когда следующим утром я спокойно читал и писал, послышались мушкетная пальба и большой шум в арабском лагере, и я увидел, как во все стороны разбегаются жители, преследуемые слугами купцов. Дело явно дошло до столкновения, поэтому я собрал своих людей и под страхом немедленной и суровой кары запретил им покидать лагерь и стрелять в туземцев, если только те их к тому не вынудят. Затем я пошел к Муиньи Хасани, чтобы разузнать о причине столкновения, и нашел его ужасно возбужденным и в великом страхе. Вот как обстояло дело.

Туземцы селений, в которых мы стояли после Луамы, следовали за нами в надежде дождаться случая напасть на нас в отместку за обиды, которые они потерпели от каравана. Чтобы поменяться с нами ролями и изменить положение, двое вождей распорядились, чтобы у арабов что-нибудь украли, зная, что те не преминут потребовать возврата украденного и тогда состоятся переговоры. Как и ожидалось, арабы отправили вождям несколько посланий по поводу кражи, после чего те явились в лагерь и, полагаясь на численность туземцев, скрывающихся в засаде в соседних лесах, отказались вернуть украденное имущество — маленькую лубяную коробку, полную бисера, — если только не будет заплачено за все, что было украдено и разрушено в их деревнях.

Муиньи Хасани отказался дать на это согласие и потребовал, чтобы коробка была возвращена без всяких условий. Вожди ответили, что, ежели Муиньи Хасани и его люди этого хотят, им бы лучше — попробовать получить коробку силой. Затем вожди поднялись, чтобы уйти, — и тут их вероломно застрелили какие-то вооруженные ваньямвези.

Я ответил Муиньи Хасани, что в случае нападения должен буду защищаться, но, поскольку он целиком не прав, я не позволю ни единому человеку выйти за пределы моего лагеря, чтобы помочь арабам в каких бы то ни было агрессивных действиях против туземцев.

К этому времени многие окружающие деревни были в огне, а пагази возвращались после их разрушения, гоня перед собой стада коз и овец и ведя в качестве пленных несчастных женщин и детей. Ибо туземцы, несмотря на их превосходящую численность, не устояли бы против арабских мушкетов.

Однако после полудня они начали собираться в больших количествах, и я попробовал уговорить Муиньи Хасани заключить мир. Но попытка кончилась лишь еще одной стычкой.

В течение дня в наш лагерь явился Камваса, сын Маньяры — дружественного арабам вождя, — и я вознамерился воспользоваться его влиянием, дабы убедить туземцев прислушаться к мирным предложениям. Но в тот момент ничего нельзя было сделать для достижения столь желанного результата.

За ночь было несколько тревог и неоднократно стреляли, но боевых действий не было. А наутро, когда вокруг лагеря с криками и воплями собрались толпы людей, Камваса призвал их прислушаться к мирным предложениям.

Я думаю, арабы продолжали бы драться, не будь там меня. Но они говорили: «В лагере с нами англичанин, он создаст нам дурную славу у своего консула в Занзибаре!» А так как все они испытывают большое почтение к нашему консулу — они смотрят на него как на стоящего выше любого, кроме их собственного султана, с каковым считают его почти равным, — мое присутствие имело некоторый вес в пресечении дальнейших насилий и враждебных действий.

Переговоры открыли делегаты туземцев и торговцев, вышедшие на противоположные берега маленького ручья близ лагеря, а затем встретившиеся на его середине, омыв друг другу лица. Потом туземцы перешли на нашу сторону ручья и кое-кто из вожаков «побратался» с выбранными в караване людьми. Когда с побратимством было покончено, на куске бумаги сделали какие-то чернильные пометки и вместе с зарядом пороха положили бумажку в чайник, полный воды. Все участники затем выпили этого отвара; туземцам сказали, что это-де очень сильное снадобье.

Когда мир был заключен, дальнейшие свои усилия я направил на то, чтобы добиться освобождения пленников. Этому очень сильно противились, но я настаивал, и в конечном счете было условлено, что за них заплатят выкуп. В случае освобождения без выкупа туземцы могли бы подумать, будто мы их боимся, и напасть на нас дальше по дороге.

Уйдя оттуда, мы проделали долгий и томительный переход через множество селений, причем караван очень стесняли козы (полученные в качестве выкупа за несчастных пленников), постоянно убегавшие в джунгли. Когда мы стали лагерем, я обнаружил, что часть рабов, захваченных в Карунту, все еще в караване, после чего потребовал, чтобы они были отпущены на свободу.

Это привело к бурной дискуссии с Муиньи Хасани, который теперь, когда мы прошли через худшую часть Маньемы, уже не так заботился о присутствии моих людей. Но я пригрозил ему всяческими карами со стороны султана и английского консула и, наконец, сказал, что, если будет необходимо, освобожу пленных силой. Я прямо заявил ему, что не вмешивался и не могу вмешиваться, когда он и его друзья покупают и продают рабов или же когда они, будучи предоставлены самим себе, захватывают рабов силой. Но я полон решимости не позволять позорить <в центре континента английский флаг, который столь большому числу людей на обоих побережьях Африки принес свободу.

В конце концов невольников освободили, и между нами установился ненадежный, но кое-как поддерживаемый мир. Однако я решил впредь, как только достигну Ньянгве, не иметь с Муиньи Хасани никаких дел.

На следующий день мы прибыли в деревню вождя Маньяры, находящуюся среди многих других деревень, в которых Маньяра был реальным вождем, хоть таковым и не считался.

Все деревни имеют по две или три литейные мастерские, больше 30 футов в длину на 20 ширины, с низкими стенами и неимоверно высокой крышей. В центре находится яма 6 футов ширины, 4 — глубины и 20 — в длину, более заглубленная с одного конца. Поперек ямы, примерно в 6 футах от мелкого конца, строят глиняный горн шириной в 4 фута. Меньшее из двух отделений ямы используют как кочегарку, плавка же и шлак стекают в другое, а по бокам находятся маленькие отделения, где держат древесный уголь и руду.

Иной раз жители применяют целую дюжину пар мехов, чтобы создать достаточное дутье. Эти мехи образованы двумя вертикальными и параллельно стоящими невысокими деревянными цилиндрами с выходными отверстиями, ведущими в одну форсунку, защищенную от действия огня глиняным наконечником. Цилиндры закрыты травяной тканью, в центре которой закреплена трехфутовой длины палка, и приводятся в действие столь быстрым, как только возможно, попеременным подъемом и опусканием этих палок обеими руками. Таким способом достигается хорошее и устойчивое дутье.

После выплавки железо отковывается кузнецами в маленькие изделия, весящие около двух фунтов и имеющие форму двух сложенных основаниями конусов; с обоих концов торчат куски, или стержни, размером с большую вязальную спицу. В этой форме металл продается вразнос.

Небольшие открытые навесы используются как кузницы, причем наковальни и более крупные молоты сделаны из камня, а малые молотки — железные. Те, что из камня, снабжены двумя веревочными петлями, служащими ручками, тогда как железные молотки просто держат в руке, они без рукояток.

Одежда жителей теперь несколько изменилась: мужчины большей частью носят юбки. Голову все еще обмазывают глиной, но не столь тщательно, как у первых жителей, которых я видел в Маньеме. Женщины носят вокруг талии небольшую полоску кожи, украшенную железными и медными бусами; под нее просовывают и пропускают между ног кусок грубой лубяной ткани, концы которого остаются свисать спереди и сзади. Макушку головы выбривают, оставляя лишь очень короткие волосы, образующие нечто вроде узора в «решетку», а сзади на шею вешают связку колечек.

Друг Саида и несколько туземных вождей встретили нас здесь и потчевали таким множеством необычайных историй, что невозможно было верить чему-либо из того, что они рассказывали.

Один из вождей был весьма тщательно разукрашен — юбка, шапочка и шарф из разноцветной травяной ткани. Его сопровождали мужчины, несшие щиты и копья, тогда как двое других образовали арьергард — с огромным барабаном, — подвешенным к шесту. Самый задний из сопровождавших сильно колотил по этому инструменту, когда — приближался к деревне.

Два перехода от Маньяры привели нас в Квакасонго. По пути мы прошли мимо холма, почти целиком образованного черной гематитовой рудой, и мимо интересной горы, одна из сторон которой отвесно поднималась над равниной обрывистыми утесами.

В Квакасонго находится довольно крупное арабское поселение: здесь пребывают три белых араба помимо множества вамрима и людей смешанной крови. У этих купцов хорошие дома, и живут они с комфортом, отправляя свои караваны, составленные из рабов и пагази-ваньямвези. Только у одного из арабов работают 600 ваньямвези, все вооруженные ружьями.

Эти молодцы получают небольшую плату или же вовсе не получают никакой, но им дозволяется грабить местность вокруг в поисках рабов и средств пропитания. Некоторую часть рабов они оставляют себе, отдавая своим нанимателям достаточное их число в обмен на порох, которым их снабжают для того, чтобы обеспечить им возможность притеснять туземцев.

Араб, у которого было 600 ваньямвези, имел в своих складах больше 15 тонн хорошей слоновой кости и ждал, пока сообщат, что дорога между Уджиджи и Уньяньембе свободна, прежде чем отправлять товар на побережье. У некоторых других тоже было немалое количество слоновой кости, но я обнаружил, что мой, так сказать, «друг» Саид — нищий попрошайка, а рассказы его, будто он здесь обладает большим влиянием, оказались мифом.

Как обычно, арабы были очень милы, и мы около недели не могли отделаться от их гостеприимства.

Тем временем Муиньи Хасани оставался в лагере в соседней деревне, лечась от тяжелого приступа лихорадки. Я считал себя обязанным его пользовать, невзирая на нашу стычку из-за рабов, и каждые утро и вечер ходил две мили туда и две обратно, чтобы за ним ухаживать. Но за свои хлопоты я ни разу не услышал от него ни слова благодарности, и, я думаю, пациент мой не забыл и не простил моего вмешательства в вопрос о рабах.

1 августа мы покинули Квакасонго и через два перехода увидели могучую Луалабу. С обрыва, нависшего над рекой, я впервые смотрел на сильный, стремительный поток мутной, желтой воды в добрую милю шириной, движущийся со скоростью трех или четырех узлов, со множеством лежащих в русле островов, очень похожих на островки на Темзе. Более крупные лесисты и населены вагенья[178] — племенем, владеющим всеми островами и длинной полосой левого берега и, как единственные собственники каноэ, держащим в своих руках все торговые перевозки по реке.

Каноэ на реке было — много, а стаи водяных птиц, перелетавшие в поисках корма с отмели на отмель, очень оживляли картину. Дабы напоминать нам об опасностях потока, здесь были огромные стада бегемотов, пыхтевших и фыркавших; то тут, то там виднелась длинная чешуйчатая спина крокодила, плывущего почти заподлицо с поверхностью воды.

Как раз перед тем, как выйти на реку, мы проходили мимо деревень, где хижины снова приобрели форму построек Угуххи и Убуджвы. Около них находятся правильно посаженные рощи масличных пальм, окруженные изгородями из колючего кактуса, а у входа с каждой стороны были построены хижины для сторожащих плантацию людей. Эти рощи также защищены от слонов и прочих диких зверей бесчисленными глубокими ямами-ловушками, выкопанными вокруг них, что требует от прохожих большой осторожности.

Вечером в день своего прибытия я договорился с несколькими местными жителями, что они перевезут меня на лодках в Ньянгве вместе с частью моих товаров и людей, тогда как остальные мои люди пойдут берегом.

Муиньи Бухари, бедный, питавшийся травой старик, умер ночью и был без особых церемоний сразу же похоронен при свете костров.

Когда рано утром я пришел на берег реки, ни одного каноэ не было видно. Вскоре они начали ходить от одного острова к другому — люди вытаскивали и ставили ловушки для рыбы. Но ни одно не приблизилось к нам до 10 часов, когда наконец после множества моих призывных жестов и окликов несколько мужчин поддались на уговоры и подошли к берегу от острова посреди реки; после долгих переговоров они пригнали три каноэ. Я их нанял, тут же заплатил и сразу отплыл в Ньянгве.

Переход вниз по реке был скор и приятен из-за быстроты течения и красоты пейзажа. На левой стороне берег постепенно повышался, заканчиваясь грядой лесистых холмов в 10–12 милях от нас. Правый же берег круто вздымался небольшими утесами, поросшими лесом, там и тут прерываемыми устьями многочисленных притоков гигантской реки. Один за другим проходили мы населенные и лесистые острова.

Из уток, кормившихся стаями на многочисленных песчаных отмелях, мне удалось подстрелить две или три пары. Я нашел, что они почти точно такие же, как английские дикие утки, за исключением окраски: туловище было белое с коричневыми крапинками, крылья, голова и хвост — черные с зеленовато-синим отливом.

После полудня лодочники причалили к рыбацкой деревне и объявили о своем намерении сделать привал. Я сказал им, что они могут остановиться, если хотят, но я на каноэ пойду дальше, к Ньянгве. Ибо я хорошо знал, что, если мы расположимся лагерем, на следующее утро не будет ни каноэ, ни людей. Видя, что я полон решимости, люди согласились продолжить путь.

На закате я заметил на обрыве над рекой какие-то большие хижины. Это начиналось арабское поселение Ньянгве, и пристань находилась как раз аюд этим обрывом.

Выпрыгнув на берег, я пошел в поселок, и появление мое, видимо, поразило жителей: ведь они ничего не слышали о нашем приближении и не могли себе представить, откуда взялся одинокий белый человек.

Весть о моем прибытии сразу же сообщили Хабеду бен Салиму, статному седоголовому старому арабу, всем известному по прозванию «Танганьика», и он выбежал из своего дома, где предавался вечерней молитве, дабы узнать, что бы это могло значить. Немногие слова разъяснили дело, и мы очень скоро стали большими друзьями.

Мою палатку поставили рядом с его домом, и в мое распоряжение была отдана веранда большого нового строения. Безотлагательно предоставили и складское помещение для моих товаров, и жилье для моих спутников. Вскоре мне подали и блюдо дымящегося горячего кэрри; и это оказалось очень кстати, потому что в тот день я не ел ничего, выпив лишь чашку кофе перед отплытием.

Наконец-то я был в Ньянгве! И сейчас меня занимал вопрос: не увенчается ли успехом попытка проследить течение реки до самого моря?

ТОМ II

Глава 1

Ньянгве. — Гарем вождя. — Саид Мезруи — пустышка. — Тенденция к медлительности. — Рынки. — Слабый пол. — Его барственные повелители. — Трудно получить каноэ. — Туземное мнение о белом человеке. — Какими мы видимся другим. — Лекция против рабовладения. — Деловой человек с ясной головой. — Старый мошенник. — Проводников нет. — Военные действия на дороге. — Улегга. — Луалаба и Нил. — Озеро Санкорра. — Типпу-Тип. — Переправляюсь через Луалабу. — Логово лихорадки. — Плохие квартиры. — Рыболовные запруды. — Русуна. — Стычка с туземцами. — Плата за кровь. — Ограничение грабежей. — Жены Русуны. — Не застенчивы, но любознательны. — Торжественный визит. — Собственная деревня Русуны. — Заботы свекрови

Занзибарские торговцы удачно выбрали Ньянгве в качестве постоянного поселения на Луалабе. Оно имеет вид двух деревень, стоящих каждая на возвышении над рекой; их разделяет небольшая долина, орошаемая маленьким заболоченным ручьем и предоставляющая превосходные участки для рисовых полей.

Из-за того что правый берег реки, где расположено Ньянгве, высоко поднят, он не подвержен малярии и лихорадке. Левый же берег низкий и заливается ежегодными паводками, оставляющими застойные, гниющие заводи. Это, пожалуй, самое заразное место, какое только можно вообразить, и тем не менее вагенья там живут и процветают, не ощущая, очевидно, вредного действия испарений.

Из двух селений западное целиком занимают вамрима из Багамойо и соседней округи. Старостой у них Муиньи Дугумби; сделавшись здесь куда более крупной фигурой, чем он когда-либо мог бы рассчитывать стать у себя на родине, Муиньи Дугумби оставил всякую мысль о возвращении на побережье и обратил внимание и энергию на создание гарема. Он собрал у себя больше 300 женщин-невольниц, и пагубные результаты таких развлечений и злоупотребления гашишем и ломбе были явственно видны по быстрому впадению его в идиотизм.

Восточная часть, где я остановился, — это место обитания суахили и арабов. Но в то время Танганьика был здесь единственным арабом, а фактории Саида бен Хабиба и прочих находились на попечении их доверенных рабов.

Танганьика показал мне дом, который он сдавал Ливингстону; дом этот принадлежал (и сейчас был занят) одной из жен хозяина, которую Танганьика тогда выставил из ее дома, чтобы устроить доктора.

Та часть моего каравана, что двигалась — по суше, прибыла двумя днями позднее меня, и я немедленно предпринял усилия собрать каноэ, чтобы попытаться спуститься по реке до моря. Саид Мезруи, несмотря на свою похвальбу по поводу знакомств с вождями, оказался весьма маловлиятелен и только и делал, что постоянно выпрашивал у меня бисер. Когда я отказывал, Бомбей с Билалем, невзирая на мое категорическое запрещение, давали ему то, чего он хотел, пока я не раскрыл эту игру и не запер бисер на складе у Танганьики.

Танганьика «предложил мне помочь всем, что будет в его силах, но сказал, что туземцы считают старостой Муиньи Дугумби и потому надо посоветоваться с ним. Этот субъект, однако, совершенно не понял сути дела, а именно его срочности. Так как я прибыл всего несколько дней назад, Муиньи Дугумби, безусловно, считал, что месяц или около того — подходящее время, чтобы начать думать о каноэ. Лучше «всего было бы не отставать от пего, покуда он не пообещает, что попробует уговорить местных жителей продать мне несколько каноэ в первый же базарный день.

Другие высказывали какое-то желание помочь, но всегда приговаривали: «Помедленней, помедленней! Не спеши — завтрашний день так же хорош, как и сегодняшний!» Так дело и тянулось.

Каждые четыре дня в обеих частях поселения происходят большие базары. И поскольку на них появляются соседние вожди и хозяева каноэ, я питал большие надежды добиться того, что мне требовалось.

В первый же базар, состоявшийся по моем прибытии, я обнаружил, что единственная форма денег в крупных сделках — это каури, козы и рабы, и, будучи их лишен, я никакой сделки заключить не мог. Танганьика уговорил несколько человек пообещать, что они подумают о продаже своих каноэ, ежели я достану каури. Условились также, что они переправят за реку Бомбея и проводят его через полосу, населенную вагенья, до лесов, где каноэ изготовляют.

Рано утром в базарный день на реке со всех направлений появляются каноэ с людьми, везущими горшки, пальмовое масло, рыбу, кур, муку, соль, травяную ткань, рабов и все, что можно найти в округе. Лодки набиты людьми и загружены настолько, что присутствие черного мистера Плимсолла[179] оказалось бы весьма выгодным для пассажиров и груза. Но так как команда и хозяева судов зачастую одни и те же лица, они стали бы, вероятно, возражать против этого бдительного глаза.

В местах причаливания каноэ вытаскивают на берег, мужчины берут весла на плечи и медленно, фланирующей «походкой идут к рыночной площади, предоставляя женщинам нести товар. Женщины носят его в больших корзинах, повешенных за спиной на ремне, накинутом через лоб, наподобие того, как носят рыбные корзины шотландские рыбачки.

Мужчины разгуливают по базарной площади, ничего не делая, с безразличным видом, разве только случится нечто существенное, что привлечет их внимание, — как, окажем, продажа раба. Женщины, напротив, всю свою энергию направляют на важную работу — торгуются и спорят; и как только они выбрали точку, где намерены разместиться, корзина снимается со спины, а товары раскладываются для продажи на земле. Тут же торговки залезают в корзину и, сидя в ней на корточках, выглядят как какие-то небывалые существа, имеющие раковину. Функции раковины выполняет корзина, предохраняя деликатную особу торговки от соприкосновения с сырой землей.

Все покупатели и продавцы сбиваются в плотную толпу. Никто не держится хотя бы за ярд от основной массы, хотя для того, чтобы присутствующие могли передвигаться с удобствами, полно пространства. Но люди как будто исполнены решимости сжаться всем вместе в кричащую потную толпу, запах которой (замечу — зловонный) распространяется весьма быстро. Внезапно кто-то, видимо, делает какой-то знак — и за следующие 20 минут две тысячи собравшихся рассеиваются.

Каждый день такие рынки происходят в каком-нибудь нейтральном месте, и междоусобицы, в которые люди втянуты постоянно, прекращаются на время, пока происходит базар и пока покупатели и продавцы идут из своих деревень на базар и возвращаются обратно.

Исключая Ньянгве, места рынков находятся в ненаселенных пунктах; здесь же, в Ньянгве, есть лишь дома купцов и хижины их рабов и носильщиков, которые все поселились тут главным образом ради рынка. В базарные дни всегда видишь соседних вождей, а в Ньянгве они расхаживают около веранд арабских домов, беседуя о ценах на слоновую кость, коз и рабов.

Я испробовал все средства, чтобы уговорить жителей продать мне каноэ, но безуспешно. Один седобородый старец ответил, что приход чужестранцев никогда не приносил вагенья добра и он должен бы был посоветовать всем и каждому из своих земляков отказаться продавать и сдавать внаем белому человеку даже одно-единственное каноэ. Ибо, если тот будет поступать подобно чужестранцам, проходившим до него, он окажется лишь новым притеснителем туземцев или же откроет новую дорогу разбойникам и работорговцам.

Другие говорили, что доставили бы каноэ, заплати я за них рабами, но я отвечал, что, как англичанин, не могу оплачивать свои покупки рабами. Англичане не признают рабского состояния: по нашему мнению, все люди должны быть свободными. Я добавил, что, конечно, бессилен изменить обычаи или законы страны, где рабство допускается. Но если моя королева узнала бы, что я в малейшей степени замешан в сделке, которая может иметь вид работорговой, го по возвращении в свою страну меня ожидали бы крупные неприятности, так как все представления нашего правительства противоречат любой форме рабства вообще.

Тогда некоторые вожди согласились было принять эквивалентную рабам цену в каури, но лишь один из них пришел снова по поводу этой сделки. Когда я выложил перед ним нужное количество каури, которые купил примерно по три или четыре пенса за штуку, он спокойно их осмотрел, а затем — вернул, заметив, что, ежели возьмет домой такое количество каури, их только присвоят его жены в качестве украшений, а он станет на одно каноэ беднее. А жены его, носящие большое количество каури, не снабдят его ни лучшей нищей, ни лучшей одеждой.

Мне до того хотелось успешно завершить этот торг, что я предложил за его каноэ двойную цену в каури, сказав, что наверняка его жены не смогут носить такую их массу.

Но у вождя было исключительно ясное представление о торговле: он ответил, что каури будут лежать без движения, не принося ничего, — пока ему не удастся купить на них рабов. Если же он — получит в уплату рабов, то сможет их поставить на работу сразу же — грести на каноэ при плавании между рынками, ловить рыбу, изготовлять глиняную посуду, обрабатывать его поля. И в самом деле, он не хочет, чтобы капитал его лежал втуне.

Муиньи Дугумби обычно надувал меня, когда в базарный день я приходил просить его содействия. Ответом его всегда было: «Оставайся на веранде; я схожу и посмотрю, есть ли там люди, у которых имеются каноэ на продажу!» — и он покидал меня как бы ради этого поручения. Но — позднее я обнаружил, что он обычно проскальзывал в один из домов своего гарема и оставался там, — пока народ не разойдется с рынка.

Танганьика как мог старался найти людей, согласных расстаться с каноэ. Но даже сами судостроители не могут распоряжаться своими лодками. Двое или трое пообещали было и — получили плату вперед, но позже вернули каури.

Что делать дальше, Танганьика не знал, но заверил меня, что я — могу располагать тем единственным каноэ, которое он имеет. И в качестве некоторого утешения он считал, что у меня есть возможность получить каноэ по возвращении крупного отряда, занятого в то время войной против туземцев на другом берегу. У них были каноэ, и представлялось похожим, что, когда туземцы увидят, что какие-то лодки у меня имеются, они не станут возражать против того, чтобы я добыл еще.

Ожидание было утомительным занятием, но я жил в надежде и потратил много скучных часов, беседуя с Танганьикой о различных его путешествиях. От него я услышал, будто от Ньянгве (река течет на запад-юго-запад и впадает в крупное озеро, куда люди, доставляющие для продажи каури и ткань, приходят на больших судах, способных вместить 200 человек.

На некотором расстоянии к западу от Ньянгве находится Мегинна, и люди, имеющие лодки, торгуют до этого селения — так рассказали мне арабы, которые там бывали. Я попробовал нанять проводников и людей, чтобы меня эскортировать до Мегинны по суше; наш отряд в глазах моих людей был слишком мал, чтобы это путешествие проделать самостоятельно. Ведь своевольная манера, в которой путешествовали большие вооруженные партии купцов, восстановила против них всех туземцев. Но поселенцы в Ньянгве заявили, что у них слишком мало пороха и ружей, чтобы можно было выделить достаточные силы для моего сопровождения, притом такие, которые могли бы потом сами возвратиться невредимыми; так что добровольцев не оказалось. В дополнение к этому они весьма боялись ходить по дорогам к северу от Луалабы, ввиду того что несколько сильных и хорошо вооруженных отрядов на этом направлении встретили враждебное отношение туземцев и вернулись в Ньянгве с потерей более чем половины своего состава.

Особенно пострадал один из них, бывший далеко на северо-северо-востоке и достигший Улегги. Он потерял больше 200 человек из 300. Вернувшиеся описывали туземцев весьма свирепыми и воинственными, использующими отравленные стрелы, простая царапина от которых приводит к смерти через четыре-пять минут, если только к ране не будет приложено противоядие, известное лишь туземцам.

Улегга, рассказывали они, — это страна больших гор, до вершин поросших лесом, и долин, тоже заполненных такими густыми лесами, что купцы шли по четыре, по пять дней, не видя солнца. От туземцев они слышали, будто люди, носящие длинные белые одежды и использующие вьючных животных, приходят торговать далеко к северу от самой дальней точки, которой достигали рассказчики. Это, без сомнения, были египетские купцы в Судане.

Все реки, виденные ими в этих путешествиях, текли к Луалабе, которая западнее Ньянгве принимает с севера три больших притока — Лилву, Линди и Лову. Последняя, которую я считаю Уэле д-ра Швейнфурта, По рассказам, так же широка, как и Луалаба (Угаровва у арабов) около Ньянгве, и ее питают два притока, оба именуемые Лулу, — один с востока, другой с запада[180].

Высоты, которые я получил в Ньянгве, убедительно доказывают, что Луалаба вообще не может иметь никакой связи с системой Нила: у Ньянгве река лежит ниже, нежели Нил у Гондокоро, когда он уже принял все свои притоки. К тому же у Ньянгве в сухой сезон объем протекающей воды составляет 123 тысячи кубических футов в секунду, или больше чем впятеро превышает сток Нила у Гондокоро, где он равен 21 500 кубическим футам. Великая река должна быть одним из истоков Конго, ибо откуда же еще эта гигантская река, уступающая то объему лишь Амазонке, может получить те два миллиона кубических футов воды, которые она непрерывно, каждую секунду сбрасывает в океан? Наличие крупных притоков с севера могло бы объяснить сравнительно малые размеры паводка Конго у побережья, ведь, поскольку огромный ее бассейн простирается по обе стороны экватора, какая-то его часть всегда находится в зоне дождей. И потому сток в главную реку почти один и тот же во всякое время, вместо того чтобы изменяться по сезонам, как то бывает с тропическими реками, бассейны которых лежат целиком по одну или по другую сторону экватора[181].

Когда я пробыл в Ньянгве уже более двух недель, возвратилась одна из экспедиций, которая захватывала к югу от реки рабов, коз и все, что попадало ей в руки, а с нею пришли люди, у которых были каноэ. Я предлагал что угодно за несколько лодок, но они даже и с одной не расстались бы, и надежды мои быстро угасли. Но 17 августа я услышал приближающуюся стрельбу, и мне сообщили, будто возвращается еще одна группа таких грабителей. Это, однако, оказался авангард Типпу-Типа (Хамеда бен Хамеда)[182]. Он шел в Ньянгве из своего постоянного лагеря в десяти переходах отсюда, чтобы уладить спор между здешними купцами-грабителями и одним из своих друзей, вождем по имени Русуна, который его умолял вмешаться, когда жители Ньянгве на него, Русуну, напали.

В беседе с начальником этого авангарда я установил, что лагерь Типпу-Типа расположен у берега Ломами, важного южного притока Луалабы[183], и что озеро, куда эта река течет, находится в пределах 14 или 15 переходов от лагеря. Этот начальник сказал, что у Типпу-Тип а есть люди, побывавшие на озере Санкорра и встречавшие там купцов с большими лодками.

Двумя днями позже прибыл Типпу-Тип и пришел ко мне в гости. Это мужчина приятной внешности и величайший денди, какого я видел среди купцов. И невзирая на то что он совершенно черен, он целиком араб, ибо — что достаточно интересно — примесь негрской крови не сделала его меньше арабом в мыслях и манерах.

В свой нынешний лагерь Типпу-Тип пришел из Катанги и, хотя и жил, в нем почти два года, не имел никакого представления о близости поселения в Ньянгве. Он посоветовал мне, что лучшим способом добраться к озеру Санкорра было бы возвратиться с ним, Типпу-Типом, в его лагерь, а там, раздобыв проводников и переправившись через Ломами, пойти прямо к озеру. Местные жители постоянно-де ходят туда и обратно небольшими группами, и он не думает, что путешествие оказалось бы трудным. С ним были двое туземцев из страны к западу от Ломами, которые подтвердили его взгляд, а также сообщили мне кое-какие детали об озере под названием Ики, расположенном на Лувемби — притоке Ломами; это, вероятно, озеро Линкольн Ливингстона[184].

Типпу-Типа сопровождали несколько вождей, подчиненных Русуне, и переговоры относительно попытки набега на этого вождя быстро были улажены заявлением Типпу-Типа о том, что, ежели на Русуну снова нападут, он будет на его стороне. Поскольку его караван и караваны пяти или шести — купцов, что его признавали своим главой, могли выставить в поле больше ружей, чем жители Ньянгве, и поскольку торговцы в Квакасонго, вероятно, тоже бы приняли сторону Типпу-Типа (он и его отец — двое из самых влиятельных странствующих занзибарских купцов), местные купцы сочли благоразумным пообещать на будущее оставить Русуну в покое.

26 августа, простившись с Муиньи Дугумби, я взялся за переправу своих людей через реку, готовый на следующий день рано поутру выступить с Типпу-Типом. Танганьика достал каноэ и много мне помог, но после полудня его свалил сильный приступ лихорадки, и я был предоставлен своим собственным силам. Я увидел, что на берегу у Ньянгве почти все разошлись и, очень устав за день, решил переправиться сам. Я оставил Бомбея с каноэ, содержавшим часть моего снаряжения, с тем чтобы он перевез оставшихся людей.

Высадившись на другом берегу, я обнаружил, что деревня, где мы должны были стать лагерем, расположена на берегу стоячей грязной заводи, испаряющейся под лучами солнца. Устойчивые к лихорадке вагенья живут здесь лишь в сухой сезон, так как четыре или пять месяцев в году деревенька затоплена.

В этот вечер я тщетно высматривал на берегу Бомбея с оставшимися товарами и людьми. Когда же в следующий полдень он ко мне присоединился, выяснилось, что Асмани, его дружок Мабруки и еще один пагази дезертировали, захватив с собой ружья и боеприпасы. До меня дошло, что, как только я скрылся из виду, Бомбей разгрузил каноэ и хладнокровно возвратился в поселок, дабы предаться великому пьянству. Моя кровать, кухонная утварь, провиант и аптечка — все было в этом каноэ, и нужде в них можно в большей мере приписать тяжелый приступ лихорадки, который я имел, проспав ночь на болотистом берегу реки.

С лихорадкой или без нее, но я полон был решимости продолжать путь. И в час дня выступил, чтобы встретиться с Типпу-Типом, который пересек реку несколько ниже по течению. Дорога наша вела через множество деревень, жители которых заняты либо ловлей рыбы в заводях, либо же изготовлением больших яйцеобразных горшков, используемых для хранения пальмового масла. Почти у каждой хижины к дверям была привязана свинья, и запах свиней в сочетании с запахами тины, гниющей рыбы и тому подобными создавал невообразимый «африканский букет».

Вскоре после соединения с Типпу-Типом мы отошли от реки и начали подниматься по пологому склону. Пройдя мимо базара в полном разгаре, мы после четырех часов хода добрались до реки Ровубу, широкого потока, который перешли по мосту в виде гигантской рыболовной запруды.

Запруду образовывали колья, во многих случаях более 40 футов длиной; количество использованных кольев делало очевидным, что для сооружения запруды потребовалась большая и хорошо направляемая работа.

Переход по плотине через р. Ровубу

Здесь мы сделали привал, и большинство людей воспользовалось случаем, чтобы искупаться, но мне, совершенно измученному лихорадкой, пришлось лечь и отдыхать. Через какое-то время мы двинулись дальше, прошли много брошенных селений, разоренных недавно грабителями из Ньянгве, и около 9 вечера разбили лагерь.

За последнюю часть перехода приступ лихорадки настолько усилился, что я шатался как пьяный и едва таскал ноги. Моему лихорадочному воображению многочисленные белые пирамидальные муравейники часто представлялись палаткой. Когда же я обнаруживал, что ошибся, надежда на то, что каждый следующий муравейник действительно мот бы ею оказаться, меня поддерживала, хоть я и был совсем истощен. На следующий день я почувствовал себя лучше и мог идти, но это было очень трудно, а ноги мои настолько покрылись волдырями, что пришлось разрезать ботинки.

Ставки Русуны мы достигли 29 августа. Местность, по которой шли, была очень плодородна со множеством высоких деревьев — мпафу, камедных, африканских дубов, тиковых и прочих. В одном месте была большая роща мускатных деревьев, и на протяжении 40–50 ярдов земля была буквально усеяна мускатными орехами.

На этом переходе случился весьма неприятный скандал из-за того, что туземцы опознали как старых врагов нескольких жителей Ньянгве, которые шли вместе с нами в лагерь Типпу-Типа купить меди. Туземцы выпустили в них град стрел. Наступило замешательство, и двух или трех туземцев застрелили до того, как смогли начаться переговоры. Но когда появился Типпу-Тип, туземцы его узнали и успокоились. Некоторые, однако, никак не могли оправиться от испуга, и мне пришлось усадить их вокруг себя и гарантировать им безопасность, пока дела не будут улажены.

Типпу-Тип заставил людей из Ньянгве уплатить «цену крови» за убитых туземцев, мотивируя это тем, что неприятности возникли из-за глупости жителей Ньянгве, пошедших перед его, Типпу-Типа, людьми, каковых туземцы хорошо знали как друзей. Я получил удовольствие, видя, как его начальники устраивают заслуженную порку нескольким носильщикам-ваньямвези из Ньянгве, воспользовавшимся стычкой, чтобы грабить деревню.

Мы стали лагерем примерно в двух милях от деревни Русуны, однако последний вместе с братом и полудюжиной жен явился побыть с нами во время нашей двухдневной стоянки. Он часто меня навещал, каждый раз приводя новую жену. Это были самые хорошенькие женщины, каких я видывал в Африке; в дополнение к своим юбочкам из травяной ткани они носили на груди шарфы из того же материала. На второй день весь страх передо мной и вся робость исчезли, и они пришли посмотреть на меня все вместе. Скоро все они сидели вокруг меня, рассматривая картинки и прочие любопытные вещи; а некоторое время спустя настолько освоились, что засучили штанины и рукава моей пижамы, которую я всегда носил в лагере, дабы узнать, только ли лицо у меня белое. Больше того, они стали в конце концов настолько любознательны, что я начал бояться, как бы они меня совсем не раздели. Чтобы этого избежать, я велел принести бисер и каури, вызвав среди них свалку, и таким образом отвлек их внимание от своего тела.

Когда Русуна приходил меня повидать, он приносил большой и красивый резной табурет, на котором сидел, используя в качестве скамеечки для ног колени одной из своих жен, расположившейся на земле. Пока Русуна пребывал здесь, его с «помпой посетил некий подчиненный вождь, сопровождаемый людьми, которые несли щиты, украшенные каури и «бисером, с бахромой из черного обезьяньего меха; одна женщина держала на копье как штандарт шкуру хвостатой мартышки. Русуна с равной пышностью вышел на короткое расстояние от лагеря, дабы того встретить и приветствовать.

Этот вождь и Русуна затем имели переговоры с Типпу-Типом и арабами из Ньянгве; и, давши клятву в вечной дружбе, караван был свободен «продолжать свой путь в лагерь Типпу-Типа, какового и достиг без каких-либо дальнейших приключений 3 сентября.

По дороге прошли мимо личной деревни Русуны, где живут только он и его жены. Она состоит из приблизительно 40 удобных квадратных хижин, расположенных в два ряда, с большой хижиной для самого вождя в центре. В каждой хижине живут примерно четыре жены, и матери Русуны досталась приятная задача — поддерживать среди снох порядок.

Глава 2

Лагерь Типпу-Типа. — Нас с помпой посещает Касонго. — Церемония. — Готовность Касонго помочь. — Я становлюсь оружейником, костоправом и мыловаром. — Касонго у себя дома. — Торговцы с Санкорры. — Мне запрещено двигаться дальше. — Доводы против применения силы. — Я выбираю другую дорогу. — Проводники-варуа. — Вывоз рабов из Маньемы. — Их продажа. — Причина роста рабовладения. — Муравьи как деликатес. — Способ их ловли. — Ленивый руководитель. — Гостеприимство в Кифуме. — Желанная резиденция. — Резные дверные столбы. — Украли винтовку. — Страк перед последствиями. — Благодарность. — Предоставляю «проводника» его собственным заботам. — Мои люди не желают следовать за мной. — Я не возвращусь. — Их колебания преодолены. — Нападение на караван. — Кулаки против стрельбы из лука. — Мир. — Касенге. — Сотни желающих меня видеть. — Кварумба

Лагерь Типпу-Типа был хорошо устроен и расположен на небольшой возвышенности. Но поскольку это не настоящее постоянное поселение, больших домов не строили, хотя Типпу-Тип и другие торговцы имеют хорошие хижины. Они меня обеспечили очень удобной хижиной из двух небольших помещений и ванной, наряду с навесами для моих слуг и кухней.

Прежде чем переправляться через Ломами, мы должны были получить визит Касонго — вождя этого округа; визит состоялся через два дня после нашего прибытия.

Этим утром, в 8 часов, Типпу-Тип, я сам и каждый начальник в его отряде и в отряде из Ньянгве нарядились в лучшие свои костюмы (хотя, должен признаться, мой был далеко не щегольским) и собрались под навесом, который служит общим местом сбора в поселке в течение дня, а часто и до глубокой ночи.

Лицо, уполномоченное вождем выполнять функции церемониймейстера, появилось, неся длинный резной посох как знак своей должности. Это стало сигналом для всех носильщиков и рабов в лагере и для народа в окружающих селениях — сигналом к тому, чтобы столпиться вокруг и любоваться зрелищем. Церемониймейстер оттеснил назад беспокойных зевак и образовал свободное пространство возле зала приемов, как можно назвать эту хижину.

Тут стали прибывать различные младшие вожди, каждый в сопровождении копейщиков и щитоносцев, чье число меняется в соответствии с рангом вождей, из которых немногих более важных сопровождали также барабанщики.

Каждого новоприбывшего подводили к входу, где сидели арабы и я, и церемониймейстер объявлял его имя и ранг, а после этого сообщал тому место, которое он должен занять, дабы быть готовым приветствовать Касонго.

Когда какое-то время прошло таким образом, множество криков и громкий барабанный бой возвестили о приближении самого великого человека. Первыми в процессии были полдюжины барабанщиков, потом шли 30–40 копейщиков и шесть женщин со щитами, а затем — Касонго в сопровождении своих братьев, старшего сына, двух дочерей и нескольких должностных лиц. Арьергард образовывали копейщики, барабанщики и играющие на маримбах.

Когда вождь достиг входа в хижину, был образован круг, и Касонго, одетый в куртку и юбочку из красной и желтой шерстяной ткани, отороченные длинным обезьяньим мехом, и с просаленным носовым платком, повязанным вокруг головы, исполнил со своими двумя дочерьми быстрый танец вроде джиги.

Примерно через четверть часа балетное представление было закончено, вождь вошел в хижину, и у нас состоялась долгая беседа.

Я поведал ему о своем желании пересечь Ломами и двинуться дальше — к озеру Санкорра. Оказалось, что местность и дорога не представляют серьезных затруднений и что мы почти наверное встретим у озера людей, у которых есть большие лодки. Но будет необходимо получить от вождя на противоположном берегу Ломами разрешение, прежде чем мы пойдем через его территорию.

В первый момент Касонго любезно предложил лично поговорить с вождем об этом деле. Но позднее, придя к заключению, что он слишком стар для путешествия, «решил послать кого-нибудь из своих людей с отрядом Типпу-Типа и моим, чтобы получить необходимое позволение.

Он задал множество вопросов о моем происхождении и делах, и я ему сообщил, что это из моей страны присылаются ткань и прочие товары, какими обычно торгуют в Африке. Моя же цель — посетить людей, покупающих эти вещи, и посмотреть их страны, так чтобы я смог рассказать своему султану, в чем они нуждаются, и увеличить торговлю к выгоде обеих сторон.

Когда Касонго уходил, что было проделано во многом с теми же церемониями, какие соблюдались при приходе, я попросил Типпу-Типа отправить несколько человек и отрядил такое же число своих людей, чтобы проводить людей Касонго к Ломами. Следующим утром отряд вышел, а я расположился для двух- или трехдневного отдыха.

Однако я был занят выполнением множества полезных для лагеря дел: все сломанные замки мушкетов принесли мне на починку; меня просили полечить людей от лихорадки и дизентерии, а в одном случае и сделать хирургическую операцию человеку, который стрелял медными пулями и всадил заряд себе в кисть руки. Я вынул пули, наложил лубки на сломанные пальцы, сделал перевязку с карболовым маслом и перед своим отправлением с удовлетворением убедился, что несчастный малый находится на пути к выздоровлению. Я не мог его заставить держать руку на месте, когда извлекал пули, и (потому пришлось принять, пожалуй, грубый, но быстрый способ, привязав запястье на время операции к вертикальному столбу.

Не довольствуясь тем, что сделали меня оружейником и хирургом, обитатели лагеря упрашивали меня попытать счастья в изготовлении мыла из пальмового масла, прослышав, что англичане его используют для этой цели. Не будучи уверен в результате, я не стремился делать такую попытку. Но на меня так нажимали, что я согласился. И после многих хлопот мне удалось изготовить из пальмового масла и щелока, сделанного из золы стеблей кукурузы, своего рода жидкое мыло, которым можно было стирать одежду.

Через два дня после посещения нас Касонго я отдал ему визит, найдя вождя сидящим на открытом, поросшем травой пространстве посреди его деревни, состоящей из удобных хижин значительного размера. Касонго был одет только в туземную ткань из травы, но выглядел он гораздо чище и более респектабельно, чем когда был выряжен в свой кричащий, безвкусный наряд.

Несколько человек, находившихся в то время у Касонго, как раз возвратились с озера Санкорра и говорили, будто торговцы там были совсем недавно. Чтобы подтвердить мне истинность своих слов, они показали мне ткань и бисер, которые они-де там купили и которые резко отличались по характеру и качеству от любых, поступающих с Занзибара. Другим доказательством — малоприятного свойства! — было то, что стоимость каури, которые я купил в Ньянгве по очень высокой цене, упала значительно ниже номинала по отношению к бисеру. Произошло это из-за большого количества каури, ввезенного в страну купцами с озера[185]; последних мне описали как людей, носящих шляпы и брюки и имеющих лодки с двумя «деревьями» (мачтами) на них.

Все мои надежды на легкое путешествие к этому таинственному озеру оказались разбиты вдребезги по получении ответа от вождя, чью территорию я желал пересечь. «Никакие чужеземцы с ружьями, — заявил он, — никогда не проходили через его страну. И ни один не пройдет, не пробив себе дорогу силой!»

Хоть я и мог получить в Ньянгве и у Типпу-Типа достаточно людей, чтобы легко прорваться через страну, я почел своим долгом не рисковать бесполезно ни одной жизнью. Ибо полагал, что честь любого географического открытия потерпела бы тяжкий урон в случае пролития даже единой капли туземной крови (исключая случаи самозащиты).

Поскольку прямой путь мне был, таким образом, закрыт, я занялся расспросами, нет ли возможности попасть туда каким-нибудь кружным путем.

Типпу-Тип слышал, будто португальцы находятся рядом со столицей вождя страны Уруа, которая лежит в месяце пути на юго-юго-запад от нас. Он показал мне португальский солдатский мундир, купленный у туземца, который утверждал, что получил его от белого человека, каковой находился у вождя Уруа. После совещания с Типпу-Типом и тщательно взвесив все «за» и «против», я решил двинуться к вождю Уруа в поисках белых купцов (которые, я полагал, вероятнее всего, приходят с озера) и оттуда пойти назад, к озеру Санкорра, по дороге, лежащей к западу от страны, проход через которую был мне запрещен.

Когда я решил избрать этот маршрут, Типпу-Тип предложил мне услуги троих пришедших с ним с юга проводников-варуа. Это были: Мона Касанга — староста и сын вождя на озере Ковамба; М’Нчкулла — один из начальников селения под названием Мукаломбо; и Конгве, не имевший особенного ранга или статуса. Жалованье и пайки для всех троих были установлены и в соответствии с обычаем выплачены мной вперед Мона Касанге.

От проводников я собрал информацию об озере Ики; еще об одном, именуемом Мохрийя, где, как говорили, хижины строят на сваях в воде; и о третьем, под названием Касали, где есть плавающие острова. Поначалу я не больно-то мог воспользоваться этими сведениями из-за недостаточного знания проводниками языка кисуахили. Но впоследствии, когда я составил разговорник, эти данные оказались для меня в высшей степени ценными.

Кроме того, Типпу-Тип также послал одного из своих начальствующих людей пройти со мной по этой дороге в течение десяти дней.

Единственной помехой комфорту в лагере Типпу-Типа, какую я испытывал, было большое число рабов в цепях; эти рабы бросаются в глаза на каждом шагу. Но, за исключением того, что они были лишены свободы и заперты, чтобы помешать им сбежать, у них была довольно терпимая жизнь, и их хорошо кормили. Типпу-Тип и многие арабские купцы утверждают, что они рады бы были найти иное средство транспорта для своего имущества, вместо того чтобы доверяться рабам. Но, не считая грехом работорговлю, как таковую, они-де пользуются средствами, какие есть в их распоряжении.

Очень немногих рабов арабы вывозят из Маньемы ради прибыли; обычно же их добывают для пополнения гаремов, для работы на фермах, что всегда окружают постоянные лагеря, и в качестве носильщиков. Ко времени, когда караван приходит к Танганьике, около 50 процентов сбегают, а большинство остается в распоряжении арабов в Уджиджи и Уньяньембе, зачастую для найма вместо свободных носильщиков, так что сравнительно немногие достигают побережья. Тем не менее рабство расширяется из-за тех жителей побережья, что поселяются во внутренних областях, воображая, будто обладание большим числом рабов прибавляет им достоинства.

Мы покинули лагерь 12 сентября с обычными хлопотами, какие причиняли уклонявшиеся от работы люди, утверждавшие, будто нести ничего не в состоянии. И, остановившись для привала после очень короткого перехода, я должен был посылать за оставшимися в лагере людьми и грузами.

Ночью сбежали двое, но я продолжил движение без них, лишь впоследствии обнаружив, что они украли большое количество снайдеровских патронов. На это их подбил Саид Мезруи, который тоже «случайно» оставил в Ньянгве винтовку, что я ему одолжил во время путешествия из Уджиджи.

Несколько дней мы шли по довольно населенной стране с большими деревнями из хорошо построенных и чистых хижин, расположенных длинными улицами, обсаженными с обеих сторон деревьями, луб которых идет на ткань. Все улицы идут с востока на запад, но причину этого я не в состоянии был установить. Жители казались дружественными, а вожди обыкновенно приносили небольшие подарки зерном или сушеными белыми муравьями, которых здесь едят как приправу с кашей из-за скудости животной пищи[186], и бывали совершенно удовлетворены очень маленькими ответными подарками.

Муравьев ловят довольно изобретательно. Над большим муравейником строят легкий каркас из тростника или веток и покрывают его листьями, остроумно скрепленными вместе — черенок каждого из них втыкают в лист, расположенный выше. Внизу оставляют очень маленький вход, а под ним роют круглую яму — фут в поперечнике, два — глубины. Когда крылатые муравьи выходят из муравейника, готовые мигрировать, они направляются к этому входу — и сталкивают друг друга в яму, где теряют крылья; выбраться оттуда они уже не могут. Наутро их собирают туземцы и, чтобы сохранить, коптят на медленном огне.

Местность была поразительно богата масличными пальмами, которые в отдельных местах росли в исключительном изобилии.

Каждый день после двух или трех часов движения человек Типпу-Типа объявлял, что следующее место для стоянки слишком далеко, чтобы дойти к нему дотемна, а потому нам лучше остаться, где мы есть. У него был приказ сопровождать меня просто в течение десяти дней, а не до какого-то определенного места; и, конечно же, ему выгодно было дневные переходы сделать столь короткими, сколь это возможно.

Каждый из притоков Ломами, пересекавших местность, вырыл себе небольшую узкую долину в почти ровном плато, через которое мы шли. И темные глубины таких долин, затененные высокими деревьями, богаты прекраснейшими мхами и папоротниками, какие только возможно вообразить. Порой одна сторона долины бывает крута и обрывиста, обнаруживая различные слои; наверху тонкий пласт растительной почвы, затем около 14 футов песка и от 50 до 70 футов обкатанной водой гранитной и кварцевой гальки, покоящейся на гранитном массиве. Галька в отдельных случаях разделена на две части слоем мягкого желтого песчаника толщиной 10–12 футов. Но все они лежат ровно, за исключением гранита, который размещается очень неправильно.

Через два дня после того, как нас покинул человек Типпу-Типа, мы пришли к деревне под названием Кифума, из которой народ при нашем приближении разбежался. Но, когда мирный характер наших намерений стал очевиден, вождь пришел ко мне и даже предложил под жилье свою хижину — восхитительно чистую. Она была размером 10 футов на 10, и значительную часть пространства занимала кровать, сделанная из расщепленных черенков листа пальмы рафии[187]. Две двери — но особенно передняя — были чудесными образцами плотницкого искусства; каждая имела две створки, поворачивающиеся на осях, вделанных в отверстия в перемычке и в пороге. Там, где створки сходятся, они друг друга перекрывают и соединены вполдерева. Передняя дверь к тому же украшена с наружной стороны резьбой с узорами, раскрашенными красным, белым и черным, а по обе стороны — по три резных столба.

Африканская хижина в Кифуме

Пол был глинобитный, поднятый над грунтом на 18 дюймов и скользкий от полировки. Стены семи футов высоты и построены из кольев, отстоящих один от другого на фут; между кольями закреплены рейками вытесанные из бревен крепкие плахи. Потолок уходит вверх в форме купола 20 футов высотой изнутри и выполнен из тонких стержней, вделанных у вершины в круглый кусок дерева, украшенный резьбой в виде концентрических кругов и раскрашенный черным и белым. А два-три ряда горизонтальных стержней придают сооружению прочность и жесткость. Этот каркас покрыт тонкой длинной травой, совсем ровно уложенной горизонтальными поясами, а по ней — тяжелая травяная кровля толщиной около двух футов, спускающаяся до земли и ровно подрезанная. Над дверями кровля подрезана и наклонена так, чтобы образовать крыльцо.

Ночью украли винтовку с подсумком; я заговорил с вождем по поводу кражи. Он заявил, что ничего об этом не знает, умолял и упрашивал меня не разорять из-за этого его деревню. Конечно же, я не намеревался это делать; так я ему и сказал, но вождь едва мог поверить, что с моей стороны возможна такая снисходительность. Когда же он увидел, что мы уходим, не принеся никакого вреда, радость его не знала границ, и, чтобы выказать свою признательность за то, что он явно считал моей необычайной терпимостью, он в виде дара пригнал в наш следующий лагерь несколько коз. Я взял лишь одну, а вождю дал ответный подарок, после чего он стал на колени и основательно посыпал себя грязью в знак благодарности.

Я сказал ему, что англичане не карают за воровство всех без разбору, и даже если бы я поймал вора, то потребовал бы только, чтобы он вернул украденную винтовку, да дал бы ему добрую порку.

Вождь раньше никогда не слыхивал о столь милосердном обхождении. Ведь единственными чужеземцами, которых жители деревень до того знали, были те, что приходят, охотясь за рабами, и хватаются за малейший предлог, чтобы затеять войну и разорять деревни ради захвата рабов и грабежа. Вот жители и разбегаются при приближении каравана.

В течение еще нескольких дней мы шли вдоль Ломами, но тут мои проводники стали сомневаться по поводу маршрута и попытались двинуться на восток. В один прекрасный день, после того как объявили, что дорога потеряна и снова нашлась трижды на протяжении часа, терпение мое лопнуло, и я решил идти в том направлении, — в каком мне нужно, будут этим довольны проводники или нет. Какое-то время за мной не следовал ни один человек, но я все шел и шел вперед сам по себе, а потом присел и закурил трубку, спокойно ожидая, какой оборот примут события.

Вскоре за мной прибежали четыре человека без груза, говоря, что я иду неверной дорогой. Я отвечал, что единственно верная дорога — та, по которой мне нужно двигаться, а это — в том направлении, в каком я иду. Услышав это и видя мою решимость, они ушли, а я продолжал свой путь.

Тогда пришел Бомбей и попробовал меня напутать, заявляя, будто все убегут, если я буду упорствовать в движении по этой дороге. Но я ответил только: «Куда они побегут, старый дурень?» Он старался любыми средствами, какие были в его силах, заставить меня вернуться, но я упрямо отказывался. И через какое-то время весь отряд последовал за мной, и вечером мы дошли до деревни на берегу Лукази — рукава Ломами.

Теперь проводники настаивали на том, что мы — в тупике, образованном изгибом реки, и должны вернуться назад, а когда я послал их вперед — выяснить, не ведет ли тропа к мосту, они доложили, будто это только дорога к месту водонабора.

Утверждение сие было до того явно лживо, что я отказался хоть сколько-нибудь поверить своим «проводникам» и, пройдя 20 минут по тропе, вышел к мосту в виде рыболовной запруды. На следующий день, когда мы переправились, я заметил туземцев, передвигавшихся вокруг каравана среди высокой травы; все попытки убедить их подойти ближе не удались.

Очень скоро, когда я находился впереди с двумя или тремя людьми, разыскивая дорогу, я был неприятно удивлен несколькими стрелами, выпущенными в нас через узкую полосу джунглей. Одна из них скользнула по моему плечу, и я, заприметив малого, который по мне выстрелил, прячась за деревом, окинул винтовку и отправился в погоню. Судьба мне благоприятствовала, ибо враг мой споткнулся и упал. И прежде чем он смог встать на ноги, я его схватил и, устроив ему такую здоровую взбучку, какую он никогда не получал в своей жизни, разломал его лук и стрелы. Покончив с этим, я показал на нескольких его друзей, стоявших на виду, и основательно помог ему к ним присоединиться посредством пинка в зад — а пинок был дан от всего сердца!

Большая труппа туземцев, занявшая тропу впереди, видимо, склонна была на нас напасть. Но я делал им знаки, которые должны были выглядеть как предложение мира, и показал несколько ниток бисера. После некоторого колебания они подошли в самом дружественном расположении и проводили нас в Касенге, деревню своего вождя, перед каковым они, приведя меня, исполнили своего рода военный танец.

Из расспросов я узнал, что мы находимся на острове, образованном развилкой Ломами: мы переправились через Лукази — один из двух рукавов, который немного дальше вниз соединяется с Ломами.

Деревня Кварумбы, младшего вождя великого короля Уруа, которую называли в качестве одного из пунктов на нашем пути, была очень недалеко отсюда. Так что, прими я совет Мона Касанги по поводу дороги, я непременно был бы введен в заблуждение.

Этот смышленый субъект, не довольствуясь тем, что устроил неприятности в дороге, ныне начал напускать на себя важный вид и на следующий день отказался идти ввиду того, что сам-де он и его жена устали и им требуется отдых. Я возражал, на что он заявил, что, будучи сыном вождя, привык поступать так, как ему нравится, и что, когда он путешествует с арабами, они всегда устраивают стоянку, ежели он того желает.

Будучи в зависимости от него, главным образом в отношении связей с туземцами, я вынужден был подчиниться его требованиям. А когда наступил следующий день, я не огорчился тем, что побуду в покое, так как у меня начался приступ лихорадки.

27 сентября мы двинулись снова и, по еще одной рыболовной запруде перейдя Лукази, проделали длинный переход до большого и многолюдного селения. Народ никогда прежде не видывал белого человека и толпами собирался вокруг меня, глазея и свободно позволяя себе замечания о моем виде, манере есть и прочем. Когда я ел свой ужин, собралось, должно быть, больше пяти сотен человек, стоявших вокруг тесным кольцом; несомненно, какие-то из их высказываний были прямо противоположны комплиментам. Но я не смущался этой вольной — критикой, не будучи в состоянии ее понять.

Через собственную деревню Кварумбы мы прошли на следующий день и, поскольку никаким чужестранцам не разрешается спать поблизости от вождя, стали лагерем в поросшей лесом лощине сразу же за деревней.

После полудня меня посетил вождь, который показался мне грязным пьяным стариком, не больно разумным. Он мог сообщить мало, а то и вовсе ничего; но от некоторых его спутников я услышал, что люди с ружьями и зонтами, известные под названием «вазунгу», хоть они и не белые, воевали недалеко отсюда два месяца назад, а теперь возвратились в город великого вождя Уруа; в эту страну мы теперь основательно углубились.

Покинув ставку Кварумбы, я обнаружил, что Мона Касанга по-прежнему странным образом старается уклониться к востоку. Тут я снова настоял на выбранном мной направлении и, простояв одну ночь лагерем в джунглях, прибыл в крупное селение под названием Камвави. Народ здесь одет, татуирован и носит прически точно такие, как у вагухха. Хоть нам и пришлось стать лагерем недалеко от деревни, женщины и дети, продававшие продовольствие, целый день ходили взад и вперед. Мужчины приходили тоже, разговаривали с нами, а один вызвался показать дорогу к столице Уруа, каковая, сказал он, отстоит отсюда всего на три-четыре дня пути.

Все представлялось в розовом цвете, и я радостно и искренне принялся готовиться к выступлению, надеясь с утра проделать хороший переход по прямой дороге. Но всем этим надеждам не суждено было сбыться.

Глава 3

Украли мою козу — Туземцы делаются враждебны. — В нас стреляют. — Готовлюсь к худшему. — Обмен выстрелами, — Ранено важное лицо. — Переговоры. — Переговоры прерваны. — Возобновление военных действии. — Нам позволяют уйти с миром. — Снова измена. — Штурмуем деревню. — Жители бегут. — Мое доблестное войско. — Форт Дайна. — Баррикады. — Военнопленные. — Захватываем ангела мира. — Она заключает мир. — Мы оставляем Форт Дайна. — Объясняю свои намерения. — Причины нападения. — Траурная трапеза. — Раскрашенные лица. — Хитрость моего проводника. — Нет воды. — Зеленая вода освежает нас. — Мой проводник встречает свою мать и меня покидает. — Прием старосты. — Еще один странный проводник. — Он также сбежал. — Приготовление соли. — Переход по болоту

Когда мы готовились к выступлению, я хватился своей козы, которая обычно спала у моих ног или же первой свидетельствовала свое уважение по утрам. Расспросивши, где она, я обнаружил, что поздно вечером козу видели между деревней и лагерем. После этого я с двумя аскари и проводником пошел в деревню поискать ее; я был настолько уверен в дружелюбии туземцев, что мы не взяли оружия. Нескольким мужчинам, которых мы увидели, я рассказал о пропаже и сообщил о своей готовности выплатить вознаграждение, если козу доставят обратно, но от них мы вообще не получили никакого ответа.

Скоро стало очевидно, что мы вот-вот ввяжемся в стычку, ибо все женщины исчезли, а вооруженных мужчин было намного больше, нежели можно было бы объяснить размером селения. Те, с кем я пытался как-то поговорить, внезапно разбежались, и сразу же другие начали с близкого расстояния стрелять в нас из луков. В этот момент, к счастью, прибежало несколько моих людей с винтовками, и Джума, подойдя ко мне сзади, вложил мне в руку верную мою винтовку двенадцатого калибра.

В этой предварительной стычке ни в кого из моих людей не было попаданий, но я отправил приказ, чтобы и прочие вместе с товарами сразу же присоединились ко мне, так чтобы образовать единый отряд. Едва они оставили лагерь, как туземцы его подожгли.

Большинство своих людей я поместил под прикрытие хижин, а других расставил как пикеты, чтобы не дать напасть на нас с тыла или с флангов, а затем пошел с проводниками на центральную площадь деревни, дабы объявить о наших мирных намерениях и выяснить причину нападения. Но единственным ответом, какого нас удостоили, была падающая туча стрел. Меня очень удивило, что ни в кого из нас они не попали, потому что по меньшей мере полдюжины стрел за несколько минут упало в ярде от меня.

Не будучи в состоянии получить сколько-нибудь удовлетворительный ответ, я возвратился к каравану — и в тот же момент отряд человек в 500, размещавшийся в засаде на дороге, которой мы бы пошли, присоединился к туземцам. Ободренные этим подкреплением и нашим мирным поведением, туземцы приблизились и начали метать в нас копья. Так как дело теперь становилось, пожалуй, серьезным, я неохотно позволил произвести несколько выстрелов.

К счастью, один из них лопал в ногу туземцу, который оказался важной особой и стоял там, где, как он воображал, было безопасно. Это обстоятельство произвело такое впечатление, что вождь деревни предложил переговоры, и я с радостью согласился.

После некоторого разговора мы заключили соглашение, а именно: козу должны найти и возвратить; я должен сделать вождю презент в виде куска алого сукна; Бомбей и Билаль с ним побратаются, и нас снабдят проводниками и позволят уйти с миром.

Я сразу же приступил к выполнению своей части соглашения и, достав сукно, возвращался с ним к вождю Камвави, когда к нему явился другой вождь с вооруженными мужчинами и сказал: «Не будь так глуп, чтобы замириться с этими людьми ради одного куска сукна! Мы достаточно сильны, чтобы их съесть, и легко сможем получить каждый клочок сукна и каждую бусину, им принадлежащие, а их самих мы можем убить или сделать из них рабов. Сколько их десятков? Эти их десятки ты можешь сосчитать на одной руке, а наши сосчитать — потребовалось бы больше рук для счета, чем мы сможем набрать!»

Совет новоприбывшего вождя, к несчастью, возобладал, переговоры были прерваны, и снова стрелы начали летать вокруг. Тут я решился на легкое возмездие — сжег одну хижину, пригрозив в то же время, что, если мне не дадут мирно уйти, запалю все селение и познакомлю их с пулями по-настоящему.

Эта решительная акция привела к тому, что было дано позволение на наш уход, но только по дороге, ведущей в направлении, противоположном тому, в каком мы собирались идти. Мои проводники сказали, что на дороге, которой нам велели следовать, расположено селение под управлением отдельного вождя, где нас-де гостеприимно примут. Я решил идти туда, дабы избежать каких бы то ни было дальнейших споров или неприятностей с этим вероломным народом, и приказал выступать.

Дорога шла по спутанной траве, по кустарникам, участкам густых джунглей и открытой равнине. И когда мы шли, нас окружали толпы вопящих дикарей, которые держались вне дальности наших ружей на открытых местах, но приближались и стреляли в нас всякий раз, как имели прикрытие. «Фьють! Фьють», издаваемое длинными стрелами, летящими между деревьями, создавало весьма неприятное — впечатление. Но, невзирая на количество летавших кругом стрел, ни один из нас не был ранен. Поэтому я не позволил выстрелить ни одному ружью, полный решимости не проливать кровь — разве что нас заставят сделать это при самозащите.

Около 5 часов туземцы отстали, а к закату мы подошли к участку джунглей с протекающим через них ручьем. На противоположном берегу была деревня, которая, мы надеялись, станет приютом мира и покоя. Вместе с проводниками я пошел окликнуть жителей деревни и спросить, примут ли нас. И здесь вновь единственным ответом был град стрел.

Тогда я крикнул своим людям следовать за мной — призыв, на который откликнулись Джума, Самбо и один-два других, — и, стреляя из ружей, мы бросились сквозь джунгли, через реку, и вступили в деревню с одного конца, в то время как туземцы исчезали с другого.

Остальная часть моего доблестного войска, исключая четверых или пятерых, оставшихся с Бомбеем присматривать за товарами, разбежалась. И за то, что они обратили спины к неприятелю, карающая справедливость снабдила двоих из их числа «искусственными хвостами», весьма напоминавшими по виду стрелы.

Я знал, что ни минуты нельзя терять, готовясь к возвращению враждебных туземцев, и потому распорядился, чтобы грузы немедленно принесли в деревню.

Мои беглецы поспешно последовали за нами и теперь начали наподобие Фальстафа[188] хвастаться своими великими деяниями и еще большими подвигами, каковые они намерены совершить в будущем. Но было не время для разговоров, и я как трусов, так и героев приставил к работе по укреплению нашей позиции.

В четырех хижинах, стоявших в центре деревни, образуя неправильный прямоугольник, я проделал бойницы, как в блокгаузах, а между хижинами построил баррикаду из дверей и кольев от остальных хижин; последние либо срыли, либо сожгли, чтобы не дать им стать прикрытием для наших врагов. Построив баррикаду, с внутренней стороны вырыли траншею и перекрыли ее. И, несмотря на то что нас побеспокоила туча стрел, утро нас застало достаточно защищенными.

Было ясно, что дело серьезное и что, для того чтобы выбраться из нашего теперешнего положений, мы должны будем отвечать на огонь туземцев.

На протяжении двух следующих дней по нас постоянно стреляли, и около полудюжины моих людей были ранены, когда доставали воду из реки. Но туземцы стали бояться наших ружей, так как двое или трое были убиты и несколько человек ранены, и не приближались к форту, который я наименовал Форт Дайна в память бедной моей козы.

После этого я выслал рекогносцировочные отряды, и они вскоре вернулись, разрушив несколько баррикад, построенных туземцами поперек троп, но незанятых, когда мои люди их обнаружили. На третий день партия, вышедшая дальше в поле, захватила двоих мужчин и женщину и доставила их в лагерь. Женщина оказалась родственницей Мона Касанги, и мы с радостью отправили ее с одним из мужчин сказать туземцам, что мы хотим мира, а не войны; другого мужчину мы задержали заложником. Женщина возвратилась на следующее утро вместе с соседним вождем, который тоже был родственником Мона Касанги, и вскоре мир был заключен.

Форт Дайна был оставлен 6 октября, а в деревнях, мимо которых мы шли, еще сохранялось много временных хижин для устройства воинов, которые были собраны, дабы принять участие в нашем ограблении. Теперь эти мужчины возвратились по домам, а женщины и дети бежали по сторонам каравана, болтая и смеясь.

Когда мы стали лагерем, вождь округа доставил мне большой рулон травяной ткани и несколько коз в качестве платы за неспровоцированное нападение на нас. Я принял одну козу и дал вождю немного бисера в знак дружбы, заметив, что, не в пример другим путешествующим, мы не ищем рабов и не стараемся разжигать ссоры, но желаем лишь увидеть страну и быть в дружбе с народом. Однако я воспользовался случаем, чтобы сообщить ему, что мы всегда будем защищаться, если нас атакуют, а, как они могли уже узнать, мы достаточно сильны, чтобы о себе позаботиться.

Позднее я обнаружил, что Мона Касанга, хоть и служил переводчиком во время этих переговоров и выслушивал мои замечания, но пытался что-то вымогать у вождя для себя. К счастью, я раскрыл эту игру, иначе вождь пришел бы к заключению, что белый человек, предаваясь разговорам о дружбе и стараясь быть щедрым, в то же время (позволяет своим людям брать подношения окольным путем.

Действительной причиной нападения на нас было то, что в пяти милях от Камвави находился отряд из состава португальского каравана, разорявший деревни, убивавший мужчин, а женщин и детей угонявший как рабов. Естественно, туземцы связали меня в своих представлениях с охотниками за рабами, тем более что я настойчиво расспрашивал о них и о том, откуда они приходят. И нет сомнения, что их считали нашими друзьями, к которым >мы хотим присоединиться, чтобы вместе продолжать эти варварские действия.

Теперь мы шли — через округа Мункулла и Мшанга Санга, по ровной местности с отдельными долинами, через пряду Килимачио — полукруг гранитных холмов самого разного облика и формы, — переправились через несколько значительных водотоков, которые текли на восток, к Луалабе (не — к тому рукаву реки, что — видел д-р Ливингстон, покидая озеро Мверу, но к тому, источники которого прошли помбейруш[189] в начале этого века, во время своего путешествия из Касанси в Тете[190]).

В главном селении Мпанга Санги я повстречал весьма разумного малого, который предложил за два-три дня пути провести меня к главной ставке Касонго, вождя всей страны Уруа[191]. По каким-то частным причинам Мона Касанга отговорил его от выполнения обещания, а меня заверил, что тот рассказывает неправду, потому что в указанном им направлении народ-де беспокойный и выбор этого маршрута привел бы к дальнейшим боям.

Посему мы продолжили свое движение — под водительством Мона Касанги и на следующий день прибыли в деревню, вождь которой М’Нчкулла был другом Мона Касанги. Здесь мы остановились и пребывали, пока эти достойные люди и их друзья напивались в память какого-то общего знакомого, — покинувшего сей мир тремя месяцами ранее.

Староста меня посетил в весьма сентиментальном настроении и настоял на рукопожатиях бесчисленное множество раз. У него я выяснил, что лагерь, который мы занимаем, построен был отрядом грабителей, о котором мы слышали возле Камвави, и что столица Касонго — всего в трех или четырех днях пути отсюда.

Когда их застольный обряд оплакивания своего покойного друга пришел к завершению и Мона Касанга был готов идти, он снова отказался пойти прямой дорогой, но повел нас в направлении на восток-юго-восток. И лагерем мы стали около деревни, которая была расположена на берегу Лувиджо, большой реки, текущей к Луалабе.

Близ истока этой реки находят большое количество киновари, используемой туземцами для раскраски тела. Лица свои они разрисовывают самым смехотворным образом, любимое украшение — красная точка на кончике носа. А некоторые, те, кто также пользуется разновидностью трубочной глины как белой краской, придают своему лицу очень близкое сходство с лицом циркового клоуна.

Убор их — главным образом бусы, в большом количестве носимые на руках и ногах, а также в виде двух связок из нескольких ниток каждая, располагающихся на груди и спине крест-накрест, как ремни портупеи, а также немногие медные и железные кольца на руках и лодыжках.

Мода причесывать волосы здесь, пожалуй, иная, нежели за пределами Уруа, но и здесь они тщательно причесаны и убраны железными украшениями.

Еще один переходе неверном направлении, вдоль северного подножия холмов Ньока, пришлось проделать на следующий день. А так как все колодцы оказались сухи, мы были вынуждены — продолжать движение долгое время после полудня, испытывая муки жажды. Мы так привыкли к постоянным водотокам, с тех пор как покинули Танганьику, что даже не взяли с собой запаса воды на всякий случай.

Наконец мы добрались до Ханьоки — деревни, где единственная вода, какую можно получить, была темно-зеленого цвета и густа, как — гороховый суп. Но мы рады были пить ее, невзирая на неприятный вид и еще более отвратительный вкус.

Тайна поведения Мона Касанги, тянувшего нас к востоку, теперь прояснилась. Он, несомненно, слышал, что его отец — пренебрег уплатой дани Касонго, а тот в соответствии со своим обыкновением в подобных случаях разграбил селение и перебил большинство жителей. Отец и братья Мона Касанги были в числе убитых, но его мать, которая спаслась, встретилась с сыном в этой деревне вскоре то нашем прибытии.

Мона Касанга отказался идти дальше, а М’Нчкулла, который был старостой в Мукаломбо, сказал, что должен сначала побывать в этой деревне, в трех или четырех милях от Ханьоки.

По прибытии нашем на ее окраины все жители высыпали наружу, и несколько человек из них подняли М’Нчкуллу на плечи и с воплями понесли его вокруг деревни; он же имел очень глупый и неловкий вид. Когда это представление окончилось, нас отвели к месту стоянки — лишенному всякой тени, возле лужи заиленной воды; и на следующий день мы с удовольствием перебрались на более подходящий участок.

Мона Касанга вместе с матерью поспешил прочь, стараясь оставить сколь возможно большее расстояние между собой и Касонго. Обязанность вести нас в ставку Касонго перешла теперь к М’Нчкулле, который вместе с вождем деревни потребовал увеличения платы. Они заявили, что Мона Касанга, как главный проводник, получил львиную долю того, что я выдал в ставке Типпу-Типа. А поскольку М’Нчкулла теперь стал его преемником в должности главного проводника, ему полагается получить ту же сумму, что и его предшественнику. Далее было заявлено, что, раз это новое назначение состоялось в деревне его вождя, тот имеет право на пошлину. А помимо этого, М’Нчкулла отказывался идти без полудюжины своих деревенских приятелей, которые тоже ожидали платы за свои услуги.

Конгве охотно взялся бы показать дорогу, но боялся своих земляков, потому что, будучи ниже рангом, чем М’Нчкулла, был бы наказан, посмей он оттеснить того.

Как только все было улажено, к удовлетворению М’Нчкуллы, он вернулся в деревню и предался ликованию с употреблением помбе. Следующий день он также посвятил поклонению африканскому Бахусу, а доставленный в лагерь на третий день, оказался весьма убогим образцом проводника, будучи настолько пьян при выступлении, что двум приятелям приходилось помогать ему идти.

21 октября мы достигли селения Мунза, пройдя по пути через скалистые холмы Килвала и по равнине, частью поросшей лесом, а в иных местах более похожей На парк с открытыми лужайками и множеством речек. Здесь есть и небольшие гнейсовые и гранитные холмы, сильно выветренные: под воздействием солнца и дождя крупные блоки раскололись на обломки, которые лежат скорее так, как если бы их свалили в кучу, а не составляли они вначале часть некогда монолитной массы.

Нередко мы видели костры углежогов, а в отдельных деревнях были и плавильни; гематитовую руду добывают, копая шахты иной раз в 20–30 футов глубиной.

В Мунзе мы нашли отряд, принадлежавший Джуме Мерикани, который имеет в ставке Касонго постоянный лагерь. Эти люди сказали, что там находится также и португальский купец с Западного побережья. О нашем приближении они ничего не слышали и очень удивились, завидев нас.

Эта встреча была счастливой, так как М’Нчкулла и его друзья воспользовались случаем, чтобы удрать. Но люди Джумы пообещали мне проводника до его лагеря, куда я и отправился, задержавшись на день, чтобы достать продовольствия, так как ставка Касонго — Квинхата — была, как говорили, местом голодным. Проводником был мруа по имени Нгеени, которого Касонго одолжил Джуме на время пребывания того в ставке; Нгеени весьма недурно выучился говорить на кисуахили.

Мы проделали два перехода через плодородную открытую местность со множеством деревень, недавно разрушенных отрядами, принадлежащими, как говорили, Касонго и португальцам. Людей угнали в рабство, страна опустошена, бананы и масличные пальмы вырублены.

Мы видели расположенные посреди обширной равнины немногие хижины, обитатели которых занимались производством соли. Мне было сообщено, что эта равнина — личная исключительная собственность Касонго и обрабатывают ее принадлежащие ему рабы и слуги. В окрестности находится много других полей, которыми владеет вождь, платящий Касонго тяжелую дань за право производить соль. На этих полях едва ли есть какая-либо растительность: почва, источники, ил и пруды —.все сплошная соль. В одном случае оказался соленым и небольшой ручеек, но он вскоре впадает в реку с пресной водой.

Способ, каким здесь добывают соль, несколько отличается от уже описанного. К четырем или пяти крепким Столбам, вкопанным в землю, прикрепляют каркас в форме перевернутого конуса, который изготовлен из палок, соединенных через небольшой интервал ободьями. Внутреннюю сторону этого конуса тщательно выкладывают большими листьями, а в вершине помещают траву, служащую фильтром; конус заполняют землей. Затем в него заливают кипящую воду, и соль, растворяясь, сочится через траву и капает из вершины конуса в калебасу или глиняный горшок. Воду потом выпаривают, а соль, которая грязна и содержит обычно много селитры, формуется в небольшие конусы средним весом в три фунта. Эту соль несут на большие расстояния в торговых целях, и ее жадно добиваются племена, у которых в стране нет никакой.

Солеварня в Уруа (Луба)

После трудного послеполуденного перехода по обширному болоту с водой и тиной по грудь в единственном проходе через густую растительность, которой это болото поросло, мы пришли на берег маленького ручья, затененный высокими деревьями, на другой стороне была Килемба — поселок Джумы Мерикани.

В соответствии с арабским этикетом мы отправили гонца сообщить Джуме Мерикани о нашем прибытии и остановились на время его миссии. Когда же гонец возвратился, мы переправились через ручей.

Когда я достиг другого берега, руку мою схватил и тепло пожал стройный, осанистый араб с легким оттенком черноты, обратившийся ко мне с теми двумя английскими словами, какие он знал: «Доброе утро!»

Это был Джума Мерикани, который оказался самым любезным и самым гостеприимным из многих друзей, каких я приобрел среди арабских купцов в Африке. Он повел меня в свой просторный и основательно построенный дом, расположенный посреди деревни и окруженный обширными посадками риса и прочих зерновых, и, устроив меня со всеми удобствами, сделал все, что в его силах, чтобы заставить — меня чувствовать себя совсем как дома.

Глава 4

Джума Мерикани. — Уголь. — Португальский торговец. — Его спутники. — Главная жена Касонго. — Жозе Антониу Алеши. — Его история. — Меня предостерегают против мата яфа. — Озеро Мохрийя. — Любознательная дама. — Особенности местных имен. — Жилище Алвиша. — Сбиваю спесь с Билаля. — Хорошо укрепленные селения. — Вид озера Мохрийя. — Хижины на сваях. — Племя, живущее на воде. — Визитеров не допускают. — Спиритический медиум. — Черепа старых врагов. — Уруа. — Владения Касонго. — Управление ими. — Социальная лестница среди варуа. — Калечат за малые проступки. — Касонго объявляет себя богом. — Его мораль. — Его гарем. — Неверные жены, — Меблировка опочивальни Касонго. — Правила относительно огня и приготовления пищи. — Хижины духов и идолы. — Жрецы великого идола. — Жена идола. — Одежда и татуировка

Джума Мерикани пробыл в этих местах почти два года, покупая главным образом слоновую кость, которой здесь — было очень много, и притом по дешевой цене. Так как он — умный человек и немало путешествовал с того времени, как покинул Танганьику, он сам и некоторые из его людей смогли мне сообщить множество географических сведений и — разгадку того, что рассказывали мне во время перехода из лагеря Типпу-Типа Мона Касанга и прочие. Джума Мерикани бывал на золотых и медных рудниках в Катанге; в стране Мсамы, где он обнаружил уголь, образчик которого дал мне; хаживал по дороге между озерами Мверу и Танганьика, пересекая Лукугу, а в Уруа создал постоянный лагерь на озере Ланджи (Ливингстоново «озеро Уленге, или Каморандо»), откуда и пришел сюда.

Португальцы, которые здесь находились немного менее года и занимались в основном — работорговлей, были осведомлены о моем прибытии и прислали гонца сказать, что начальник каравана посетит меня на следующий день.

Появились несколько его людей; это оказалась кучка необузданных, грубых, почти голых дикарей со старыми португальскими кремневыми ружьями — их непомерно длинные стволы были украшены огромным количеством латунных колец. Они были весьма любознательны, пожелали увидеть все, что у меня есть, и выражали большое удовольствие, узнавая любой предмет, похожий на который они видели близ Западного побережья, такой, как чашки, книги или что угодно европейское. На подобные предметы они указывали варуа, присоединившимся к ним, дабы поглазеть на меня и мои вещи, как на нечто совсем обычное у себя в стране. На этом основании они заявляли о своем превосходстве.

Касонго находился в отсутствии в сопровождении множества людей из караванов как Джумы Мерикани, так и португальцев. Он занят был путешествиями по своему королевству, собирая дань и карая те деревни, которые не выплачивали ее. На время отсутствия его представляла главная жена, жившая в значительного размера четырехугольной усадьбе, включавшей просторную хижину для Касонго, другую — для нее самой и множество более мелких хижин для жительниц гарема.

Джума Мерикани, когда услышал, что неподалеку находится англичанин, решил, что это должен быть Ливингстон, с которым он однажды встречался (он ничего не слыхал ни о его смерти, ни о путешествии Стэнли ему на выручку). Он также встречал в Уджиджи Спика и Бертона, и они ему дали несколько пистонов, которые все еще были вполне хороши, хотя французские пистоны, что Джума получил с Занзибара за последние пять лет, были совсем негодны из-за воздействия климата.

Кенделе, как туземцы называли португальского купца, хотя настоящее его имя — Жозе Антониу Алвиш, нанес мне визит на следующий день. Явился он с помпой, несомый в гамаке под тентом двумя носильщиками, чьи пояса были покрыты латунными колокольцами, в сопровождении мужчин с кремневыми мушкетами и мальчика, несшего его ружье — дрянную бирмингемскую двустволку — и скамейку.

Я был почти уверен — по манере, в какой Алвиш явился, и поскольку до того времени слышал о нем только как о мзунгу, — что это белый, который смог бы мне сообщить какие-то сведения. Велико же, однако, было мое разочарование, когда из гамака вылез старый и безобразный негр. Конечно же, он был одет по-европейски и говорил. no-португальски, но большею цивилизованностью похвалиться не мог, невзирая на неоднократные категорические заявления, будто он вполне цивилизован и таков же, как англичанин или любой другой белый человек. На чем он особенно настаивал, так это на том, что он-де никогда не лжет, что слово его — его вексель и, более того, он вообще самый честный человек на земле.

Когда мы обменялись приветствиями и я ему сообщил свое имя, подданство и цель своего путешествия, я расспросил Алвиша о его истории и узнал, что родом он из Донду на реке Кванза, в провинции Ангола. Он ушел оттуда более 20 лет назад и большую часть этого времени провел в странствиях, торгуя во внутренних областях — сначала как агент белых купцов, но позже самостоятельно. Он дал мне понять, что штаб-квартира его находится в Каса ней и что он намерен отправиться в путешествие домой по возвращении своих людей, ушедших г Касонго, ибо товары-де его почти израсходованы.

Я спросил, знает ли он что-либо об озере Санкорра, но Алвиш только слышал о нем и сообщил мне, что торгующие там люди следуют по очень опасной дороге через страну мата яфа.

Мата яфа — это туземное произношение титула вождя мвата-ямво[192], именуемого так пишущими о Центральной Африке. Я испытывал большую склонность посетить столицу мата яфа, относительно коего имеется несколько странных сообщений, но мне ответили, что, раз начались дожди, дороги будут почти непроходимы. И если бы даже я достиг столицы, предостерегали меня, то никогда бы не вернулся. Ибо последний белый, о ком известно, что он-де посетил его черное величество, был задержан насильно, дабы обучать народ европейскому военному искусству, и после четырех лет тоскливого плена там и умер, не имев случая убежать.

Расспрашивая, есть ли более прямая дорога к озеру, я услышал, что люди Джумы Мерикани и Алвиша бывали в нескольких днях пути от его берегов, но, не найдя слоновой кости, возвращались назад. Дорога, какой они шли, проходима лишь в сухой сезон, так как ведет по обширным безлесным равнинам со множеством рек, а в дождливый сезон равнины превращаются в болота.

Ставка (мусумба) Касонго Каломбо

Алвиш предложил проводить меня до Луанды или Бенгелы, так как отряд мой был, по ею мнению, слишком уж мал, чтобы безопасно путешествовать в одиночку через пространства, отделяющие нас от побережья. И было условлено, что по прибытии на побережье я сделаю Алвишу подарок, соответствующий ценности его услуг.

Поскольку, как он заявил, невероятно было, чтобы мы выступили в течение по меньшей мере месяца, я решил обследовать за это время такую часть окрестностей, какую окажется возможно, двинувшись в первую очередь к озеру Мохрийя, чтобы посмотреть его свайные жилища. Прежде чем отправиться в эту экскурсию, мне надлежало нанести визит фуме а кенна[193] и отдать визит Алвишу.

На следующий день вместе с Джумой Мерикани и несколькими своими людьми я направился сначала к поселку Касонго, или Мусумбе[194], который имеет 600 футов длины на 200 ширины и окружен аккуратной оградой из жердей пятифутовой высоты, обсаженной травой. Войдя — в единственную дверь, мы обнаружили просторное открытое пространство, в центре которого стоит жилище Касонго, а немного дальше — три небольшие усадьбы, включающие хижины, в которых живут фуме а кенна и несколько других главных жен. По каждой из сторон четырехугольника идет тройной ряд меньших хижин — резиденции прелестниц гарема.

Когда нас пригласили войти в усадьбу фуме а кенны, ее фрейлины вошли в хижину, чтобы доложить о нашем прибытии, и расстелили на земле красивую львиную шкуру, дабы она могла на нее сесть. Вскоре появилась королева, одетая в нарядную клетчатую шаль, и, усевшись на шкуру, сразу же начала беседу.

Она осведомилась, откуда я пришел, — куда иду, и задавала разные вопросы, а затем полюбопытствовала, целиком ли я белый. Она со смехом настояла на том, чтобы я снял ботинки и чулки, дабы она смогла осмотреть мои ноги. Удовлетворившись таким осмотром, заставила дать объяснения по поводу моих пистолетов и ружья.

Через какое-то время я спросил, как ее зовут, не зная, что тем самым нарушаю правила этикета. Она ответила: «Мке Касонго», что можно перевести как «г-жа Касонго»[195], ибо ни один варуа не осмеливается назвать свое собственное имя[196]. Они также очень боятся назвать имя любого лица, какое при сем присутствует, но не имеют ни малейших возражений против того, чтобы называть имена отсутствующих. Но в отличие от некоторых племен Южной Америки они не возражают, если к ним обращаются по имени.

Я попросил королеву обеспечить меня проводниками к различным местам в округе, которые я желаю посетить. Но она ответила, что я должен задержаться до возвращения Касонго, ибо, хоть в его отсутствие она и облечена верховной властью, но Касонго могло бы не понравиться, что я ушел, не повидавшись с ним. В конечном счете я преодолел ее опасения, и она пообещала дать мне проводника до Мохрийи.

Позже я посетил Алвиша и нашел его лагерь омерзительно грязным местом. Его собственная хижина была единственной, построенной более основательно, нежели те времянки, что строят на каждый день во время путешествия. У нее были обмазанные глиной стены и высокая соломенная крыша; это делало ее более безопасной на случай пожара, чем обычные травяные хижины. Вну-при было грязно и тесно, свет и воздух проникали единственно через дверь. Можете вообразить себе температуру этого жилья при горящем в центре костре, когда термометр показывает в тени от 90 до 100°.

Алвиш был щедр на предложения о содействии и уверял меня, что желает сколь возможно скорее попасть в Касанси, что составило бы около двух месяцев пути; а оттуда можно достигнуть Луанды за 30 дней или менее того, если попасть на пароход, ходящий по Кванзе.

30 октября я с маленьким отрядом выступил к озеру Мохрийя. У проводника, данного мне фуме а кенной, одна рука была ампутирована по локоть, и он позаботился мне сообщить, что операцию эту проделали по поводу ранения отравленной стрелой, а не в виде наказания.

Хотя мне нужно было всего-то восемь или десять человек, достать их стоило многих хлопот. Правда, Бомбей немного помогал, но Билаль, важно разгуливающий в высоких сандалиях, похожих на башмаки с деревянной подошвой, ничего не делал, а, когда с ним говорили, даже смеялся надо мной. Так что мне пришлось сбить с него спесь, вышибив его из башмаков и запустив их ему в голову. Бомбей уверял, что люди хотят распустить караван и не идти дальше, и беспокоила в этом случае их пробная попытка заставить меня отказаться от похода к Мохрийе. Если бы им это удалось, они бы постарались воспрепятствовать мне провести какую бы то ни было другую экскурсию, пока я дожидаюсь Алвиша, а также и заставить меня вообще отказаться от мысли о путешествии к Западному побережью.

Мы шли по холмистой и сильно заросшей лесом местности с несколькими крупными деревнями, расположенными на участках густых джунглей; подойти к ним можно лишь по узким и извилистым тропинкам, запертым воротами, построенными из рядов бревен, установленных в виде перевернутого V. Бревна эти образуют такой низкий туннель, что приходится почти ползти по нему на четвереньках, чтобы войти в ворота. В случае же нападения они могут быть перегорожены падающими бревнами, поставленными у внутреннего конца прохода наподобие висячего моста, и никакому врагу нечего надеяться попасть в деревню.

Однако нередко деревни эти захватывают врасплох какие-нибудь соседи в отсутствие мужчин, потому что, хотя вся Уруа и зависимые от нее области состоят под номинальным управлением Касонго, между селениями и округами зачастую бывают внутренние несогласия и войны.

Озеро Мохрийя, расположенное в небольшой впадине, окруженной низкими и лесистыми холмами, мы увидели 1 ноября. На озере были три селения, построенные на сваях, да еще несколько отдельных хижин рассыпано по его поверхности.

Здесь мой проводник задал хлопот, считая, что принадлежность ко двору позволяет ему брать у местных жителей все, что заблагорассудится. Я дал ему бисера на покупку еды, чтобы не допустить его до воровства, покуда он при мне. Но едва появилась маленькая группа людей, несших большие корзины с провиантом, как проводник тут же начал их грабить и ничего бы не вернул, не заплати я ему за награбленное. Он заявил, что обычай в стране таков, чтобы Касонго и его непосредственные слуги брали у деревенских жителей все, что им требуется, и он, находясь при мне, не откажется-де от своих прав.

Уладив это дело, я прошел далее, к большому селению близ западной оконечности озера, и стал там лагерем. Я попросил вождя снабдить меня каноэ, и он пообещал — попробовать получить несколько лодок у жителей свайных деревень, так как ни у него, ни у его людей, живущих на берегу, каноэ нет. Вождь сказал, что, вероятно, это будет немалой трудностью, ибо обитатели селений на озере весьма неохотно позволяют чужим посещать свои дома.

В своем предположении вождь оказался прав, ибо никакие каноэ на следующий день не появились, и я должен был удовольствоваться хорошим обзором в бинокль и набрасыванием эскиза.

Озеро было невелико: открытая поверхность воды образовывала овал в две мили длины на милю ширины, с длинной осью восток-северо-восток — запад-юго-запад, а вокруг края располагался пояс плавающей растительности. Я легко мог различить хижины и заметил, что они построены на платформах, поднятых над поверхностью воды примерно на шесть футов и поддерживаемых крепкими сваями, вбитыми в дно озера. Некоторые хижины были продолговатые, а другие — круглые; первые обычно имеют над дверью выдающуюся вперед крышу. Стены и крыши, кажется, построены в точности таким же образом, что и у хижин на берегу. Под платформами были причалены каноэ и висели для просушки сети.

От хижины к хижине плавали мужчины, хотя я слышал рассказы об обитающих в озере огромных змеях, чей укус смертелен. Люди живут в этих хижинах постоянно, вместе с курами и козами, а на берег выходят лишь для обработки полей с продовольственными культурами и выпаса коз. Их каноэ — простые долбленки длиной 20–25 футов, а весла подобны большим круглым и — мелким ложкам с длинными прямыми рукоятками.

Не имея шансов получить каноэ, мы на следующее утро выступили в обратный путь к Килембе. Завидев нескольких жителей озерной деревни, работавших в поле, я попытался с ними поговорить, но они стремглав кинулись к своим каноэ, стоявшим поблизости, и стали грести прочь. Мы последовали за ними через отвратительный кусок тинги-тинги к самому урезу озера, где были пришвартованы их каноэ, не раз проваливаясь в дыры в предательской растительности из-за незнания верной тропы. Но окликать этих людей и показывать ткань и бусы, чтобы их подманить к нам, оказалось бесполезно, и мне пришлось с сожалением оставить всякую мысль о том, чтобы более близко познакомиться с их нравами и привычками.

Килембы мы достигли в два перехода. Второй был под проливным дождем, который начался через десять минут после нашего выступления и ни на момент не прекращался, пока мы не дошли до Килембы.

Предыдущую ночь мы простояли лагерем в том месте, что раньше было ставкой Бамбарре — отца Касонго. В старой ограде, предназначавшейся для его гарема, еще живет его главная жена; ей не позволено принимать никаких посетителей, за исключением одного из колдунов Касонго, каковой с нею советуется во всех важных случаях. Считается, что она — спиритический медиум, поддерживающий связь со своим умершим супругом, и, следовательно, обладает пророческими способностями.

Вокруг ее обиталища свободно бродят куры и козы, ибо смелым человеком должен быть тот из варуа, кто решится тронуть что бы то ни было, что считается принадлежащим ей. Немногие люди, живущие поблизости, — это рабы ее покойного мужа, которые ночью кладут ей еду и затем удаляются.

По пути мы прошли мимо особой маленькой хижины, очень хорошо построенной и отделанной, с кусками травяной ткани, повешенной на крыше, дабы скрыть от любопытных глаз ее содержимое. Я преисполнился решимости раскрыть, что же в ней находится, так как говорили, будто бы это — великий «талисман». Итак, я приподнял ткань и заглянул внутрь, где мой взор встретил множество черепов, украшенных бисером и расположенных кругами. Впоследствии я слышал, что это черепа братьев и вождей Бамбарре, которые, возмутившись против него, были завоеваны и убиты.

Когда я вернулся, Касонго все еще не было, и никто не знал точно его обстоятельств. Поэтому я попросил у фуме а кенны проводников до Касали[197], большого озера на Луалабе, а также до Ковамбы — первого в цепи небольших озер на Каморондо[198], или настоящей Луалабе (та, которую д-р Ливингстон видел к северу от Мверу, в действительности называется Лувуа[199], хотя арабы и прочие люди с Восточного побережья обычно называют Луалабой оба рукава).

Прежде чем продолжить, неплохо будет дать описание протяженности Уруа и некоторых обычаев ее жителей.

Собственно Уруа начинается прямо к югу от лагеря Типпу-Типа и простирается до девятого градуса южной широты. На западе ее ограничивает Ломами, а на востоке— племена, живущие по берегу Танганьики. В центре этой страны лежит территория вождя Ма Казембе, который состоит данником мата яфа, вождя Улунды[200]. Касонго претендует также на господство над некоторыми племенами на Танганьике, включая вагухха, самых северных его подданных, живущих на этом озере. Мириро и Мсама, вожди Итавы, — его данники, равно как Касонго в лагере Тиипу-Типа и Русуна. Усамби, лежащая к западу от Ломами, — точно так же часть владений Касонго, но многие васамби платят дань и мата яфа, поскольку, находясь рядом с владениями того, они подвергаются набегам его людей, если отказываются подчиниться его требованиям.

Обширная территория, на какую претендует Касонго, разделена на много округов, каждым из которых управляет (вернее, дурно управляет) килоло, или капитан. 11екоторые из килоло — наследственные правители, а другие назначаются Касонго на четырехлетний срок. По истечении этого времени они могут быть либо назначены вновь, либо же переведены в иной округ — если они удовлетворили вождя, либо же бывают возвращены к частной жизни. Но ежели Касонго недоволен, он лишает их носа, ушей или рук.

Ранги у варуа четко определены, и высшие требуют великого почтения от тех, кто стоит ниже их на общественной лестнице. Один из примеров этого, который я заметил, особенно запечатлелся в моей памяти. Некое лицо, само имеющее какой-то ранг, осмелилось сесть во время «беседы со мной, позабыв, что рядом стоит одни из более высоких чинов. Его тотчас же отозвали в сторону и отчитали за огромный его проступок. Позднее я слышал, что, если бы не мое присутствие, это, вероятно, стоило бы виновному ушей.

Наказания, налагаемые Касонго и высокими чинами среди вождей, — это смерть и калечение. Палец, губу, пол-уха или ухо целиком отрезают за самые пустяки. За серьезные же проступки лишают кистей рук, ступней, ушей, носа и всего прочего, чего только можно лишить.

Касонго или любой вождь в данное время требует для себя божественных почестей и власти, утверждая, будто может воздерживаться от еды много дней, не ощущая в ней потребности. Больше того, он заявляет, что как бог он вообще выше того, чтобы требовать пищи, и ест, пьет и курит лишь ради удовольствия, какое это ему доставляет.

В дополнение к главной жене и гарему, содержащемуся в его личной усадьбе, Касонго похваляется тем, что имеет право на любую женщину, которая может ему приглянуться во время его путешествий по стране. И ежели какая-нибудь забеременеет, он дает ей обезьянью шкуру, чтобы — ребенок ее носил, если он мужского пола, ибо это даст право жить, отбирая у лиц некоролевской норови еду, одежду и прочее.

Между закатом и восходом солнца ни одному мужчине, кроме самого вождя, не дозволяется под страхом смерти или калечения находиться внутри ограды его гарема. И даже если одна из женщин гарема рожает в течение ночи ребенка мужского пола, мать и дитя немедленно изгоняются из ограды.

Главная жена и четыре-пять следующих за ней по рангу — все королевской крови; они либо сестры вождя, либо его кузины. А в его гареме можно встретить приемных матерей, теток, сестер, племянниц и, что еще более ужасно, собственных его дочерей[201].

Как и следовало бы ожидать после такого примера, моральные нормы по всей стране весьма распущенные, и женщинам не ставят в укор неверность. Худшее, чего они могут ожидать, — это суровое наказание от оскорбленного (мужа. Но он никогда не применяет крайних мер, опасаясь повредить ценный предмет домашней обстановки.

Когда Касонго почивает дома, мебель в его спальне состоит из членов его гарема. Одни, сидя на четвереньках, образуют спинами кушетку, а другие, лежа на земле, обеспечивают — мягкий ковер.

Для всех варуа действует правило: самим зажигать костры и варить свою пищу. Касонго — единственный, кто освобожден от соблюдения его. Но если по какой-то случайности кто-либо из людей, назначенных выполнять эту службу при вожде, отсутствует, тот сам выполняет эту функцию.

Ни один варуа не позволяет другим быть свидетелем того, как он ест или пьет; вдвойне это относится к лицам противоположного пола. И когда я предлагал им помбе, то часто видел, как они просят, чтобы кто-нибудь подержал ткань, которая бы их скрывала, пока они пьют.

Религия их — главным образом смесь фетишизма и идолопоклонства. Во всех деревнях есть хижины духов и идолы, перед которыми кладут приношения из помбе, зерна и мяса, и почти каждый мужчина носит маленькое изображение на шее или на руке. Бродит также множество колдунов, носящих при себе фигурки идолов, с каковыми они, как сами утверждают, советуются для блага своих клиентов. А некоторые, будучи ловкими чревовещателями, ухитряются вести процветающее дело.

Но главным центром их религии служит идол, именуемый Кунгве а Банза, который, как считается, представляет основателя семейства Касонго и всемогущ в добре и зле. Этот идол содержится в хижине, расположенной на (поляне среди густых джунглей, и всегда имеет женой сестру правящего вождя, носящую титул мвали а панга.

Вокруг этих джунглей живет большое число жрецов, охраняющих священную рощу от непосвященных пришельцев и (принимающих подношения идолу, а также и значительную долю дани, уплачиваемой Касонго. Но, хоть жрецы и занимают это официальное положение и, таким образом, тесно связаны со всеми обрядами и церемониями, относящимися к божеству, им не разрешается видеть самого идола. Эта привилегия резервируется для жены божества и правящего государя, который с ним советуется в важных случаях и делает ему приношения при своем приходе к власти и при одержании любой большой победы над своими противниками.

Несмотря на свои усилия, я не смог открыть точное местоположение жилища идола, но я совершенно убежден в его существовании, так как все рассказы, какие я получил, точно сходятся во всех основных пунктах. Как средство проверить их истинность я не раз испробовал опыт: произносил позади человека слова «Кунгве а Банза». И тот подскакивал как подстреленный и оглядывался со всеми внешними признаками страха, как будто испугавшись, что страшное божество находится совсем близко сзади, готовое его утащить. Из-за естества туземцев им невозможно было побледнеть, а их волосам — стать дыбом от ужаса, но они делали такую попытку. Вне всякого сомнения, они настолько боятся этого великого идола, что не осмеливаются даже тихо произнести имя Кунгве а Банзы без страха и дрожи.

Народ этот одевается сходно с вагухха и делает татуировку по той же моде, но волосы носит по-другому: большинство оттягивает их назад от лица и завязывает сзади любопытным образом, очень напоминающим ручку кастриали. Мужчины носят плюмажи, часто сделанные из красных хвостовых перьев серого попугая. У них также есть передники, сделанные из одной шкуры; и стоит заметить, что у каждого клана или семьи есть отличительная шкура, каковую, по обычаю, носят в присутствии вождя.

Глава 5

Честный обманщик. — Свадебная церемония. — Юная, но не смущающаяся невеста. — Проход в горах. — Большая гроза. — Озеро Касали. — Мне не дают его посетить. — Возвращение вождя. — Колдуны. — Их одеяние. — Чревовещание. — Они воздействуют на публику. — Меня подозревают в способности осушить озеро. — Мои посланцы едва ускользнули. — Производство плавучих островов. — Любезность Джумы Мерикани. — Странные рассказы. — Укротители львов. — Смертельная сень. — Скульптуры. — Пещерные жилища. — Отравленная вода. — Племя прокаженных. — Мои занятия. — Жены Касонго. — Их неприличное поведение. — Фокусник. — Касонго возвращается. — Послеполуденный визит. — Его внешность. — Его оркестр сопровождает меня домой. — Их терзающее исполнение. — Они сне пойдут». — Мое намерение двинуться дальше

Так как не было надежды на возвращение Касонго и нельзя было получить никаких сведений о нем, я день за днем настойчиво просил у его жены проводников до озера, о котором слышал. Она постоянно давала добрые обещания, но никогда не держала своего слова. И в конечном счете, устав от задержек и разочарования, я убедил Джуму Мерикани дать мне людей, которые знают дорогу, и 14 ноября выступил к озеру Касали.

Идя через соляную равнину немного южнее дороги, по которой мы се пересекли раньше, мы на следующий день пришли в Кибайели, селение значительных размеров, с многочисленными масличными пальмами, пересеченное ручьем с чистой водой.

К несчастью для моего отдыха и комфорта, как раз когда я появился, достигли высшей точки церемонии по случаю туземной свадьбы. Поскольку невеста была племянницей вождя, а жених — старостой, это было необычайно большое дело, и крики и шум, с которыми оно праздновалось, продолжались день и ночь и делали сон невозможным.

Дюжина мужчин все время ходила по кругу около еще двоих, игравших на барабанах. Танцоры были снабжены грубыми свирелями, издававшими нестройные звуки, а любующаяся ими толпа помогала воплями и хлопаньем в ладоши. И продолжалось это беспрерывно, ибо едва один уставал, как другой занимал его место.

После полудня на второй день появился жених и исполнил сольную партию, каковая длилась около получаса, а по ее окончании на плечах одной женщины, которую поддерживала другая, была доставлена к месту, где собрались танцоры, и невеста — девочка девяти или десяти лет, одетая в такое пышное убранство, какое только могла произвести эта деревня.

Теперь образовался круг, и женщины, несущие невесту, заняв позицию в центре, самым энергичным образом подбрасывали ее вверх и вниз, она же позволяла своему телу и рукам свободно раскачиваться. Жених давал ей куски табачных листьев и небольшие количества бус, которые она с закрытыми глазами без разбору разбрасывала среди танцоров, а те усердно дрались из-за них, ибо считается, что тем, кто их получает, эти вещи приносят удачу. После того как этот церемониал завершился, невесту спустили на землю и она стала танцевать с женихом, около десяти минут проделывая непристойнейшие жесты, а затем он ее поднял и, взяв под мышку, унес в свою хижину.

Танцы, вопли и барабанный бой все продолжались; больше того, они не кончились и на следующий день, когда мы уходили.

Женщина, несшая невесту, должно быть, тяжко поработала, потому что я заметил, что на спине и на плечах у нее была содрана кожа.

Выйдя отсюда, мы пересекли равнину с многочисленными полями, переправились через реку Чанкоджи, крупный водоток, идущий на юг, к Ловои, и подошли к каким-то скалистым холмам, покрытым деревьями и лианами. Через эту гряду мы прошли по проходу шириной около 400 ярдов, с обрывистыми — краями, образованными огромными массами гнейса, выглядящими подобно гигантским стенам. В многочисленных расселинах и трещинах укоренились лианы и кусты, одевшие массивные скалы сетью зелени. По другую сторону шла пересеченная местность, а затем — крупная гряда, что примыкает к холмам Килвала.

Лагерем мы стали в Мвеху, где немногие уцелевшие обитатели нескольких разоренных деревень начинали расчищать землю и строить временные хижины.

Вскоре после прибытия мы увидели роскошное зрелище прозы, сопровождаемой сильными шквалами и потоками дождя. Хоть и среди дня, но света было совсем мало, за исключением того, который давали яркие и почти непрерывные молнии, синие и красные, зачастую разветвляющиеся на три или четыре. Некоторые вспышки длились значительное время — они были широки и имели вид покрытого рябью бегущего ручья. Гром грохотал и ревел без перерыва, деревья сгибались под ветром, который угрожал вырвать их в любой момент, а ветер гнал перед собой дождь сплошными полотнищами воды.

Эта борьба стихий продолжалась два часа и вдруг утихла, небо очистилось, и солнце с запада ярко засияло на мокрых деревьях и траве, которые засверкали как будто осыпанные бриллиантами.

Следующая наша стоянка была в Кисиме, частично заброшенной деревне. И здесь у меня неожиданно случился сильнейший приступ лихорадки; по счастью, прекратился он почти так же внезапно, как и наступил, благодаря обильным дозам английской соли и хинина. Приступ так меня ослабил, однако, что на следующий день я с большим трудом протащился короткий переход (при 100° на термометре в тени) и добрался до нового поселения, основанного вождем и большинством жителей Кисимы.

Повернув круто к югу после выхода оттуда, переночевав раз в джунглях и другой — в Ясуки, мы 22 ноября пришли в Коведи на берегу Ловои, переправившись через несколько притоков этой реки и пройдя через какие-то холмы из гранита с частицами слюды, сверкавшими на солнце как алмазы.

С высотки рядом с этим селением я мог различить озеро Касали (часто называемое Киконджа по имени местного вождя), лежащее примерно в 20 милях на восток-юго-восток оттуда. Другая часть озера находилась в восьми милях, но она отделена от Коведи рекой Ловои и грядой холмов.

Я очень хотел побывать на озере на следующий день, но радостные эти ожидания были обмануты, и мне не суждено было стоять на его берегах или увидеть плавающие острова, населенные людьми.

Вождь Коведи находился при Касонго, который, как сообщали, располагался лагерем на большом холме в каких-нибудь 16 милях к западу-юго-западу. Касонго направился туда, дабы попытаться забрать в плен своего брата Даийи; последний после неудачной попытки захватить престол нашел убежище у вождя Киконджи. Из нескольких братьев Касонго, претендовавших на царство после смерти отца, один Дании продолжал открытое сопротивление. Несколько человек были побеждены и преданы смерти, а двое вошли в милость, заявив о своей покорности Касонго.

В отсутствие своего мужа жена вождя в Коведи заявила, что не располагает властью разрешить мне пройти, и поэтому я не мог двигаться дальше. Я сразу же послал и к Касонго, и к фуме а кенне, прося у них разрешения переправиться через Ловои и пройти к озеру и заверяя, что не стану оказывать содействия Даийи. Ничего теперь не оставалось, как терпеливо ждать возвращения своих гонцов. И через несколько дней они мне принесли неблагоприятные известия о том, что Касонго снял свой лагерь и движется к Квинхате, своему собственному поселению. Тогда я отправил других гонцов, убеждая Джуму Мерикани настоять, чтобы Касонго дал мне людей для путешествия к Касали.

«Квинхата» означает в Уруа резиденцию вождя; это слово всегда прилагается к его главному жилищу. Но любое место, где вождь или его главная жена случайно пробудут даже одну-единственную ночь, становится на это время Квинхатой.

Заметив большое возбуждение в народе — многие мазались грязью и золой и устремлялись на дорогу, ведшую в лагерь Касонго, — я расспросил о причине этого и узнал, что прибывает вождь деревни. И вскоре после этого он появился, приветствуемый криками и воплями всех обитателей деревни.

Я употребил все свои старания, чтобы уговорить его дать мне разрешение переправиться через Ловои и пройти к озеру. Но вождь отвечал, что Касонго отдал ему строгие распоряжения: никому не позволять туда идти по причине присутствия там Даийи. Если он ослушается, деревню его разрушат, а всех людей перебьют. Поэтому было очевидно, что шансов на содействие с этой стороны нет.

Однажды утром мое внимание привлекло позвякивание, похожее на звон большого числа надтреснутых овечьих колокольцев. Выглянув наружу, я увидел мган-гу, или колдуна, мелкими шажками обходившего деревню вокруг в сопровождении своей свиты.

Он был одет в широкую юбку из травяной ткани, а на шее у него висело громадное ожерелье, состоящее из тыкв, птичьих черепов и имитаций их, грубо вырезанных из дерева. Головной убор составляла широкая повязка из разноцветных бус, над которой возвышался большой султан из перьев. Его лицо, руки и ноги были вымазаны белой глиной. На спине мганга нес большую связку грубых конических железных колокольцев, которые побрякивали, когда он шествовал по деревне приплясывающими, прыгающими шагами.

Его сопровождали женщина, несшая в большой калебасе идола мганги, еще одна женщина с циновкой, на которую мганга садится, и двое мальчиков, тащивших его разнообразное имущество.

Когда колдун появился, все женщины высыпали из своих жилищ, а многие собрались вокруг деревенской хижины духа и как будто совершали моления, кланяясь, хлопая в ладоши и издавая любопытные нечленораздельные стенания.

Вскоре за ним последовали другие ваганта, пока их не собралось пятеро, сходным образом одетых и с такой же свитой. Тогда они совершили общий обход и, выбрав в деревне открытое пространство, уселись в ряд, разложили циновки и вынули своих идолов и прочие орудия обмана. Главный мганга, увидев меня сидящим на стуле в качестве зрителя, явно подумал, что его достоинство подвергается угрозе, и решил также иметь высокое почетное сиденье. Итак, послав за ступой, употребляемой для размола зерна, он поставил ее на землю вверх дном и уселся на нее. Но ступа оказалась весьма неустойчивой, и после двух-трех падений мганга предпочел безопасность достоинству и вновь уселся на корточки на земле.

«Консультацию» открыла жена вождя, которая в виде подношения дала колдунам полдюжины кур. Скоро она ушла совсем счастливая: главный мганга оказал ей Почет, плюнув. В лицо и дав клубок какой-то мерзости и качестве амулета. Она — поспешила поместить последний — в безопасное место в своей хижине.

Теперь ваганга были готовы выслушивать задаваемые публикой вопросы и отвечать на них; кое-кто из вопрошавших оказался быстро удовлетворен, но другие явно ставили сложные задачи, приводившие к оживленной жестикуляции и множеству восклицаний. Когда ваганга будто бы не могли найти ответ, они советовались с идолами, и один из колдунов, бывший ловким чревовещателем, давал нужный ответ, а бедные простофили верили, что с ними говорит идол.

Я подметил, что крупные взносы обычно обеспечивали благоприятные ответы; и результат их колдовства в течение дня, должно быть, весьма и весьма удовлетворил ваганга. Двоим из них здесь так понравилось, что они вновь явились на следующий день, но бизнес был вялым, ибо народ явно не мог себе позволить сколько-нибудь продолжительно предаваться роскоши узнавания своих судеб.

День за днем я оставался здесь, ожидая гонцов от Касонго или фуме а кенны, но, поскольку никто не возвращался, я послал к озеру несколько человек, на что вождь согласился, хоть мне идти и не позволил.

Сразу же после их отправления прибыло послание от Киконджи, извещавшее, что он-де весьма хочет меня повидать. Но почти немедленно после того явились другие посланные с известием, что Киконджа принять меня не может: его предсказатели предостерегли вождя, что, если я взгляну на озеро, его воды высохнут.

В ответ я указал на озеро, говоря им, что уже видел его, не произведя на его воды никакого дурного действия. Но меня заверили, что ежели я близко подойду к его берегам, то либо высохнет озеро, либо подохнет рыба, лишив тем самым Киконджу и его народ большой части их пищи и многих их богатств, ибо рыбу, которой очень много, они сушат и продают людям, живущим вдали от озера.

До меня дошли слухи, будто люди, которых я послал к Кикондже, задержаны им и Даийи, но страхи мои по поводу их безопасности вскоре были успокоены возращением посланных. Однако они рассказали мне, что некая женщина предостерегла их, будто Даийи намеревается их убить. И они-де избежали этой участи, взявши каноэ ночью, когда люди спали, и уйдя с плавучего острова, на котором Даийи и Киконджа тогда жили, на материк, а оттуда нехожеными тропами — обратно в Коведн.

Киконджу они видели лишь несколько мгновений, так как во время их пребывания он оставался в своей хижине в пьяном состоянии. Даийи, с которым гонцы имели больше общения, — высокий, изящный мужчина, тщательно разодетый в бисер и цветные ткани; он, по-видимому, полностью контролирует парод Кикопджи.

Плавающие острова, на которых живут люди, образованы большими кусками тинги-тинги, отделившимися от тех ее масс, которыми обрамлены берега. На них укладывают бревна и хворост и покрывают землей. После этого строят хижины, сажают бананы и разводят на островах коз и домашнюю птицу[202].

Обычно острова пришвартованы к кольям, вбитым в ложе озера, но, когда их обитатели желают изменить положение островов, колья вытаскивают и острова верпуют за концы, закрепленные на других кольях. Тинги-тинги между берегом и островами, которые лежат вдоль ее края, неизменно пересечена малыми протоками, так что пешком она совершенно непроходима, и доступ к островам возможен лишь на каноэ.

Главные поля по необходимости лежат на берегу, и, в то время как женщины заняты их обработкой, мужчины располагаются сторожевыми заставами, чтобы дать знать о приближении каких-либо врагов.

Во время своего пребывания в Коведи я тяжко страдал от дизентерии, но успешно вылечился сам, невзирая на один-два рецидива, вызванные пристрастием Самбо к приготовлению пищи на касторовом масле. А ко времени, когда мои люди возвратились, я уже совсем устал от Коведи.

По-прежнему не было никакой перспективы появления проводников ни от Касонго, ни от фуме а кенны, так что 11 декабря я решился отправиться к лагерю Джумы Мерикани. В Кибайели, на обратном пути, находилось много варуа, которые утверждали, что они состоят при Касонго; он в то время был в Мунзе, вновь покинув Квинхату. А в десяти минутах хода от дома Джумы Мерикани меня встретили гонцы, которых я отправлял к фуме а кенне. С ними шел проводник, которому она этим утром повелела отправиться ко мне. Но это была с ее стороны лишь внешняя любезность, ибо, когда на следующее утро я захотел воспользоваться услугами проводника, он не появился.

Дом Джумы Мерикани

Тут я узнал, что Касонго отдал распоряжение, чтобы, если я возвращусь во время его отсутствия, мне не позволяли уходить, а ему немедленно дали бы знать о моем прибытии.

Джума Мерикани с величайшей внимательностью послал мне с моими людьми риса и табака, зная, что первый неоткуда взять, кроме как с его плантаций, а второй выращен из уджиджийских семян, которые заслуженно имеют репутацию лучших в Африке.

Сразу же по прибытии я посетил Алвиша, дабы выяснить наши шансы на отправление в путь. Он сообщил мне, что все готово, слоновая кость упакована, рабы собраны и он, Алвиш, весьма желает отправляться, так как товары его исчерпаны. Поэтому сразу же, как только вернется Касонго и мы с ним простимся, на что могло бы потребоваться два-три дня, мы должны будем выйти в дорогу. Далее Алвиш меня заверил, что через 60 дней по выступлении мы-де достигнем Бие (куда, как я Теперь узнал, он направлялся вместо Касапси), а две или три недели шуги от этого селения приведут меня либо в Бенгелу, либо в Луанду[203].

Но вновь мне было суждено испытать горестное разочарование. Касонго не возвращался до конца января 1875 года, и даже после этого происходили бесчисленные задержки, главным образом из-за не имеющих себе равных лживости и трусости Алвиша.

На протяжении многих скучных часов, что истекли до прибытия Касонго, я часто расспрашивал Джуму Мерикани и его людей о различных их путешествиях, а среди его 600 пагази помимо рабов было очень много представителей разных племен, и некоторые из них были с берегов озера Санкорра. Поэтому я смог составить достаточное представление о положении разнообразных озер и рек в Центральной Африке и об их соотношении.

От этих людей слышал я также много любопытных историй, которые, хоть они и могут показаться «сказками путешественников», подтверждались независимыми друг от друга свидетелями. И, я убежден, в эти истории целиком верили те, кто их пересказывал.

Среди таких рассказов пальму первенства, наверное, можно отдать тому, который принадлежал некоему туземцу из Укаранги. Он уверял, будто в следующей деревне за той, откуда он родом, жители находятся в самых дружеских отношениях со львами, которые имеют обыкновение входить в деревню и бродить по ней, не пытаясь никому причинить ущерб. По большим торжествам их угощают медом, козами, овцами и угали, и иной раз на эти послеполуденные праздники собираются целые две сотни львов. Каждого льва люди знают по имени, а львы на них откликаются, когда их позовут. Когда же умирает лев, деревня предается трауру «по нем, как по одному из своих жителей.

Деревня эта, как говорят, расположена на берегах озера Танганьика неподалеку от дома Джумы Мерикани. Тот тоже мне рассказывал, что все говорят о дружбе между туземцами и львами, но сам он никогда не присутствовал ни на одном из сборищ. Однако макаранга этот уверял, что сам он часто бывал свидетелем таких дружеских сношений между человеком и зверем, и привел несколько своих соплеменников, дабы они подтвердили истинность его утверждения. Определенно, если это правда, то самым знаменитым нашим укротителям львов есть чему поучиться у туземцев Африки.

Другая история имеет любопытное сходство с рассказом об анчаре[204]. В определенном месте в стране Ургуру, области Уньямвези, есть три больших дерева с темно-зеленой листвой; листья их велики и гладки. Путешествовавшая группа варори, завидев их, подумала о том, сколь великолепное укрытие эти деревья могут предоставить, и расположилась под ними лагерем. Но наутро все были мертвы; и говорят, будто их скелеты и слоновая кость, (которую они несли, остаются там и по сей день, подтверждая грустную участь этих варори.

Джума меня уверял, будто он видел эти деревья и будто ни птицы никогда не сидели на их ветвях, ни трава не растет в их смертоносной тени. Несколько человек, которые были с Джумой, когда он проходил мимо деревьев, подтвердили каждую подробность его утверждения.

Джума мне также рассказал, что в окрестностях Мфуто, городка близ Таборы, высечены из цельной скалы фигуры человека, сидящего на скамье со своим барабаном, собаки и козы. Арабы же ему сообщали-де, что в Увинзе, к востоку от Танганьики, есть обширный водоем с совершенными резными арками. Туземцы приписывают это творение прежнему племени вазунгу, но арабы полагают, что его исполнили Сулейман ибн Дауд и джинны[205].

Конечно, я не поручусь за абсолютную истинность этих историй, но просто их передаю такими, какими услышал.

Нижеследующее сообщение о подземных жилищах в Мканне у берегов Луфиры я получил от Джумы. Он, правда, не входил в них сам, страшась дьявола, который, как говорили, обитает в пещерах, но араб, бывший с ним, оказался более смелым.

Этот араб рассказал, что пещеры очень высокие и сухие, с протекающими по ним маленькими ручейками, а некоторые на самом деле находятся под ложем реки, в том месте, где в русле порог. Жители построили внутри этих пещер хижины и держат своих коз и прочий скот. Многочисленные отверстия дают выход дыму от их костров.

Есть там несколько проходов, соединяющихся с внутренним пространством пещер, и, подвергнувшись нападению, жители часто высылают через выходы в различных пунктах отряды, чтобы внезапно напасть на врагов с тылу и поставить их между двух огней.

Подземные жилища есть также в Мквамбе, на небольшом расстоянии дальше вверх по Луфире, но главные пещеры находятся в Мканне.

Во время одного из своих плаваний по Танганьике Джума прошел высокий скалистый остров Нгоманза, расположенный севернее островов Касенге и отделенный от материка очень узкой протокой, в которую впадает река Нгоманза. Предполагается, что пить ее воду в течение недели или десяти дней достаточно для того, чтобы вызвать проказу. Обитатели острова — определенно прокаженные, большая их часть лишилась руки или ноги, в то время как почти все утратили зрение на один глаз, а многие и на оба; здесь большая редкость — встретить человека, не страдающего какой-то степенью слепоты[206].

Ни одно из соседних племен не вступает в браки с этими людьми, а когда приходится путешествовать через их страшную страну, люди спешат так, как только это возможно. Несчастным прокаженным фактически запрещено уезжать с острова. Возможно, что они поражены заразной проказой, а инфекция нуждается в каком-то определенном времени, чтобы поразить здорового человека.

Помимо выслушивания этих рассказов о путешествиях я занимался тем, что дополнял свои карты и дневники, изготовил пару домашних туфель и заново переплел папку для карт. Я также построил новую двускатную палатку из травяной ткани; эту ткань я сделал водонепроницаемой, намочив ее в пальмовом масле (старая моя палатка совсем износилась), и изготовил пару новых флагов для перехода к побережью — те, что использовались до сего времени, были до того изодраны и покрыты пятнами, что стали почти неузнаваемы.

Еще одной важной работой было штопанье чулок, а поскольку все мои штопальные иглы украли из-за того, что у них такие удобные широкие ушки, мне пришлось использовать парусную иглу, что сделало процесс еще более утомительным.

Время от времени мы оживляли вечера стрельбой по бесчисленным мухоловкам и «козодоям, которые после жаркого дня стремительно носились вокруг: изменчивость и быстрота их полета обеспечивали очень хорошую стрелковую практику.

Я также постоянно наносил визиты фуме а кенне, убеждая ее отправить гонцов к Касонго, дабы ускорить сто возвращение, и Алвишу, умоляя его оставаться готовым к выступлению, чтобы отправиться в путь сразу же, как только явится Касонго.

Нас часто посещали жены Касонго, а так как обычно они свободно пили, манеры их и разговор были какими угодно, но только не нравственными и примерными. Иногда женщины танцевали; при этом жесты их были настолько вольными, а движения рук и ног настолько резкими, что я никогда ничего подобного не видывал.

Один из рабов Джумы порой развлекал нас, показывая необычные трюки. Особенно интересно представление, устраиваемое при помощи куска тяжелого дерева и двух палок по футу длиной каждая. Взявши в руки по палке, он заставлял деревяшку быстро вращаться и самым необычным образом кататься взад-вперед между палками по бечевке, привязанной к их концам. Затем специфическим, резким движением посылал деревяшку вверх — выше, чем можно зашвырнуть крикетный мяч, — и, поймав ее на бечевку, вновь заставлял кататься.

Несмотря на эти мои занятия, Рождество 1874 года и день Нового — 1875 — года прошли очень тоскливо, и я весьма обрадовался, когда в середине января услышал, что Касонго действительно возвращается, вняв моим многочисленным просьбам. А 21 января он и в самом деле прибыл, о чем возвестили громкий барабанный бой и крик.

После полудня я вместе с Джумой Мерикани отправился нанести ему визит и, войдя в огражденное пространство, предназначенное для его гарема, тщетно высматривал кого-нибудь, имеющего облик столь великого вождя, каким, как рассказывали, является Касонго. Но когда собравшаяся толпа расступилась, чтобы дать мне пройти, я увидел перед главной хижиной молодого мужчину, почти на голову выше любого стоявшего поблизости.

Это был знаменитый Касонго, а позади него стояли несколько женщин, державших его щиты, тогда как он в одной руке держал копье. Принимались все предосторожности, дабы никакой незваный или нежелательный пришелец не имел возможности оказаться здесь незамеченным.

Вход в Мусумбу, или ограду, теперь тщательно охраняли часовые, а привратник, одетый в огромный передник из леопардовой шкуры, с большущей крючковатой палкой в руке, каждого пришедшего изучал пристальным, внимательным взором, прежде чем допустить его в присутствие короля.

Касонго провел нас к себе в хижину, сопровождаемый колдунами и несколькими своими женами. Тут мы ему поднесли небольшой презент и удалились, ибо это была лишь формальная встреча. Но Касонго повелел своим музыкантам в знак почета проводить меня домой.

Оркестр состоял из деревянных барабанов, маримб и шарообразных тыкв, на которых играли как на духовых инструментах, извлекая звук, напоминающий звук рожка. Конечно, внимание Касонго, выраженное в столь высоком знаке уважения, как марш к дому под напевы его собственного оркестра, было в высшей степени лестно.

Но адский шум почти непереносим. Я выслал музыкантам немного бус в надежде, что, подобно шарманщику в цивилизованном мире, они поймут намек и уйдут. Но бесхитростные туземцы восприняли этот акт как знак моего одобрения или же вообразили, что я их нанял на остаток дня, потому что продолжали до самого захода солнца играть перед верандой Джумы — единственным местом, где я мог проводить свои дни.

Теперь я верил, что время отправления близко, и послал к Алвишу, предлагая, чтобы он попрощался с Касонго и двинулся так скоро, как возможно, ибо каждый день задержки уменьшал запас бисера, который я должен был иметь, дабы совершить свое путешествие к побережью.

Глава 6

Орда негодяев. — Совершенный мерзавец. — Король среди нищих. — Меня посещают жены и семьи. — Изувеченные люди. — Тщеславие Касонго. — Его послание ее величеству. — Он принимает меня за привидение. — Проводников или эскорта не будет. — Оставлена сокровеннейшая моя надежда. — Честный Алвиш. — Он лжет правдоподобно, — Заговор. — Прием. — Предупрежден и вооружаюсь. — Церемония. — Саламы вождей. — Поедание пыли. — Речи. — Обман. — Спит с умершими женами. — Меня вынуждают строить Касонго дом. — Жестокость португальских работорговцев. — Задержки. — Дезертирство. — Джума Мерикани предостерегает беглецов. — Погребальные обряды по вождю. — С ним заживо погребают жен. — Могилу его окропляют кровью. — Крутое правление Касонго. — Его демонические безумства. — Пожар в лагере. — Отличное поведение моего слуги. — Деликатное внимание г-жи Касонго

С Касонго возвратилась орда негодяев, что сопровождали вождя, в его грабительских рейдах. И Лоренсу да Соза Коимбре, сыну майора Коимбры из Бие, должна быть присуждена пальма первенства за достижение наивысшей степени негодяйства среди них.

Он не терял времени, явившись ко мне в попытке что-нибудь у меня выклянчить. И начал с предъявления претензии на оплату его, Коимбры, как проводника под тем предлогом, что это-де он показал Алвишу дорогу, по которой мы намерены достигнуть побережья. Прослышав же, что я пообещал Алвишу ружье, когда мы наконец все же выступим, он заявил, что равным образом имеет право на ружье.

В этом требовании я самым решительным образом отказал, и тогда Коимбра, которого туземцы знали под именем Кварумба, стал постоянно приставать ко мне со своими назойливыми просьбами о картоне для гильз, порохе, бисере — фактически же обо всем, что, как он воображал, мог бы из меня вытянуть.

Наряд и общий вид Коимбры стоили его характера. Его выдающуюся особу увенчивала засаленная, грязная и изодранная широкополая шляпа, изношенная до бесформенности и такая измятая, что и тряпичник бы прошел мимо нее, как не имеющей ценности. Рубаха его была столь же грязна, а повязанный вокруг пояса кусок травяной ткани волочился концом по земле. Волосы Коимбры были короткими и курчавыми, а почти безбородое его лицо в тех местах, где его не покрывала грязь, было грязно-желтого цвета. Даже не будь он постоянно полупьян, его налитые кровью глаза рассказали бы о разврате. Короче говоря, верный своей внешности, это был отъявленный мерзавец.

Алвиш, его наниматель, не отставал от него, выпрашивая всякие мелочи помимо обещанной винтовки, каковую, говорил он, ему особенно нужно получить во владение сразу же, дабы доказать существование соглашения между нами. После постоянных упрашиваний по этому поводу я разрешил ему взять винтовку, надеясь, что его можно будет заставить быстро уладить дела с Касонго и отправиться без дальнейшей оттяжки, когда он увидит, что я склонен щедро его оплачивать.

Прибытие Касонго не стало сигналом к быстрому нашему выступлению, как я надеялся. Повидав меня и мои чудеса, он начал клянчить все, что у меня было, — мои собственные ружья, шляпу, ботинки, пистолеты, книги; фактически все, что для него было новым, ему нравилось, и он это просил. И был столь назойливым и трудным попрошайкой, что избавиться от него было бы непросто даже агенту Общества по борьбе с нищенством[207].

Возвращая мне визит, он привел толпу жен и сопровождающих и почти три часа просидел на веранде Джумы Мерикани. Многие из женщин были с грудными детьми, и, так как костюмы кормилиц в Уруа весьма скудны, некоторую часть этой сцены, наверно, лучше оставить без описания.

Я поразился, видя, в свите Касонго большое число искалеченных людей, и еще больше был поражен, узнав, что многие были таким образом изувечены просто по прихоти или в виде примера его могущества. Его верный Ахат[208] лишился рук, носа, ушей и губ в результате припадков ярости у Касонго, но, невзирая на то что испытал столь жестокое обращение со стороны своего господина, казалось, боготворил землю, на которой тот стоит. Несколько других, столь же тяжко изуродованных, были не меньше приметны своей преданностью.

Касонго надувался от гордости и утверждал, что он-де величайший вождь во всем мире. Единственный, кто, по его мнению, может в какой-то мере с ним сравниться, — это мата яфа, вождь Улунды; тот тоже мруа и принадлежит к той же семье, что и Касонго[209]. Касонго любезно сообщил мне, что, если бы не препятствие, какое образует лежащее на пути великое озеро Танганьика, он посетил бы Англию, дабы посмотреть, что это за страна. Я подумал, что, возможно, наношу удар его тщеславию, когда говорю ему, что Танганьика — ничто в сравнении с морями, которые лежат между Африкой и моим домом. Но вождь просто заметил, что в настоящее время отложит свой визит, и велел мне сказать моему вождю, чтобы тот платил ему, Касонго, дань и прислал меня обратно с винтовками, пушкой (о которой он слышал от португальцев), лодками для плавания по его рекам и людьми, которые бы обучили его и его подданных пользоваться этими вещами.

Тут я сообщил важничавшему вождю, что те, кто знает, как делать вещи, которые ему, Касонго, требуются, — не тот народ, который станет платить ему дань, что, больше того, он, Касонго, не имеет никакого представления об их могуществе. Я опросил, сколько бойцов он может набрать и сколько их может посадить в самое крупное из своих каноэ. Вождь сказал, что не в состоянии сосчитать своих воинов, но для одного каноэ пятеро или шестеро будут самым подходящим числом. Я со смехом ответил, что составил хорошее представление о силе его войска и что очень малый начальник в моей стране часто командует большим числом людей, вооруженных винтовками. А вместо шести человек, которые могут плавать в одном каноэ, мы располагаем кораблями размером с остров, и, хотя каждый из них несет больше тысячи человек, они многие месяцы могут находиться вдали от земли.

Даже после этой беседы, допуская, что оказанное мной могло быть правдой, Касонго держался мнения, будто он — очень большой человек и я по-прежнему должен передать его послания моему вождю.

Однако после этого разговора распространяемые моими людьми чудесные рассказы относительно могущества англичан достигли его ушей, и я слышал, будто Касонго пришел к заключению, что я — привидение, которое явилось из страны духов, дабы нанести ему визит.

Я нажимал на Касонго, чтобы он разрешил Алвишу отправиться в путь, говоря ему, что долго не был дома, а так как мне нужно пройти большое расстояние, то я и стремлюсь выступить так скоро, как возможно. Вождь пообещал, что, как только он проведет общий сбор своих начальников (он желал, чтобы я на нем присутствовал, дабы прочувствовать его величие), мы вольны будем уйти; более того, он, Касонго, обеспечит нас проводниками до границы своих владений.

Мои попытки убедить его дать мне проводников до Санкорры были безуспешны, так как он всегда отговаривался, что у меня слишком мало людей для путешествия в одиночку и что единственные мои шансы — либо идти с Алвишем, либо оставаться с Джумой Мерикани, пока тот не возвратится к Танганьике. У обоих, и Алвиша и Джумы Мерикани, я попробовал получить эскорт до озера. Но они отвечали, что недостаточно сильны, чтобы обойтись без кого-либо из своих спутников. Таким-то образом, с величайшим сожалением должен был я оставить давно вынашиваемую мысль проследить течение Конго до устья.

Королевский прием, который, как я считал, наконец приведет долгий период моего бездействия к завершению, день ото дня откладывался и не состоялся до 10.февраля. До этого Алвиш потребовал письменного договора относительно суммы, подлежащей выплате ему за показ мне дороги к побережью.

Переговоры велись через посредство одного из моих людей, который служил на борту португальского торгового судна и хорошо говорил на этом языке, но, к несчастью, ничего не смыслил в деньгах. Алвиш не колеблясь воспользовался этим и возмутительно ободрал меня.

Едва лишь договор был подписан, он переменил тон с почти раболепно любезного на наглый, и с моей стороны потребовалось значительное самообладание, чтобы избежать многочисленных столкновений. Алвиш обещал не дожидаться приема вождей, но выступить через два дня после подписания нашего договора. Однако, как только он решил, что я в его власти, он заявил, невзирая на мои протесты, что отправится только после приема.

Наконец этот важный день настал. К Джуме и ко мне явился в 7 утра посланец Касонго, говоря, что тот надеется на наше присутствие без (промедления, поскольку Алвиш уже находится в Мусумбе.

Джума меня предупредил: быть готовым к вероломству, ибо он слышал, что Касонго предлагал Алвишу объединиться, дабы на нас напасть и ограбить, и что, хоть Алвиш и отказался, большое число его людей по главе с Коимброй согласилось помочь в этом заговоре.

«Раз предупрежден — вдвойне вооружен». Итак, мы расставили в разных частях поселка Джумы 50 его людей с ружьями и, взяв еще 60 его слуг и моих аскари, направились к Мусумбе.

Там мы нашли Касонго и фуме а кенну, почти одних во всем их великолепии, хотя снаружи собрано было большое число вождей и сопровождающих их. Сперва стали возражать против входа нашего вооруженного отряда, но я с этим оправился, заверив, что люди приведены просто в честь Касонго, поскольку было бы непочтительным наносить визит столь могущественному вождю по торжественному поводу без подобающего эскорта.

Я был без винтовки, удовольствовавшись тем, что держал свой револьвер готовым к действию, если потребуется. Но Джума Мерикани в противоположность обычной своей привычке обошелся без услуг оруженосца и из предосторожности нес свое ружье сам.

Вскоре после нашего прихода бряцание колокольцев возвестило о приближении Алвиша в своем гамаке, и тогда мы приступили к делу. Алвиш и его люди — все они были с ружьями — выстроились в линию вдоль одной стороны открытого пространства поблизости от входа в Мусумбу, а Джума Мерикани и я с нашими спутниками сидели напротив. В середине между этими рядами, ближе к одному концу, стоял Касонго.

Лицом к нему находился мужчина, держащий интересной формы топор, а сразу же позади вождя — четыре женщины, у одной из которых тоже был топор, похожий по форме на тот, что держал мужчина впереди. Далее следовали двое ваганга и женщины, несшие щиты Касонго, а за ними — группа мужчин со всеми ружьями Касонго, выстроенная в шеренгу, с палачами и прочими чинами на обоих флангах. Позади всех находились жены и дети вождя.

На противоположной от Касонго стороне рядом со входом в Мусумбу стояли со своими спутниками вожди, которых пригласили присутствовать, все (разряженные как только могли.

Следующая стадия заседания состояла из монотонного оглашения перечня титулов Касонго и описания его величия женщинами, находившимися непосредственно позади него; иногда им хором помогали присутствующие.

Когда длинная преамбула закончилась, вожди, начиная с низших по рангу, стали по очереди выходить вперед и исполнять свой салам[210]. Каждого сопровождал мальчик, несший коробку истолченной в порошок белой глины или киновари. Оказавшись прямо перед Касонго на расстоянии примерно в 20 ярдов, вождь брал коробку у мальчика и натирал ее содержимым себе руки и грудь; в это же время, переминаясь с ноги на ногу, он выкрикивал во весь голос титулы Касонго — Калунга Касонго, Калунга, Мвене Мунза, Мвене Банза, Мвене Танда и множество других[211]. Достаточно вымазавшись, вождь возвращал коробку мальчику и, вытащив меч, бросался к Касонго, как бы намереваясь его зарубить; но как раз в момент, когда вождь почти достигал Касонго, он вдруг падал на колени, втыкая меч в землю и касаясь лбом пыли. После того как Касонго немногими словами отвечал на приветствие, вождь вставал и отходил назад, где к нему присоединялись его слуги.

Когда все вожди принесли приветствия, Касонго произнес длинную речь о себе, своих божественных правах, величии и могуществе, заявив, что единственное лицо, какое с ним можно сравнить, — это его родственник мата яфа.

Засим последовали речь Коимбры и еще одна речь — некоего человека с нашей стороны, говорившего на кируа. В речах этих было много взаимных обвинений и самовосхваления; раз или два дело становилось угрожающим, но все обошлось без всяких беспорядков.

В заключение Касонго официально вверил меня заботам Алвиша, сказав тому, что, случись со мной что-нибудь на пути к побережью, он, Касонго, определенно потом узнает, и, следовательно, Алвиш должен хорошенько соблюдать мои интересы или же никогда более не показываться в Уруа.

Несмотря на эти предотъездные инструкции, Алвиш был полон решимости не отправляться, пока не завершится траур по одной из жен Касонго, которая как раз умерла. Это заняло неделю, в конце которой я увидел Касонго, выглядевшего очень потрепанным и грязным; и каким ему было быть, если в соответствии с обычаем он еженощно спал вместе со своей умершей женой. Он выразил надежду, что мы теперь сможем уйти, но Касонго ответил, что Алвиш-де пообещал построить ему дом и что я должен последовать его примеру и сделать так же. Я, однако, отговорился тем, что невозможно достать строительные материалы, подходящие для европейского дома.

Алвиш решительно отрицал, что давал когда-то такое обещание, но через несколько дней я удостоверился, что он сам вызвался оказать эту услугу. А когда я его упрекнул за ложь, он заявил, что дом будет воздвигнут за четыре-пять дней и что Коимбра с группой людей уже к этому приставлен. Вскоре после того вернулся Коимбра, и я установил, что он ничего не знает о доме, но занят был какой-то грабительской или истребительной экспедицией в компании с отрядом людей Касонго.

Теперь мне сообщили, что весь караван должен двинуться в Тотелу, где будет осуществляться строительство; она расположена в двух или трех переходах на нашей дороге к побережью. Там мы вынуждены будем ждать, пока Касонго выберет и расчистит площадку и приготовит необходимые деревья для строительства.

Пропадал день за днем, приводились детские отговорки всякого рода, спрашивали совета у колдунов, у жен идола Кунгве а Банзы и покойного Бамбарре — они давали ответы столь же двусмысленные, как ответы дельфийского оракула. Касонго не мог или не хотел решиться на выступление, пока в конце концов я не пообещал ему винтовку (которую он клянчил почти ежедневно), как только начнется наше движение; и, убежденный таким образом, он 21 февраля отправился в Тотелу.

Столь же трудно было вытолкнуть в дорогу Алвиша, но 25-го мы все же в самом деле сдвинулись с места и после шести страшно медленных переходов с тремя днями стоянки прибыли в Тотелу, где и нашли Касонго с большим числом варуа. Но для начала строительных работ ничего не было сделано.

В этом переходе с Алвишем меня сверх всякой меры возмутили те способы обращения с несчастными рабами, какие я увидел. Я не колеблясь утверждаю, что в этом отношении наихудшие из арабов — ангелы в сравнении с португальцами и теми, кто ходит с ними. Если бы я не видел этого лично, то едва ли поверил бы, что какие-нибудь люди могут быть так бессмысленно и зверски жестоки.

Вся организация каравана Алвиша была плоха — с начала и до конца. Ядро состояло из небольшого числа его собственных рабов и носильщиков, нанятых им в Бие. Основную же часть составляли независимые отряды из Бие, и было также несколько человек из Ловале[212] и Кибокве[213], присоединившихся к каравану по дороге, с тем чтобы идти в Уруа захватывать рабов. Этих чужаков, которые все были с ружьями, поощряли к нам присоединиться, дабы увеличить внешнюю силу каравана. Среди них не было дисциплины, а над ними — власти, и они постоянно мешали каравану, когда на совещании о том, идти или стоять, их иной раз присутствовало до сотни. При отправлении из ставки Касонго караван насчитывал сотен семь человек, но до выхода из пределов Уруа эти люди набрали больше полутора тысяч рабов, главным образом насилием и грабежом.

Как раз перед маршем к Килембе я совсем случайно услышал, что в Каньоку на границе с Улундой отправился отряд и что нам придется задержаться, пока они не вернутся. Я решительно требовал послать гонцов, дабы тех отозвать обратно, но сделано это было лишь после нашего прибытия в Тотелу.

Когда я покидал дом Джумы Мерикани, где за время своего долгого пребывания испытал величайшее гостеприимство, он дал мне в подарок бисера, два козьей кожи мешка доброй муки и один — риса, дополнив таким образом те многие благодеяния, которыми меня одарил. И пока я был в Тотеле, Джума постоянно присылал мне рис — так много риса, что мне его хватило до Бие.

Скоро сделалось очевидно, что, ежели строительные работы предоставить Алвишу и его пестрой ораве, пройдут годы, прежде чем дом будет завершен. Итак, я поставил на работу своих людей и закончил его в три недели (исключая штукатурку и украшение стен, что было сделано женщинами Касонго под руководством фуме а копны). В начале апреля дом достроили, но о каньокском отряде ничего не было известно. Поэтому я послал небольшое число своих людей с несколькими из Алвишевых попытаться установить, что с ним случилось.

Касонго скоро устал от — пребывания на одном месте и стал уходить в разбойные экспедиции, сопровождаемый Коимброй и головорезами, принадлежавшими к каравану Алвиша, которые надеялись таким путем набрать рабов. Я настойчиво уговаривал его дать мне каноэ, чтобы я смог спуститься по Ломами и таким образом попасть снова к Конго. Но мои попытки не имели успеха, и я должен был день за днем оставаться в бездействии.

Апрель миновал без — всяких признаков возвращения отряда из Каньоки и каких бы то ни было событий, о которых стоило бы рассказывать.

Кое-кто из моих людей, страшась предстоящей дороги, дезертировал и нашел было спасение в лагере Джумы Мерикани. Однако он прислал их обратно ко мне, сообщив для сведения прочих, столь же малодушных, что всех дезертиров немедленно станет возвращать мне, если это будет возможно, либо же содержать их в цепях, пока он, Джума, не вернется на Занзибар, где передаст их для наказания английскому консулу. Но, я полагаю, ради такой перспективы очень многие дезертировали бы.

Время на протяжении этой долгой задержки шло самым тягостным образом, и я счел необходимым найти себе занятие, чтобы не впасть в отчаяние от раздражения и скуки. Многие, в противном бы случае тоскливые, часы были заняты писанием, рисованием, наблюдениями луны и их обработкой, переписыванием из дневников маршрутов и метеорологических наблюдений. Вечерами я частенько выходил с — ружьем, и цесарки с лесными голубями, которых я приносил, были желанным добавлением к запасам моей кладовой. А случайное посещение фуме а кенны тоже как-то разнообразило монотонность моей жизни.

Я занялся также сбором словаря — кируа и расспросами о нравах и обычаях народа. И таким-то путем познакомился с церемониалом, соблюдаемым при погребении вождя Уруа, церемониалом, который, вероятно, не имеет себе равных — по жестокости.

Первое дело — это отвести течение ручья и в ложе его выкопать огромную яму, дно которой затем покрывают живыми женщинами. У одного края ставят на четвереньки женщину, а на ее спину усаживают мертвого вождя, покрытого своими бусами и прочими сокровищами; с обеих сторон его поддерживает по жене, у ног же сидит его вторая жена. Затем их забрасывают землей, и всех женщин погребают заживо, исключая вторую жену. К ней обычай более милосерден, нежели к ее товаркам, и дарует ей привилегию быть убитой до того, как будет засыпана огромная могила.

По завершении этого убивают некоторое число мужчин-рабов — иногда 40 или 50 — и кровью их орошают могилу. После этого реке позволяют вновь пойти по прежнему руслу.

Распространены рассказы, будто вместе с Бамбарре, отцом Касонго, было похоронено заживо не меньше 100 женщин. Но будем надеяться, что это, может быть, преувеличение.

Вождей помельче погребают вместе с двумя-тремя женами, и только нескольких рабов убивают, чтобы можно было их кровь пролить на могиле. В то же время человек из простонародья должен довольствоваться одиноким погребением: его хоронят в сидячем положении, а указательный палец правой руки направлен в небо и поднят как раз до уровня вершины холмика над его могилой.

В начале мая я выслал еще одну поисковую партию на два-три перехода вдоль дороги на Каньону, чтобы получить какие-нибудь сведения о людях, которых мы ждем. Но они возвратились без успеха и сообщили, что вся местность, через которую они прошли, разорена Касонго, Коимброй и теми, кто с ними.

Ни одно селение не гарантировано от разрушения, находясь под властью Касонго, как доказывает это следующий пример. Некий вождь явился и уплатил обычную дань; Касонго признал себя совершенно удовлетворенным и сказал, что вернется вместе с ним и посетит его деревню. Но едва только они к ней приблизились, как ее окружили кордоном, группа вооруженных мужчин схватила вождя и заставила его собственными руками поджечь деревню, когда наступила темнота, после чего его убили жестоким образом. Несчастные беглецы, кинувшиеся от пламени в джунгли в надежде найти безопасность, были схвачены людьми, лежавшими в засаде.

Мужчин перебили, а женщин отправили пополнить ряды гарема Касонго.

Под совокупным влиянием неумеренного пьянства и курения гашиша Касонго (поступает как демон, без разбору приказывая убивать и калечить, ведя себя в отношении тех, кому случится быть поблизости, самым варварским образом.

Вскоре после того, как вернулась моя поисковая партия, в лагерь прибыли какие-то люди из Ловале, занимавшиеся грабежом продовольствия на дороге в Каньоку, с сообщением, что те люди, которых я в это селение послал сначала, добрались до него и пребывают там, вместо того чтобы выступить в обратное путешествие. Этот первый отряд отсутствовал уже больше двух месяцев, а второй — больше месяца, и с каждым днем я со все возрастающим нетерпением рвался в дорогу.

Я не осмеливался совершать никаких экскурсий из лагеря, потому что, оставь я на момент свои товары, меня бы обокрали. И даже теперь их едва хватало на путешествие до Бие, а ведь Алвиш, я это знал, в качестве средства довольствовать своих людей в пути уповал почти целиком на воровство и продажу рабов.

Наконец я его уговорил послать Мвенути, главного из его непосредственных сподвижников, доставить назад парней, что нас задерживают. На сей раз к нашим призывам прислушались, и 26 мая появился первый отряд. Коимбра, который ходил с Касонго взад-вперед, теперь оставил караван, чтобы пограбить и добыть партию рабов, дабы их захватить с собой в Бие. Я протестовал против этого, но Алвиш объявил, что ежели тот не вернется вовремя, мы отправимся без него, и я должен был удовольствоваться этим ответом.

Однако, прежде чем мы выступили, случилось ужасное несчастье по вине одного из моих людей, разжегшего костер внутри своей хижины и до одурения накурившегося гашиша. Вечером 28 мая я услышал сигнал пожарной тревоги и обнаружил хижину этого человека в огне, а поскольку находилась она прямо с наветренной стороны от нашего лагеря, волна огня катилась вперед как молния. Во время дождей все хижины были покрыты тяжелыми соломенными крышами, и, как всегда, когда люди какое-то время находятся в лагере, они выстроили кухни и навесы для курения, которые сейчас, когда дожди прекратились, были все сухие, как трут, — все это прибавляло огню силы.

Джума, мой слуга, который стоял возле меня, когда поднялся крик, побежал к своей хижине, которая уже горела, находясь всего в нескольких ярдах от той, где начинался пожар. Он прежде всего схватил свою винтовку и патроны, а потом, видя быстро распространяющееся пламя, предоставил уничтожению все, что имел, и бросился к моей палатке спасать то, что возможно.

Книги завязали в мои одеяла, и хоть палатка и загорелась, прежде чем все мы оказались снаружи, но содержимое ее было спасено. Сама палатка сгорела, но драгоценные мои дневники, книги и инструменты были спасены благодаря присутствию духа и усилиям Джумы, Хамиса Ферхана и еще одного-двух человек. Когда мы выносили вещи из палатки, я спросил у Джумы, цело ли его имущество. Он ответил: «Потелеа мбали, понья мабуку!» («К черту его, спасать книги!»).

Все кончилось за 20 минут, и тут возник Бомбей с жалостным рассказом о том, что его винтовка и пистолет сгорели. Старый грешник заботился только о своем добре и ничего не делал сам, но фактически использовал для услужения себе людей, которые должны были бы помогать в спасении моей палатки и ее содержимого.

Люди Алвиша воспользовались сумятицей, чтобы совершить множество краж, за которые не предлагалось и не было получено возмещение, в то время как за гибель нескольких из их хижин я должен был оплатить громадный счет; и, несомненно, множества вещей, относительно которых утверждалось, будто они сгорели в этих хижинах, никогда не существовало.

Фуме а кенна наутро прислала выразить мне сочувствие и, поскольку некоторые мои люди лишились одежды, любезно подарила мне для них тюк травяной ткани.

Касонго, прослышав о возвращении отряда из Каньоки, прибыл обратно, чтобы возобновить свои выпрашивания, прежде чем мы выйдем. И Алвиш продал ему снайдер, который получил от меня, а также, как я слышал впоследствии, большое количество патронов, украденных при пожаре. Для меня Касонго не сделал ничего, хотя я делал ему подарки и построил дом, так что я отказался дать ему что-либо еще.

Пожар нас основательно задержал, так как нужно было урегулировать последовавшие за ним претензии ко мне. Но в конце концов 10 июня выступление состоялось.

Глава 7

Изготовляют «средство против пожара». — Тщательно отработанная операция. — Докучливое попрошайничество Касонго. — Постыдное поведение людей Алвиша. — Нет милосердия к слабым. — Раболепие перед сильным. — Щедрость Джумы Мерикани. — «Чертов ручей». — Странные деревья. — Мои люди принимают помбе за воду. — Болота и трясины. — Множество скользких мест. — «Болота отчаяния». — Огромные муравейники. — Монарх, коего страшится его народ. — Превзошел своих предшественников в жестокости. — Обманутый обманщик. — Желанный презент. — Играю с огнестрельным оружием — Пугаю вождя так, что он бежит из деревни. — Тактика Алвиша. — Новоприбывший. — Попытки заполучить союзников. — Доведенный до отчаяния, решаюсь двинуться один. — Результат твердости

Прежде чем Алвиш и его люди согласились идти, они заявили, что из предосторожности на случай пожара должен быть проделан магический обряд, ибо сейчас-де сухой сезон и по этой причине опасность велика, как мы имели серьезное основание помнить.

Алвиш, хоть номинально и христианин, как оказалось, твердо верил в ведовство и заклинания и нанял в Бие колдуна для исполнения этих служб в течение всего путешествия за такую же плату, что и носильщиков, но с дополнительным приработком и гонорарами.

Церемония началась перед самым заходом солнца, и я тщательно следил за всеми действиями и записывал их, по мере того как они происходили. В первый момент меня очень развлекли услышанные распоряжения о покупке самой дешевой и самой маленькой козы, которую удастся найти: это животное и курица были необходимы для действа.

Выбранное место находилось совсем близко к тому, где вспыхнул недавний пожар. Тут появились на сцене мганга и его мальчик со своими атрибутами, каковые состояли из козы с курицей, большого горшка воды, лубяного корыта с прикрепленной поперек него палкой, корзины с глиной, мяча, сделанного из кусков коры, тины и навоза, деревянной чаши, каких-то корней, маленьких палочек, ветки без листьев, мотыги, ножей, топора и некоторого количества белой глины из Уруа.

Мальчик был украшен полоской из трубочной глины вдоль носа, посередине груди и поперек верхней губы. Он сел на корыто, спиной к северу, а мужчина уселся напротив него. Затем они стали тереть друг другу руки — вверх и вниз, — .в то время как мужчина бормотал какие-то заклинания. После этого мальчик встал и положил на корыто ветку без листьев. Содрав кору с корней и палочек, они положили ее в деревянную чашу и растолкли в порошок, а палочки разломали на очень мелкие кусочки.

Указуя одной рукой на садящееся солнце, мужчина ногой нарисовал на земле крест, а затем поднял пригоршню растолченной коры и часть ее сдунул в сторону солнца, а остаток — в противоположном направлении. Там, где был нарисован крест, теперь сделали яму, в которую поместили корыто, а в него налили немного воды. Несколько капель также разбрызгали по земле — сначала к северу, потом к югу.

После этого мганга взял два ободранных корня и, поплевав на них, поместил по одному у обоих концов корыта. Стоя к югу от корыта, он подобрал несколько кусочков палочек и бросил в него. Во время этой операции он скрестил руки таким образом, чтобы кусочки из левой руки упали к востоку от палки, закрепленной посередине корыта, а из правой — по другую сторону. Эти движения в точности повторял мальчик, который стоял у северного края корыта.

Оба уселись снова, мужчина на сей раз у восточного края, а мальчик напротив него. Теперь они схватили курицу — мальчик держал ее за крылья и за ноги, мужчина же ухватил ее голову левой рукой и перерезал глотку, предварительно натерев ее трубочной глиной и внимательно следя, чтобы кровь попала в корыто и на палку, что поперек него. Когда курица издохла, ее уложили головой на восток на то место в южном конце корыта, куда наливали воду.

Затем то же самое действо произвели с козой. Несколько зрителей помогали ее держать, пока она билась в судорогах, а тушу ее уложили в противоположном конце корыта, головой к западу.

Омыв лицо водой с кровью, мужчина взял в рот немного этой смеси и дунул ею сначала в сторону солнца, а потом на восток. После этого он взял немного толченой коры из чаши и натер себе руки и грудь ею и водой с кровью; мальчик опять повторял его движения.

Когда в корыто подлили еще воды, Алвиш и множество его людей вымыли в ней лица и натерли руки толченой корой; несколько моих людей последовали их примеру, хоть и считались мусульманами. Затем часть воды выплеснули в нашу, а остаток вместе с комками грязной глины и кусочками палки — в яму, где находилось раньше корыто; яму окончательно накрыли корытом, а ветку воткнули у ее восточного конца.

Мганга завершил действо, обнеся чашу с водой вокруг хижин и обрызгав их. А останки козы и курицы он получил в виде чаевых.

На протяжении всей церемонии явно преобладала идея, что нужно задобрить солнце — возможно, по той причине, что его признают источником света и тепла.

Я льстил себя надеждой, что отказом своим выслушивать попрошайничество Касонго совсем от него отделался. Но среди ночи меня подняли, и я обнаружил Касонго в лагере торгующимся с Алвишем, который за два слоновых бивня продал ему полученную от меня винтовку. Когда Касонго меня увидел, то попросил патронов, но я, не обращая внимания на его требования, вошел снова в свою хижину и лег спать. Вскоре я услышал, как он выкрикивает снаружи: «Бвана Камероны, виссонги, виссонги!» («Г-н Камерон, патроны, патроны!»). Я смеялся над ним и отвечал: «Касонго, Касонго, виссонги, виссонги», но он продолжал клянчить вплоть до того, что под конец выпрашивал только один-единственный.

Утром 10-го мы выступили своевременно и направились к деревне Лунги Манди — килоло, или губернатора Касонго. Деревня эта, как говорили, находится в десяти переходах, рядом с западной границей Уруа; там нужно было набрать запас продовольствия для прохода через Усамби.

Первые четыре дня мы шли по холмистой и лесистой местности с большим числом селений, как правило укрепленных. Во многие из них нам не позволили войти, ибо жители были в дружбе с Даийи и боялись, что мы пришли от Касонго, чтобы на них напасть.

Поведение людей Алвиша в дороге было постыдным. Они нападали на любую маленькую группу туземцев, какую им случалось встретить, и грабили их ношу, хоть она и состояла главным образом из сушеной рыбы и зерна, доставляемых Касонго в качестве дани. На любой возделанный клочок земли они сразу же набрасывались как стая саранчи, вырывая с корнем арахис и сладкий картофель, а несозревшие зерновые поля опустошали из чистого буйства. В деревнях, где останавливались лагерем, они срубали бананы и обрывали листья с масличных пальм на постройку своих хижин, нанося этим невосполнимый ущерб несчастным жителям.

На мои протесты мне сообщили, что у них есть разрешение Касонго брать все, что им потребуется. Но, не будь они вооружены ружьями, они никогда бы не осмелились поступать таким образом, ибо, вступая в такие местности, где население носило огнестрельное оружие, эти свирепые негодяи становились кротки, как голубки, и подчинялись любым требованиям, какие им предъявляли местные жители.

Последствия этой манеры — жить за счет местности, через какую проходят, — видны были в полном отсутствии в неукрепленных деревнях женщин и детей, коз, свиней и домашней птицы. Лишь немногие мужчины оставались в этих селениях в надежде предохранить свои хижины от разграбления, но от их присутствия пользы было мало.

В то время как на открытой местности производились эти грабежи и хищения, ни один из грабителей не решался отделиться от каравана, когда шли через джунгли, потому что рассказывали, будто заросли полны вооруженных людей, которые отрежут от каравана отставших, убьют их и съедят.

Я держал своих людей в руках, насколько это было возможно, и не давал им следовать дурному примеру остальной части каравана. Это, однако, привело лишь к тому, что им приходилось покупать еду у Алвишевых воров. И сам бы я бесчисленное количество раз страдал от голода, если бы не рис и мука, так щедро предоставленные мне Джумой Мерикани. Даже в самый момент выхода моего из Тотелы он меня снабдил ими: пришли четыре человека с мешками риса и муки и со связкой табаку, когда мы уже совсем выступали в дорогу.

За эти четыре дня мы переправились через большое число рек, а некоторое расстояние прошли по берегам Килуилуи, или «Дьявольской реки», каковое название она вполне заслужила. Килуилуи мчится по дну глубокого ущелья в песчаниковых скалах, шириной всего около 20 ярдов. Переплетающиеся ветви деревьев, растущих на обоих берегах, не пропускают туда свет, образуя долог, непроницаемый для солнечных лучей. При взгляде сверху вниз все казалось темным, как Эреб[214]. Стены ущелья в самом начале покрыты папоротниками, а затем идут прямо вниз футов на 50, к темному ревущему потоку, помеченному сверкающей пеной там, где скалы ограничивают его стремительный бег к Ловои.

В лесах многочисленны очень высокие деревья, среди которых выделяется своими размерами и красотой мпафу. У некоторых деревьев по четыре-пять больших, похожих на контрфорсы выступав, имеющих у основания около 6 футов и постепенно исчезающих на высоте примерно 20 футов от земли; а дальше вздымается на высоту 70 или 80 футов, прежде чем начать ветвиться, ствол чистой цилиндрической формы.

Из-за нашей продолжительной стоянки мои люди были совершенно негодны для (больших переходов. Скоро они сделались неспособными нести свои грузы, а один настолько заболел, что его пришлось нести. Свое заболевание они приписывали нечистой воде в Тотеле. Я, однако, думаю, что, находясь там, они очень мало пили воды; ибо помбе и пальмового вина было полно, и почти каждый имел друзей среди местных жителей, которые давали ему любое количество напитка. Достаточно интересно и то, что в числе больных были все, кого я посылал в Каньоку.

Покинув холмистую область, мы подошли к следовавшим одна за другой плоским равнинам, которые в дождливый сезон должны быть почти непреодолимыми болотами: они все еще были сырые и заиленные, с большими ямами от проходивших стад слонов. В некоторых местах их следы были совсем свежие, и, если судить по ущербу, причиненному деревьям и кустарникам, и по тому, как вытоптана была местность — уничтожены все пешеходные тропы, — стада должны иной раз насчитывать больше 500 голов.

Нам (приходилось переправляться через много ручьев, пересекающих небольшие волнообразные холмы между равнинами и часто окаймленных болотами в милю шириной. Из этих ручьев особенно труден оказался Ндживи. На обеих сторонах рос лес, и берега ручья были обрамлены упавшими стволами деревьев, между которыми мы пробирались по грязи глубиной часто по грудь. Бесполезно было доверяться обманчивой помощи скользкой опоры, которую давали эти стволы. Потому что при попытке удержать равновесие на каком-нибудь из них ствол медленно поворачивался и сбрасывал неудачника в стоячую воду, полную гниющей растительности. Один-два таких неловких опыта научили нас, что разумнее брести по болотистому грунту и быть наказанным тем, что вымокнешь по грудь, нежели покупать временную неприкосновенность за риск окунуться с головы до ног. Позади деревьев была довольно сухая полоска травы, а дальше — сущая топь. Тропа была покрыта липкой грязью глубиной по колено, и с обеих сторон лежало трясущееся болото.

Кое-кто попытался избежать залитой грязью тропы, прыгая с пучка на пучок длинной жесткой травы, что росла в изобилии.

Но они скоро раскаялись, ибо пучки эти попросту плавают в смеси слизи и ила и тонут, как только на них ступишь, сбрасывая несчастного, обманутого их внешней устойчивостью, в предательскую трясину, откуда его должны извлекать более осторожные товарищи, терпеливо пробирающиеся вдоль по тропе, вместо того чтобы искать легкости, рискуя безопасностью. Говорят, что в подобных трясинах погибло много людей.

Посередине топи был ручей десяти футов ширины и шести глубины, с прекрасной чистой водой, с, казалось бы, твердым дном из желтого песка. Но песок имел лишь несколько дюймов толщины, а под ним лежал трясущийся ил.

Через определенные промежутки на пространстве болота находятся похожие на острова купы высоких стройных деревьев, растущих так тесно, как только возможно, и вздымающихся от зеленой поверхности без какой бы то ни было бахромы кустарника или подлеска. Они образуют сплошную массу из-за пышного разрастания разнообразных лиан, которые их соединяют в непроходимую чащобу.

На близком расстоянии эти болота выглядят как зеленеющие луга, а купы деревьев намного увеличивают их красоту. И лишь когда к ним подходишь, грустный опыт этих настоящих «болот отчаяния» рассеивает приятный обман. Картина идущего гуськом каравана, извиняющегося как огромная черная змея, если бы посмотреть на нее, была бы самая восхитительная.

Примерно за 15 миль до селения Лунги Манди мне показали место, где поставил свой лагерь первый белый торговец из Бие, пришедший в Уруа. По рассказам местных жителей, караван свой он вел, руководствуясь теми же принципами, что и Алвиш, и, я полагаю, люди не остались в восторге от его посещения.

По мере того как мы продвигались дальше, здоровье моих инвалидов начало восстанавливаться, а по прибытии в ставку Лунги Манди все выздоровели.

Селение это расположено в долине среди песчаниковых холмов с плоскими вершинами, очень лесистой и со множеством широких ручьев. Здесь я впервые увидел муравейники, похожие на муравейники Южной Африки. Раньше мне встречались высотой лишь в 10 футов, но теперь вдруг я наткнулся на несколько гигантов, имевших в высоту от 40 до 50 футов. Если сравнивать средства с результатами, то эти муравейники — большее чудо, чем пирамиды; кажется, будто целая нация взялась за работу и построила гору Эверест.

Став лагерем неподалеку от ставки Лунги Манди, мы вскоре были окружены туземцами. Кто пришел поглазеть, кто — продать свой товар, а иные высматривали, не найдется ли случая для какой-нибудь мелкой кражи. Первыми нашими визитерами были только мужчины: женщин и скот отправили за Ловои по причине дошедшего до них слуха, будто с нами находятся Касонго и Коимбра. Люди явно рассматривали визит своего государя как величайшее бедствие, какое только может выпасть на их долю.

При упоминании имени Касонго немедля началась оживленная пантомима, изображавшая отрезание ушей, носа и рук, и все заявили, что в случае его приближения спрячутся в джунглях. Лунга Манди или его заместитель периодически доставляют государю установленную обычаем дань, чтобы избежать катастрофы, какую являют собой его посещения; возвращение свое в целости они рассматривают как особое везение.

Вскоре после того, как мы устроились в лагере, нас посетил Лунта Манди. Был он очень стар, но, за исключением того, что наполовину ослеп из-за возраста, не обнаруживал никаких признаков упадка, а шел таким же легким и пружинистым шагом, как любой из молодых мужчин, которые его окружали. Во времена деда Касонго Лунга Манди был вождем этого округа, и он говорил, что жестокостью и варварством Касонго превосходит всех своих предшественников. Лунга Манди заметил, что уверен в том, что я — очень хороший человек, ибо он слышал, что своим людям я не позволял ни воровать, ни захватывать рабов, но заставлял их платить за провиант.

Теперь Ал-виш испытал неприятное положение обманутого обманщика, ибо обнаружил, что племянник, которого он оставил в этом месте 1Присматривать за тремя мешками бисера, предназначенного для закупки продовольствия на обратную дорогу, присвоил большую его часть. Громкими и горькими были его причитания и отчаянными— его проклятия по поводу этих «Тrе saccos — per gustare caminho!»[215]. Но я, пожалуй, обрадовался, услыхав, что из-за этого непорядочнейшего поведения его родственника мы вынуждены будем спешить в пути.

На следующий день после остановки здесь, к великому моему удивлению, явились несколько людей Джумы Мерикани, доставившие мне палатку из травяной ткани, посланную им сразу же по получении известия, что моя сгорела; таким образом, он увеличил долг благодарности, которой я ему был обязан за многие и великие его любезности. Люди сказали, что им было велено следовать за мной, пока не догонят, ибо где же это слыхано, чтобы англичанин путешествовал без палатки.

Лунга Манди, видимо, склонен был быть весьма дружественным; он подарил мне хорошую овцу, а я в ответ сделал ему подарки, каковыми, как он заявил, он был вполне удовлетворен. Через какое-то время он стал упрашивать, чтобы ему позволили увидеть действие огнестрельного оружия, и я выстрелил по мишени, дабы дать ему представление о точности боя винтовки, которая его очень удивила. К сожалению, кто-то ему рассказал о чудесных разрушительных свойствах разрывных пуль, и он не удовлетворился, пока я не выпустил один заряд в дерево. Тут результат так его испугал, что он поспешно покинул лагерь, и ничто не могло убедить его вернуться. Позже я слышал, будто он спрятался в джунглях в твердом убеждении, что Касонго поручил мне лишить его жизни.

Алвиш и его люди поддерживали у вождя это представление, завидуя, пожалуй, прежнему его дружественному отношению ко мне, и я больше вождя не видел, хотя сыновья его частенько приходили ко мне в хижину. Они говорили, что отца их легко испугать из-за его возраста, но заверили меня, что, когда караван уйдет, они убедят Лунгу Манди в том, что у меня не было ни малейшего намерения ему повредить.

Накануне назначенного отправления я услышал, что несколько человек, оставленных позади, не вернутся до следующего дня; тогда еще один день был отведен на закупку продовольствия. По истечении этого срока Алвиш сказал мне, что все готово для выхода и мы отправимся на рассвете.

Но когда настало утро, множество людей отказалось двинуться без Коимбры, который вместе с Касонго все еще был в походе за рабами. Я тщетно напоминал Алвишу, что, когда Коимбра уходил из Тотелы на это предприятие, его предостерегали, что караван не станет из-за него задерживаться. Однако единственным объяснением (или отговоркой), какое Алвиш дал тому, что нарушил данное мне слово этими продолжающимися задержками, было, будто дожидается он не Коимбру, а тех людей, которые с ним, поскольку их приятели отказываются идти без них. Если он будет настаивать на продолжении марша, заявил Алвиш, они разграбят его слоновую кость и рабов.

Прослышав про только что пришедший отряд, якобы независимый от Алвиша, я попытался уговорить его начальника пойти вперед вместе со мной. Обнаружилось, что этот начальник — раб португальского купца Фран-сишку Сима да Розы, живущего в Мандонге, неподалеку от Донду, на реке Кванза. Звали его Баштиан Жозе Переш, и он говорил по-португальски. Он не был дома три года, отправившись с несколькими людьми из Ловале добывать слоновую кость, и постепенно дошел до Уруа.

Когда он сюда добрался, то, не имея достаточно сил, чтобы возвращаться самостоятельно, должен был дождаться каравана Алвиша, прежде чем пытаться пройти через Усамби и Улунду. Баштиан оказал, что угрозы Алвиша, который опасался, как бы я его не выбрал в проводники, удержали его от того, чтобы прийти ко мне раньше, и заверил меня в своем желании идти со мной вместе. Но поскольку Алвиш-де выступит почти немедленно, он, Баштиан, думает, что лучше пересечь Усамби в его обществе.

Я убеждал Баштиана не ждать более ни минуты. Но он остался при своем мнении по сему поводу, и ничего не оставалось, как снова пытаться уговорить Алвиша отправиться в путь.

Я знал, что в караване есть большая группа лиц, совсем уставших от ожидания, но боящихся выступить самостоятельно. Я неоднократно подстрекал их выражать недовольство. Из этого воспоследовали палабр за палабром[216], дни проходили, но никакого движения не было сделано.

Тогда я решился идти сам по себе во что бы то ни стало, услышав, что Баштиан и недовольная часть людей Алвиша обещают последовать за мной. Это подняло множество бурных споров, ибо Алвиш приходил в ярость при мысли, что я ускользну у него между пальцев. Он тянул время, заявляя, что, если только я подожду еще три — дня, он определенно выступит, придут оставленные люди или нет; вновь он уверял, будто задерживает караван не ради Коимбры, но из-за туземцев из Бие, так как их родичи в этом селении захватят его слоновую кость, если-де он возвратится без этих людей. Однако я держался твердо и, верный своему решению, отправился в путь 7 июля. Алвиш и Баштиан вышли вместе со мной.

Глава 8

Еще один пожар. — Обманчивый амулет. — Разрушение и запустение. — Пленники Коимбры. — Безжалостное обращение с женщинами. — И он себя называет христианином! — Несчастья и смерть. — Злоупотребление португальским флагом. — Алвиш получает свою долю плоти и крови. — Ловои. — Граница произрастания масличной пальмы. — Состав каравана. — Снова пожар. — Укрепления Мсоа. — Мшири. — сОчень дурной человек». — Его могущество. — Его последователи. — Торговля рабами растет. — Ее результаты. — Судьба женщин-рабынь, — Возможный вывоз. — Боги войны. — Чрезмерная жара. — Самая холодная наша ночь. — Алвиш теряет рабов. — Его причитания. — Меня принимали за дьявола. — Горестная процессия рабов. — Таинственная роща. — Мата яфа. — Упражнения в вивисекции на женщине. — Восстание сестры-жены. — Болотистые равнины. — Роскошная трапеза. — Выжигаем себе дорогу. — Лагуны. — Разведение пчел

По окончании первого перехода мы стали лагерем около купы деревьев невдалеке от деревни. Но едва были построены хижины и поставлены палатки, как поблизости от нас вспыхнул пожар, и потребовались вся наша бдительность и энергия, чтобы не дать сгореть лагерю. Так что, не прими мы действенных мер к тому, чтобы не дать пламени до нас добраться, сложный церемониал, соблюдаемый при магическом обряде против пожара, немного бы стоил.

Переход был приятным — в том, что касалось местности, но изводила необходимость быть свидетелем опустошения и разорения, чинимых вороватыми и вредоносными мерзавцами из состава каравана.

Когда следующим утром я готов был паковаться, мне сообщили, что движения не будет, так как ночью сбежало много рабов (что им не в укор!) и их хозяева отправились их преследовать. Это меня весьма огорчило, но я обрадовался, услышав, что ни одного беглого не поймали и дальнейших розысков не будет.

Ночью попытались удрать некоторые другие, но хозяева их, став более бдительными из-за своих прежних потерь, не спали и обнаружили рабов, готовящихся к побегу, прежде чем они смогли его осуществить. Несколько часов лагерь оглашали страдальческие вопли этих бедных созданий, которых жестоко избивали их хозяева.

Наутро я получил от Алвиша наглое послание, гласившее, что должен к нему (прийти; и, хоть оно меня и взбесило, я почел за лучшее сразу же пойти и выяснить смысл столь странного (поведения. При встрече он благодушно сообщил мне, будто получил известие, что Коимбра находится по соседству, поэтому нам придется его ждать. Мои протесты и возражения по поводу того, что мы уже потратили впустую слишком много времени, а такой маленький отряд легко сможет нас догнать, были оставлены без внимания. Алвиш просто отвернулся, сказавши, что хозяин каравана — он и люди будут идти или стоять, как ему заблагорассудится.

Я почувствовал сильное желание вытряхнуть этого грязного старого прохвоста из его тряпок, но нашел, что лучше не пачкать об него руки.

Коимбра явился после полудня с партией, которая состояла из 52 (!) женщин, связанных группами по 17 и 18. У некоторых на руках были дети, другие находились на поздних месяцах беременности — и все нагружены огромными связками травяной ткани и прочего награбленного добра. Эти бедные создания, усталые, со стертыми в кровь ногами, были покрыты рубцами и шрамами, показывавшими, сколь безжалостно жестоким было обращение с ними дикаря, который себя именовал их собственником.

Помимо этих несчастных женщин партия (которую эскортировали из Тотелы несколько людей Касонго) включала только двух мужчин, принадлежащих Коимбре; двух жен, подаренных ему Касонго и оказавшихся вполне равными Коимбре в «надзоре» за рабами; и троих детей, из которых один нес идола, подаренного Касонго Коимбре; последний почтительно считал этого идола таким же богом, как любой другой, хотя и утверждал, что он — христианин.

Христианство Коимбры, как и большинства людей смешанной крови в Бие, состояло в том, что его крестил какой-нибудь мошенник, именующий себя священником. Будучи слишком плох для того, чтобы его терпели в Луанде или в Бенгеле, он убрался во внутренние области и сумел просуществовать на гонорары, которые ему уплачивают за исполнение внешней формы крещения любых детей, каких ему приносят.

Несчастья и потери человеческих жизней, которые били следствием захвата этих женщин, намного более тех, какие можно себе вообразить, если только не быть свидетелем нескольких таких душераздирающих сцен. Польше того, <в акты жестокости, совершаемые в сердце Африки под португальским флагом людьми, называющими себя христианами, едва ли смогут поверить те, кто живет в цивилизованной стране. А правительство Португалии не может быть осведомлено о зверствах, какие творят люди, утверждающие, будто они его подданные[217].

Чтобы захватить 52 женщины, было уничтожено по меньшей мере 10 деревень, каждая с населением от 100 до 200 человек, а всего около полутора тысяч. Возможно, некоторые смогли случайно спастись в соседних деревнях, но большая часть, несомненно, сгорела, когда на их селения напали врасплох, была застрелена при попытках спасти своих жен и семьи или же обречена на голодную смерть, если только какой-нибудь дикий зверь не положит более скорый конец их страданиям.

Когда Коимбра прибыл с такой богатой добычей, Алвиш оказался достоин обстоятельств и потребовал много рабов в оплату издержек, понесенных из-за того, что его задержали.

С этим дополнительным грузом несчастий, привнесенным в караван, мы шли следующий день и переправились через Ловои — кто по рыболовной запруде, а кто вброд, там, где река была глубиной до середины бедра при 120 футах ширины. Вода явно значительно спала со времени прекращения дождей, так как виднелись признаки того, что река была втрое шире теперешнего при полных 12 футах глубины. Берега обрамляют прекрасные перистые финиковые пальмы, растущие на полосе травы., а фон из высоких деревьев придает всему пейзажу очаровательный вид.

Ловои образует здесь рубеж между Уруа и Усамби. За ней я не встречал масличных пальм: высота над уровнем моря составляет теперь больше 2600 футов, которые мне представляются общей границей их произрастания. В немногих случаях их можно увидеть на высоте 2800 футов, а, по словам д-ра Ливингстона, в ставке Ма Казембе они растут на высоте 3000 футов над уровнем моря, что составляет, несомненно, весьма исключительное явление.

Три мили крутого подъема от реки привели нас к месту лагеря возле укрепленного тяжелым палисадом селения Мсоа.

Различные группы, из которых состоял караван, были следующими: один лагерь образовал мой собственный отряд, другой — Алвиш и его люди со своими рабами, третий — Коимбра, его жены и его партия рабынь. Помимо этого были еще две стоянки самостоятельных отрядов из Бие, еще одна — жителей Кибокве и даже еще одна — лагерь людей из Ловале, или, как их обычно называли по имени вождя той страны, людей Киньямы.

Вскоре после того, как мы пришли, на нас вновь обрушился пожар. Один из этих небольших лагерей сгорел, и всю местность, которая была покрыта высокой травой, охватило пламя. К счастью, другие лагеря были разбиты там, где трава была короткой, и таким образом уцелели. Некоторые рабы благоразумно воспользовались суматохой и вернули себе свободу.

Местность вокруг Мсоа была приятная и процветающая; округа многолюдна, а селения защищены частоколом и окружавшими их широкими сухими рвами. Канавы имеют 12 футов глубины и такую же ширину, а вынутая земля использована для вала с наружной стороны частокола, так чтобы сделать его неуязвимым для мушкетов. Эти необычные укрепления предназначены для защиты от набегов Мшири — вождя Катанги[218].

О Мшири я слышал раньше; он известен как «очень плохой человек» (мту мбайя сана). Но я не имел представления о том, что он распространяет свои грабежи и на Усамби. Мшири — один из вакалаганза, главного племени ваньямвези; много лет назад в поисках слоновой кости он с сильным отрядом проник в Катангу. Оказавшись там, он увидел, что его отряд, обладающий преимуществом огнестрельного оружия, легко сможет отвоевать власть у туземного правителя. Этим Мшири немедленно занялся и утвердился в качестве независимого вождя, хотя Катанга, собственно, находится во владениях Касонго. Как ее правители, Касонго и его отец, Бамбарре, часто посылали отряды требовать с Мшири дань; однако те всегда возвращались как угодно, но только не с успехом, а ни Касонго, ни отец его не считали разумным рисковать своим престижем, двинувшись против Мшири лично.

Мшири собрал вокруг себя большое число ваньямвези и недовольных из низших слоев торговцев с Восточного побережья. Порохом и ружьями он снабжается, торгуя как с Бенгелой, так и с Уньяньембе. Больше 20 лет его посещают караваны, руководимые португальцами-метисами или рабами португальцев, и поставляют в его ряды многочисленных рекрутов. Так как слоновой кости мало, Мшири торгует главным образом рабами и медью. Последнюю добывают на месте, из рудников Катанги, по за рабами Мшири приходится посылать во все стороны.

За небольшую плату он позволяет отрядам своих приверженцев сопровождать работорговые караваны в их набегах, а по возвращении в ставку рабов делят между купцами и Мшири пропорционально числу ружей, предоставленных его людьми. Торговля Мшири с Бие и Западным побережьем быстро расширяется и, как следствие, обширные пространства страны обезлюдели.

Лишь немногие рабы, принадлежащие торговцам из Бие и с Западного побережья, достигают Бенгелы. Большинство их, в особенности женщин, отправляют в страну Секелету[219] в обмен на слоновую кость. И вовсе не невозможно, что некоторые из них в дальнейшем оказываются на пути к алмазным роосыпям в артелях работников, которых берут туда кафры[220].

Тем не менее я убежден, что к побережью близ Бенгелы забирают больше невольников, чем там возможно использовать, и что должен существовать рынок сбыта для них. Я весьма склонен держаться мнения, что, несмотря на неустанную бдительность командиров наших военных кораблей, несмотря на людские жизни и денежные средства, какие Англия потратила на подавление этой бесчеловечной торговли, многих рабов все еще вывозят тайком, возможно — в Южную Америку или в Вест-Индию[221].

За частоколом снаружи селения перед маленькими хижинами фетишей помещают в качестве приношений большие коллекции рогов и челюстей диких зверей, дабы заставить африканских богов войны и охоты и дальше быть благосклонными к их почитателям.

От этих селений дорога идет через леса и открытые саванны, пересекая широкое болото, воды которого собирает Лувуа, текущая несколькими небольшими протоками на юг и в конечном счете «падающая в Лубури, приток Луфупы.

Мы стали лагерем на обширной открытой равнине, лишенной деревьев и тени. Там недавно выгорела трава, и чрезмерный жар от спекшегося грунта в сочетании с жаром лучей не прикрытого облаками солнца был почти непереносим. А за этим обжигающим днем последовала самая холодная ночь, какую мы испытали в Африке: из-за ясности неба и, следовательно, чрезмерной теплоотдачи термометр наутро показал в моей палатке всего 46,5° по Фаренгейту[222].

В этом лагере племянник Алвиша и рабы, которые присвоили Алвишев бисер в ставке Лунги Манти, воспользовались случаем, чтобы сбежать. Всех их выпороли и держали в цепях до выступления каравана. А тут их выпустили и дали грузы для переноски со многими ужасными угрозами насчет того, что с ними произойдет в Бие. Обнаружив, что за ними здесь не следят, они сочли более благоразумным удрать.

Алвиш, сильно этим расстроенный, сделал дневку, дабы отыскать объекты своего гнева. Поскольку Коимбра уходил на розыски продовольствия в деревне, которая должна была быть нашей очередной стоянкой, я воспользовался случаем сопроводить его и поискать лучшего места, нежели та обжигающая площадка, где мы в то время находились.

По пути мы встретили несколько ручьев и небольшие болотистые места — «худые шаги», как сказал бы ирландец, — но в конце перехода были вознаграждены тем, что нашли восхитительное место для лагеря рядом с Кавалой. Это была еще одна окопавшаяся деревня, а Попорла, — местный вождь, сказал, что некоторое число людей Мшири недавно прошли мимо, оставив деревню в покое из-за мощи ее укреплений.

Продовольствия было не достать, за исключением небольшого количества зерна. Но жители были так обрадованы тем обстоятельством, что караван готов платить за то, что ему потребуется, что дали нам возможность покупать еду по самым умеренным ценам.

У жены Попорлы, которая сопровождала мужа в лагерь, мне удалось получить полдюжины яиц, которые были исключительным деликатесом. Но Попорла пришел в ужас, что «великому человеку» придется ограничиться яйцами, и доставил мне корзину бобов и кусок обугленного мяса. Это было, я полагаю, единственное мясо, какое нашлось у них в деревне; при ближайшем рассмотрении оно оказалось дыхательным горлом какого-то дикого животного. Не без некоторого труда я избежал того, чтобы съесть его перед глазами вождя: тому так хотелось, чтобы я начал есть, не смущаясь его присутствием! И меня почти заставили это сделать. Но под предлогом предельной застенчивости я отделывался от лакомого куска. Когда вождь ушел, мой слуга выменял за это мясо у одного из людей Коимбры початок маиса.

Алвиш прибыл на следующий день, не только не найдя беглецов, но и потеряв еще двух или трех рабов. Со многими причитаниями по поводу суровости своей участи он явился ко мне выразит-ь надежду, что я вспомню о нем и его утратах. Это я смог ему пообещать с чистой совестью, ибо до моего смертного часа он всегда пребудет в моих мыслях как один из самых отвратительных продуктов поддельной «цивилизации».

Мне приятно было услышать, что, по его мнению, рабы убегали из-за тех шансов, какие им предоставляют короткие переходы и многочисленные привалы, а потому-де он будет спешить, насколько это в его силах. Я был достаточно эгоистичен, чтобы понадеяться на то, что в результате мы сможем идти вперед без дальнейших раздражающих стоянок.

Из Кавалы мы прошли через Анголо, и жители приходили к нам, стремясь продать муку и зерно за бисер. Теперь я обнаружил, что Алвиш и его люди основательно позаботились о том, чтобы обеспечить себя товарами для путешествия к побережью, добыв особую разновидность бус. Такие бусы не ввозят с Западного побережья, но люди Алвиша украли большое их количество у варуа, которые особенно любят эти бусы и покупают их у арабов.

Разбив на ночь лагерь в джунглях, мы далее пошли к Лупанде; путь занял три дня. Дорога хорошо обеспечена водой, а селения обнесены валом и частоколом. И хотя жители некоторых из них вообще не желали иметь с караваном никакого дела, другие свободно являлись в лагерь с зерном на продажу. Урожай матамы только что убрали, она была дешева и в большом количестве.

Около какого-то селения я увидел дохлого питона 13 футов 8 дюймов длины, но небольшого в обхвате.

Ни в одну из этих деревень нам не позволили войти. Но когда я возле одной из них дожидался, пока меня догонит караван, двоим из моих людей удалось попасть внутрь с намерением попытаться купить для меня такую редкость, как курица или коза. Едва только их обнаружили, поднялся крик, и все жители укрылись за внутренним палисадом, а входы заперли. Затем жители принялись из этого внутреннего укрепления грозить моим людям копьями, и те рассудили, что разумнее убраться.

Но спустя какое-то время к обитателям деревни возвратилась уверенность, и, видя только меня и троих моих спутников, они решились выйти наружу, чтобы удовлетворить свое любопытство, разглядывая нас на расстоянии.

В конце концов я уговорил одного из туземцев приблизиться ко мне. Но, рассмотрев меня хорошенько, он закрыл лицо руками и с воплем бросился прочь. Никогда раньше он не видел белого человека и, как полагаю, подумал, что я и в самом деле — дьявол.

Затем ко мне подошел мальчик лет десяти, и я ему дал несколько бусин и немного табаку. Увидев, что малышу не причинено никакого ущерба, другие жители окружили меня, смеясь и любопытствуя, а одна добродушная старуха даже согласилась продать мне курицу.

В то время как мы были заняты оживленной беседой — жестами, — появился караван Алвиша, и туземцы немедля убежали в деревню и закрыли входы.

Место, что я выбрал для своей стоянки, было возле тропы, и весь караван прошел передо мной; грустное шествие продолжалось более двух часов. Женщины и дети со стертыми ногами, перегруженные, были безжалостно подгоняемы своими варварами-хозяевами. И даже когда они достигали своего лагеря, он не был для бедных созданий приютом отдохновения. Их заставляли строить хижины и собирать дрова, носить воду и готовить для тех, кто ими владеет; им еще сравнительно везло, если они ухитрялись устроить себе какой-то кров до наступления ночи.

Вид лагеря экспедиции в Лупанде

Потери труда, вызываемые тем, что невольники в работающих артелях связаны вместе, чудовищны! Ибо, если нужен один горшок воды, достают его из реки двадцать человек, а ради одной охапки травы для покрытия хижины используется вся связка. На дороге тоже, если одному в связке надобно остановиться, вся она должна следовать его движениям, а когда падает один, он тянет вниз пятерых-шестерых.

Вся страна довольно лесиста, а ручьям почти что нет числа. Гигантские деревья вздымаются ввысь целыми рощами без подлеска. И непонятное чувство благоговения постепенно охватывало меня, когда я одиноко шел среди их огромных стволов и смотрел вверх, на высоко поднятые вершины, чьи раскинувшиеся ветви закрывали свет полуденного солнца.

В Лупанде вождь принес для продажи слоновий бивень; и караван простоял день, дабы Алвиш смог поторговаться из-за цены. Но даже после этого он его не купил.

Я немного потолковал с этими людьми, а также с вождем по имени Мазоцда, чью деревню мы прошли накануне. Они мне рассказали, что мата яфа, которого низложила его сестра, (крадучись пробирался через область, лежащую примерно в восьми милях к северу от нас, направляясь просить поддержки своего друга и родственника Касонго в деле восстановления у власти.

В дополнение к отрезыванию носов, губ и ушей нездоровое любопытство этого гнусного субъекта побудило его распространить однажды свои упражнения в вивисекции настолько, чтобы даже принести в жертву несчастную женщину, которая вот-вот должна была стать матерью. Против этого выступила его сестра — которая является также и его главной женой[223], — побуждаемая инстинктом самосохранения. Ибо она была уверена, что, будучи сама женщиной, могла бы быть в один «прекрасный» день избрана мата яфой в виде объекта при удовлетворении его любознательности. Итак, собравши сильную партию, она попыталась захватить его ночью врасплох в его хижине и убить. Слухи об этих намерениях дошли до мата яфы, и он сбежал всего лишь с горсткой людей, а сестра провозгласила правителем вместо него его брата.

В качестве средства обмена на рабов здесь в лагерь доставляли большое количество меди, получаемой главным образом из рудников примерно в 50 милях от этого места. Она отлита в форме андреевского креста, как было описано раньше, и переносится связками по 9-10 таких крестов, подвешенными с обоих концов шеста и весящими в целом от 50 до 60 фунтов. Когда я поднял половину такого груза, состоящую из десяти отливок, и подержал ее на вытянутой руке, окружающие были поражены и заявили, что я совершил «большой магический обряд», раз способен это сделать. Кое-кто из жителей деревни и некоторые люди Алвиша и мои собственные попытали свои силы: одному из моих удалось удержать шесть штук, но в среднем держали четыре-пять. Нужно помнить, что никто из этих людей никогда раньше не пробовал это проделывать, и многие из них, несомненно, могли бы намного превзойти меня в иных испытаниях силы. Но я того мнения, что средняя мускульная сила туземца решительно меньше силы белого человека[224].

По уходе из Лупавды целый день заняло пересечение болота с глубокой грязью и частых ручьев, покрытых тинги-тинги, по которой мы пробирались от островка к островку, а в конечном счете и заночевали на одном из них, покрытом красивыми деревьями. В этом болоте лежат истоки как Ломами, так и Лувемби; и реки эти соединяются после того, как Лувемби пройдет озеро Ики.

На болоте я увидел стадо маленьких антилоп и, после того как долго подкрадывался к ним, сумел подстрелить одну. Я велел своим людям освежевать ее и разделать, сам же пошел за оставшимся стадом в надежде на еще один выстрел. Когда я вернулся, между моими людьми и какими-то жителями Бие вспыхнула ссора, поскольку последние предъявили претензию на половину козла, так как стадо первым заметил один из них. Я разрешил спор, сказав, что тот, кто первый увидел стадо, получит небольшую долю мяса, но что касается прочих, то они могут убираться к черту.

Алвишу я послал немного мяса в виде подарка, но неблагодарный старый прохвост немедленно потребовал больше под тем предлогом, что караван-де его, а потому вся подстреленная дичь должна для распределения доставляться ему. Вероятно, послание, какое я отправил в ответ, и не вполне его удовлетворило, и было определенно невежливым, но я сразу же занялся тем, что, оставив себе бедро и почки, остальное поделил между своими людьми.

Помимо козла я подстрелил нескольких голубей и в результате устроил себе роскошный пир; меню включало жаркое из оленьего бедра, жареного голубя и нежные побеги молодого папоротника, сваренные вместо спаржи.

Следующий переход был по некогда очень плодородной, но ныне покинутой людьми местности, а через семь миль нас и вовсе остановила высокая трава. Вследствие этого пришлось вернуться на противоположный берег реки, через которую мы только что переправились, и поджечь траву впереди, дабы расчистить путь. Когда пламя немного отодвинулось, я пошел за ним, рассчитывая подстрелить какую-нибудь дичь, но увидел лишь маленьких птичек да многочисленных ястребов с коршунами, которые бросались вниз в дыму и огне, гоняясь за добычей, и зачастую сами оказывались жертвой огня.

Теперь мы, видимо, находились точно на водоразделе между реками, текущими к Луалабе ниже Ньянгве, и теми, что в нее впадают выше Ньянгве и озера Касали. Мы проходили мимо заросших травой лагун, дающих начало множеству ручьев; близ одной из них мы стали лагерем.

Нас посетил вождь соседней деревни, и от него я узнал названия рек, через которые мы переправились. Но когда я поинтересовался его именем и названием его деревни, вождь сразу же ушел прочь, опасаясь, что я совершу магический обряд — против него.

Отсюда мы прошли к селению Фундаланга, близ последних областей Усамби, и — простояли там три дня, чтобы закупить — провиант. По дороге располагались огромные чащи бамбука, тянувшиеся на расстояние около восьми миль.

В Фундаланге держат — пчел в ульях, а воск собирают для торговли, так как возвращающиеся из Катанги караваны обычно проходят через этот пункт и покупают большое количество воска за медь, которую они получили в — Катанге.

Еще один переход привел нас к Лубиранзи[225]; 27 июля 1875 года мы переправились через нее и вступили в пределы Улунды.

Глава 9

Улунда. — Рожденные в рабстве. — Рагу из слона. — Алвиш хитрит со мной. — Я вынужден следовать за ним. — Валунда. — Грязное племя. — Ответная благодарность. — Необычайно маленькие хижины. — Я падаю в волчью яму. — Моя винтовка вызывает удовлетворение. — Зебра. — Холодное купание. — Лед в августе. — Жители Лавале продвигаются на восток. — Трусливое поведение жителей Бие. — Кафунданго. — Бегство артели рабов, — Жестокое обращение с ними. — Материнская привязанность. — Дикие манеры жителей Ловале. — Вымогательство. — Грубость одежды. — Умелая обработка железа. — Наконечники стрел и топорики. — Еще раз говядина, но не для меня. — Многочисленные фетиши. — Замбези и Касабе. — Взаимопроникновение их систем. — Доступны для торговли. — Способ рыбной ловли. — Катенде в парадном наряде. — Воспоминания о Ливингстоне. — Легенда об озере Дилоло

Улунда — длинная и узкая полоса земли (около ста миль шириной — в том месте, где мы в нее вступили), лежащая между 5 и 12 градусами южной широты. Основная часть ее жителей — это валунда; но мата яфа, его ближайшие слуги и некоторые губернаторы округов принадлежат к варуа[226]. Деревни их невелики, их мало, к они далеко отстоят одна от другой, а большая часть страны — все еще первобытный лес.

После одного перехода мы остановились из-за нескольких женщин, которые собирались немедля увеличить численность каравана. Я вышел с ружьем, но возвратился без успеха, не видав ни копытных, ни пернатых. Кое-кто из людей Алвиша оказался более удачлив: они застрелили двух небольших слонов, по каковой причине мы задержались еще на день, чтобы можно было разделить мясо.

Я добыл кусок хобота, ибо, зная, что он считается большим лакомством, хотел (в основном из любопытства) его попробовать. Но либо поварское искусство Самбо не соответствовало этому отборному кусочку, либо мясо требовало кого-нибудь более посвященного в гастрономию, чем я, для того, чтобы его оценить, но я определенно никогда более не решался взять в рот рагу из слонятины.

Процесс разделки слоновых туш являл взору картину омерзительной суматохи. Все люди Алвиша были на них и около них, разрубая и разрывая эти туши на части, ссорясь и дерясь между собой, подобно стае бродячих собак.

Вдохновленный видом этой крупной дичи, я на следующий день ходил почти что 6 часов и прошел через все укрытия, какие мне встречались; и как раз перед моим возвращением из чащи выскочила большая антилопа. Я положил ее картечью, но она вскочила на ноги, и тогда я послал в нее пулю из второго ствола. Оказалось, что пуля прошла через сердце и легкие, но картечь, ударившись в толстую часть плечевой кости, расплющилась, не проникнув глубоко; основание гильзы сделалось плоским, как таблетка.

Один из моих людей тоже принес антилопу, и отряд мой теперь был так же хорошо обеспечен мясом, как и люди Алвиша, которые целиком оставили себе слонов. Они ничего нам не дали, хотя я и пытался купить для своих людей какую-то часть, и даже за маленький кусок хобота, который я достал, чтобы удовлетворить свое любопытство, я дорого заплатил.

Когда мясо упаковали, мы продолжили движение, но всего после двухчасового марша через джунгли наткнулись на селения, из которых бежали жители. Люди Алвиша сразу же остановились и объявили, что они устроят здесь лагерь, раз любое количество еды можно получить задаром. Совершенно возмущенный, я пошел дальше в нужном направлении с несколькими своими спутниками, оставив Бомбею распоряжение идти вслед за мной с остальными людьми и их грузом. Пройдя час, я уселся под деревом ждать Бомбея. Вскоре он появился с полудюжиной человек и без тюков, так как Алвиш пошел другой дорогой, а мои люди отправились вместе с ним. Посылать вдогонку было бесполезно, так что ничего не оставалось, как вернуться и спешить за ними.

Проходя через деревню, которая была разграблена, я вспугнул большую стаю цесарок, кормившихся зерном, что рассыпали вокруг грабители, и подстрелил отличную птицу; это привело меня в лучшее расположение духа перед приходом в лагерь.

Еще задолго до того, как мы нагнали Алвиша, зловоние, исходящее из вьюков гниющего мяса, которое уже испортилось, будучи приготовлено наспех, давало нам обильные доказательства того, что мы движемся по следу каравана.

Я заговорил с Алвишем относительно направления его пути и спросил, с какой целью идет он на юго-юго-восток, когда Бие лежит примерно к западу-юго-западу. Он ответил, что это — очень хорошая дорога и единственная, какую он знает. Мои люди слишком страшились лежащей впереди страны, чтобы последовать за мной одним, и говорили, что ни один из них не знает, где найти продовольствие или воду, и не сможет говорить на языках людей, которые бы нам встретились. В этом, конечно, было много правды; и, зная, что, если я — покину Алвиша, большая часть моих людей меня бросит и последует за ним, я вынужден был подчиниться его руководству.

Немногие люди, какие посетили наш лагерь, были первыми валунда, которых я увидел; они казались грязным, диким племенем. Одежда мужчин состояла из кожаных передников, тогда как женщины довольствовались тем, что носили несколько клочков лубяной ткани. Волосы их не были убраны по какой-либо моде, но просто покрыты грязью и жиром; эти люди были примечательны и полным отсутствием украшений.

Ничто не показывало, что валунда когда-нибудь имели дело с караваном, ибо ни у кого не было бус или куска ткани. Я дал несколько бусин мужчине, из которого безуспешно пытался извлечь немного информации, и он был очень обрадован подарком.

Следующий наш переход был утомительным и хлопотным, ибо все тропы «стали мертвые», как говорили люди. Единственные хижины, какие мы видели, были орошенные, и мы часто теряли дорогу. Поздно во второй половине дня мы все же добрались до места, к которому направлялись; здесь я получил сомнительное удовлетворение, узнав, что дорога, по которой я желал пойти накануне, прямо привела бы нас сюда.

Теперь мы были рядом с деревней Мвене Кулы — младшего вождя Улунды — и на главной дороге между столицей мата яфы и медными рудниками и соляными июлями около Квиджилы. Мимо них проходили помбейруш Педру Жуан Баптиста и Анастасиу Жозе, когда путешествовали из столицы мата яфы к Ма Казембе[227]. Пустыня в 40 дней пути, которая, как им рассказали, лежит между этими двумя местами, явно была страной предшественника Касонго. Нет сомнения, что мата яфа завидовал тому и по этой причине послал путешественников вокруг владений соседа, а не через них. Однако уже некоторое время мимо не ходили отряды купцов по причине расстроенного состояния дел в ставке мата яфы.

От здешних людей я узнал, что прежний мата яфа умер около года назад и ему наследовал тот, про которого мы слышали в Усамби. Но, будучи даже более жесток, чем это обычно бывало, он был заменен одним из своих братьев, которому помогла их сестра; о ней нам уже рассказывали.

Несколько человек от Мвене Кулы принесли Алвишу и мне маленький горшок помбе, немного обжаренного мяса буйвола и заднюю ногу буйвола в состоянии, близком к гниению. И хоть мясо это и невозможно было есть, мы употребили его с пользой, обменяв на зерно.

Когда мы отдарили посланных бисером, старший из них натер землей грудь и руки, а затем вся группа стала на колени и трижды хлопнула в ладоши, сначала очень громко, потом потише. Это повторилось три раза.

Рано утром следующего дня мы прошли поблизости от деревни Мвене Кулы — беспорядочного собрания маленьких хуторов; некоторые окружены грубыми оградами из колючих кустов, другие открыты. Хижины построены аккуратно, но на удивление малы: стены поднимаются не выше трех футов.

Позади деревни находятся (поля; считается, что их защищают фетиши, состоящие из воткнутых в землю мертвых деревьев с многочисленными тыквенными и глиняными горшками, которые висят на ветвях; деревья окружены небольшими оградами.

Во время этого перехода я имел несчастье растянуть связку у щиколотки так сильно, что вынужден был наспех сделать гамак, и несколько дней меня несли.

Извилистая дорога шла мимо множества метких поселков, состоявших лишь из нескольких хижин в центре участка расчищенной и обработанной земли. Они были окружены загородками около четырех футов высоты, которые построены из древесных стволов, уложенных друг на друга; в этом положении их удерживают столбы, установленные через определенные промежутки. Все хижины невелики; в то время как одни из них — круглые, с коническими крышами, другие продолговатые, с двускатными крышами, и обшиты циновками.

Немногие открытые пространства посреди лесов, из которых главным образом состоит местность, даже сейчас еще были заилены, хотя уже давно начался сухой сезон. Во время дождей они должны превращаться в болота.

5 августа мы переправились через Лукоджи — главный восточный приток реки Лулуа — большую реку, принимающую большинство более мелких речек[228], которые мы недавно переходили. В нескольких милях отсюда находится селение казембе, второго правителя Улунды, но он отсутствовал, отправившись выразить почтение новому мата яфе[229].

Двумя днями позднее мы достигли деревни, которая состояла приблизительно из 20 хижин и была окружена большим ограждением. Перелезая через ограду там, где, казалось, находится настоящий вход, я услышал, как люди кричат: «Осторожно, там яма!» Я очень внимательно осмотрел землю и, обойдя небольшое отверстие, поставил ногу туда, где было, как мне показалось, твердое место. Сразу же поверхность поддалась, и я совершил быстрый полет в яму-ловушку для диких зверей. От падения на дно я спасся, раскинув руки, когда падал и таким образом, выбрался без более серьезного ущерба, нежели сильное сотрясение.

На следующий день мы дошли до Кисенги, лежащей между истоками Лулуа и рекой Лиамбаи, или Замбези. Гак как это последняя остановка в Улунде, мы пробыли здесь несколько дней, чтобы раздобыть зерна и намолоть муки для предстоявшего, как — говорили, пятидневного перехода отсюда до Ловале.

Луна очень хорошо послужила для наблюдений; за три ночи мне удалось получить 187 расстояний и таким образом точно зафиксировать положение этого важного места.

Здесь мы встретили небольшую группу людей из Ловале, искавших слоновую кость и воск. Они были — вооружены ружьями, и, как это всегда бывало, те, у кого они есть, проявили большее любопытство в отношении моих ружей, нежели люди, которые никогда не видели никакого огнестрельного оружия. Мою тяжелую винтовку осматривали с большим восхищением, но сочли ее недостаточно длинной, так как собственное их вооружение — длинноствольные португальские кремневые ружья. Но когда один из зрителей согласился выстрелить в дерево на расстоянии около 50 ярдов, я последовал за ним и, выстрелив картечью, всадил пулю из второго ствола в дыру от первого попадания. Тут их вполне удовлетворили и мощь, и точность боя моего оружия.

После ухода из Кисенги трехдневный переход по чередующимся с джунглями обширным равнинам привел нас к селению Сона Баж, недавно построенному какими-то людьми из Ловале. По пути мы видели много следов крупной дичи, а также стадо зебр. Прелестные животные играли и паслись, совершенно не подозревая, что мы так близко, а я на них смотрел в свой полевой бинокль.

Из Сона Баж можно видеть густые деревья, окаймляющие берега Замбези, — в 10–12 милях от нас; река в этом — пункте течет на запад-юго-запад. Мы были теперь на водоразделе между этой рекой и Касабе[230] и постоянно переходили речки, текущие то к одной, то к другой из этих рек. Дорога сначала вела во впадину, через которую река Лувуа течет к Замбези. В моей палатке минимальное показание термометра было 38° Фаренгейта[231], но, (когда мы спустились во впадину, земля была промерзшей, а лужи покрыты льдом. Мне доставляло наслаждение ощущать, как под ногами у меня похрустывает твердый грунт. Но, возможно, мои необутые и полуголые спутники вовсе не смотрели на перемену температуры с тем же удовольствием.

До 18 августа мы продолжали идти через множество болот, переправляясь через реки, текущие в основном к Замбези. Немногие селения по пути недавно основаны людьми из Ловале, которые быстро продвигаются к востоку. Жители носят ружья, и люди из Бие, столь храбрые и дерзкие среди туземцев Уруа, у которых нет лучшего оружия, нежели луки, стрелы и копья, здесь были предельно смирными и боялись сказать или сделать что-нибудь, что могло бы обидеть местных жителей; они подчинялись безропотно самым бессмысленным требованиям.

В одном переходе от Кафунданто, первого округа собственно Ловале, нас, к большой моей досаде, задержал побег целой артели рабов. У меня были из еды только бобы и рис, а мне рассказывали, что в Кафунданго продовольствия очень много, и это означало причинять голодному человеку танталовы муки.

Мы прибыли в Кафунданго на следующий день. Это оказался округ со множеством мелких деревень. Хижины хорошо построены и имеют разнообразную форму; полоски коры, связывающие пучки травы, из которых состоят стены, расположены так, что образуют узоры.

За кусок соли я получил курицу. Но жители не хотели даже смотреть на остававшийся у меня бисер, желая получить ткань, а ее у меня для продажи не было. Единственными моими товарами были небольшое количество бисера и семь или восемь вионгва — украшений из ракушек с Восточного побережья. Но последние я должен был сохранять для покупки рыбы, которой надо будет оплачивать дорогу до Бие.

Во время этой стоянки сбежала еще одна связка из 20 рабов, принадлежавшая Коимбре, и, пока он их искал, день был потерян. Но, я рад это оказать, поиски были безрезультатны. Несколько раз — в пути я замечал плохое состояние этой партии; несчастные были измучены дорогой, полумертвы от голода и покрыты большими язвами, причиняемыми их грузами, ударами и ранами, которые они получили. Веревки, что их удерживали, в некоторых случаях также врезались им в тело. А одна женщина все еще несла ребенка, который умер от голода у нее на руках. Легко можно вообразить, как ясно я ощущал посреди этих душераздирающих сцен свое полнейшее бессилие хотя бы в малейшей степени помочь этим бедным страждущим созданиям.

Для меня было облегчением, что так много рабов сбежало, хотя были основания для опасений: многие из них умрут от голода в своих попытках добраться домой или же попадут в руки людей из Лавале, которые славятся как жестокие хозяева.

В своих обычаях и нравах жители Лавале очень дики, а так как вооружены они ружьями, то проходящие караваны весьма их боятся. Дани, как в Угого, они не требуют (кроме одного или двух вождей), но придумывают множество претензий как средство для вымогания имущества у тех, кто проходит через их деревни.

Всем в их образе жизни заправляют колдуны, или жрецы фетишей, а они ловко ставят ловушки неосторожному путешественнику. Так, если чужеземец случайно прислонит ружье или копье к стене хижины в их деревне, оружие тут же хватают и возвращают только после уплаты тяжелого штрафа. Обоснованием служит взгляд, что это — магический акт, направленный на то, чтобы вызвать смерть хозяина хижины. Если срезают обгорелое дерево для строительства лагеря, выдвигаются подобные же требования, и так далее, без всяких ограничений.

Одежда людей Ловале крайне примитивна: мужчины носят кожаные передники, а женщины — несколько ремешков наподобие нубийской одежды или же лоскут ткани. Волосы их заплетены в своего рода узор и обмазаны глиной и маслом; и выглядят они так, как будто прическа вырезана из дерева.

Эти люди ввозят из Кибокве железо в больших количествах и искусно вырабатывают из него наконечники стрел разнообразных фантастических форм и очень приятно украшенные топорики. Топоры тоже довольно изобретательно придуманы: верхняя часть лезвия, или хвост, круглая и может быть посажена на рукоятку так, чтобы использоваться либо в качестве тесла, либо как топор.

В момент выступления из Кафунданто я услышал от Баштиана, что он намерен оставить караван и двинуться на Касанси. К тому времени мы так далеко ушли к югу, что сопровождать Баштиана означало бы намного удлинить маршрут, а из-за нехватки товаров я не решался рискнуть на это без крайней необходимости. Поэтому я удовольствовался тем, что дал Баштиану письма, адресованные британскому консулу в Луанде, с описанием (подробностей моих передвижений, на тот случай, если Бапгтиан сможет их туда отправить. Письма эти никогда не были доставлены — либо Баштиану не удалось добраться до своего хозяина, либо же хозяин его почел благоразумным пресечь связи англичанина из внутренних областей с побережьем.

На этом переходе мы еще раз имели удовольствие увидеть несколько коров — первые немногие экземпляры рогатого скота, какие мы встретили с момента выхода из Уджиджи. Но и мои люди, и сам я часто тяжко страдали от голода: жители соглашались продавать провиант лишь за рабов, ткань и порох, а я не мог им дать ничего из этих вещей.

В первых районах Ловале местность представляла чередование больших открытых равнин, участков джунглей и множества аккуратно построенных селений. Хижины квадратные, круглые и овальные, с высокими крышами, в некоторых случаях имеющими два и три острия.

Наш способ движения был лишен какого-либо разнообразия. Иной раз нас задерживали — розыски сбежавших рабов; в других случаях — вожди, которые желали, чтобы Алвиш сделал дневку, что тот послушнейшим образом и исполнял, хотя обычно это стоило ему нескольких рабов, а потребности одного — вождя он даже удовлетворил за счет изъятий из своего собственного гарема.

Бесчисленные старые лагеря вдоль дороги доставляли свидетельства обширной торговли, главным образом рабами, которая ныне существует между Бие и центром континента.

Во всех селениях множество фетишей. Обычно это глиняные фигурки, раскрашенные красным и белым и долженствующие изображать леопардов и прочих диких зверей, или же грубые деревянные фигуры мужчин и женщин.

Некоторые равнины, которые мы пересекали, в дождливый сезон заливает на глубину в два-три фута; в это время вода простирается по всему водоразделу между Замбези и Касабе. В самом деле, системы Конго и Замбези переплетены таким образом, что посредством некоторого направления существующего состояния рек, прорыв на равнине канал длиной около 20 миль, их можно бы было соединить и начать внутреннюю навигацию с Западного побережья к Восточному. Конечно, было бы необходимо устроить для прохода некоторых более важных порогов легкие волоки или же в дальнейшем — шлюзы.

Когда эти равнины затоплены, на них разводится множество рыбы, главным образом какая-то разновидность гольца и мелочь, напоминающая гольяна.

Используя неровности почвы, туземцы запруживают большие пространства, которые, когда сходит паводок, становятся мелкими прудами. Тогда в запрудах проделывают отверстия и спускают воду через помещенные в проемах плетенки, а поверхность земли, образовавшая дно пруда, оказывается покрыта рыбой. Рыбу эту сушат и вывозят в соседние страны или продают проходящим караванам.

28 августа мы пришли в деревню Катенде — главного вождя большой части Ловале, которая состоит сейчас из двух или трех областей, хотя ранее находилась под властью одного правителя.

Говорили, что здесь, а особенно на Замбези, в 14 милях южнее нашего лагеря, полно сушеной рыбы. Поэтому мы решили остановиться, а людей отправили раздобыть достаточное количество рыбы, чтобы оплатить свою дорогу через Кибокве. С этим поручением я послал отряд со всеми моими долго сберегавшимися вионгва, за исключением двух. А эти оставались теперь единственным товаром, от которого мне предстояло зависеть, после того как будет истрачена рыба.

Вместе с Алвингам я нанес визит Катенде; мы нашли его торжественно сидящим под большим деревом в окружении советников. С обеих сторон находились хижины фетишей — одна содержала две неописуемые фигуры животных, а другая — карикатуры на божества человеческого облика; с ветви дерева свисал в качестве амулета козий рог на веревке из лиан и покачивался в нескольких футах от носа черного государя. Для такого случая Катенде был одет в цветную рубаху, фетровую шляпу и в длинную юбку, сделанную из цветных носовых платков. Все время он курил, не (переставая, ибо он — страстный почитатель табака-утешителя. Поскольку случилось так, что его запас табака оказался почти исчерпан, я завоевал его уважение, поднесши немного в подарок; в виде ответного дара я получил курицу и несколько яиц.

Я расспросил его о Ливингстоне, о котором вождь помнил, что тот прошел через его деревню. Но сведений о великом путешественнике получить почти не удалось, за исключением того, что он ехал верхом на быке, — видимо, это обстоятельство неизгладимо запечатлелось в памяти Катенде. Со времен Ливингстона он дважды менял местоположение своей деревни.

После полудня в лагерь явилось много туземцев, и от одного из них я узнал следующую историю или легенду об озере Дилоло; она заслуживает того, чтобы быть здесь рассказанной, как я ее услышал.

Некогда там, где сейчас находится озеро Дилоло, стояло крупное и процветающее селение. Все жители были зажиточны, имели большие стада коз, много кур и свиней, поля зерна и кассавы, намного превосходящие что-либо, чем ныне располагают смертные. Они весело проводили время за едой и питьем и никогда не думали о завтрашнем дне.

Однажды в это счастливое селение пришел старый и дряхлый человек и попросил жителей сжалиться над ним, так как он-де устал и голоден, а ему предстоит долгое путешествие. Никто не внял его просьбам; вместо того его преследовали насмешками и глумлениями, а детей поощряли бросать глину и грязь в несчастного нищего и гнать его из деревни. Голодный, со стертыми ногами, старик шел своей дорогой, когда один человек, более милосердный, чем его соседи, подошел к нему и опросил, в чем он нуждается. Старик ответил, что все, что ему нужно, — это глоток воды, немного пищи и место, где бы приклонить усталую голову. Тот взял его к себе в хижину, дал напиться воды, зарезал козу и вскоре поставил перед ним обильную трапезу из мяса и каши, а когда старик насытился, дал ему свою собственную хижину, чтобы поспать.

Хижина в Улунде

Среди ночи несчастный бедняк встал, поднял милосердного человека и оказал ему: «Ты хорошо со мной обошелся, а теперь я сделаю для тебя то же. Но того, что я тебе расскажу, никто из твоих соседей не должен знать!» Милосердный пообещал быть нем как могила, и старик ему сообщил, что через несколько ночей он услышит сильную бурю с ветром и дождем, и, когда она начнется, должен будет подняться и бежать со всеми своими пожитками. Произнеся это предостережение, нищий удалился.

Два дня спустя милосердный человек услышал такие дождь и ветер, каких раньше никогда не слыхивал, и сказал: «Речь, что держал старик, правдива!» Он поспешно поднялся и со своими женами, козами, рабами, птицей и всем своим имуществом благополучно покинул обреченное селение.

Наутро там, где стояла раньше деревня, было озеро Дилоло. И до сего дня люди, расположившиеся лагерем на его берегах или переплывающие его на каноэ, могут в тихие ночи слышать удары пестов, толкущих зерно, песни женщин, кукареканье петухов и блеяние коз. Такова истинная и правдивая легенда об озере Дилоло.

Глава 10

Жуан, белый торговец. — Гнилая рыба, — Нечестность благородного дикаря». — Веселые туземцы, — Скудный убор. — Изысканные прически. — Водопады. — Ша Келембе. — Алвиш оказывается непостоянен. — Обмен жены на корову. — Попытка ограбления. — Ей воспрепятствовали. — Жалоба вора. — Неслыханная дерзость. — Угрозы отомстить. — Плавильная печь. — «Благоухающий» провиант. — Самбо вышучивает вождя. — Лес. — Благополучный караван. — Требуется доярка. — Дружелюбие Моны Пео. — Хорошо проветриваемые одежды. — «Дьявол-пугало». — Кузнецы. — Меня сочли безумным. — Репутация Алвиша среди торговцев. — Продаю свои рубашки за продовольствие. — Деревня, съеденная змеей. — Затмение. — Любезность Каньюмбы. — Алвиш пытается обобрать умирающих с голоду. — Естественные шляпы. — Ложные слухи о военных действиях на дороге

Во время нашего (пребывания в ставке Катенде Алвиш получил сообщение, будто Жуан, белый купец, который находился в Уруа, недавно возвратился из Джендже; сейчас он снаряжает в Бие новую экспедицию, и потому мы можем рассчитывать встретиться с ним.

Джендже, насколько мне удалось узнать, — это страна кафров, королем над которыми, когда там проходил Ливингстон, был Секелету.

Люди, которых мы послали достать рыбы, вернулись лишь с несколькими корзинами, и с этим малым запасом мы должны были продолжать путь, надеясь, что представится случай получить больше по мере нашего продвижения. К счастью, мы не испытали разочарования и смогли купить столько, сколько нам требовалось. Мои платежные средства на дорогу состояли теперь из двух вионгва и около дюжины корзин рыбы.

То, что эту рыбу должны использовать в качестве статьи меню, в высшей степени примечательно. Ибо, будучи лишь частично высушена на солнце, а затем упакована в корзины весом около 40 или 50 фунтов, она скоро становится сплошной гниющей массой. Не может быть двух мнений относительно того, что для питания людей она непригодна, однако, по-видимому, она все же пользуется немалым спросом.

Туземные торговцы рыбой очень хорошо владеют искусством надувательства, ибо в середине нескольких корзин я обнаруживал землю, камни, битую керамику и тыквы, так уложенные, чтобы создать надлежащий вес и объем. Более того, насколько я могу судить по своему опыту, «благородный дикарь» ничуть не отстает от своих цивилизованных собратий в подделке продовольствия и в обмеривании; единственная разница состоит в неуклюжести его методов[232].

Мы обошлись без каких-либо дальнейших остановок до 7 сентября, когда прибыли в деревню Ша Келембе — вождя последнего округа в Ловале. Наш путь лежал через огромные равнины (они в дожди затопляются), пересекаемые реками, вдоль берегов которых растут деревья. Но в последние два дня движения мы вступили в местность с более густым лесом на небольших холмах. Здесь мы впервые увидели Лумежи[233] — величественную реку шириной больше 50 ярдов и более 10 футов глубины, с быстрым течением, бегущую по очень извилистому руслу через широкую долину, ограниченную с обеих сторон лесистыми холмами.

На этом участке пути жители свободно приходили в лагерь и непрерывно танцевали ночь напролет, били в барабаны и пели, весьма успешно прогоняя таким образом мой сон. А наутро к этому беспокойству добавляли еще и свою наглость, ожидая платы за свои непрошеные серенады. Запросы их, однако, не были чрезмерными, коль скоро удовлетворялись они горстью рыбы.

Здесь используют корзины для рыбной ловли, очень похожие на корзины из Маньемы, а женщины носят свои грузы тем же способом, что женщины в Ньянгве, а именно в корзине, закрепленной на спине повязкой, накинутой на лоб.

Женщины одеты столь скудно, что кусок ленты был бы достаточен, чтобы одеть женское население полудюжины деревень. Но, хоть они и пренебрегают одеянием, они много времени посвящают своим волосам, которые явно считаются важнейшей частью их туалета. Они самым тщательным образом их укладывают, а когда укладка закончена, обмазывают жиром и глиной, делая гладкими и блестящими. Некоторые придают волосам форму множества маленьких комочков, похожих на ягоды, другие — закрученных петель, которые располагают по-разному: иногда они отделены друг от друга, а изредка перепутаны в сложном беспорядке. В некоторых случаях волосы разделяют на массу толстых косиц, торчащих на один-два дюйма позади головы, а их концы убирают в своего рода высокий узор. Как правило, волосы опущены до бровей и вокруг головы на заднюю часть шеи, так что полностью скрывают уши.

Многие, далее, украшают голову куском листовой жести или <меди, который изрезан пробитыми в нем отверстиями, образующими причудливые узоры, а некоторые носят два >маленьких локона, свисающих по обе стороны лица. Существуют многочисленные разновидности в применении этих <мод в зависимости от индивидуальных вкусов, но все они имеют определенное сходство с описанными здесь.

При приближении к деревне Ша Келембе слышен был рев воды на порогах Лумежи, но я не имел случая увидеть их, так как дорога вела прочь от берегов реки.

Чтобы добраться до селения, мы прошли мимо зарослей, которые в Англии вполне могли бы по ошибке принять за декоративные кустарники, — с чем-то вроде лавров и лавроподобных, с жасмином, другими растениями, обладающими сладким запахом, и лианами, которые наполняли воздух своим тяжелым ароматом. Мне показалось, что я различаю запах ванили, но я не смог установить, от какого растения он исходит.

Алвиш, очевидно, был в хороших отношениях с Ша Келембе и сумел под разными предлогами задержать нас здесь до 12 сентября. Но, невзирая на эту дружбу, Ша Келембе здорово его обжулил и заставил уплатить двух рабов и ружье мата яфе — верховному вождю западной части Ловале, которого не следует смешивать с мата яфой в Улунде. Одной из рабынь, переданных таким путем, стала женщина, которая, как я имел основание полагать, была любимой наложницей Алвиша. А еще одну женщину из своего гарема он обменял на бычка — настолько он был непостоянен в своих привязанностях и совершенно бессердечен и бесчувствен.

В числе прочих предлогов для задержки здесь Алвиш выдвинул и такой: караван Жуана будто бы прямо перед нами, и, выступив сразу, мы должны будем с ним разминуться.

Пока мы подобным образам задерживались, обнаружился заговор с целью меня ограбить. И не сорвись он, я остался бы вообще лишенным средств на закупку рыбы, от чего нам сейчас приходилось зависеть: она была предметом обмена на продовольствие. Выяснилось, что Коимбра и еще несколько человек, включая и двоих Алвишевых рабов, прослышав, что у меня есть несколько вионгва, решили сделать попытку их украсть. Они уговорили одного из моих людей вступить в заговор и вознаградили его за сообщничество, выплатив ему около трети стоимости вионгва бисером при условии, что он совершит кражу.

К счастью, мой верный Джума, хорошо зная, как ценны эти вионгва, надежно запер их в ящик вместе с моими книгами и тем предотвратил их похищение.

Коимбра и его закадычные приятели прознали теперь, что у меня остаются только две штуки. А когда они увидели, что одна из них потрачена на покупку козы, это сделало для них очевидной несостоятельность всей затеи и убедило в том, что мало шансов получить какую-то компенсацию за бисер, который они израсходовали на подкуп моего человека.

Совершенно не чувствуя стыда за то, что провозглашают себя ворами, и подстрекаемые Алвишем, они предъявили претензию не только на стоимость бус, использованных на то, чтобы воодушевить моего человека меня же и обокрасть, но — с почти немыслимой наглостью — также и на стоимость рыбы, какую они бы купили на вионгва, удайся им замысленная кража. Конечно же, я с возмущением возражал против этой несообразной претензии, но Коимбра и прочие открыто заявили, что, ежели их требование не будет удовлетворено, они захватят как раба человека, которого подкупали.

Я в недвусмысленных выражениях сообщил Алвишу свое мнение о тех, кто эту неслыханную претензию выдвигает, равно как о тех, кто их поддерживает, помогая и поощряя таким образом откровенное воровство. Он отвечал, что, если требование не удовлетворить, его, Алвиша, вероятно, ограбят, и внушал мне, что мы не в цивилизованной стране. Коимбра и остальные, сказал он, — это «gentes bravos»[234], и они либо убьют, либо похитят моего человека, если грабеж, на который рассчитывают, не удастся.

Чтобы спасти парня (хоть он и проявил себя бесстыднейшим вором, но в остальном стоил полдюжины этих ничтожеств из каравана Алвиша), я согласился удовлетворить требование; но, так как у меня не было средств заплатить мерзавцам самому, вынужден был допросить Алвиша уладить дело, пообещав возместить ему затраты как-нибудь в будущем. Может быть, кто-то, кто не взвесил все обстоятельства и обстановку этого дела, подумает, что я сделал ошибку, подчинившись. Но я не мог не видеть, как сильно это меня ни огорчало, что такое поведение было абсолютно необходимым, дабы предотвратить крушение экспедиции.

Мысль о том, что людям следует платить, так как им не удалась попытка тебя ограбить, была настолько оригинальной, что, признаюсь, мне в ней почудилось нечто почти смешное. Я полагаю, они, пожалуй, единственные люди в мире, которые бы выставили такую претензию и всерьез настаивали на ней, не обнаруживая ни малейшего стыда!

Поблизости от лагеря находилась маленькая, особой формы печь для плавки железа, и мне сообщили, что большую часть железа, обрабатываемого в Ловале, плавят в этом месте. Руду находят в руслах рек в форме крупных окатышей, оттуда ее вычерпывают в конце сухого сезона.

Ставку Ша Келембе мы покинули 12 сентября; немалую долю рыбы истратили во время стоянки. А так как столь благоухающий товар невозможно было держать в палатке по причине испарений, часть остатка украли, бросив меня с одной только вионгва на покрытие издержек по путешествию в Бие. Перспектива была крайне обескураживающая, и я уже начал пороть и расходовать вещи из моего скудного гардероба, без которых, возможно, смогу обойтись.

Идя вверх по долине Лумежи, мы по совету Алвиша свернули направо, дабы обойти Мона Пео — вождя одного из трех округов, на какие разделяется Кибокве. Мы прошли мимо множества деревень и стали лагерем в устье долины, по которой протекает один из многочисленных притоков Лумежи.

В мой лагерь, бывший в часе ходьбы впереди лагеря Алвиша, пришло много туземцев; и мне уже удалось начать беседу, когда я услышал, что вдруг поднялся какой-то беспорядок, и обнаружил, что повар Самбо, который всегда развлекался всякого рода невинными проделками, вызвал этот беспорядок, поддразнивая некоего старого вождя, каковой утверждал, будто его тяжко оскорбили.

Я сразу же с должной серьезностью расследовал дело, хотя трудно было удержаться от откровенного смеха, слушая комичный отчет Самбо. Но старик не мог уловить шутку и был так глубоко обижен, что, прежде чем замирение смогло состояться, мне пришлось расстаться с моей вионгва, отданной в виде подарка. У меня был маленький личный запас муки, достаточный лишь на три-четыре дня, да еще на два дня риса. Люди были так же хорошо (или худо) обеспечены, как я сам, а потому казалось в высшей степени вероятным, что, тока мы достигнем Бие, нам придется провести немало голодных часов.

Движение на следующий день происходило через лес, прорезанный длинными полянами с ручьями, текущими но ним. Те речки, что мы пересекали на завершающей стадии марша, впадают в Касабе. Леса были очень хороши — со скудным подлеском из жасмина и других цветущих кустов с приятным запахом; папоротники и мхи были исключительно красивы.

После устройства лагеря нас вскоре окружили люди из стоявшего здесь каравана из Бие. Они, по-видимому, смотрели с презрением на нас — измученных путешествием, отощавших и одетых по большей части в тряпье из травяной ткани, тогда как они были жирные и гладкие, одетые в набивные рубахи, куртки и красные ночные колпаки или фетровые шляпы. Этот караван вышел закупать воск, так что я занял немного воска у Алвиша, чтобы выменять его у них на ткань. Они сообщили, что Жуан находится в Бие, готовясь к еще одному путешествию в страну Касонго; он побывал в Джендже, когда Алвиша не было. Я попытался собрать у этих людей какие-нибудь известия о внешнем мире, но они ничего о нем не знали, редко бывая на морском побережье. Носильщики на этапе между Бие и Бенгелой — это баилунда[235], которые никогда не ходят восточнее Бие, а жители этого селения нанимаются только во внутренние районы.

Еще три перехода, завершающая часть которых прошла по холмистой местности, привели нас в долину Лумежи. Мы переправились через реку по шаткому мостику там, где она шириной в 14 футов, а глубиной — в 6, и стали лагерем в деревне Чикумби — младшего вождя при Мона Пео. Мы оставались здесь день, дабы караван Алвиша смог добыть себе провианта. Для моих людей и — меня самого это повлекло испытание некоторым дополнительным голоданием.

Здесь кругом много скота, главным образом черного и белого, безгорбого и умеренной величины. И хотя люди владеют им давно, искусство доения сумело остаться для них тайной. Коз и птицы было (полно, но я, будучи слишком беден, чтобы купить хоть одну, удовольствовался медом и фариньей — блюдом, приготовляемым из кассавы.

Чикумби сообщил нам в (высшей степени удивительные сведения о дороге между Бие и побережьем. Он заявил, будто она закрыта, так же как и дорога на Луанду. Утверждают-де, что шесть тысяч человек под началом четверых купцов соединились, чтобы попробовать прорваться, но не имели успеха. Алвиш уверял, что ту же историю слышал от каравана из Бие, который мы повстречали; по его словам, это была совершеннейшая правда. По категоричности такого заявления я сразу же сделал заключение о его лживости, в особенности же потому, что между Бие и Бенгелой существует крупная торговля воском, а где есть торговля, там должны быть и дороги.

Ставка Моны Пео была близко отсюда, но Алвиш решил его не навещать, так как он наверняка бы нас задержал на два-три дня. Там, кроме того, находились в качестве пленников некоторые жители Бие, и, если бы стало известно, что Алвиш посещал Пео, не добиваясь их освобождения, их друзья, как он сказал, в отместку за это разграбили бы его поселок. Однако после такого заявления мы пошли прямо к деревне Моны Пео.

Когда мы уже два часа были в пути, нас остановил в крупном селении вождь по имени Мона Ламба, каковой нам сообщил, что мы должны там остановиться и не выступать дальше, пока он не известит о нашем приближении своего сюзерена — Мону Пео.

Мона Ламба был приятного вида молодой парень, одетый в хлопчатобумажный сюртук с капральскими нашивками на рукаве и в юбку из красного тонкого сукна. И хоть он и вмешался в наше продвижение, однако же был очень любезен и пригласил меня и еще некоторых в свою хижину освежиться. Когда мы уселись, он достал огромную калебасу медовухи и наполнил мне кружку в пинту[236] объемом. Я очень хотел лить и осушил ее одним глотком, не зная крепости напитка. Я слышал, что Мона Ламба испытал великое восхищение по моему поводу ввиду того, что я не ощутил никакого опьяняющего эффекта, поскольку пинты обычно бывает довольно, чтобы напоить туземца допьяна. Эта медовуха — смесь меда с водой, сбраживаемая зерновым солодом. Она совсем прозрачна и обладает вкусом крепкого сладкого пива.

После полудня Мона Ламба доставил в наш лагерь дополнительный запас этого напитка, но я не поддался его настойчивым предложениям выпить, не желая портить сложившееся у вождя высокое мнение о моей трезвости.

Мона Ламба очень хотел получить мое австрийское одеяло, но я определил его цену в пять быков, поскольку, возможно, не смог бы без него обойтись. Тогда вождь пожелал в знак дружбы обменяться сюртуками, по я, хоть и оказался бы в выигрыше, не склонен был носить капральские нашивки, а потому, чтобы дать вождю понять, что разделяю его дружеские чувства, сделал ему небольшой подарок. На следующий день, прежде чем мы выступили, Мона Ламба снова был в лагере с еще одной порцией медовухи, которую он подогрел над костром. А так как утро было прохладное, я нашел этот прощальный кубок весьма приятным.

Короткий переход привел нас в долину, по которой бежал маленький ручей. По одну его сторону была скрытая среди деревьев деревня Моны Пео, а на другой мы устроили свой лагерь. Пришлось проявить величайшую осмотрительность, чтобы, рубя деревья для строительства, не тронуть какое-нибудь с ульями на нем.

Очень крупный отряд людей из Бие находился здесь, занятый сбором меда, и я обнаружил, что рассказы Алвиша о том, будто их удерживают насильно, были неуместной и беспричинной ложью. Алвиш закупил у этих людей сукно, и я попытался получить от него немного. Он пообещал мне его в обмен на долговую расписку, но потом снабдил меня примерно дюжиной ярдов вместо 40–50, о которых мы договаривались.

Во второй половине дня нас посетил Мона Пео в сопровождении эскорта из примерно 20 человек, стрелявших из ружей и громко оравших при своем приближении. Он был облачен в старый форменный сюртук, широкую юбку из набивной ткани и просаленный ночной колпак, а непосредственно за ним несколько мужчин несли громадные калебасы с медовухой. Вождь настоял, чтобы я вместе с ним принял участие в выпивке, но, поскольку вокруг были мои люди и они присоединились к нам в дегустации этого напитка, его потребили весь без каких-либо бедственных результатов. В виде презента Мона Пео принес мне немного муки и свинью, бывшую при последнем издыхании и скончавшуюся естественной смертью сразу же по прибытии в лагерь. Но, извинившись за столь малое подношение продовольствием, вождь дал мне ткани, чтобы что-нибудь купить для моих людей.

Когда пришлось делать ему ответный подарок, я был сильно озадачен, но вождя удалось удовлетворить фланелевой ночной рубашкой. Имея его ткань в дополнение к той, что выпросил у Алвиша, я оказался в состоянии снабдить своих людей (каким-то количеством рационов, но меня это оставило без средств. Мона Пео просил у Алвиша раба, с которым тому очень не хотелось расставаться, так как он утверждал, что сможет получить за него в Бенгеле 50–60 долларов. Возникший таким образом спор задержал нас на день, хотя и закончился передачей раба.

Пока мы находились здесь, в лагерь явился человек, одетый в костюм из плетенки туземного изготовления, покрывавший все его тело, за исключением головы, на которой он носил вырезанную из дерева и раскрашенную маску. Рогожное одеяние расписано было горизонтальными черными и белыми полосами, рукавицы и обувь пришнурованы к рукавам и штанинам, а соединение между курткой и штанами скрыто травяной юбкой. Маска была расписана так, что напоминала лицо старика с огромными очками; заднюю ее часть покрывал какой-то серый мех. В одной руке этот человек держал длинный посох, а в другой — колокольчик, в который непрерывно звонил. Его сопровождал маленький мальчик с мешком для сбора подаяний.

Как мне сообщили, эта странная личность — «дьявол-пугало». Позднее я установил, что функция его — отпугивать злых духов, обитающих в лесах. Те, что живут в лесах Кибокве, известны как многочисленностью, так и могуществом; у каждого есть свой особый округ. Они весьма ревниво относятся друг к другу, поэтому, случись одному из них встретить в своем округе демона-соперника, раздражение его будет столь велико, что он уйдет прочь — искать место, над которым сможет властвовать безраздельно. «Дьяволы-пугала» считаются очень похожими на дьяволов реальных и, появляясь в их предполагаемых обиталищах, заставляют тех уходить в какую-нибудь другую местность. Жители хорошо им платят, а так как «пугала» еще и колдуны в своем племени, они имеют приличный доход.

21 сентября мы покинули ставку Моны Пео, а перед выходом мне сообщили, что по пути мы должны встретить европейца-купца, но, кто он, никто не знал. Конечно же, я очень хотел увидеть этого странного торговца или путешественника и раскрыть его тайну.

Мы прошли через джунгли со множеством деревень — в одной из них кузнецы-пользуются молотами с рукояткой (я впервые видел в Африке молоты, если не считать колотушек для изготовления ткани из луба). А затем двинулись вдоль долины мимо истока Лумежи, которая бьет ключом в круглом бассейне диаметром около 60 футов и образует в месте своего зарождения ручей в целых шесть футов шириной при четырех футах глубины.

Вскарабкавшись на крутой холм, мы оказались на обширной равнине, а вскоре затем увидели приближавшийся караван. Я заторопился вперед, стремясь установить, не отряд ли это белого купца, о котором сообщалось. но обнаружил, что это караван, направляющийся в Катангу под началом некоего раба Силвы Порту — купца из Бенгелы, который известен географам своими путешествиями вместе с Саидом бен Хабибом в 1852–1854 годах[237].

Раб-начальник говорил по-португальски, но никаких новостей сообщить мне не мог. Он был крайне удивлен, увидев меня, и спросил, откуда я пришел. Кто-то из людей Алвиша ответил, что они-де обнаружили меня «разгуливающим по Уруа». Торца начальник каравана поинтересовался, что я делаю. Торгую слоновой костью? Нет!

Рабами? Нет! Воскам? Нет! Каучуком? Нет! Так какого же черта я делаю?! Собираю сведения о стране… Он мгновение смотрел на меня так, как будто был вполне убежден, что я — сумасшедший, затем, изумленный, пошел своей дорогой.

Из следующего лагеря Алвиш отрядил людей в свой поселок в Бие — достать ткани для оплаты перевоза через Кванзу, а я воспользовался возможностью отправить карты и письма, надеясь, что они могли бы достигнуть побережья раньше меня.

У нас было пять очень тяжелых переходов, прежде чем мы добрались до деревни Каньюмбы — вождя Кимбанди, небольшой страны, лежащей между Кибокве и Бие. По пути нам встретилось много мелких партий жителей Бие, собиравших воск, и крупный караван, руководимый еще двумя рабами. Силвы Порту и направляющийся в Катангу закупать рабов. Главным из двоих был дородный старый негр лет 50, одетый в длинный синий сюртук с латунными пуговицами, синие панталоны и широкополую соломенную шляпу. Он и его товарищ охотно сообщили мне, что я не смог бы путешествовать с худшим караваном, нежели караван Алвиша, — мнение, с которым я полностью согласен.

Видя респектабельную внешность руководителя этого каравана, я было понадеялся, что смогу достать у него немного чаю и сухарей. Но я не сумел получить ничего, и пришлось продать свои рубашки, чтобы спасти нас от настоящей голодной смерти, а также разорвать свою шинель и распродавать ее по кусочкам.

За эти пять дней марша мы вступили в бассейн Кванзы и переправились через два из ее притоков — Виндику и Куибу; оба они — довольно значительные реки.

На склоне холма рядом с источником маленького ручья я заметил интереснейшее отверстие и, полагая, что увидел открытое пространство в джунглях, оставил тропу, чтобы к нему пойти. Пройдя несколько ярдов, я с великим удивлением обнаружил, что стою на краю обрыва тридцатифутовой высоты, поднимающегося над впадиной площадью около 40 акров; вся она, за исключением разрыва в примерно 20 ярдов, окружена этими обрывистыми склонами. Дно впадины ровное, с красной почвой, с высохшими руслами, полными белого песка, и многочисленными любопытного вида холмиками красной глины, рассыпанными по его поверхности.

Казалось, будто эта выемка была врезана в холм, а и нее поместили многочисленные модели гор. Какие-то туземцы рассказали мне, что некогда тут стояла деревня, но жители были очень злы, и однажды ночью явилась большая змея и уничтожила их в наказание, оставив место таким, каким я его увидел. Они явно верили в это.

В ставке Каныомбы я воспользовался наблюдениями затмения солнца, чтобы определить долготу. Я насадил темное стекло своего секстанта на одну трубку бинокля, а на другую положил носовой платок, и мне удалось засечь во времени все четыре касания[238]. Единственно как проявили внимание к затмению жители, так это разбежавшись по своим хижинам. Не было охваченных ужасом групп туземцев, ожидающих увидеть змею, поедающую солнце, или полагающих, что настал конец света, хотя уменьшение освещенности было весьма значительное.

Каныомба был очень любезен и прислал мне теленка в качестве «просто дара», так как у меня вообще не было ничего, чем бы я мог его отдарить. Это было первое мясо, какое я ел с момента оставления ставки Ша Келембе, если не считать голубя, которого подстрелил. Когда старик узнал, что я иду с другой стороны континента и собираюсь отправиться домой морем, он всерьез попробовал меня отговорить, пообещав, ежели я вернусь через его землю, сделать все возможное, чтобы мне помочь. Если я отправлюсь водным путем, говорил он, я наверняка заблужусь, так как там вообще не будет знаков, которые бы меня вели.

Алвиш, всегда готовый к любому бесчестному поступку, попробовал обманом выманить у меня теленка, что дал Каныомба, утверждая, будто заплатил за него. Но от некоторых его спутников, которые с ним были в каких угодно, но только не добрых отношениях, я узнал, что это совершенная ложь, и потому отказался отдать теленка.

Жители Кимбанди с очень большим вкусом убирают свои волосы. Иногда они их носят на одной стороне в форме маленькой треугольной шляпы, украшенной каури, тогда как на другой стороне головы волосы свисают длинными колечками. Некоторые сооружают прическу в виде шляпы с низкой тульей, с полями, отделанными бисером или каури.

30 сентября мы покинули нашего гостеприимного друга Каньюмбу и стали лагерем рядом с берегом Кванзы, где к нам присоединились люди, которые ходили в поселок Алвиша для получения ткани на оплату нашей переправы через реку. От них я услышал, что Жуан — его звали, как я теперь узнал, Жуан Баптиста Феррейра — все еще находится в Бие вместе с другим белым, Гильерме Гонсалвишем, который недавно приехал из Европы. Мне также сообщили, что посланное мной письмо отправлено к Жуану для доставки на побережье. Попытки мои добыть какие-либо новости о европейских делах были безуспешны, ибо никто не имел представления о чем-либо дальше Бие и Бенгелы. Они были целиком погружены в дела своего собственного маленького мирка, хотя, судя по сенсационным и лживым историям об опасностях пути, так часто циркулирующим среди них, явно существует опрос на какие-нибудь новости.

На следующий день мы переправились через Кванзу и были теперь всего в одном переходе от поселка Алвиша. Поэтому ясно было, что сообщения о военных действиях на дороге совсем не обоснованы. Эти истории, пока они переходили из уст в уста, колоссально разрастались: говорили, будто не меньше шести тысяч человек, направлявшихся в Бие с побережья, были отброшены — после четырехдневных тяжелых боев; сообщали, будто руководитель некоего каравана потерял в сражении все свои товары и около 200 человек.

Эта и ей подобные утки пересказывались мне со всеми деталями; рассказчики явно одарены были самым богатым воображением, и невозможно были прийти к какому-либо определенному суждению в том, что касалось правдивости этих рассказов (или их лживости). Едва ли стоит говорить, что им вполне верили мои люди, которые сделались весьма мрачны от перспективы продолжительной задержки в Бие. Но теперь они повеселели, и все были в отличном настроении.

Глава 11

Кванза. — Навигация по ней. — Аккуратные селения. — Сбор сотрапезников. — Мор скота. — Кокема. — Грязные деревни. — Оживленная погоня. — Прием, оказанный Алвишу. — Оплата его носильщиков. — Мыло и лук. — Моя оборванная команда. — Алвиш надувает меня при расставании. — Человек в слезах. — Собрание стрелков из лука. — Смерч. — Городок вождя Каньомбе. — Его размеры. — Чиновники Каньомбе. — Секретарь, не умеющий писать. — Люди Мшири. — Их путешествия от побережья к побережью. — Прием у Каньомбе. — Мое почетное сиденье. — Лучшие одежды Каньомбе. — Его полные имя и титул. — Крепкий напиток. — Место фетишей. — Черепа. — Могилы. — Его стража. — Его шляпа. — Сеньор Гонсалвиш. — Его дом. — Завтрак. — Он рассказывает мне свою историю. — Его любезность и гостеприимство

Рано утром 2 октября мы сняли свой лагерь и, опустившись с откоса в 25 футов высотой, оказались на плоской равнине шириной в полторы мили. На дальнем ее краю текла К'ванза, которая в дождливый сезон затопляет вою эту равнину.

Прежде чем достигнуть реки, мы прошли мимо нескольких небольших луж и заболоченных мест, где резвилась многочисленная водоплавающая птица, и я подстрелил маленькую, но очень красивую белоснежную цаплю. Река была 60 ярдов в ширину и глубиной посередине более трех фатомов, со скоростью течения, едва достигающей трех четвертей узла.

На противоположном берегу находились два селения, расположенные на косе, похожей на ту, что была возле последнего нашего лагеря. В них жили перевозчики, у которых было множество каноэ, но были это весьма жалкие, неустойчивые сооружения от 16 до 18 футов длиной и только 18 дюймов шириной.

Вместо того чтобы доверить этим лодкам свой ящик с книгами и инструментами, я привел в рабочее состояние свою резиновую лодку и переправил на ней людей и грузы, к немалому удивлению туземцев. Это было счастье, что я избрал такой способ, ибо несколько каноэ перевернулось и некоторые рабы едва не утонули. Двое, связанные вместе и неспособные плыть, без сомнения, утонули бы, не окажись несколько моих людей и меня достаточно близко, для того чтобы оказать помощь.

Насколько я смог узнать, Кванза в верхнем течении доступна для плавания даже на некотором расстоянии выше того места, где мы переправились. И так как суда «Кванза стимшип компани» регулярно ходят до водопадов как раз выше Донду, умеренные затраты капитала и труда, видимо, дали бы возможность небольшим пароходам быть пущенными по ее верхнему течению, дабы таким образом перехватить большую часть торговли между Бенгелой и внутренними районами и существенно помочь в открытии страны для европейского предпринимательства.

Покинув реку, мы вскоре 'Вступили в лесистую и всхолмленную местность со многими деревнями, расположенными в обширных рощах и в некоторых случаях окруженными частоколом. Хижины велики и хорошо построены, обычно они квадратные, со стенами около восьми футов высоты и остроконечными соломенными крышами. Стены оштукатурены белой или светло-красной глиной и часто расписаны грубыми рисунками, изображающими несущих гамаки людей, свиней, лошадей и т. п. Есть также многочисленные зернохранилища, построенные на помостах, поднятых на три фута над землей; они имеют в высоту от восьми до десяти футов, круглой формы и диаметром в шесть-семь футов, а покрыты съемной конической травяной крышей; единственный способ доступа в хранилище — снять эту крышу.

Свиней и кур было великое обилие, но жители, «насытившиеся» тканью из-за постоянных своих сношений с побережьем, ничего не хотели нам продавать либо же требовали более высокую цену, чем мы могли дать.

После нескольких часов марша мы пришли в деревню, которая казалась намного более процветающей и цивилизованной, чем остальные. При вступлении в нее к нам подошли двое респектабельного вида мулатов — хозяева деревни. Они меня приглашали задержаться и выпить с ними, но я, услышав, что Кокема[239] находится совсем близко впереди, поспешил дальше и рано во второй половине дня пришел в деревню под названием Капека, около этой реки.

Здесь я сделал привал под несколькими большими деревьями, чтобы дождаться прибытия Алвиша, но он не показывался почти до самого заката. А когда явился, его сопровождали оба мулата и множество их жен, все одетые в лучшие свои костюмы; некоторые несли маленькие бочонки помбе. Вождь Капеки тоже пришел с большим горшком пива в качестве своей доли в пире — и тут началась «всеобщая попойка.

Волосы старшей жены главного из мулатов были запиты до такого огромного объема, что голова ее едва ли поместилась бы в корзине емкостью в бушель. Она, как и муж ее — Франсишку Домингу Камойн, — была светлая мулатка.

В деревне было стадо из примерно 40 коров, принадлежащих вождю. Но хоть их и импортировали из стран кафров, где коров всегда доили, здесь от них не получали молока, так как туземцы заявляли, будто коровы эти слишком свирепы, чтобы позволить любую попытку доения. Ранее стада вокруг Бие были более многочисленны, но несколько лет назад их полностью смела коровья чума, или ящур, и те, что в стране есть сейчас, доставляются из Джендже.

На следующее утро около двух часов заняла перевозка каравана через Кокему, имеющую в этом месте примерно 40 ярдов ширины и 2 фатома глубины. Вскоре после этого вспыхнула ссора между некоторыми моими людьми и местными жителями из-за того, что один из моих, устроившись по нужде на возделанном участке, был там обнаружен его хозяином. Тот потребовал возмещения за осквернение своей земли, и пришлось его ублажить подарком в виде куска ткани. Ежели бы туземцы в отношении своих жилищ были хоть вполовину столь щепетильны, как в отношении полей, это было бы доброе дело; ибо деревни их грязны до крайности и были бы еще хуже, если бы не присутствие большого количества свиней, которые действуют как уборщики мусора.

Дорога наша шла через очаровательную местность с крутыми холмами, с расселинами и оползнями, обнажающими красный песчаник в живом контрасте с яркой зеленью травы и листьев. Кое-кто из Алвишевых носильщиков попробовал здесь сбежать вместе со своим грузом слоновой кости; это вызвало оживленную погоню, закончившуюся захватом беглецов после трудной гонки.

У Алвиша в нескольких деревнях были друзья, и соответственно он останавливался с ними выпить, что очень задерживало наше движение. Но во второй половине дня мы подошли близко к его поселку и остановились, чтобы дать нас догнать отставшим, дабы вступление наше в «поселок совершилось в надлежащей форме. Выдали и порох, чтобы, когда мы войдем, мог состояться салют.

Затем мы вошли в селение и немедленно были окружены ордой орущих женщин и детей, которые собрались отовсюду приветствовать возвращение носильщиков. Перед домом Алвиша полдюжины мужчин отвечали беглым огнем на звуки ружей нашего отряда. Среди них были двое помощников Алвиша: один — цивилизованный черный по имени Мануэл, который, как и его хозяин, уроженец Донду, другой — белый, известный всем как Шику, который бежал из каторжного поселения на побережье. Мануэл сразу же вышел вперед и отвел меня в весьма приличную хижину, каковая, сообщил он мне, должна быть моей резиденцией на время пребывания здесь.

При вступлении в поселок Алвиша окружила толпа женщин, которые визжали и вопили в честь этого события и посыпали его мукой. Тут мы узнали, что долгое отсутствие Алвиша почти убедило его людей в том, что он погиб, и если бы они смогли набрать достаточно людей и товаров, то отправили бы отряд на розыски.

В неограниченном количестве было выдано помбе, а когда восстановилось сравнительное спокойствие, те, кто тащил слоновую кость, сдали свои тюки, а те, кто отвечал за рабов, предоставили их попечению женщин. Носильщикам выплатили каждому от 8 до 12 ярдов ткани и несколько зарядов пороха. Вместе с 12 ярдами, полученными каждым до отправления, это составило в итоге около 24 ярдов ткани в качестве оплаты и несколько зарядов пороха в виде дара за более чем двухлетнюю службу. Конечно, люди не стали бы наниматься за такие смехотворные ставки, если бы они не промышляли воровством и грабежом, проходя через местности, где жители не имеют ружей. Они, однако, были вполне удовлетворены результатами своего путешествия и объявили о своем намерении, когда пройдут приближавшиеся дожди, вновь выступить в дорогу, взяв с собой своих приятелей, дабы опять посетить Касонго с целью получить от сего просвещенного правителя еще рабов.

Для меня это был день блаженства, ибо Алвиш за вознаграждение снабдил меня некоторым количеством кофе, лука и мыла. Последнего у меня не было почти что год, если исключить кусочек примерно в два дюйма на два, что дал мне Джума Мерикани; и я теперь полностью насладился щедрым его употреблением.

Поселок Алвиша отличается от Комананте — туземной деревни, примыкающей к нему, — лишь большими размерами некоторых своих хижин. И хотя Алвиш, по собственным его рассказам, поселился в Бие больше 30 лет назад, он не делал никаких попыток обрабатывать землю и создать себе удобства.

Здесь меня задержали на неделю; занять свое время мне было почти нечем. Первой моей заботой было нанять проводников для путешествия к побережью и добыть ткани на покупку провианта в пути, а также немного дополнительной ткани, чтобы в нее мало-мальски прилично одеть своих людей для вступления в португальские поселения. С особ моих спутников исчезли последние остатки европейского сукна: они были теперь облачены в лохмотья травяной ткани из Уруа. Больше того, иные были настолько голыми, что, возможно, не смогли бы появиться ни в каком месте, претендующем на цивилизованность.

Дабы раздобыть эту одежду, необходимо было закутить у Алвиша слоновую кость и воск для обмена, поскольку он меня уверял, что получить какой бы то ни было кредит мне будет совершенно невозможно. Но впоследствии я обнаружил, что он меня вводил в заблуждение, назначая высокую цену за воск и слоновую кость. Потому что «при встрече с сеньором Гонсалвишем тот сказал, что с готовностью продал бы мне сукно по бенгельской цене, добавив лишь стоимость переноски.

Дальнейшая задержка возникла из-за ожидания проводника. Алвиш хотел послать Шику, но тот отказался, боясь быть узнанным, и для этого поручения был отряжен Мануэл. Мне также следовало дождаться прибытия нескольких баилунда — они работают в качестве носильщиков между Бие и побережьем, — которые должны были доставить туда какое-то количество воска от Алвиша; воск этот надлежало обменять на товары, которые позволили бы Алвишу отправиться в Джендже, чтобы продать своих рабов.

В конечном счете 10 октября я выступил. Я отобрал небольшое число людей сопровождать меня во время визита к Каньомбе, вождю Бие[240], и сеньору Гонсалвишу, велев остальным следовать за нами и присоединиться ко мне в поселке Жуана Баптисты Феррейры. В момент отправления один из тех, кому я приказал двинуться позднее, начал рыдать, потому что его дружок уходил со мной. Он заявлял, будто я его продал как раба Алвишу, и вообще устроил по этому поводу такой гвалт, что я почувствовал себя вынужденным позволить ему присоединиться к моему маленькому отряду. Этот человек был образчиком некоторых из тех, кого Бомбей нанял на Занзибаре, а я должен был тащить его за собой через всю Африку.

После этого мы пошли по плодородной и основательно поросшей лесом местности, пересеченной множеством ручьев. Деревни окружены полями, в маленьких загородках у каждой хижины выращивают табак, и я заметил также выглядевшую весьма хилой европейскую капусту. В лесах я часто ощущал запах, похожий на ванильный, но не смог найти растение, которое его издает. В большом изобилии росли дикие гуавы.

На открытом пространстве за пределами одной из деревень несколько мужчин обучали юношей стрельбе. Мишень изготовили из найденного в джунглях корня, вырезав из него круг около фута в диаметре. Ее медленно катили через поляну примерно в 40 ярдах от стрелков, и в среднем в нее попадала одна стрела из десяти. Это был единственный случай, когда я видел в Африке занятия стрельбой ради развлечения.

Три или четыре раза сбившись с дороги, мы дошли до селения значительных размеров, принадлежащего сеньору Гонсалвишу, и меня поселили в большой хижине, в которой он живет во время своих посещений этого поселка. Все население составляли рабы Гонсалвиша, но большая часть их сейчас отсутствовала, находясь в пути в Джендже под началом одного из его сыновей. Гонсалвиш владеет примерно полудюжиной таких селений; жители каждого образуют ядро каравана, а остальная его часть состоит из нанятых по соседству туземцев.

Нам повезло, что мы добрались до деревни как раз в это время, ибо почти сразу же, как только мы получили кров, примчался сильный смерч, сопровождаемый потоками дождя. Ему предшествовал какой-то особенный мертвенно-бледный свет; поскольку солнце село незадолго до того, свет этот должен был быть электрического происхождения.

В трех часах хода отсюда находится городок Каньомбе — самый крупный, какой я встречал за все время путешествия; он имеет свыше трех миль в окружности. Большое число отдельных отгороженных кварталов здесь принадлежит разным вождям, которые ими пользуются, когда посещают город, чтобы засвидетельствовать Каньомбе свое почтение. Много места занимают коровники и свинарники и посадки табака, помимо которых есть еще три больших оврага — источники речек, текущих к Кокеме. Так что население, хоть оно и велико, и близко не находится к той численности, которой я ожидал, судя по размерам города.

По прибытии меня встретили секретарь Каньомбе, его шамбеллан[241] и капитан стражи, носящие в знак своего достоинства красные жилетки. Секретарь был скорее декоративен, нежели полезен, ибо не умел писать, но его подчиненный, черный уроженец Донду, более образован и ведет торговлю Каньомбе с побережьем.

Эти чины отвели меня в хижину, что была приготовлена для моего приема, и сразу же, не дав нисколько времени, чтобы освежиться, начали докучать мне вопросами по поводу того, что я намерен предложить их вождю в качестве презента. Снайдеровокая винтовка и немного сукна, которое я для такой цели приобрел в Комананте, — вот было все, что я мог дать спокойно. Но чины меня заверили, что Каньомбе это никак не удовлетворит, и пришлось мне расстаться с большой леопардовой шкурой, подаренной Джумой Мерикани и бывшей в высшей степени полезной в качестве ковра.

Весь день напролет глазеть на меня приходили толпы людей. Когда же, гонимый сильным ливнем, я вынужден бывал искать убежища в своей хижине, люди не стеснялись следовать за мной без приглашения. И нужно было зорко следить за этими мелкими жуликами.

Среди толпы было несколько мужчин, относившихся к каравану, который принадлежал Мшири и находился на обратном пути из Бенгелы. У всех у них были племенные знаки ваньямвези, и большинство могло говорить на киньямвези. Один уверял, будто он мньямвези, но при перекрестном опросе я обнаружил, что в действительности он уроженец Катанги, но однажды был в Уньяньембе.

У меня нет сомнений в том, что многие из людей Мшири бывали на обоих побережьях и что через посредство этих людей можно переправить послание из Бенгелы в Занзибар.

Мшири издал указ, повелевающий всем его подданным принять племенные знаки ваньямвези, и многие уроженцы Бие, посещающие Катангу, тоже подчинились этому повелению, для того чтобы снискать его благоволение.

Около 9 часов следующего утра гонец сообщил мне, что Каньомбе готов меня принять. Нарядившись столь чисто и презентабельно, сколь позволил мне мой скудный гардероб, и взявши полдюжины своих людей, я отправился к одному из оврагов, на краю которого располагается личная усадьба Каньомбе. Ворота охраняли люди, носившие красные жилетки, с копьями и ножами; войдя, я обнаружил двойной ряд небольших скамеечек, предназначенных для размещения присутствующих. А в дальнем конце стояло большое кресло самого великого человека, поставленное на мою леопардовую шкуру.

Не видя специально предназначенного мне места и не чувствуя расположения сидеть на скамейке наравне со своими людьми, я послал за своим стулом. Поначалу сановники самым горячим образом воспротивились такому акту по той причине, что никому никогда не дозволялось сидеть на стуле в присутствии Каньомбе. Поэтому не должно было бы разрешать мне вводить такую моду. В ответ я заявил, что в противном случае просто уйду с приема и не буду дожидаться того, чтобы увидеть Каньомбе. После этого мой стул был допущен в усадьбу, и я сел.

Когда все было готово, дверь во внутренней перегородке открылась, и появился вождь. Носил он кое-как напяленный старый черный костюм и наброшенный на плечи большой серый плед, концы которого — поддерживал сзади голый мальчонка. На голове вождя была грязная старая широкополая шляпа, и, невзирая на ранний час, он был уже на три четверти пьян.

Едва усевшись, он принялся информировать нас о своем могуществе, говоря, что он более велик, нежели любой другой король в Африке, ибо помимо своего африканского имени имеет еще и европейское. Полные его имя и титул суть «король Антониу Каньомбе», и его портрет, портрет Антониу Каньомбе, отправили в Лиссабон. Далее он нам сообщил, что мы не должны судить о ого могуществе по жалкому виду его нынешнего убранства, поскольку, когда он был в Луанде, португальские власти выдали ему весьма пышные одежды.

В этом городе он провел несколько лет и считается получившим образование, но единственным результатом образования, видимо, было смешение пороков полуцивилизованности с пороками, свойственными дикарю.

Услышав, что я долгое время нахожусь в дороге, он милостиво соблаговолил выразить свое удовлетворение теми подарками, какие я ему поднес, но пожелал, чтобы я помнил, что если когда-нибудь еще буду проходить через его город, то должен буду принести дары, более подобающие его величию.

Когда тронная речь закончилась, мы прошли во внутреннюю усадьбу, затененную громадным баньяновым деревом, где росли огромные женские бананы, которые дают семена, но не дают плодов. Когда вновь были расставлены сиденья, Каньомбе вошел в одну из хижин внутри изгороди и скоро появился снова с бутылкой агуардиенте (водки) и жестяной кружкой.

Он пустил по кругу «глоток», а затем приложил бутылку к губам и так основательно из нее хлебнул, что мне казалось, он упадет без чувств. Но единственным результатом стала большая его оживленность, и он начал важно расхаживать и приплясывать самым необычайным образом, заполняя промежутки в своем представлении дальнейшими глотками из бутылки. Когда бутылка кончилась, мы смогли удалиться.

Я бродил по городу и окрестностям и посетил великую резиденцию фетишей. Здесь содержатся насаженные на шесты черепа вождей, которых завоевал Каньомбе, окруженные головами леопардов, собак и шакалов. Неподалеку отсюда находится кладбище семьи Каньомбе, на котором все могилы расположены с востока на запад. Битые горшки и посуда были разбросаны на каждой могиле, а в центре находится хижина фетишей, куда помещают подношения для духов покойных в виде еды и питья.

Снаружи усадьбы Каньомбе мне указали на большое дерево как на обычное место приема португальцев. Сюда приносят кресло вождя и ставят на вершину небольшой насыпи, а посетители должны сидеть у ее подошвы на камнях или корнях. Меня заверили, что то, что я допущен в личные покои Каньомбе, есть высокая честь, ибо до сего времени ни одного белого сюда не «пускали.

Из двух изгородей внешняя на самом деле служит в качестве главной ограды, и всю ночь напролет там выставлены часовые. Эта стража используется для службы в авангарде три выступлении Каньомбе на войну, а функция несения его шляпы, играющей в деле важную роль, выпадает капитану стражи. Когда приближаются к деревне, которую намерены захватить, шляпу перебрасывают через палисады, и происходит ужасающая свалка ради того, чтобы ее подобрать. Ибо тот, кому повезет в этой попытке и кто доставит шляпу обратно, считается героем дня и вознаграждается дарами в виде наложниц и напитков.

На следующее утро, отправив Мануэла с прощальным посланием к Каньомбе, я вышел к поселку сеньора Гонсалвиша и прибыл туда после нескольких часов приятной прогулки.

Достигнув поселка, я испытал большое впечатление от его вида — вида чистоты и содержащегося в добром порядке селения. Войдя, я оказался в хорошо прибранном дворе. В нем находятся просторные товарные оклады и два небольших жилых дома, а палисад впереди отгораживает их от главного дома, который с одной стороны окаймлен великолепной рощей апельсиновых деревьев, покрытых плодами.

Меня встретил испанский мулат и правел в гостиную, где сидели двое сыновей сеньора Гонсалвиша и белый, который раньше был боцманом на португальском военном корабле. Комната меня поразила: пол дощатый, зеленые жалюзи на окнах, потолок из белой ткани, а стены оштукатурены и расписаны аккуратными узорами. А на столе, который был покрыт чистой белой скатертью, были расставлены все виды прекрасных яств.

Сеньор Гонсалвиш, старый джентльмен с очаровательными манерами, тепло меня приветствовал и, предложив мне не церемониться, пригласил к столу. Я не заставил себя уговаривать и вполне насладился наилучшей трапезой, какую вкусил за многие-многие дни. Все ныло отлично приготовлено, а хорошие сухари, масло и прочие «деликатесы из банок» дополнили плотный завтрак, который запивался vinho tinto[242], а затем — кофе.

После завтрака сеньор Гонсалвиш рассказал мне о себе и о своих делах здесь и провел меня по своему хозяйству. Некогда он был капитаном на корабле, но, устав от моря, поселился в Бие 33 года назад. Пробыв и Африке 30 лет, он возвратился в Лиссабон, собираясь мирно окончить там свои дни. Но его друзья прежних лет умерли, а он слишком стар, чтобы заводить новых; он никогда не чувствовал себя там хорошо и после трехлетнего отсутствия решил вернуться в Бие. Когда я нанес ему визит, он всего три недели как приехал.

Перед отъездом в Лиссабон у него был большой огород с европейскими овощами, и он выращивал виноград и пшеницу, которые росли чудесно. Но за время его отсутствия все было заброшено, и единственное, что оставалось, — это его апельсины, которые прекраснее, чем когда-либо виденные мной, и изгородь из роз высотой в 30 футов, бывшая сейчас в полном цвету.

Главную торговлю сеньор Гонсалвиш ведет слониной костью — с Джендже и воском — с Кибокве; и в целом торговля вполне прибыльна. Дважды он горел, все терял и бывал вынужден начинать дело заново на заемные средства, высокие проценты с которых одно время поглощали почти все его прибыли. Но теперь он свободен и не обременен долгами.

Каждая из шести деревень, которые ему принадлежат, выставляет караван. Один караван сейчас находился в пути под началом сына, другой — под руководством слуги. А еще два собирались вот-вот выступить. Сыновья Гонсалвиша недавно вернулись из Джендже и рассказали, что встречали английских торговцев с повозками, запряженными быками, и были с ними в самых дружественных отношениях[243].

Мы просидели после обеда долго, болтая и куря хороший английский табак. А затем мне предоставили комфортабельную спальню, и в первый раз после ночи, проведенной на борту «Пенджаба», я испытал удовольствие спать на простынях.

Как ни соблазнительны были здешние гостеприимство и удобства, я не мог себе позволить мысли о том, чтобы задерживаться, и решил выступить на следующее утро к поселку Жуана Феррейры, где я условился встретиться с основной группой своих людей.

Сеньор Гонсалвиш дал мне в дорогу бутылку бренди и несколько банок мяса, и мы расстались после двадцатичетырехчасового знакомства так, как будто были старыми друзьями.

Глава 12

Поселок Жуана. — Его официальное положение. — Открытая торговля рабами. — Дурной образец белого человека. — Колдун. — Предсказание судеб. — Амулеты. — Безотказное лекарство. — Оружие для Касонго. — Вероятные результаты. — Белмонт. — Жалкая работа. — Стадо буйволов. — Противодействие людей из Бие. — Любезность вождей. — Кутато. — Необыкновенная река. — Опасная переправа. — Подземные ручьи. — Лунги. — Я заподозрен в дурном глазе. — Колдун освобождает меня от подозрения. — Не заслуживающие доверия почтальоны. — Изготовление и починка одежды. — Португалец в закладе. — Празднество. — Попойка и буйство. — Высший вождь. — Ревматизм. — Взгляд на рай. — Визит к королю Конго. — Меня приютила и кормит жена премьер-министра. — Собственная хижина короля. — Его одеяние. — Под сильной охраной. — Пьяное совещание. — Размол зерна. — Моя борода возбуждает любопытство. — Голодные времена. — Гусеницы как деликатес

Простившись с сеньором Гонсалвишем, который высказал множество любезных пожеланий успеха, мы пересекли открытую саванну, по виду великолепно пригодную для выращивания пшеницы, и достигли поселка Жуана Баптисты Феррейры.

Он был полным контрастом тому поселению, которое мы только что покинули, будучи лишь самую малость получше, нежели поселок Алвиша. Но Жуан оказал мне самый сердечный прием, и я не замедлил оценить его любезность. Люди, которых я оставил в Комананте, дожидались здесь моего прихода, и я сразу же выдал им часть сукна, которое получил, чтобы они могли одеться для вступления в Бенгелу. А остаток я выдал им для покупки пайков на дорогу к побережью.

Жуан — это тот самый белый торговец, о котором я слышал, что он находился в стране Касонго и готовится к еще одному путешествию туда; ибо с того времени, как Жуан вернулся из Уруа, он посетил Джендже и обменял на слоновую кость тех рабов, каких получил от Касонго. В Джендже он (повстречал некоего англичанина, которого называл Джорджем, и подружился с ним самым тесным образом. В знак дружбы тот подарил ему винтовку и компас.

Из Джендже Жуан привел верхового быка, а из Бенгелы — осла; оба они хорошо его знали и ходили за ним как собаки. Это я воспринял как свидетельство того, что в натуре Жуана должно быть и что-то доброе. Я должен также признать, что ко мне и моим людям он выказывал большую любезность, и мне было бы жаль указывать на темные стороны его характера, если бы того не требовали интересы Африки.

Но — будь что будет, исполняй свой долг! Я принужден заявить, что он — кто угодно, но только не того сорта человек, какой должен, торгуя в Африке, производить хорошее впечатление. Он открыто занимается работорговлей, несмотря на то что исправляет по поручению португальского правительства должность окружного судьи; и рабов в цепях можно увидеть в его поселке. С моим знанием способов, какими добывают рабов, я мог лишь пожалеть, что среди первых европейцев, каких видят непросвещенные жители внутри континента, оказываются белые люди, которые могут таким образом пренебрегать чувствами себе подобных. Жуан мне рассказал «веселую» историю, как Касонго в честь его визита велел отрезать рабам руки и уши, и выразил намерение захватить к этому вождю около сотни кремневых мушкетов для обмена на рабов, совсем оставив мысль ходить туда за слоновой костью. Ее, говорил он, намного легче получить в Джендже, куда дорога сравнительно легкая и здоровая.

Пока я находился в поселке, Жуана посетил колдун. Его занятием служит предсказывать людям будущее по случаю путешествия в ставку Касонго; он также утверждал, что излечивает недуги и изгоняет злых духов. Колдуна сопровождали несколько приятелей, несших железные колокольцы, в которые бремя от времени ударяли маленькими кусками железа.

Явившись, колдун уселся на землю в окружении своих приятелей и затем начал монотонный речитатив. Он аккомпанировал себе, потряхивая погремушкой, сделанной из прутьев и имеющей форму (гантели, тогда как круг зрителей подпевал хором, ударяя в свои колокольцы или же, для разнообразия, ритмично хлопая в ладоши. Когда это кончилось, предсказатель был готов давать советы при условии, что те, кто к нему придут, согласны оплатить его предсказания вперед.

Главный инструмент для прочтения велений рока состоял из корзины, отделанной небольшими шкурками, с дном, образованным куском тыквы. Она была наполнена раковинами, маленькими фигурками людей, маленькими корзинами и пакетиками, содержащими амулеты, и набором разнообразной чепухи.

Метод гадания в чем-то следовал за манерой, принятой старыми дамами в более цивилизованных частях земного шара — теми, что воображают, будто могут увидеть будущее, напряженно глядя на осадок на дне чайной чашки. Когда требовался совет, корзину освобождали от ее содержимого, затем, услышав вопрос, колдун отбирал и клал обратно в корзину такие вещи, какие считал необходимыми. Затем он ловко вращал корзину и, тщательно осмотрев, как разместилось ее содержимое, выдавал самый важный ответ жаждущему этого ответа простаку.

Помимо предсказания судеб колдун также провел недурную торговлю талисманами и амулетами, без которых никакой африканец не считал бы себя в безопасности в дороге. на один талисман, как я заметил, был весьма широкий спрос, так как считается, что он предотвращает побеги рабов. Он состоит из большого рога, наполненного илом и корой, с тремя очень маленькими рожками, выступающими из открытого конца большого.

Я часто видел такие амулеты, принадлежащие людям Алвиша, которые помещали их в земле, рядом с жилищем хозяина в лагере, и постоянно умащали красной землей и маслом, дабы умилостивить духа, каковой, они полагают, существует внутри амулетов. Алвиш один из этих рогов привязал к своему флагштоку, но, я думаю, он масло для умащивания более употреблял на свои собственные нужды, нежели на нужды дьявола.

Когда колдун более не обнаружил «покупателей на амулеты, он предложил излечить всякий недуг, от которого только могло бы пострадать любое присутствовавшее лицо. Некоторым он в виде лекарства давал амулеты, но большинству предписывал отвары из различных корней и трав. Колдун также выказал себя сторонником массажа.

Основную статью торговли Жуана с Касонго составляют кремневые мушкеты и порох. И если у Касонго будет достаточное количество огнестрельного оружия, он, я не сомневаюсь, попробует пограбить караваны. Ибо, когда я шел через страну Касонго, он весьма склонен был заняться грабежом на большой дороге, но не располагал необходимой силой.

После дневной стоянки в поселке Жуана мы выступили к побережью в сопровождении артели баилунда, несших добро, принадлежавшее Алвишу и предназначавшееся для «продажи в Бенгеле. Было условлено, что староста этой партии будет моим проводником, а Мануэл — переводчиком между ним и мной.

Мы прошли Белмонт — несколько несоответствующим образом названный, ибо расположена эта «прекрасная тора» в ложбине, — а затем пошли по большим, похожим на меловые плато Англии холмам с очень малым количеством леса, исключая лишь окрестности деревень, которые все находятся в рощах высоких деревьев. Белмонт — это поселок Силвы Порту, чье имя хорошо известно занимающимся географией Африки; некогда Белмонт был равен размерами поселку сеньора Гонсалвиша, если не превосходил его. Но хозяин перестал путешествовать и поселился в Бенгеле, а поселок поручил присмотру рабов, и он соответственно пришел в большой упадок. Апельсиновые деревья одичали и не подрезаны, а то, что ранее было тщательно ухоженным садом, выглядело не лучше, чем дикая чаща перепутанных растений.

Дожди теперь начали идти регулярно, и в первом нашем лагере мы провели самую скверную ночь. Там почти не было травы и кустарника, из которых люди могли бы себе построить хижины, и в результате они оказались под непрекращавшимися потоками холодного дождя. Я провел ночь так же худо: моя палатка из травиной ткани настолько износилась и полна была дыр, что вода свободно проникала через нее. В палатке не было сухого угла, где я мог бы спать, так что скорчился на пространстве в два фута на два с куском прорезиненной ткани над головой.

Когда забрезжил день, дождь — прекратился, и мы смогли зажечь костер; тут я дал каждому по маленькому глоточку бренди, что мне подарил Гонсалвиш. После этого мы «выступили, и люди мои, пусть даже промокшие и жалко выглядевшие, «шли с легким сердцем.

Постепенно мы вошли в более пересеченную и лесистую местность с выступающими тут и там каменистыми холмами. На них построены деревни с каменными стенами и палисадами. Деревни на безлесных высотках, окруженные густыми рощами деревьев, сильно напоминали мне фермы на уилтширских холмах. Пересекая ровное плато, я увидел огромные стаи птиц, и мне указали на то, что сочли необыкновенно большой и быстро движущейся стаей. Я воспользовался биноклем, чтобы рассмотреть получше этот интересный объект, и тогда выяснил, что темное облако вызвано пылью и паром, поднимавшимися от большого стада буйволов, бешеным галопом мчавшегося на восток.

По дороге мы встречали много идущих от побережья групп жителей Бие, которые торговали с баилунда. Обычно они бывали пьяны и распущенны, а в некоторых случаях пытались грабить моих отстающих, так что от меня требовались большая предусмотрительность и известный такт, чтобы не ввязаться в серьезное столкновение с ними. Они утверждали, будто мы не имели права путешествовать по их стране, поскольку откроем дорогу для других чужаков и торговцев, а их лишим монополии.

Хотя эти люди выказывали свое недружелюбие, вожди деревень были любезны и вежливы, неизменно поднося нам горшки помбе. Отказываться от их гостеприимства было бы опасной политикой, и она бы уменьшила добрые чувства к нам. Но иной раз много времени терялось впустую из-за этих остановок, чтобы «освежиться».

Ночи теперь постоянно стояли дождливые, и мы испытали немало горестных ощущений. Но, будучи близок к окончанию своего маршрута, я склонялся к тому, что-бы легко смотреть на любые заботы. А в дополнение к тому, что мы постоянно оставались мокрыми, у нас плохо было с продовольствием. Ибо жители из-за регулярных своих сношений с побережьем завалены тканью, и и обмен на провиант им нужны только порох или агуардиенте. Ни одной из этих статей торговли мы не имели и потому частенько вынуждены бывали оставаться голодными.

18 октября мы переправились через Кутато, необычнейшую реку, образующую границу между страной баилунда и Бие. Мы перешли по мосту, в то время находившемуся под водой, а сила течения была так велика, что несколько человек смыло, и они спаслись, лишь уцепившись за кусты на берегу. Добравшись до другого берега, мы, однако, очутились на острове, расположенном посреди многочисленных стремнин и водопадов, бьющих из скалистого склона холма. На первый взгляд трудности переправы казались почти непреодолимыми. Но через какое-то время мы все же обнаружили места, где можно перепрыгивать со скалы на скалу, а дальше перебраться (вброд через стремнины по узким карнизам, держась за веревки из лиан, протянутые для этой цели с берега на берег. Один неверный шаг или обрыв лиановой веревки были бы роковыми, так как ничто не могло бы спасти человека: его бы растерзало в клочья среди скал ниже по течению. Поток внизу был около 60 ярдов шириной, очень глубок и мчался как в шлюзе. Впоследствии я услышал, что нас считают величайшими счастливчиками из-за того, что мы переправились без потерь, потому что в это время года люди часто гибнут при попытке переправы. И нередко необходимо бывает ждать неделю или две, пока переход станет доступен.

При взгляде назад с другого берега открывается самое восхитительное зрелище. Масса воды вырывается из отвесного склона холма; скалы и маленькие, поросшие кустами островки дробят ее на пенящиеся каскады.

Мы прошли множество мелких ручьев, какое-то расстояние текущих в подземных каналах. Они бегут среди свободно лежащих камней, которые покрыты землей и растительностью; подземная часть их течения иногда имеет в длину каких-нибудь 40 ярдов. Но в некоторых случаях они, видимо, вовсе исчезают и, вне сомнения, способствуют «притоку той воды, что образует «взрыв у Кутато».

На следующий день мы пришли в деревню Лузги — место жительства главы тех баилунда, которые были вместе со мной, — и остановились, дабы дать им возможность заготовить продовольствие для дороги в Бенгелу. Мне сказали, что это займет три дня, так что я решил распорядиться построить хижину, вместо того чтобы оставаться в своей протекающей палатке. Люди также устроились с удобствами: дерева и травы для постройки лагеря было достаточно.

Теперь заболела жена старосты моих баилунда, и он с весьма достойной уважения супружеской привязанностью, слышать не хотел о том, чтобы ее покинуть до того, как она поправится. Поскольку такое устройство дел было особенно неудобным, я попробовал было убедить старосту не придерживаться этого решения, но, к своему удивлению, обнаружил, что меня подозревают в «дурном глазе»; и меня обвинили в том, что я околдовал женщину, посмотрев на ее мужа.

Хотя столь ужасное бедствие, казалось бы, вызывается косвенным методом, в это вполне поверили, и был доставлен колдун, дабы высказать свое мнение о моем «глазе». По счастью, тот заявил, что во взгляде моих глаз нет ничего недоброго и старосте надлежит во всем мне помогать, а по прибытии в Бенгелу он увидит, что у меня щедрая рука. Этому скрытому призыву к моей щедрости нельзя было противиться, да я и не мог ощутить ничего, кроме благодарности к колдуну за его благоприятное суждение обо мне, когда я состоял под подозрением. Итак, я дал ему кусок сукна из скудного своего запаса, который сократился теперь до четырех ярдов.

Тогда брат проводника, выразившего решимость остаться для ухода за больной, вызвался провести нас к Бенгеле, но ему нужно было приготовить себе продовольствие.

Вождь Лунги по имени Меньи Хомбо был в свое время помбейру у сеньора Гонсалвиша. И хоть он прекрасно знал о моей неспособности как-то отдарить его за выказанную любезность, он был очень гостеприимен» ежедневно принося нам пиво и подарив мне козу помимо еще одной для моих людей.

Здесь я получил неприятное известие, что письма и карта, которые я отправил вперед, не доходя Бие, сейчас были недалеко от меня. Оказалось, что, когда документы прибыли в Комананте, Мануэл сразу же отослал их Жуану, который поручил их двум скороходам для доставки на побережье. Эти достойные люди прибыли в деревню рядом с Лунги примерно за две недели до меня, но, повстречав нескольких дружков, только что возвратившихся из Бенгелы с большим запасом агуардиенте, остались там с ними. По их мнению, таким случаем не следовало пренебрегать; и с момента своего прибытия они проводили время в состоянии непрерывного опьянения. Я немедленно послал за письмами, и мне посчастливилось получить их назад. После этого опыта я заключил, что лучше будет быть самому себе почтальоном.

За время пребывания в Лунги случилась мало достойного упоминания. Главным занятием людей было изготовление одежды сколько-нибудь единообразной формы для вступления в Бенгелу, и мне приходилось зорко следить за ними, так как они весьма склонны были к тому, чтобы увильнуть от своей работы, а материал, что я им выдал, пустить на выпивку.

В один прекрасный день, когда я писал у себя в хижине, я с удивлением услышал, что в лагерь явился белый человек и желает меня видеть. Я не мог себе представить, кто бы это мог (быть, так как мне рассказывали, что в стране нет белых торговцев, за исключением Жуана и Гонсалвиша.

Оказалось, что посетитель мой — молодой португалец, который вместе с двумя компаньонами прибыл сюда торговать, получив в Бенгеле немного товаров в кредит. Однако его партнеры столь жестоко поссорились, что от слов перешли к делу, и один из них, ударив ножом и убив другого, сбежал со всеми товарами, а этого парня оставил ни с чем.

Теперь тот находился «в закладе» у вождя деревни, где он оставался, и ему не разрешалось уйти, поскольку купец, который авансировал товары для первой попытки, отказался предоставить ему что бы то ни было еще, пока должник ему не заплатит. Это насильственное задержание не очень беспокоило португальца, ибо туземцы его содержали с удобствами и хорошо за ним присматривали, и не заметно было, чтобы он имел какое-то желание быть извлеченным из заклада.

Наконец баилунда заготовили свое «продовольствие» но, так как вождь Лунги сказал им, что на следующий день состоится важное празднество, они отказались выйти, стремясь получить свою долю в обусловленном обычаем круге потребления помбе.

Я пошел посмотреть это действо и под огромным баньяновым деревом во внешней части деревни обнаружил в полном разгаре пение, танцы и выпивку. Мужчины и женщины танцевали вместе, их неприличные движения сопровождали непристойные песни, и вся сцена была вольна почти до невероятия.

Вождь, который был сравнительно трезв, пребывал во внутренней усадьбе, затененной большими деревьями и бесплодными бананами вроде тех, что были в ставке Каньомбе. Одна сторона усадьбы доходит до вершины почти отвесного спуска, откуда открывается очаровательный вид. Вождь сообщил мне, что, вследствие того что побывал на службе у Гонсалвиша, он не имеет желания присоединяться к оргиям — таким, как те, которой я был свидетелем; но добавил, что бессилен их предотвратить, потому что, если людей лишить их выпивки и танцев, они бы взбунтовались и убили своих правителей.

У меня было много хлопот с выходом отсюда, поскольку многие мои люди страдали от ревматизма и опухших рук и ног, что вызвано было сыростью и холодом. Бедный малыш Джеко и мужчина по имени Якути не в состоянии были ходить, и пришлось устраивать носилки для их переноски.

Почти сразу же после выхода мы попали на скалистые холмы, среди которых мчались по своим неровным руслам бурные ручьи с водопадами высотой от 20 до 30 футов; хрустальная вода сверкала в солнечных лучах, падая со скалы на скалу. Большие древовидные папоротники росли по берегам, а среди кустов встречались мирт и жасмин; в сырых же расселинах скал расцветали разнообразные красивые папоротники, похожие на адиантум[244] и прочие нежные сорта.

По мере того как мы продвигались дальше, пейзаж делался все красивее, и в конечном счете мне пришлось остановиться и предаться наслаждению тем видом, который открылся передо мной. Я ограничусь тем, что окажу: ничто не может быть более прекрасным, чем эта зачаровывавшая картина, этот взгляд на рай. Описать его было бы невозможно. Ни поэт со всем богатством словесной образности, ни художник, даже сверхъестественно гениальный, не смогли бы пером или карандашом воздать должное стране баилунда.

На переднем плане лежали поляны — в лесистой чаще их сменяли небольшие холмы, увенчанные рощами и крупных деревьев «английского» вида, которые дают приют деревням с желтыми соломенными крышами; виднелись шамбы, или поля, со свежей зеленью молодых растений и живо контрастирующим с ней красным цветом свежевзрыхленной почвы, сверкающие на солнце быстро бегущие ручьи. А дальше — горы с бесконечным и приятным разнообразием форм, постепенно исчезающие вдали, пока не сольются с голубизной неба. Наверху плыли кудрявые белые облака. В воздухе раздавались, нарушая тишину, жужжание пчел, блеяние коз и крики петухов.

Когда я лежал под деревом в беспечном созерцании красот природы в этом излюбленнейшем ею месте, всякие мысли об еще предстоявших трудах исчезли у меня из головы. Но от моих прекрасных грез меня грубо пробудило появление груженого каравана с ворчащими, орущими и сгибающимися под своей ношей людьми. Так мечты о волшебной стране были рассеяны, и возвратились реальности моего труда с его усилиями и заботами.

Этим вечером мы устроили лагерь в лесу. Свободное пространство пришлось буквально вырубать из массы сладко пахнущих лиан, которые увешивают деревья.

Здесь я вновь разделил караваи на две части, поскольку необходимо было нанести визит Конго, вождю баилунда, в Камбале, а мне сообщили, что было бы неполитично явиться в сопровождении всех своих людей. Поэтому я отобрал четверых моих, включая Джуму и Мануэла, и начальника носильщиков-баилунда с тремя его ближайшими помощниками, а остальному отряду предоставил идти по прямой дороге к следующему лагерю, давая таким образом инвалидам, число которых упорно возрастало, два коротких перехода и хороший отдых.

Камбала расположена на скалистом холме посреди лесистой равнины, окруженной грядами холмов. Вход в селение находится на гладкой гранитной плите, затем через два или три палисада нас «провели в огороженное место, где стояли четыре хижины, каковыми нам и предложили воспользоваться.

Хижины прилепились к скалам самым диковинным способом: используется любой выступ, на котором можно строить. Таким образом, ближайший сосед обычно оказывается либо у вас над головой, либо под ногами. Из трещин растут довольно крупные деревья, рядом с хижинами посажен табак, а палисады покрыты цветущими лианами.

Несколько главных советников Конго приветствовали нас по прибытии, но задача развлекать легла главным образом на плечи жены премьер-министра; сам он отсутствовал по важному делу. Хозяйка наша принесла для моих людей много каши и сушеной саранчи, а несколько жителей, придя к нам с визитами, доставили каждый по горшку помбе.

Я стремился получить у короля Конго аудиенцию пораньше, а также и уладить дело подходящим подарком. Я принес было для него винтовку, но люди короля благоразумно предпочли бывшую у Мануэла старую кремневку; за нее я и отдал тому снайдер. Дворцовые служащие устроили так, что я должен был бы увидеть короля на следующий день, но мне удалось отклонить эту задержку, и свидание наше было назначено на послеполуденное время.

Когда настал час приема, нас отвели на самую вершину холма, где на небольшой ровной площадке располагаются хижины короля и его главной жены. Позиция эта неприступна со всех сторон, кроме той, с которой мы подходили, и окружена тяжелым палисадом. По пути туда мы прошли не меньше 13 рядов палисада, а тропа в некоторых местах была так крута, что нам пришлось воспользоваться руками, чтобы по ней вскарабкаться.

Непосредственно перед тем, как подойти к королевской усадьбе, мы остановились около открытой хижины с большим колоколом, в который люди, стоявшие на страже, позвонили, дабы дать знать о нашем прибытии; там мы подождали, пока от Конго не было получено разрешение идти дальше. На этом посту караул несут днем и ночью, чтобы не дать кому бы то ни было приблизиться без надлежащего предупреждения. И этот же пост — арена, избранная для казней, каковые раньше, как я слышал, были довольно часты, хотя варварская практика калечения здесь и неизвестна.

Спустя некоторое время мы получили разрешение войти в королевскую резиденцию и обнаружили несколько скамеек, размещенных вокруг древнего кресла, которое служит троном короля Конго; в эту группу поместили и мой стул.

Затем вошел Конго, одетый в поношенную и сильно вылинявшую униформу, с огромной потрепанной треуголкой на голове; так как был он весьма стар и находился под сильным воздействием напитков, ему помогали идти и усаживали на трон. Я вышел вперед и обменялся с ним рукопожатием, но очень сильно сомневаюсь в том, чтобы он имел ясное представление, кто бы мог быть этот посетитель.

Несколько сановников начали беседу со мной, заметив, что все, что они говорят, надлежит понимать как собственные слова короля; но в действительности его голос имеет весьма мало веса в делах. Как обычно, они утверждали, что Конго — величайший вождь в мире. Подведя меня к проему в палисаде, чины двора заявили: окружающая страна пребывает-де под властью Конго. Они указали на несколько деревень, рассыпанных по лежавшей у наших ног равнине, как на те деревни, которые снабжают жителей Камбалы продовольствием. Ружье было затем преподнесено в надлежащей форме, и мы распрощались.

Возвращаясь к себе в хижину, я прошел мимо группы женщин, которые толкли зерно. Они не употребляют пестов и ступок, а толкут зерно на отполированной поверхности гранитной скалы, стоя во время работы на коленях и используя небольшие колотушки в виде изогнутого куска твердого дерева.

Когда мы добрались до своих жилищ, там уже была жена премьер-министра с дополнительными порциями каши и саранчи для моих людей и с курицей для меня. После захода солнца нас предоставили самим себе, и мы провели, несмотря на сильный дождь, приятную ночь, ввиду того что хижины оказались непроницаемыми для воды и ветра.

Наутро наша хозяйка вновь ожидала нас с завтраком и пожелала всем нам доброго пути. За свое гостеприимство она меня попросила прислать из Бенгелы маленький латунный колокольчик — скромная просьба, которую я удовлетворил, выслав полдюжины вместе с кускам хорошего сукна, достаточным для того, чтобы надолго ее осчастливить. Исходя из ее внешности, которая решительно располагает к себе, я думаю, что в жилах ее есть какое-то количество белой крови; к тому же она и светлая, как мулатка.

Много любопытства возникало здесь по поводу моей бороды; несколько странных историй распространяли те, кто меня видел и считал эту растительность на лице заслуживающей упоминания особенностью.

Мы оставили Камбалу через те же ворота, в какие вошли (я полагаю, это единственный способ попасть в селение или выйти из него, настолько ревниво охраняется скалистая крепость короля Конго), и вскоре затем заметили необычный пик, выступающий вверх посреди холмов, более неприступный, нежели гора Питер Бот на Маврикии. Он имеет форму огромной гранитной призмы, и его туземное название Темба Луи, означающее «чертов палец», соответствует его виду.

Близ нескольких селений на дороге пасся скот, а жители выглядели благополучными. Всем нам предлагали выпить, но муки было не достать иначе как в обмен, и нужда в необходимом продовольствии заставила меня начать потуже затягивать пояс.

После полудня мы встретились с остальной частью нашего отряда и нашли Джеко и Якути снова способными ходить, хотя заболели несколько других. По словам Бомбея, Якути умер было во время перехода, а его в виде погребения выбросили в джунгли, после чего он ожил и сразу же смог идти.

В этом лагере к нам присоединилось много баилунда, направлявшихся в Бенгелу с мукой для обмена на агуардиенте. У одного ив них я заметил в корзине множество крупных коконов; когда я его спросил, зачем они, юн разрезал один, показал гусеницу, все еще шевелившуюся внутри, и, положив ее в рот, проглотил, смачно причмокнув губами. Гусеницы в этой стадии развития, как мне рассказали, считаются деликатесом.

Теперь, когда весь караван был собран целиком, я нерил, что мы сможем достичь побережья без дальнейших задержек. Ибо вследствие нашей стоянки в Лунги люди уже истратили много своей ткани; и, если только мы не рванемся вперед, было вероятно, что в пути нам придется пережить голодную лору. Я надеялся, что в этих условиях люди сами увидят необходимость движения, пусть даже только ради себя же самих, но был обречен на разочарование.

Глава 13

Моя павшая духом команда. — Туземные мосты. — Плохая погода. — Упадок сил у моих людей. — Пропажа человека. — Остался на обочине дороги, — Страшная ночь. — Поиски отставшего. — Задержка опасна. — Отставший пришел. — Он безнадежен. — Его смерть и погребение. — Саранча. — Работорговля на побережье. — Способ погрузки. — Мои носильщики ослабели. — Я оставляю палатку, лодку, кровать и прочее. — Бросок к побережью. — Самый высокий наш лагерь. — Пестрые зонты. — Поселок мулатов. — Водопады. — Многочисленные караваны с побережья. — Их торговля. — Продовольствия не осталось. — Поиски лагеря. — Смертельно измучен — Томительный переход. — Скелеты жертв работорговцев. — Голод и истощение. — Океан. — Оставляю позади измотанных людей. — Завершающее усилие. — Заболеваю цингой. — Помощь! — Добрый самаритянин. — Приют отдохновения

Еще одна горестно сырая и дождливая ночь, по-видимому, лишила моих спутников той энергии, какая у них оставалась, а сверх того тащиться на переходе и впрямь было тяжело. Вместо того чтобы держаться как мужчины, которые почти выполнили трудную задачу, они выглядели и двигались подобно похоронной процессии. Расстояние было невелико, но времени переход занял ужасно много, а добравшись до места стоянки, люди были слишком упавшими духом, чтобы как следует построить себе хижины, хотя собирался дождь. Прочие, те, кто отстал, достигли лагеря лишь после наступления темноты.

По пути мы прошли Кукеви[245] — большую реку, впадающую в океан у Нову-Донду, а также один из ее притоков — Кулели, помимо многочисленных ручейков и ручьев. Через обе эти реки мы переправились по мостам, построенным на сваях, вбитых в дно потока; на других столбах, привязанных поверху, уложены более мелкие шесты и ветки, образующие пешеходную дорожку. Когда их впервые укладывали, то крепили к поперечинам завязками, но завязки сгнили, и вследствие этого мосты предоставляли ногам весьма ненадежную опору. Мост через Кукеви имеет больше 100 футов длины и 12 футов ширины, являясь наиболее заслуживающим одобрения образчиком постройки необразованных туземцев.

Угроза дурной погоды оправдалась ночью, и наутро новые люди заявили, что не в состоянии нести свои грузы. Один был слишком болен, чтобы идти, и с большим трудом удалось мне найти для него носильщиков. Значительная доля этой болезни вызвана была, несомненно, нуждой в укрытии, и я решил остаться в хвосте каравана, дабы помешать людям отставать и задерживаться в пути, вместо того чтобы торопиться к лагерю. И тягостное же у меня было время на этом переходе, длившемся девять с половиной часов, потому что больше четырех часов было потрачено впустую, чтобы погонять людей!

Мы проходили через разрыв в гряде лесистых гор с деревнями, громоздящимися на их вершинах или угнездившимися среди деревьев на крутейших склонах — так, чтобы их легко было оборонять; в долинах же находились большие плантации каосавы и маиса. Туземцы, видимо, очень трудолюбивы и вкладывают в свою работу больше энергии, нежели мне случалось видеть долгое время. Мужчины и женщины деловито готовили поля для нового урожая, а другие попарно бодрой рысью таскали в деревни огромные корзины с кассавой, подвешенные к шестам. Среди них оказался мужчина, говорящий по-португальски. Он подошел осведомиться, кто мы такие, и дал людям несколько корней сладкой кассавы.

Теперь прямо перед нами виднелись другие холмы всех вообразимых видов и форм, справа же от нашей дороги резко обрывалась часть той гряды, что мы прошли. Ее вид напомнил мне северную сторону Гибралтарской скалы; на вершине — находится деревня начальника округа, в которую никогда не допускался ни один чужой.

У подножия этого холма, называемого Хумби, несшие больного стали и заявили, что они совершенно не в состоянии нести его дальше, хотя для этой работы я отрядил семерых, с тем чтобы они могли все время сменять друг друга. К счастью, лагерь был рядом, так что я позволил носильщикам и их ноше оставаться здесь и, поспешив вперед, послал им на помощь других, более свежих людей.

Несмотря на все мои старания подогнать хвост каравана, пропал человек по имени Маджуто. Выяснилось, что он предложил еще одному оставить дорогу и спрятаться в джунглях, чтобы отдохнуть и выспаться, заметив при этом, что ежели я их увижу лежащими на дороге, то заставлю идти вперед. Второй парень отказался, но отпустил Маджуто, никому об этом не рассказав, пока не добрались до лагеря.

Когда я услышал об отсутствии Маджуто, начинало темнеть и пошел сильный дождь, что делало бесполезными мысли о посылке людей на розыски. Но я решил устроить дневку и выслать поисковую партию, если Маджуто не появится до утра.

Из всех грустных ночей, какие я правел, эта была наихудшая. Шел такой сильный дождь, что почва превратилась в полужидкую грязь, а моя палатка, казалось, даже и не пробовала задерживать влагу. К тому же я сильно беспокоился о несчастном Маджуто, ибо, зная, что он болен, я очень боялся, что такая ночь — без пищи, огня и крова — его погубит.

Как только забрезжил день, я уговорил некоторых баилунда и самых свежих своих людей выйти на поиски бедного малого, в то время как прочие пошли добывать еду. Опыт этой ночи заставил меня принять решение о том, что, если возможно, всем нам перед сном нужно обеспечить себе больший комфорт; соответственно я построил себе хижину и проследил, чтобы люди укрылись надлежащим образом. Появление солнца также дало нам возможность просушить немногие наши пожитки, и скоро мы смогли придать лагерю сколько-нибудь жилой вид.

В течение дня пролетело несколько стай саранчи; отдельные были настолько густы, что закрывали солнце; мои люди радостно ухватились за возможность оберечь какое-то количество ее для еды.

Обе партии, высланные утром, вернулись во второй половине дня. Фуражиры добыли немного продовольствия, включая курицу, за которую отдали два ярда сук на из четырех, что у меня были. Но те, кто разыскивал Маджуто, (пришли, не увидев его следов и не услышан о нем ничего, хоть они и дошли назад до места, где он покинул дорогу, и расспрашивали каждого (местного жителя, которого встречали.

Было 4 часа, и снова пошел сильный дождь; в этот день никакие дальнейшие поиски не были возможны. Но я принял решение, что, если за это время о Маджуто ничего не будет слышно, я сам с теми людьми, что отдыхали в лагере, предприму тщательный поиск. Если же он окажется безуспешен, я намеревался договориться с вождем соседней деревни, чтобы Маджуто, если он найдется, отправили на побережье. Дальнейшая задержка движения угрожала закончиться катастрофой, ибо с каждым днем люди слабели и я боялся потерять многих, если буду мешкать в пути.

Все страхи по поводу участи отставшего утихли с его приходом в 7 часов; был он мокр, жалок и более похож на мертвого, чем на живого, ничего не евши с момента, как оставил караван. Я поручил его заботам нескольких его дружков и увидел после массажа высохшим и устроенным настолько комфортабельно, насколько обстоятельства это позволяли в нашем случае. Но бедняга был уже неизлечим и умер несколько часов спустя.

Мануэл мне сказал, что если баилунда услышат о смерти Маджуто (они, к счастью, были в другом лагере), то с нас потребуют уплатить вождям крупный штраф, прежде чем мы его похороним. Поэтому мы осторожно и тихо принялись за работу при свете костра и, выкопав могилу в одной из хижин, рассыпали землю вокруг горстями. Затем мы похоронили бедного малого по магометанскому обряду; один из его единоверцев прочитал молитвы, и землю насыпали над могилой так, чтобы изобразить лежанку, покрытую травой. А один из носильщиков лег на нее на час-два, дабы придать лежанке использованный вид.

Хорошо, что мы приняли эти предосторожности, потому что до того, как мы выступили, в наш лагерь явились посетители, и, будь там какие-нибудь заметные признаки могилы, у нас были бы неприятности.

Вскоре после выхода из лагеря мы обнаружили стаю саранчи, которая села ночью накануне и была теперь настолько вялой от холода, что ее можно было стряхивать с деревьев и собирать в любых количествах, каковым обстоятельством — мои голодные люди и не замедлили воспользоваться.

Саранча покрыла деревья необычнейшим образом: каждый сучок и каждая ветка, ствол невысоко над землей — все было целиком завернуто в нее. Во многих местах толщина слоя была в два и даже в три насекомых. Когда солнце начало пригревать сильнее, саранча принялась шевелить крыльями, не покидая деревьев и издавая звук, похожий на журчание воды. Затем более сильные начали двигаться, и меньше чем через полчаса все они улетели.

Много туземцев деловито занимались сбором насекомых и даже срубали приличного размера деревья, покрытые ими, чтобы обеспечить себя этим деликатесом.

В этот день на движение потрачено было лишь два с половиной часа, хотя в пути мы пробыли шесть часов: но один из людей, не задумываясь о грустной судьбе Маджуто, отстал, скрылся и находился в отсутствии до вечера.

Теперь, пожалуй, часто встречались караваны с побережья. Но поскольку состояли они главным образом из туземцев и им же принадлежали, от них нельзя было узнать новостей. Утром нам встретился небольшой отряд людей сеньора Гонсалвиша; они утверждали, будто в Бенгелу не позволяют — более пригонять рабов и что всех, недавно туда доставленных, освободили, а импортеров наказали. Это была неожиданная и неприятная весть для Мануэла и сопровождавших меня баилунда; их лица сразу же заметно вытянулись.

Мануэл только накануне сообщил мне, что рабов все еще вывозят с побережья, особенно из Мосамедиша. Он сказал, что рабов содержат в готовности к погрузке, хотя и рассеянными по городу малыми партиями, вместо того чтобы их держать в бараках, как прежде; пароход заходит на час-два, грузит рабов и сразу же уходит. Я стал расспрашивать о порте назначения, но Мануэл не мог мне дать никаких сведений по этому поводу[246]; да он, впрочем, был слишком невежествен для того, чтобы много знать о внешнем мире.

После того, что показал этот день, я увидел, что способность моих людей совершать переходы становится все хуже и хуже и что надобно предпринять какие-то решительные шаги, или же караван никогда не достигнет побережья, отстоявшего теперь всего на 126 географических миль[247]. Более 20 человек жаловались, что не могут идти на дальние расстояния или же нести что-либо. Все кричали об опухших ногах, неповорачивающихся шеях, ноющих спинах и пустых желудках.

Прибегнув к помощи своей трубки, я просидел в размышлении полчаса, а затем принял решение о мерах, какие надлежит принять. Оно сводилось вот к чему: бросить палатку, лодку, кровать и все прочее, за исключением инструментов, дневников и книг, и затем, взяв несколько отобранных людей, совершить форсированный марш к побережью, а оттуда выслать подмогу главному отряду. И едва решение было принято, как я стал действовать в соответствии с ним, ибо время нельзя было терять.

Мануэл забрал мои брошенные палатку и лодку и пристроил их у своего приятеля в близлежащей деревне. А наутро я выступил, дабы совершить бросок к побережью — с пятью своими людьми, Мануэлом и двумя из его людей, а также с баилунда, которые сказали, что могут идти в любом темпе; троих людей Мануэла я оставил проводниками для каравана. Сопровождать меня вызвались Джума, Самбо, Хамис Ферхан, Мариджани и Али бен Мшангама.

Снаряжение мое состояло из того, что было надето на мне, запасной рубахи, лары домашних туфель, одеяла, сковороды, оловянной кружки, секстанта, искусственного горизонта[248] и письменных принадлежностей. В целом это составило груз в 20 фунтов, который в пути передавался от человека к человеку. Личные мои запасы продовольствия и товаров на дорогу состояли из половины курицы, полученной в Лунги, небольшого количества муки и последних двух ярдов ткани.

Люди, пожалуй, были обеспечены получше, так как сукно, которое я выдал им при выходе из Бие, еще не было израсходовано, а Мариджани, — который, говоря по-португальски, выступал как переводчик, получил в подарок три куска ткани. Два из них я купил у него, чтобы оставить Бомбею на нужды каравана.

Мы двинулись с хорошей скоростью через пересеченную местность, но около полудня баилунда, которые похвалялись своим темпом, выдохлись, говоря, что не рассчитывали идти в таком ритме. Около 3 часов пополудни мы остановились в маленьком лагере, располагавшемся на обширном открытом плато, и устроились так удобно, как смогли, воспользовавшись текущим у подножия холмов ручьем для того, чтобы насладиться кушанием. После напряженного марша у меня ныло все тело, но Джума был знатоком массажа и снял с моих мышц какую-то долю судорог.

Этот лагерь был наивысшей точкой на всем нашем маршруте, находясь на 5800 футов над морем, а прилегающие холмы имели, должно быть, футов на 800 больше.

Здесь мимо нас прошел большой караван баилунда с побережья. У многих из них были зонты, которые смогли бы соперничать с рубищем Иосифа Прекрасного в разнообразии цветов: каждый клин имел различный оттенок. В одном зонте порой можно было найти красный, розовый, зеленый, желтый, синий, лиловый и белый цвета. Большое число носильщиков тащило пустые жестянки из-под парафина, и для меня было большой загадкой, как их используют.

На следующий день мы встали чуть свет. Я был так голоден, что не смог удержаться и прикончил остатки своей курицы, хоть и хорошо сознавал, что едва ли могу надеяться еще раз попробовать вкус мяса между этим лагерем и побережьем. Оставив стоянку, мы проделали постепенный подъем и, пройдя через разрыв в холмах, обнаружили перед собой крутой и почти отвесный спуск, по которому опускались наподобие коз, прыгая с камня на камень. Теперь начал жаловаться на усталость Хамис Ферхан, мой оруженосец, и мне пришлось избавить его от своей винтовки и патронов, дав дробовик.

Внизу этого спуска нас встретил еще один караван с яркими зонтами и пустыми парафиновыми банками; его вожатые выразили великое удивление, обнаружив белого человека со столь немногими спутниками, да еще пешего. Изумление их еще более возросло, когда им рассказали, откуда мы вышли накануне, и они заявили, что никогда раньше не слыхивали, чтобы люди за день покрывали такое расстояние. Но нам еще предстояли более трудные переходы.

Не успели мы достигнуть этой долины, как нужно было начинать подъем на новые холмы. Дойдя до их вершины, мы оказались выше других гряд, лежавших перед нами. Их гребни пронзали облака, висевшие у нас под ногами.

Южнее в стороне находился расположенный на небольшой горке поселок; это было обиталище колонии мулатов, рожденных от сожительства белых с туземками. Обычно эти мулаты имеют какую-то небольшую собственность; но, будучи не в состоянии сохранить сколько-нибудь видное положение в среде белых на побережье и слишком гордые, чтобы свободно смешиваться с черными, они поселились здесь. Мне сообщили, что живут они в мире и комфорте и, располагая большим количеством рабов, время от времени отправляют торговые караваны.

Вновь спустившись, мы прошли через глубокое ущелье со склонами, покрытыми деревьями. Изящные формы и легкая листва диких финиковых пальм хорошо контрастировали с более темной и тяжелой сенью акаций. Из середины этой массы спутанных деревьев вырывался водопад и сплошной скатертью ниспадал в скалистый бассейн в 70 или 80 футах внизу, осыпая тучей брызг деревья и папоротники кругом. А оттуда вода серией более мелких водопадиков соединялась с рекой, мчащейся посередине ущелья.

Теперь мы были на плоской равнине, покрытой лесом без подлеска. И когда мы собирались войти в этот лес, я заметил могилу, состоящую из кучи свободно лежащих глыб гранита с воздвигнутым в головах грубым и массивным деревянным крестом. Мне сказали, что это могила дочери майора Коимбры (отца Коимбры), которая вышла за Саида бен Хабиба и умерла здесь при родах. После ее смерти Саид бен Хабиб вернулся в поселок ее отца в Боа Вишта и женился на ее сестре, явно решив иметь свою лучшую половину с неким количеством европейской крови в жилах.

На этом переходе мы повстречали не меньше десяти караванов с побережья, насчитывавших от 70 до 80 человек каждый. Натружены они были главным образом небольшими мешками соли и бутылками и бочонками агуардиенте, которые купили в Бенгеле.

Ручей, текущий через илистое болото, к которому мы подошли около полудня, предоставлял возможность искупаться. И мы сделали привал, чтобы насладиться купанием, отдыхом и куском пресной лепешки, дабы утолить свой голод. Возобновив движение, мы вступили в довольно лесистую пересеченную местность с многочисленными потоками и ручейками, с обнажениями и обширными плитами гранита. С высокого холма мы увидели гряды гор, по-прежнему лежавшие перед нами, тогда как у наших ног находилось приличное место для лагеря, где мы решили остановиться. Перед нами была река Баломба 80 футов шириной и глубиной по грудь, быстро текущая на северо-запад и в конечном счете впадающая в океан самостоятельно на небольшом расстоянии к северу от Бенгелы.

Мимо нас продолжали идти караваны, направлявшиеся от побережья, и почти все, какие мы видели в течение дня, торговали только между страной баилунда и побережьем. Из Баилунды они доставляют кукурузную муку и кассаву, которыми кормят рабов в Бенгеле, а в обмен получают соль, агуардиенте и иногда сукно. Тюки у них легкие, и идут они быстро, бывая в отсутствии из дома в Баилунде не более чем примерно три недели. Во время этих переходов люди почти полностью живут на выпивке: они никогда не едят больше горсти-двух каши в день. Тем не менее работают они, видимо, хорошо и вполне процветают. С этими караванами женщины не ходят, ибо благодаря краткости срока пребывания каравана в пути хозяйственные дела удается устраивать и без них.

В этот день мы совершили трудный одиннадцатичасовой переход и были весьма рады расположиться лагерем. Высота лагеря была 3870 футов над уровнем моря, почти на 2000 футов ниже места предыдущей нашей стоянки и более чем на 2000 ниже самой высокой точки, какую мы прошли во время марша в этот день. После доброго массажа Джумы — «Пятница», звал я его, так как «джума» на суахили значит «пятница», — я улегся, чтобы насладиться честно заработанным сном.

В 5 часов на следующее утро мы снова были в пути. Переправившись через Баломбу, проходили мимо каких-то (возделанных полей и деревень, взгромоздившихся на небольших скалистых холмах. Хижины столь точно соответствовали цвету красных песчаниковых скал, что я бы их не заметил, если бы не завитки дыма, поднимавшиеся в утреннем воздухе. Мы шли дальше, вверх и вниз, пока не достигли ровного пространства между двумя горами.

Здесь было много полей, так как низина очень плодородна, и сахарный тростник, кукуруза и табак росли в изобилии. Мы попытались уговорить несколько человек, работавших на полях, снабдить нас продовольствием, но они отказались вступать с нами в какие бы то ни было коммерческие сделки.

Уйдя от этих необщительных туземцев с пустыми руками, мы вскоре затем встретили крупный караван с двумя подобиями флагов; его арьергард образовывали несколько человек в шляпах и сюртуках. У них был большой запас агуардиенте, и кое-кто явно занимался этим утром облегчением своих запасов, сделавшись весьма нахальным и склочным. Поначалу они попытались нас оттеснить с дороги, а после этого вообще держали себя по отношению к нам очень скверно. Один малый намеренно налетел на меня, тогда я столь же намеренно, хотя внешне и случайно, подставил ножку и заставил его растянуться со своей ношей, чтобы дать понять: ему нечего надеяться, что все будет так, как ему хочется.

Мы продолжали движение примерно до 2 часов, когда Мануэл заявил, что, раз мы находимся рядом с деревней, вождя которой он знает, нам нужно остановиться, чтобы достать муки — наш запас почти исчерпался. Так как точное местоположение этой деревни было неизвестно, я подумывал о рассылке во всех направлениях поисковых групп, чтобы ее разыскать, когда примерно в сотне ярдов раздался плач ребенка, и при движении на звук деревня была обнаружена. Хотя она находилась прямо рядом с нами, ее полностью скрывали деревья и скалы.

Нам удалось добыть немножко муки, а вождь принес мне в виде презента немного маиса и калебасу с помбе — самым кислым, какое только возможно. Вождь выразил сожаление, что не слышал о моем ожидавшемся визите, так как тогда он бы преподнес мне что-нибудь подобающее, но сейчас у него нет ничего приготовленного.

Двигаясь снова вперед и пройдя несколько огромных глыб гранита, мы достигли более ровной местности, довольно лесистой и хорошо обводненной. Мы догнали два каравана, шедших в сторону побережья, и даже сумели их обойти после довольно долгого движения бегом, ибо им вовсе не нравилось быть побитыми белым человеком в своей профессиональной сфере.

Как раз перед закатом мы оказались посреди стаи саранчи, которая садилась, и мои люди хотели ее собирать. Но стоянка все еще была на некотором расстоянии впереди, и я знал, что мы слишком устали и утомлены, для того чтобы тронуться еще раз этим вечером, если только остановимся. Лагерь, который мы решили занять, был расположен на обширной открытой равнине с отдельными гранитными глыбами — их называют Кутве я омбва — «собачья голова», но, когда мы пришли, он оказался уже занят каким-то караваном. Таким образом, мы вынуждены были искать в темноте другой лагерь.

Через какое-то время мы наткнулись на жалкое местечко, которым уже склонны были удовлетвориться, будучи совсем вымотанными. Но случилось так, что один из людей, занятый сбором дров для нашего костра, обнаружил место лучшее и более просторное, куда мы тут же перебрались.

Я смертельно устал за этот день, потому что, включая все остановки, мы 13 часов шли по неровной и трудной местности. Но я знал, что первые же признаки усталости, обнаруженные мной, стали бы сигналом для того, чтобы «сломался» весь отряд; поэтому я держался, чтобы сохранить внешнее благополучие. Мне удалось провести свои наблюдения звезд и вскипятить термометр[249], чтобы установить нашу высоту над уровнем моря.

Когда забрезжил день, я увидел по другую сторону равнины гряду выглядевших бесплодными гор, которых мы достигли после двухчасового перехода через пересеченную равнину. Справа от входа в ущелье поднимался отвесный обрыв с большими скальными массами, взгромоздившимися на его вершину и уравновешенными, подобно качающимся камням Корнуолла[250]. Слева же, на противоположной стороне глубокого оврага с быстрым потоком, протекающим по нему, находились огромные куполообразные горы, по виду образованные единой массой гладкого гранита. Поверхность их чисто вымыта дождями, и они лишены растительности, если исключить немногие кактусы, что укоренились в маленьких трещинах возле вершины. Дальше по проходу располагались другие массивы, многие из которых имеют вид бастионов, построенных какими-то титанами.

Наша тропа шла вдоль северной стороны этого ущелья по плитам крутого и скользкого гранита, отделенным одна от другой полосами колючего кустарника, с ручейками, стекающими вниз к потоку, ворчание которого мы слышали в глубинах ущелья в сотнях футов под нами. Временами приходилось карабкаться на громадные массы камней на четвереньках, в других случаях — спускаться в ущелье, чтобы обойти какую-нибудь гигантскую глыбу, выступающую на тропу, а затем снова взбираться на прежний уровень с помощью лиан, что растут в расселинах.

Могилы и многочисленные скелеты свидетельствовали о множестве тех, чьей жизнью пожертвовали на этом тяжком переходе. А рабские колодки и рогатки, все еще прикрепленные к каким-нибудь побелевшим костям или лежащие рядом с ними, служили слишком убедительным подтверждением того, что демон работорговли по-прежнему имеет большое влияние в этой части Африки.

Рогатки и колодки висели также на деревьях; некоторые так мало подверглись воздействию погоды, что очевидно было: они здесь не больше одного-двух месяцев. Без сомнения, их сняли с каких-нибудь ослабевших несчастных, полагая, что слабость тела погасила всякую мысль о побеге, и надеясь на то, что сил, которых недостаточно, чтобы нести колодку, окажется все еще довольно, чтобы дотащить несчастное человеческое создание к побережью.

Мы остановились здесь, чтобы искупаться в ручье и набраться свежих сил для послеполуденного перехода. Страшно тяжелый труд начинал теперь серьезно на мне сказываться, но меня чудесно взбадривало сознание того, что каждый шаг приближает меня к побережью и к отдыху. Сильно болели голова и ноги, особенно лодыжка, которую я растянул в Улунде.

После дальнейших часов утомительного карабканья по скалам мы вступили на открытую равнину, и, к огорчению своему, я заметил, что она окружена горами, которые обещали назавтра трудную работу.

Незадолго до захода солнца мы были близ какой-то деревни в небольшом округе Кисанджи и здесь устроились слать под баобабами, первый из которых увидели и ущелье. Я был до того измотан, что, когда люди воспользовались случаем выкупаться еще раз, я не в силах был сделать то же самое, будучи годен лишь на то, чтобы лежать в тени под баобабом. Вскоре после того, как мы устроились, вокруг собралось несколько мужчин и женщин поглазеть на нас, и я был поражен тем, сколь далеки они от чего-либо, напоминающего цивилизованный вид, хотя находятся недалеко от побережья. Их одеяния составляли маленькая засаленная тряпка на поясе и масса ниток бисера, выглядящих почти как валик, на шее. Одна женщина носила в дополнение маленький квадратный кусок ткани, долженствовавший прикрыть грудь, но это была попытка с негодными средствами.

Я попробовал убедить женщин дать мне немного молока за сукно, которое тщательно сберегал до этого времени. Но они невысоко оценили мой небольшой запас, и пришлось мне занять еще сукна у Мариджани, прежде чем я смог добыть около кварты[251] молока. И было оно очень кислое — свежего молока вообще не достать.

На следующее утро мы вышли в половине пятого и вскоре наткнулись на несколько караванов с побережья, как раз начинавших переход. Теперь раскрылась тайна пустых жестянок из-под парафина: на них отбивали ужасающе шумную побудку, и они определенно превосходно служили в качестве литавр.

Карабкаясь вдоль крутой и скалистой гряды холмов, рассеченных несколькими водотоками и оврагами с почти отвесными краями, а затем вверх по тропе, напоминающей обрушившийся лестничный марш с крутыми ступенями, мы добрались до вершины хребта.

Что там за далекая линия на небе? Все мы глядели на нее со странной смесью надежды и страха, едва осмеливаясь верить, что это море. Но более внимательный взгляд на ту полоску, к счастью, не оставлял места сомнению. Это было море, и Ксенофонт со своими десятью тысячами воинов не смог бы более радостно приветствовать это зрелище, восклицая: «Таласса! Таласса!»[252], чем делали это я и горстка моих измученных дорогой спутников.

Во мне сейчас оставалось мало «хода». Я был почти сломлен, потому что, хоть голова и ноги перестали так сильно болеть, я страдал от нестерпимой боли в спине. Почти на каждом шагу я боялся, что мне придется лечь и дожидаться какой-то «помощи с побережья. Но я думал о бедных, измотанных людях позади нас, верящих, что я вышлю к ним поддержку с побережья, и, поддерживаемый мыслью о близком конце своего маршрута, сумел еще удержаться на ногах.

Остаток этого дня был потрачен на лазание через скалы и переход вброд луж глубиной по грудь, образовавшихся во впадинах со времени последних дождей и теперь стоячих и вязких. Признаюсь, было облегчением, когда около 4 часов я услышал, как некоторые мои люди заявляют, что не могут идти дальше. Ибо хоть я и вполне сознавал жизненную важность дальнейшего движения и поколебался бы, предлагать ли остановку, однако я был очень слаб, да к тому же рад отдохнуть. Одного из моих людей и другого — из числа Мануэловых, еще способных идти, мы отправили с письмами, которые я выручил в Лунги, и с запиской, умоляющей любое милосердно настроенное лицо выслать навстречу нам на дорогу немного продовольствия. Затем я съел последний кусочек лепешки и улегся спать, надеясь на следующий день сделать завершающее усилие.

Немного освеженные ночным отдыхом, мы продолжали свой путь через проход до полудня (лучи солнца, отражаясь от окал, заставляли нас «чувствовать себя как в печи), а выйдя из прохода, сделали полуденный привал у излучины Супы, которая протекает по проходу и впадает в океан у Катумбелы.

Подойдя к этой реке для купания, я был удивлен своей любопытной внешностью — я весь был покрыт пурпурными пятнами. Я заметил также, что небольшой синяк на лодыжке превратился в обширное и скверного вида пятно. Зажегши трубку вместо завтрака — ибо трубка была сейчас единственной моей пищей, — я еще более удивился, когда обнаружил, что рот мой кровоточит. Причины я не ведал, ибо не знал тогда, что заболел цингой.

От нескольких проходящих караванов мы услышали, но наших двух посланцев видели этим утром и что теперь они, должно быть, достигли уже Катумбелы.

Снова вперед — через неприветливую и безводную равнину, лежащую между нами и холмами позади Катумбелы и Бенгелы, а затем «о крутым холмам, состоящим из известняка со множеством огромных аммонитов[253] и прочих ископаемых, холмам, имеющим облик утесов, которые могли некогда смотреть на океан. Они пересечены оврагами и сухими руслами, вверх и вниз по склонам которых мы карабкались в темноте, скользя и обдираясь об них. Но какое это имело значение? Наутро мы будем в Катумбеле!

На дне оврага мы нашли воду, и для меня это было божьим даром, потому что рот мой по-прежнему кровоточил, а воду, что мы принесли с полуденного привала, я уже израсходовал.

Еще один крутой подъем привел нас почти на вершину последней гряды, где она была более или менее ровной. И многочисленные огни костров, рассеянные вокруг, обозначали лагеря караванов, которые этим вечером вышли из Катумбелы и сделали здесь привал, готовые рано утром начать свой марш, не задерживаясь из-за соблазнов винных лавок.

Один из моих людей, шедший немного впереди меня, вдруг крикнул: «Вон наш староста!» И, поспешив вперед, я увидел гонца Мануэла. Он нес корзину с вином, хлебом, байками сардин и колбасой, и, хоть рот и не давал мне есть безболезненно, я сумел как-то поужинать, — потому что не ел ни крошки с предшествовавшего вечера. Из написанной по-английски записки г-на Серуйа, торговца из Катумбелы, который любезно выслал вперед этот провиант, я узнал, что мои письма переправили в Бенгелу. Выяснилось, что мой посланный слишком устал, чтобы возвратиться, так что г-н Серуйа выслал вместе с человеком Мануэла одного из своих людей.

Это была последняя моя ночь вне черты цивилизации, и я был слишком возбужден, чтобы уснуть, хоть и очень устал.

Задолго до восхода солнца все мы были в движении и, быстро покончив с остатками ужина, выступили в последний наш переход. Через 20 минут мы были в виду океана, и тут я заметил положение Катумбелы и Бенгелы относительно друг друга. Меня озадачивало то, что первую, как я слышал, проходят прежде, чем до стичь Бенгелы, и я не мог понять маршрут нашего последнего перехода. Но теперь обнаружилось, что Катумбела расположена на океанском берегу, а не в 10–12 милях в глубь страны, как я представлял себе но описаниям, которые слышал.

Встречный человек, занятый розыском беглых рабов, рассказал мне, что слухи об англичанине, идущем из внутренних областей, распространялись уже некоторое время, но никто им не верил.

Я сбежал по склону к Катумбеле, крутя винтовку над головой, которая, я думаю, закружилась от истинной радости. И люди, движимые тем же чувством облегчения, тоже побежали. Когда мы подошли поближе к городу, я развернул свой флаг и пошел вперед поспокойнее.

Я увидел приближающуюся к нам пару гамаков с тентами; за ними следовали трое мужчин с корзинами. Когда мы встретились с этой группой, из одного гамака выпрыгнул маленький веселого вида француз, схватил корзины и мгновенно открыл бутылку, дабы выпить «в честь первого европейца, который добился успеха в пересечении Тропической Африки с востока на запад».

Оказалось, что этим сердечным приемом я обязан г-ну Кошуа, отставному офицеру французского флота, который поселился в Бенгеле в качестве торговца. Прослышав о моем приближении накануне вечером между 10 и 11 часами, он немедля выступил, чтобы меня встретить. Остальные его корзины тоже были полны провианта, который он раздал моим людям, подав краюху хлеба голодающим смертным. После этого мы двинулись дальше и за несколько минут прибыли в дом, принадлежавший г-ну Кошуа в Катумбеле.

Нет нужды говорить, сколь я был опечален, получив на пути домой в Европу горестную весть о кончине этого добросердечного француза! Он намеревался посетить Англию, и я предвкушал удовольствие возобновить знакомство с человеком, который с такой готовностью выказал по отношению ко мне величайшие любезность и внимание, когда я отчаянно нуждался в поддержке.

Глава 14

Мир и изобилие. — Катумбела. — Болезнь моя усиливается. — Перенесен в Бенгелу. — Медицинская помощь и добрый уход. — Мое выздоровление. — Прибытие отставших. — Смерть еще одного человека. — Дурное поведение Бомбея. — Оригинальная личность. — Бенгела. — Ее развалившийся форт. — Солдаты-каторжники, — Их преданность. — Мои люди ведут себя чересчур вольно. — Приезд в Луанду. — Принят консулом. — Внимание губернатора. — Забавный инцидент. — Мои люди возражают против расквартирования. — Подготовка к отправке их домой. — Щедрые предложения — Покупка шхуны. — Ее снаряжение. — Визит в Кинсембо. — Карт не достать. — Неожиданная удача. — Отплытие моей команды на «Френсис Камерон». — Покидаю своих луандских друзей. — Плавание к дому. — Благополучное возвращение

В даме г-на Кошуа моих людей обеспечили жильем и неограниченным количеством еды, меня же провели в удобную спальню и снабдили кое-какой новой одеждой. И хорошо было, что я «получил это свежее снаряжение, ибо старая — моя фланелевая рубаха настолько истлела, что, когда я несколько поспешно стал ее стягивать, голова моя прошла сквозь спинку рубахи.

Я не терял времени, (попросив, чтобы были сделаны распоряжения относительно «посылки людей и продовольствия на выручку моим людям, оставшимся позади. И Кошуа любезно взялся все для них устроить. Он посоветовался с «шефе» — так называется португальский офицер, возглавляющий небольшое поселение, — и с туземным вождем. И в этот же вечер 20 человек с гамаками, овощами и прочей едой и с тканью на покупку быка в Кисанджи были отправлены встречать мой измученный арьергард.

Рот «мой болел все больше, и Кошуа, осмотрев его, сразу же сказал, что я болен цингой, но заверил меня, что ври хорошей диете я скоро поправлюсь.

Люди мои вполне наслаждались. Конечно, вели они себя несколько вольно, хотя у них было некоторое извинение такому «поведению, но я не готов был к тому, чтобы через час после нашего прибытия найти их всех (за исключением Джумы) пьяными.

Во второй половине дня я обошел Катумбелу. Это небольшой «поселок, который состоит примерно из дюжины домов, принадлежащих бенгельским купцам, квадратного форта о несколькими плохо отлитыми душками, установленными на камнях, рыночной площади и некоторого числа более мелких строений, таких, как винные лавки. Единственный каменный дом — тот, в который меня поместили; во время недавнего восстания туземцем все европейцы нашли убежище в нем. Остальные постройки из адоба (сырцового кирпича) и побелены.

Хоть Кошуа и промыл мне рот карболовой кислотой, пока мы наносили визит шефе, я ничего не смог есть, когда мы вернулись к себе. С этого времени мне быстро становилось хуже. Язык распух настолько, что выступал за зубы, изо рта шла кровь. Около 2 часов ночи Кошуа, который спал в той же комнате, видя, насколько я болен, и понимая, что нельзя терять время с применением надлежащих лекарств, поднял своих людей и, уложив меня в гамак, срочно отправился со мной в Бенгелу, дабы получить совет тамошнего санитарного инспектора. Когда мы прибыли, я не мог говорить и глотать, тело было покрыто пятнами разных оттенков пурпурного, синего, черного и зеленого цветов, а остальная часть кожи была мертвенно-бледной. Д-р Калассу, руководитель госпиталя, сразу же пришел меня осмотреть и распорядился, чтобы на горло мне ставили припарки и каждые 10 минут впрыскивали в рот какой-то раствор; свернувшуюся кровь, которая грозила меня задушить, удалили пинцетом.

Доктор и г-н Кошуа, любезный мой хозяин, сидели около меня, не оставляя меня одного на протяжении 48 часов. К концу этого срока благодаря тем, кто так умело и заботливо меня лечил, я мог проглотить немного молока — и недуг был побежден. Заболей я им днем или двумя раньше, вне пределов досягаемости медицинской помощи, ничто бы не смогло спасти мою жизнь. Теперь же, когда я мог глотать, я начал восстанавливать силы и стал выздоравливать настолько быстро, что на четвертый день был в состоянии совершить прогулку в машилле и нанес визит губернатору, майору Бриту, который постоянна меня навещал.

Губернатор также самым любезным образом расквартировал моих людей в здании администрации и распорядился, чтобы комиссариатский отдел[254] снабжал их пайками.

На следующий день, 11 ноября, пришли остальные мои люди, за исключением Ферхана Мхехе, который умер уже после того, как я с ними расстался. Нескольких отставших от каравана ограбили туземцы, отобрав у них одежду.

Бомбей отпраздновал свое возвращение к цивилизации, отчаянно напившись, и вел себя самым наглым и оскорбительным образом по отношению ко многим, включая и добросердечного г-на Кошуа, когда тот был занят тем, что следил, чтобы людей надлежащим образом разместили, а больных отправили в госпиталь. Я бы наказал Бомбея за его безобразное поведение, если бы те, кого он оскорбил, не попросили, чтобы на это не обращалось внимания.

У Кошуа работала несколько оригинальная личность, которая меня очень позабавила. Этот американец служил на английском бриге, но, позволив себе основательно избить капитана и его помощника, был высажен здесь на берег и отправлен в тюрьму. Он полюбопытствовал, действую ли я «на свой страх и риск» или «работаю на компанию», и заметил, что хотел бы быть вместе со мной, да вот только «ни к чему эта проклятая ходьба пешком». Помимо всего прочего, он был капитаном американского барка и торговал змеями, которых получал в верховьях какой-то африканской реки. Этот вид бизнеса до того ему нравился, что он расспрашивал, не смогу ли я сообщить о каких-нибудь крупных змеях, виденных — мной, потому-де, что если так, то он сразу же отправится их искать.

Бенгела — второй по важности из португальских городков на Западном побережье; она ведет значительную торговлю пчелиным воском и слоновой костью с внутренними областями. Некоторые купцы владеют и рыболовецкими хозяйствами вдоль побережья. Город спланирован с широкими улицами и, так как дома побелены, а двери и окна выкрашены в яркие цвета, имеет весьма чистый вид. В центральной части города находится со вкусом устроенный общественный сад, где по воскресным вечерам играет оркестр. Единственные общественные здания — это удачно построенная таможня, очень хороший госпиталь, дом губернатора, суд и церковь (которая никогда не бывает открыта, кроме случаев крещений и похорон). Есть также и крупный форт, построенный в форме (параллелограмма и имеющий с моря достаточно внушительный вид. Но вооружение его состоит из скверных старых пушек разного калибра, либо установленных на гнилых и поломанных деревянных станках, либо отирающихся на кучи камней, так чтобы видны были поверх парапетов их дула.

Гарнизон насчитывает около 30 белых солдат, главным образом каторжников, и двух рот черных. Строгая дисциплина не поддерживается; часового с поста перед домом губернатора я обнаружил сидящим посреди дороги без сапог и курящим трубку. Помимо каторжников, служащих в качестве солдат, есть и другие, используемые на общественных работах; они тогда были заняты на строительстве дамбы через часть лежащей между Бенгелой и Катумбелой равнины, затопляемой в дождливый сезон.

Я не ждал, что найду у солдат очень уж выраженную верность своему знамени, но все же не был подготовлен к предложению, какое сделал мне белый унтер-офицер: если я пожелаю захватить город, то он и его товарищи будут к моим услугам и сдадут мне форт с условием, что я буду им выдавать мясо трижды в неделю вместо одного раза, каковое довольствие они получают от португальцев.

Есть много хороших садов, где выращивают европейские овощи и фрукты; для того чтобы сделать плодородной легкую песчаную почву, требуется лишь вода. А ее всегда можно получить в пределах шести футов от поверхности, хотя поблизости от океана она и слепка солоновата.

Здесь держат несколько лошадей, и городок гордится одним экипажем. Но обычное средство передвижения, поскольку ни один белый не ходит пешком в дневное время, — это машилла, подвешенная на длинных шестах, над которыми натягивают тенты, и несомая двумя людьми. Носильщики идут особым шагом и избегают тряски, и в целом это весьма комфортабельный способ передвижения.

С сожалением должен сказать, что люди мои вели себя не очень хорошо из-за дешевизны отвратительных спиртных напитков. Оказалось необходимым отобрать у них оружие, чтобы предотвратить кровопролитие при пьяных ссорах. Один малый ударил другого по голове ножевым штыком; за этот проступок я посадил его в камеру в форте и держал на хлебе и воде весь остаток времени нашего пребывания здесь.

По возвращении почтового парохода из Мосамедиша, самого южного португальского поселения, губернатор распорядился доставить меня и моих людей в Сан-Паулу-ди-Луанда. Провожать нас пришел почти весь город, а так как ночь наступила до нашего отплытия, в честь этого события состоялся фейерверк.

Пароход этот был «Бенго» из Халла, но плавал под португальским флагом с португальскими офицерами; единственным англичанином на борту был главный механик г-н Линдсей.

Утром 21 ноября, через две недели после моего прихода в Катумбелу, мы стали на якорь в гавани Луанды. Я поначалу был озадачен тем, как попасть на берег, поскольку к борту подходили лишь частные лодки. Но, услышав, как какой-то прибывший на борт джентльмен говорит по-английски, я ему представился, и он немедленно предложил мне воспользоваться его лодкой и добавил, что машилла… дожидающаяся его на причале, в моем распоряжении, дабы доставить меня в консульство. Этой дружеской услугой я обязан м-ру Эдварду Уорбергу.

Когда я пришел в консульство, на стук мне открыл маленький слуга-мулат, который, увидев посетителя, убежал, оставив меня стоять в дверях в некотором удивлении. Но вскоре справа открылась еще одна дверь, и появился сам консул. Он посмотрел на меня несколько сурово, как бы недоумевая, кем бы могла быть стоящая перед ним болезненного вида личность. Тут я сказал: «Я пришел доложить о себе с Занзибара — по суше!»

При упоминании Занзибара консул уставился на меня, но при словах «по суше» отступил на шаг, а потом, бросившись вперед, положил руки мне на плечи и воскликнул: «Бог мой! Камерон!» Тон, каким сказаны были эти слова, заставил меня ощутить, что в лице консула Дэвида Хопкинса я нашел настоящего друга. Принеся несколько дожидавшихся меня здесь писем годичной давности, он рассказал, что как раз этим утром он и вице-консул Карнеджи смотрели на них и думали, что я уже никогда не появлюсь, чтобы их забрать. А через несколько часов я стоял у его двери. Хопкинс не теряя времени с удобствами устраивал меня в консульстве.

Нанеся визит адмиралу Андради, генерал-губернатору Анголы, я встречен был самым теплым образом. Адмиралу я весьма обязан за любезность и внимание, оказанные мне (во время моего (пребывания. Мы справились, могут ли мои спутники быть (расквартированы в каких-либо (правительственных казармах. И по распоряжению генерал-губернатора его адъютант лейтенант Мелу сделал (все необходимое, освободив меня от всяких хлопот; будучи все еще слишком слаб, я был очень благодарен ему за это. Лейтенант несколько лет прослужил на борту одного из кораблей ее величества и считался принадлежащим к английской колонии в Луанде.

Несколько забавный инцидент произошел после полудня, когда пришел корабль ее величества «Сигнет». Его командир лейтенант Хэммик был нездоров и отправил с официальным визитом к консулу младшего лейтенанта Томаса. Случилось так, что тот высадился одновременно с моими людьми. И простонародье Луанды, вообразив, что этот щеголеватого вида офицер пришел пешком через континент с Занзибара, последовало за ним, проявляя большое любопытство и отпуская всяческие реплики, когда он появился вместе с моими людьми, которые маршировали строем при знамени.

Придя к форту, где им предоставлялись квартиры, люди отказались войти, говоря, что не понимают, почему их надо сажать в тюрьму после того, как они пересекли со мной Африку; ибо, по занзибарским представлениям, форт и тюрьма — одно и то же. Но после уговоров и заверений, что ворота останутся открыты, они там поселились.

Несколько дней спустя пришел «Спайтфул», направлявшийся к эскадре коммодора Хьюитта, и капитан Медликотт (взял у меня письмо к коммодору с просьбой о любом содействии, какое тот сможет оказать в отношении отправки моих людей на Занзибар. Однако, поскольку ни в коей мере не было уверенности, что какой-либо из находящихся в его распоряжении кораблей сможет быть выделен для помощи мне, я предпринимал всяческие усилия, чтобы найти способ немедленно отправить людей обратно.

Г-да Папе и Пастер, руководители голландской Западноафриканской торговой компании и одновременно консул и вице-консул короля Нидерландов, предложили одолжить мне пароход, чтобы отвезти моих спутников, на о-в Святой Елены (оттуда есть сообщение с Капом и Занзибаром), с условием, что я оплачу уголь, припасы и портовые сборы; судно и команду они предоставят бесплатно. Хоть это и было в высшей степени любезно и щедро, я вынужден был отклонить предложение, так как, подсчитав расходы, обнаружил, что принять его-обойдется дороже, чем купить и снарядить судно. Итак, я решил либо зафрахтовать, либо купить какое-то маленькое суденышко, которое сгодилось бы для этой работы.

Первое предложение, какое я получил, было зафрахтовать шхуну за 1700 фунтов, притом я должен был бы снарядить и снабдить ее продовольствием для путешествия. Я счел, что это слишком много; и короткое время спустя, когда такое же судно, «Сан-Жуан ди Уллоа», было предложено к продаже, мы с консулом его купили за 1000 фунтов и снарядили для плавания. В то время казалось, что нет шансов найти кого-либо, кто пробел бы судно вокруг мыса Доброй Надежды, и потому я собрался сделать это сам. К счастью, меня избавил от необходимости выполнить эту обязанность капитан Карл Александерсон (хорошо известный Королевскому географическому обществу своим обзором нижнего течения реки Кванза), вызвавшийся принять командование. Зная капитана как настоящего, хорошего моряка, я вверил ему командование шхуной — каковую при переходе ее под английский флаг я переименовал в «Фрэнсис Камерон» по имени своей матери — в совершенной уверенности, что она не могла бы находиться в лучших руках.

В переоснащении шхуны нам помогали люди с португальского сторожевого корабля, любезно предоставленные адмиралом Андради. Я также получал подмогу с «Сигнета», когда он находился в гавани.

В нескольких случаях возникали кое-какие мелкие неприятности между моими людьми и туземной полицией. Забавно было видеть, как мои парни приносят в консульство фуражку или саблю полицейского, жалуясь на-поведение человека, которому они принадлежат. Они правильно рассуждали, что владелец должен востребовать свою собственность, и тогда они смогут его опознать и заявить свои жалобы. Благодаря большому вниманию и любезности генерал-губернатора и лейтенанта Мелу эти ссоры не привели ни к чему серьезному.

Поскольку какое-то время шхуна не готова была к выходу из Луанды, я отправился на север, в Кинсембо[255], с г-ном Тэйтом, торговцем, у которого там дом, чтобы взглянуть «изнутри» на жизнь торговца, когда он находится вне какого-либо поселения. Мы проделали утомительный и малоприятный переход на парусной лодке, обычно используемой под груз; трюмы были не такие чистые, какими могли бы быть.

Кинсембо состоит из полудюжины усадеб, принадлежащих разным фирмам; а так как оно находится севернее португальской границы, то и торговля ведется без формальностей в смысле таможни и тому подобного. Мне очень хотелось посетить знаменитую скалу, называемую «колонной Кинсембо», на которой, как сообщают, есть надписи Васко да Гамы и других ранних португальских исследователей. Но после того, как я посетил вождя, чей фетиш не позволял ему созерцать океан, было уже время уезжать в Амбриш, чтобы поспеть к идущему на юг португальскому почтовому пароходу и возвращаться в Луанду.

Амбриш находится примерно в 12 милях южнее Кинсембо, и как раз к северу от него есть ручей, через который туземцы не пускают португальцев, хотя прочие европейцы могут проходить свободно. Эту реку можно рассматривать как действительную северную границу провинции Ангола[256], хотя наше — правительство признает власть португальцев лишь до 8° южной широты, тогда как эта река находится около 7°48′ южной широты. В Амбрише у португальцев есть таможня и прочие правительственные постройки я стоит небольшой гарнизон.

По возвращении в Луанду я нашел, что все продвигается удовлетворительно. Мы, однако, не знали, что делать с картами и лоциями для шхуны, ибо, несмотря на то что Мелу дал мне все, что можно было найти в правительственных складах, я не смог достать ни одной карты берегов Мозамбика. Но фортуна оказалась к нам благосклонна самым неожиданным образам, приняв облик изящной шхуны с вымпелом Королевского яхт-клуба и военно-морским флагом. Это оказалась «Линда», принадлежащая г-ну Ф. Ли, британскому академику, который возвращался <в Англию с Каша. За год до того он посетил Занзибар и был обеспечен последними тамошними картами и лоциями, которые весьма любезно отдал нам.

Наконец 8 февраля все было готово, и капитан Александерсон отправился в плавание с командой из четырех человек помимо моих занзибарцев, сопровождаемый на небольшое расстояние лодками — местных англичан и шлюпками с «Сигнета», который в тот момент находился в гавани. На следующий день пришел «Сириус», получивший от коммодора Хьюитта приказ оказать мне всяческое содействие, а если будет необходимо, то и взять меня и моих людей и доставить в Кейптаун, откуда их можно будет отправить на Занзибар почтовым пароходом. Поскольку люди уже отплыли, мне не о чем было просить, разве что, если корабль догонит шхуну, взять ее на буксир.

Вскоре после того, как шхуна ушла, прибыл пароход «Конго» капитана Кинга, и на нем я отправился в Ливерпуль. Путешествие наше домой было долгим и томительным из-за большого числа заходов в порты, которых было почти 70. В любом месте, куда бы мы ни пришли, меня встречали самым теплым образом.

А 2 апреля мы вошли в Мерси, и, всем сердцем благодаря бога за его доброту и покровительство мне среди столь многих опасностей, я увидел свою мать в числе тех, — кто ждал меня, чтобы приветствовать при возвращении в Англию после отсутствия, длившегося три года и четыре месяца.

…………………..

Указатель имен и указатель географических и этнических названий убраны по причине отсутствия нумерации страниц в электронной книге. — Примечание оцифровщика

INFO

К18

Камерон В. Л.

Пересекая Африку. Пер. с англ. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1981.

454 с. с ил. («Рассказы о странах Востока»).

К 20901-010/013(02)-8*131-80

1905020000

91(И6)п+9(М)32

…………………..

FB2 — mefysto, 2021

Примечания

1

М. Б. Горпунг, Ю. Г. Липец, И. Н. Олейников. История открытия и исследования Африки. М., 1973, с. 294–298.

2

Р. Pogge. Im Relche des Muata Jamwo. B., 1880.

3

См.: С. Ю. Абрамова. Африка: четыре столетия работорговли. М., 1978, с. 227–235.

4

Д. Ливингстон. Последнее путешествие в Центральную Африку. М., 1968, с. 332.

5

Доу, дау — парусные, преимущественно одномачтовые суда с косым вооружением, широко распространенные в западной части Индийского океана.

6

Камерон имеет в виду книгу: G. L. Sulivаn. Dhow Chasing in Zanzibar Waters and on the Eastern Coast of Africa, Narrative of Five Years Experience in the Suppression of the Slave Trade. L., 1873.

7

Имеется в виду совместная экспедиция английских путешественников Р. Бертона и Дж. Спика на Африканский Рог (1854–1865), когда Бертон добрался до Харэра, а Спик обследовал северное побережье Сомали; описана Бертоном в книге: R. Burton. First Footsteps in East Africa, or Discovery of Harrar. L., 1856.

8

Речь идет о возвращавшихся из Ангблы арабских купцах, вместе с которыми в 1858–1864 гг. первым из европейцев пересек Африканский континент от Атлантического до Индийского океана португальский купец Ф. да Силва Порту.

9

Ливингстон, Дэвид (1813–1873) — крупнейший британский исследователь Африки. В 1849 г. пересек пустыню Калахари, открыв оз. Нгами; в 1861–1856 гг. дважды пересекал Южную Африку — сначала с востока на запад, затем в противоположном направлении; в 1851 г. открыл р. Замбези. В 1858—.1864 гг. продолжил исследование Замбези и открыл оз. Ньяса. Камерон говорит здесь о последней, третьей экспедиции Ливингстона (1866–1873), во время которой были открыты озера Бангвеулу и Мверу и р. Луалаба — верхнее течение р. Конго. К началу 70-х годов в Европу более двух лет не поступало никаких известий о Ливингстоне, что и послужило поводом для поисковой экспедиции Г. Стэнли.

10

Стэнли, Генри Мортон (1841–1904) — англо-американский путешественник и исследователь Африки. В 18711—1870 гг. руководил экспедицией по розыскам Ливингстона, организованной в рекламных целях по инициативе и на средства газеты «Нью-Йорк геральд трибюн». Стэнли соединился с Ливингстоном в ноябре 1871 г.; в ноябре-декабре того же года они вместе обследовали северную часть оз. Танганьика. В мае 1872 г. Стэнли возвратился на восточное побережье Африки, Ливингстон же остался в Уджиджи, намереваясь в дальнейшем исследовать течение Луалабы.

11

Решительный противник работорговли, Ливингстон опасался, что любая экспедиция, направленная на его поиски, в конечном счете будет себя вести в глубинных районах Африканского материка так же, как многочисленные караваны арабских и суахилийских купцов, никогда не упускавших случая купить невольников, а то и добыть их силой. Эти опасения великого путешественника — лишнее свидетельство того, какой размах имела работорговля в Восточной Африке в конце третьей четверти XIX в.

12

Речь идет об англо-эфиопской войне 1867–1868 гг., спровоцированной британским правительством, которое стремилось подчинить своему контролю области, прилегающие к верховьям Нила.

13

Речь идет о вулкане Ньирагонго (Ньира-Гонга) в горном массиве Вирунга, к северу от оз. Киву, на территории современного Заира.

14

Улегга, букв, «страна лега», — область расселения бантуязычного народа лега, или рега (варега), на территории современного Заира, к юго-западу от оз. Киву. Здесь и далее мы встречаемся с типичным для языков семьи банту изменением значения имени в зависимости от того, какие префиксы присоединены к его основе. Эти префиксы помещают имя в разные грамматические классы. Так, при основе «лега», или «рега» (чередование «л» и «р» также нередко встречается в языках банту), форма «валега» будет обозначать «людей народа лега»; форма «Улега» обозначает «страну народа лега» — это значение несет префикс «у-». Дальше в тексте встретятся формы типа «мньямвези», «мсуахили», «мгого»: в них префикс «м-» передает значение «человек народа ньямвези» и т. д. Сами префиксы могут иметь разную форму в разных языках банту, например «ва-» и «ба-» (вагого, но: баганда), «у-» и «бу-» (Усагара, но: Буганда). В современной научной литературе этнонимы чаще передаются в беспрефиксной форме — ньямвези, суахили, ганда. Та же основа с префиксом «ки-» передает значение «язык (такого-то народа)»: «кисуахили» — «язык суахили».

15

Ньянгве — арабо-суахилийское торговое поселение на р. Луалаба (Конго), примерно в 50 км ниже нынешнего селения Касонго.

16

Речь идет о второй экспедиции Стэнли (1874–1877), во время которой путешественник завершил исследование оз. Танганьика, а затем, выйдя к р. Луалаба, спустился по ней до Атлантического океана, осуществив тем самым еще одно пересечение Африканского материка.

17

Маркхэм, Клементс Роберт (1830–1916) — британский географ и путешественник, в 70-х годах прошлого века — секретарь, а в 1893–1905 гг. — президент Королевского географического общества.

18

Уньяньембе, букв, «страна ньяньембе», по названию одного из народов группы ньямвези (ваньямвези), — область на западе материковой части нынешней Танзании вокруг г. Табора; в XIX в. этот город обычно также именовали Уньяньембе.

19

Грэнди, Уильям — британский морской офицер, в 1873–1874 гг. руководил экспедицией по розыскам Ливингстона, прошедшей с побережья Анголы у г. Амбриш в бассейн р. Квилу, левого притока Конго, а затем — к самой Конго ниже современного порта Матади.

20

Фрир, Генри Бартл (1815–1834) — британский колониальный администратор и дипломат, с 1872 г. — «специальный комиссар по изучению работорговли на Занзибаре»; заключил с султаном Занзибара Баргашем бен Саидом договор о запрещении работорговли.

21

Хедив (араб. перс. «господин», «правитель») — с 1867 г. титул правителя Египта, считавшегося вассалом турецкого султана.

22

Игра слов: англ. steel реn буквально означает «стальное перо».

23

Сантон (от исп. santo) — принятое в английской и французской литературе обозначение мусульманского отшельника, или марабута, которого верующие считают святым. В данном случае, как это явствует из имени, речь идет о шерифе-алиде, т. е. действительном или мнимом потомке Али, зятя пророка Мухаммеда и четвертого халифа (660–661).

24

Крепость Аден в административном отношении подчинялась правительству Британской Индии.

25

Княжество Кач, к северу от зал. Кач на побережье Аравийского моря, по обе стороны крайнего западного участка границы между нынешними Индией и Пакистаном, входило в состав Бомбейской провинции Британской Индии. На о-ве Занзибар и на восточном побережье Африки уже к 70-м годам прошлого столетия находилась значительная группа иммигрантов-мусульман из западных областей Индостана, в том числе и из Кача.

26

Кёрк, Джон (1832–1922) — английский врач и натуралист, участник второй («замбезийской») экспедиции Ливингстона в 1858–1863 гг.; с 1366 г. — вице-консул, с 1873 по 1887 г. — британский генеральный консул и политический агент на Занзибаре.

27

Спик, Джон Хеннинг (1827–1364) — британский путешественник; во время совместной с Р. Бертоном экспедиции 1856–1859 гг. открыл оз. Виктория (1858). В 1860–1863 гг вместе с Дж. Грантом обошел это озеро кругом и открыл исток Белого Нила — р. Виктория-Нил. Камерон имеет в виду африканцев с восточного побережья, сопровождавших экспедицию Спика и Гранта

28

Васуахили — «люди, говорящие на языке суахили».

29

Вамрима — «люди побережья» (Мрима — суахилийское название побережья Восточной Африки).

30

Работорговля к началу 70-х годов XIX в. все еще служила важнейшим источником дохода для большого числа людей, в том числе и среди низших социальных слоев, поставлявших основную массу носильщиков и солдат для торговых караванов. Естественно, что боязнь лишиться этих доходов в результате деятельности миссии Б. Фрира явилась одной из причин недружественного отношения жителей Багамойо и Занзибара, главных портов побережья, к этой миссии и связанным с ней лицам.

31

Обычным временем движения торговых караванов в Восточной Африке как в сторону побережья, так и от него служил период юго-западного муссона: между концом мая и октябрем — ноябрем (по суахилийскому календарю — между концом сезона «больших дождей» и началом сезона «малых дождей»).

32

Аскари (араб-суах.) — воин, солдат.

33

Коджа, правильнее ходжа (араб. — перс.), — исмаилитская (шиитская) секта индийского происхождения; основная масса членов секты живет в окрестностях Бомбея.

34

В Восточной Африке долларом обычно называли испанское серебряное песо (peso duro — «твердое песо»). В принципе существовала также возможность употребления здесь во второй половине прошлого века и монет, специально чеканившихся в Великобритании и США для торговых операций в азиатских странах бассейнов Индийского и Тихого океанов, — соответственно «британского доллара» и «торгового доллара»; по содержанию серебра они более или менее равны испанскому песо. Однако то, что Камерон говорит о золотом долларе, заставляет предположить, что он использовал для оплаты обычные доллары США, так как никакие другие монеты с таким названием не чеканились из золота.

35

Джемадар (перс.) — начальник, командующий.

36

Сейид Баргаш бен Саид (ум. 1888) — султан Занзибара с 1870 г. До 1856 г. в состав владений занзибарских султанов из династии Бу Саидов входил и Оман на востоке Аравийского полуострова; по традиции войско султанов состояло из наемных воинов, вербовавшихся на другом берегу Персидского залива среди ираноязычного народа белуджей.

37

Трудно определенно сказать, какой именно вид семейства Могасеае имеет в виду Камерон; вероятнее всего, речь идет о наиболее распространенном на восточном побережье Африки виде Artocarpus incisa.

38

Мерикани (суах.) — разновидность хлопчатобумажной ткани иностранного производства.

39

Камерон подкрепляет свои слова о каменной постройке употреблением англо-индийского выражения пукка, которое означает «постоянное, прочно построенное сооружение из камня или кирпича на растворе», и этим невольно как бы подчеркивает оживленные и достаточно прочные культурные связи между Восточной Африкой и Индостанским полуостровом.

40

Пальмиста — почки и побеги некоторых видов пальмы, в том числе кокосовой, употребляемые в пищу в виде салата.

41

Хайлендер — шотландец из горных районов.

42

Каники (суах.) — собственно женская одежда из двух кусков ткани, из которых один обертывается вокруг груди, а другой покрывает плечи и голову; здесь и далее — синяя или черная хлопчатобумажная ткань, употребляемая для такой одежды.

43

Имеется в виду греческий миф о лабиринте, построенном царем Крита Миносом, который поселил там чудовище Минотавра — человека с головой быка, пожиравшего людей и впоследствии убитого героем Тесеем с помощью Ариадны, дочери Миноса.

44

Пагази (суах.) — носильщик.

45

Доти (суах.) — единица измерения тканей: кусок длиной 4 ярда (1 ярд=0,914 м) при ширине 30 дюймов (около 0,76 м).

46

Речь идет об одном из главных мусульманских праздников — «дне жертвоприношения» (ид ад-адха, или ид ал-кабир), т. е. десятом дне месяца зу-л-хиджжа по арабскому лунному календарю; в 1289 хиджры этот день пришелся на 8 февраля 1873 г.

47

Масика — по суахилийскому делению года на сезоны время «больших дождей»: период с начала апреля до конца мая.

48

Моффат, Роберт (1795–1883) — британский миссионер в Южной Африке; работал сначала среди готтентотов, затем — среди народа тсвана (бечуанов); известность приобрел своими исследованиями языка сечуана.

49

Речь идет об одном из эпизодов «Одиссеи»: во время своих странствий Одиссей попал на остров богини Цирцеи, полюбившей его. После годичного пребывания на острове спутникам Одиссеи лишь с большим трудом удалось уговорить своего предводителя продолжить путешествие к родной Итаке.

50

Маньема, Маниема — область между реками Луама и Лукуги, к западу от оз. Танганьика (на территории современного Заира).

51

Ваньямвези, ньямвези — группа бантуязычных народов в западных областях материковой части нынешней Танзании, включает помимо собственно ньямвези также ньяньембе, сукума, винза, кононго, ньятуру и другие народы.

52

Бома (суах.) — ограждение, частокол; в более широком значении — укрепление, форт.

53

Камби (суах.) — буквально означает «лагерь».

54

Кассава, маниока — род растений Maninot, корни которых содержат большое количество крахмала; служит одной из глав ных продовольственных культур в странах тропической зоны земного шара.

55

Неверие Камерона в способность африканца проложить новую дорогу опровергается уже самим фактом того, что и он, и все вообще европейские исследователи двигались по торговым путям, созданным в подавляющем большинстве случаев именно африканцами.

56

Мхонго, правильнее хонго (суах.), — пошлина, сбор.

57

Речь идет о заболоченной равнине Мката между верхними течениями рек Вами и Нгеренгере (у Камерона — Лугеренгери).

58

Варори — имеются в виду санго, одна из групп бантуязычного народа хехе (вахехе), живущая в бассейнах верхних течений рек Руфиджи и Большая Руаха.

59

Вабена, бена — бантуязычный народ, обитающий на юте материковой части современной Танзании к северо-востоку от оз. Ньяса.

60

Meдовед, медоуказчик (Indicatoridae) — небольшие птицы из семейства дятлообразных, своим криком выводящие человека и животных к гнездам диких пчел.

61

Усегара, правильнее Усагара, — область вокруг г. Мпвапва, населенная бантуязычным народом сагара (васагара).

62

Мак Кензи, Маккензи, Чарльз (1825–1862) — британский миссионер, первый англиканский епископ в Центральной Африке (с 1860 г.); умер от лихорадки по пути на соединение с Ливингстоном.

63

Тинне, Александрина (1839–1869) — голландская путешественница, в 1861–1864 гг. обследовала верховья Нила; убита туарегами в 1869 г. на пути из Мурзука в Гат.

64

Парк, Мунго (1771–1806) — шотландский врач, первым из европейцев нового времени вышел к р. Нигер; погиб при попытке спуститься по течению этой реки.

65

Ван дер Деккен, также Фон дер Деккен (1833–1865) — немецкий исследователь Восточной Африки; убит кочевниками-сомалийцами.

66

Торнтон, Ричард (ум. 1866) — английский геолог, участник второй экспедиции Ливигстона и экспедиций Ван дер Деккена; погиб при нападении сомалийцев на лагерь последнего.

67

Мирамбо (ум. 1884) — первоначально вождь небольшого округа Урамбо к западу от г. Табора, затем, с 1871 г., — правитель раннеполитического образования, созданного им на землях, населенных народом ньямвези (ваньямвези), и простиравшегося вплоть до оз. Виктория; многие годы успешно боролся с арабскими работорговцами.

68

Бертон, Ричард Фрэнсис (1801–1890) — английский путешественник и исследователь Африки. В 1858 г. вместе с Дж. Спиком открыл оз. Танганьика, принятое им за исток Нила.

69

Мпарамузи — смолистое дерево вида Sterculia appendiculate.

70

Mатама, правильнее мтама (суах.), — сорго, злаковое растение рода Sorghum; в Восточной Африке наиболее распространен вид Sorghum verticiflorum.

71

Муиньи (мвенье) Усегара (суах.) — «вождь Усегары», т. е. страны народа сагара.

72

Здесь и дальше речь идет о повсеместно распространенном в Тропической Африке употреблении тыкв особого сорта в качестве посуды. Мякоть тыквы вынимается, а толстая кожура подвергается сушке, после чего может быть использована в виде миски самых различных размеров. В этом случае такая тыквенная миска называется калебасой. Другой вариант — тыкве еще во время роста придается форма бутылки, и мякоть вынимают через «горлышко», не разрезая кожуру, как это делается при изготовлении калебасы. Тыквенные сосуды часто украшают резьбой или выжженным узором, что иногда превращает их в подлинные произведения искусства.

73

Вадириго — имеется в виду народ барагуйю, относящий себя к нилотскому скотоводческому народу масаи и живущий на плато к северу от г. Мпвапва; как и масаи, барагуйю говорят на языке нилотской семьи, но от собственно масаев отличаются тем, что в их хозяйстве определенную роль (хотя и незначительную) играет примитивное земледелие, тогда как масаи- «чистые» скотоводы.

74

Помбе (суах.) — пиво из сорго, бананов или сахарного тростника.

75

Галлон (англ.) — мера объема жидкостей, равная 4,546 л.

76

Ассегай — легкое метательное копье.

77

Вагого, того — бантуязычный народ, обитающий в центральных районах материковой части нынешней Танзании, главным образом вокруг г. Додома.

78

По-видимому, здесь (Камерон встретился с явлением, неоднократно отмечавшимся у народов этой части Африки, например у живущих южнее бантуязычных бемба: с передачей по наследству всего комплекса социальных и родственных функций умершего главы семьи другому лицу в пределах одного с покойным поколения. В то же время в данном случае видно и постепенное сужение круга лиц, имеющих право на осуществление публичной власти: братья отца — старшие в делах семьи, но не в управлении деревней.

79

Казембе — собственно титул правителя одного из раннеполитических образований народа лунда (балунда), существовавшего с середины XVIII в. в бассейне р. Луапула, по обе стороны границы между нынешними Заиром и Замбией. Ставка казембе, в которой побывал Ливингстон в ноябре 1867 г., находилась на берегу оз. Мофве, на правой стороне Луапулы, к югу от оз. Мверу.

80

Ласерда-и-Алмеда, Франсишку (ум. 1798) — португальский путешественник. В 1787 г. обследовал верхнее течение р. Кунене (Ангола), а в 1798 г. прошел or г. Тете на среднем течении р. Замбези в Мозамбике до ставки казембе.

81

Имеется в виду эпизод из романа английского писателя О. Голдсмита (1728–1774) «Уэйкфильдский священник»: Мозес (Моисей), один из персонажей романа, продает хорошую лошадь за гросс («большая дюжина», равная 12 дюжинам) никому не нужных зеленых очков в напрасной надежде выгодно их перепродать.

82

Карагве — раннеполитическое образование бантуязычного народа хайя (бахайя), существовавшее с XVI в. на западном берегу оз. Виктория, на территории современных Уганды и Танзании. В последней четверти XIX в. попало в вассальную зависимость от соседней Буганды.

83

Имеется в виду распространенное в исламе представление об изображении не только людей, но вообще любых живых существ как о тягчайшем грехе.

84

Вахумба — имеются в виду масаи, скотоводческий народ, говорящий на языке нилотской семьи и обитающий в Кении и северных районах материковой части Танзании.

85

Подобное разделение труда между скотоводами и земледельцами весьма распространено во многих регионах земного шара; как правило, его следует рассматривать как зачаточную, примитивную форму эксплуатации кочевого населения.

86

Луфиджи — имеется в виду р. Руфиджи (чередование «л»— «р» довольно распространено в некоторых языках банту).

87

Руаха — имеется в виду р. Большая Руаха, важнейший левый приток Руфиджи.

88

Вакимбу, кимбу — один из народов группы ньямвези, живущий к северо-востоку от оз. Руква.

89

Кирангози (суах.) — проводник.

90

Катанга (ныне — Шаба) — область на юго-востоке современного Заира, один из древнейших в Африке центров горного дела и металлургии.

91

Пальмира, пальмировое дерево — дерево вида Borassus flabellifer из семейства пальмовых.

92

Мбуга (суах.) — открытая саванна, степь.

93

Мтонги (суах.) — вожатый каравана.

94

Ватута, тута — название группы, отколовшейся от бантуязычного народа нгони и переселившейся на территорию нынешней Танзании, к берегам оз. Виктория, в 40-х годах XIX в.; современные тута практически слились с ньямвези.

95

Руга-руга (суах.) — не просто разбойники, а своего рода социальная группа, очень типичная для обстановки в Восточной Африке в пору расцвета занзибарской работорговли. Это остатки наемных военных отрядов, сопровождавших работорговые караваны; они действительно набирались из людей самой разной этнической принадлежности. Из-за обезлюдения областей, лежащих ближе к побережью, в результате деятельности охотников за невольниками число караванов с 70-х годов начало сокращаться (далеко не всякий купец мог себе позволить организовать караван в глубинные районы континента, что требовало (немалых затрат). И все большее число таких отрядов оставалось не у дел и начинало промышлять уже в буквальном смысле слова разбоем на большой дороге, грабя проходящие с побережья и в обратном направлении караваны.

96

Деоле (араб. инд.) — длинный плащ из индийского шелка.

97

Сохари (араб.) — мужская одежда из ткани, изготовленной в Маскате, в виде юбки черного цвета с белым узором.

98

Самбо — ножное украшение из проволочных колец.

99

Кибаба (араб. суах.) — мера объема зерна, равная 0,56 л.

100

Шукка (араб. суах.) — мера длины тканей, равная 2 ярдам (1,80 м).

101

Кэрри — соус, приправленный куркумовым корнем и разными пряностями.

102

Имеется в виду экспедиция Дж. Спика и Дж. Гранта (1860–1863), во время которой были открыты истоки Нила.

103

Речь идет о Мтесе (Мтезе) — правителе (кабака) раннеклассового государственного образования Буганда. В правление Мтесы (1856–4684) Буганда достигла наивысшего могущества, подчинив себе большую часть территории к западу и северо-западу от оз. Виктория.

104

Бэйкер, Сэмюэл Уайт (1821–1690) — британский путешественник и колониальный администратор. В 1864 г. открыл оз. Альберт (ныне — оз. (Мобуту-Сесе-Секо) — второй исток Нила; в описываемое Камероном время Бэйкер, состоя на службе египетского правительства, осуществлял завоевание верховий Нила и прилегающих к ним областей.

105

«Неприятности», о которых идет речь, заключались в том, что Бэйкер предложил правителю (мукама) раннеклассового государственного образования Буньоро (у Камерона — Уньоро), располагавшегося к юго-востоку от оз. Альберт, Каба-Реге (у Камерона — Кабба-Регга) признать над собой протекторат египетского хедива. Встретив со стороны Каба-Реги (1872–1899) решительный отпор, Бэйкер небезуспешно попытался столкнуть Буньоро с соседней Бугандой.

106

Мусульманство действительно получило довольно широкое распространение в Буганде 60-х годов прошлого столетия, и кабака Мтеса какое-то время даже склонялся к принятию ислама. Однако от совершения такого шага его удерживали, конечно, не те анекдотические причины, которые упоминает Камерон, а вполне реальные политические соображения: в исламе кабака не без основания видел орудие колонизаторской политики (ему было достаточно хорошо известно о деятельности турецко-египетской администрации на юге Судана, по существу служившей ширмой для британского проникновения в эти районы). И когда британский полковник Ч. Гордон, управляющий суданскими владениями египетского хедива, предложил Мтесе признать египетский протекторат над Угандой, политика кабаки в отношении ислама резко изменилась. В Буганду были допущены христианские миссионеры, и теперь поговаривали уже о крещении самого Мтесы.

107

Уэйнрайт, Джекоб — крещеный африканец, нанятый Стэнли на Занзибаре в 1871 г. и оставленный им в распоряжении Ливингстона весной 1872 г.

108

Письмо Джекоба Уэйнрайта, извещавшее о кончине д-ра Ливигстона:

«Сэр, мы прослышали в августе, что Вы отправились с Занзибара в Уньяньембе; и снова и снова позднее мы слышали о Вашем прибытии. Ваш отец умер от недуга на той стороне страны Баса, но мы понесли его тело с собой; 10 из наших солдат потерялись, а некоторые умерли. Голод заставляет нас попросить у Вас немного ткани, чтобы купить провианта для наших солдат. И мы должны получить ответ, что, когда мы придем в Уньяньембе, будет ли надо стрелять из ружей или нет; а если Вы позволите нам стрелять из ружей, тогда пришлите немного пороха. Мы написали эти несколько слов в городе султана, или короля, Мбоуры.

Писал Джекоб Уэйнрайт.

Экспед. д-ра Ливингстона».

109

Имеется в виду порт Килва-Кивиндже, один из главных центров работорговли на восточноафриканском побережье.

110

Стоун — 14 английских фунтов (6,34 кг).

111

«Общепринятый» маршрут вел от Таборы (Уньяньембе) строго на запад, до Кигомы или Уджиджи. Стэнли же в 1871 г. вынужден был из-за неблагоприятной политической обстановки на этом маршруте повернуть от Таборы на юг и двигаться значительную часть пути вдоль р. Угалла, главного левого притока р. Малагараси.

112

Общественные дома очень характерны для народов, находящихся на поздней стадии развития родового строя; они служили обычно не только «клубами», но и местом хранения оружия и объектов культа, а также жилищем подростков в пору их подготовки к церемонии инициации. Более известны «мужские» дома, «женские» же встречаются значительно реже.

113

При определении высоты верхового или вьючного животного «ладонь» в английском обиходе принимается равной примерно 10 см.

114

Изготовление мбугу — ткани из луба в доколониальное время составляло одну из важнейших отраслей ремесла в области восточноафриканских великих озер.

115

Ватоси, правильнее ватуси, туси, — бантуязычный скотоводческий народ, обитающий в западных и северо-западных областях материковой части Танзании; в языковом отношении принадлежит к северо-восточной группе языков банту (луганда, кирунди, киньяруанда и др.).

116

Баньян, индийская смоковница — огромное и своеобразное дерево из рода Ficus.

117

Угара, правильнее Угала, — область расселения бантуязыч-ного народа группы ньямвези вагара (вагала, гала), к югу от г. Табора.

118

Пожалуй, одним из самых трагических последствий работорговли в Африке оказалось то, что в пору колониальной экспансия как в Восточной, так и в Западной Африке рабы зачастую бывали единственным товаром, за который можно было получить оружие для борьбы с колонизаторами. Мирамбо получал оружие также благодаря работорговле. Однако, начав создание своего раннеополитического образования именно с борьбы против работорговцев, он сумел, после того как отразил все попытки занзибарских властей и их сторонников в Таборе разрушить это образование, установить на всей подвластной ему территории твердый порядок и относительную безопасность, исключавшие деятельность арабо-суахилийских работорговцев и охотников за рабами. Мирамбо имел достаточные основания писать британскому генеральному консулу на Занзибаре Дж. Кёрку: «Я могу только сказать, что эта страна во сто раз более процветает, в десять раз более мирная и в тысячу раз более безопасная, чем она когда-либо была до того, как я стал ее правителем. Я желаю сделать ее открытой, познакомиться с европейцами, честно торговать и поддерживать мирные отношения со своими соседями». Именно по этим причинам современная танзанийская историография в целом высоко оценивает личность Мирамбо и результаты его деятельности.

119

Элефантиазис — слоновая болезнь, выражается главным образом в распухании нижних конечностей до огромных размеров.

120

Увинза — «страна винза», одного из народов группы ньямвези, ведущего специализированное рыболовное хозяйство в болотистом районе по нижнему течению р. Малагараси, на западе материковой части Танзании.

121

Ухха, правильнее Буха, букв, страна народа ха, — область на западе материковой части Танзании, вдоль границы с Бурунди и северо-восточного берега оз. Танганьика.

122

Соль служила одной из главных статей торговли во внутренних областях Африки, отсюда — то внимание, которое уделяли способам ее добычи европейские исследователи (например, русский путешественник В. В. Юнкер, описавший этот промысел в верховьях р. Уэле).

123

Укаранга — так обозначена на карте Камерона небольшая область со смешанным населением из народов джиджи и хана северном берегу р. Малагараси между реками Русуги (Ручуги) и Луиче.

124

Правильнее говорить о плоскогорье Угома на западном берегу оз. Танганьика, край которого Камерон мог видеть с восточной стороны озера.

125

Анхинга — плавающая птица из рода Anhinga семейства бакланьих.

126

Фрасила (араб. суах.) — мера веса, равная 36 английским фунтам (15,9 кг).

127

Вагухха — имеется в виду родственный рега (лега) бантуязычный народ холохоло, живущий на западном берегу оз. Танганьика, к северу от р. Луфуко.

128

Варунди, правильнее барунди, рунди, — народ, составляющий основное население Республики Бурунди; говорят, как и ха, на языке, относящемся к северо-восточной группе языков банту.

129

Секелету — правитель (1861–4864) макололо, части народа суто (басуто), которая создала в 30-х годах XIX в. свое раннеполитическое образование в верховьях р. Замбези (нынешняя провинция Баротсе Республики Замбия).

130

Маунт-Эджкем — в данном случае имеются в виду лесистые холмы на западном берегу пролива Плимут-саунд напротив города и военно-морской базы Плимут (юго-западная Англия).

131

Скопа (Pandion haliaetus) — хищная птица из семейства ястребиных.

132

Ваджиджи, джиджи — бантуязычный народ, родственный ха и рунди и живущий на восточном берегу оз. Танганьика к северу от устья р. Малагараси; по названию этого народа именуются область и город Уджиджи.

133

Месторождения каменного угля встречаются как к востоку от оз. Танганьика, в Танзании, так и к западу от него, на территории Заира; последние в настоящее время разрабатываются. Видимо, как раз оттуда и происходили те образцы угля, о которых говорит Камерон.

134

Камерон побывал на оз. Танганьика в то время, когда еще продолжался подъем уровня его зеркала до максимальной отметки 784 м, достигнутой в 1878 г. Этим и объясняются неоднократные замечания путешественника о затоплении прибрежной полосы и изменении береговой линии за время, прошедшее между пребыванием на озере его предшественников и его собственным.

135

Лепидосирена — рыба из подкласса двоякодышащих; в данном случае речь идет о встречающемся в Тропической Африке виде Protopterus annectens, принадлежащем к роду Protopteridae, тогда как к собственно лепидосиренам (Lepidosirenidae) относятся, по современной классификации, двоякодышащие рыбы Южной Америки.

136

Этим названием Д. Ливингстон обозначил оз. Танганьика, когда в апреле 1667 г. вышел к его южной оконечности, считая оз. Лиемба самостоятельным водоемом. Главным основанием для такого ошибочного взгляда послужило то, что измеренная Ливингстоном высота уровня зеркала Лиембы — Танганьики (ок. 800 м) хотя и превышала действительную (составлявшую к концу 50-х годов около 780 м), однако все же была к ней гораздо ближе, нежели результат измерений Спика в 1658 г., давших цифру всего 560. У Ливингстона не было оснований сомневаться в правильности данных Спика, поэтому он решил, что озеро с уровнем ок. 800 м — независимый от Танганьики водоем.

137

В материковой части нынешней Танзании чередование префиксов «ва-» и «ба-» при этнонимах может до известной степени служить показателем принадлежности той или иной этнической общности соответственно к восточной (например, ваньямвези, вахехе, вабена) или же северо-восточной (например, баха, бахайя, барунди) группе бантуязычных народов. Однако как раз в отношении народа фипа (вафипа), населяющего юго-запад материковой части страны вдоль берега оз. Танганьика и танзанийско-замбийской границы, среди исследователей нет единого мнения, причислять ли фипа в языковом и культурном смысле к группе ньямвези (центральная группа языков банту) или считать вообще самостоятельными.

138

Леотар, Жюль (1830–4870) — французский воздушный гимнаст, пользовавшийся широкой популярностью в странах Западной Европы.

139

Обычай переносить на новое место поселение, в котором умер кто-то из его жителей, довольно распространен у разных народов Тропической Африки; при этом прежнее место поселения нередко становится табу для оставшихся в живых. В основе таких действий лежит представление о необходимости оставить в покое духа умершего и не вызывать его неудовольствия, которое могло бы в будущем оказаться вредоносным для живых.

140

В оз. Танганьика у его южной оконечности впадает несколько рек, в том числе уже упоминавшаяся в тексте Кирумбве и такая сравнительно крупная, как Луфубу. Вероятно, именно последняя и послужила основанием для мифа о двадцатимильном рукаве озера.

141

Мичикичи, мн. ч. от мчикичи (суах.), — масличная пальма вида Elaeis guineensis.

142

Вапимбве, пимбве — бантуязычный народ, обитающий около южной оконечности оз. Танганьика и родственный фипа.

143

Ватонгве, тонгве — родственный фипа бантуязычный народ, живущий в прилегающих к восточному берегу оз. Танганьика районах по южному берегу р. Малагараси.

144

Упоминаемые здесь ватута — еще одна группа переселенцев-нгони, осевшая вдоль восточного берега оз. Ньяса и нынешней танзанийско-мозамбикской границы.

145

У большинства народов Тропической Африки рождение близнецов рассматривается как несчастье, как событие, угрожающее благополучию всех вообще сородичей, и потому влечет за собой обычно умерщвление либо обоих близнецов, либо одного из «их, а зачастую — и изгнание их матери. Это, однако, не исключает того, что в некоторых (правда, несопоставимо более редких) случаях наблюдается обратное: близнецов рассматривают как нечто священное. Отсюда становится понятно внимание Камерона к этой подробности.

146

У большинства народов Тропической Африки гончарное ремесло традиционно считалось чисто женским занятием (в отличие от ткачества — занятия, как правило, только мужского).

147

Речь идет о селении Мпулунгу у южной оконечности оз. Танганьика.

148

Вангвана (суах.) — «свободные», противополагаемые рабам.

149

Вазунгу, ед. число мзунгу (суах.), — «европейцы». Ньямвези, говорящий о португальцах, знает лишь тех европейцев, которые совсем недавно проходили через его страну с восточного побережья; поэтому португальцев, в стране ньямвези не бывавших, он к вазунгу не причисляет, считая их только «подобными вазунгу».

150

Имеется в виду, по всей вероятности, р. Луфубу, впадающая в оз. Танганьика у его южной оконечности, к западу от селения Мпулунгу.

151

В данном случае Камерон заблуждается: Танганьику питают атмосферные осадки и притоки, причем доля их в годовом поступлении воды в озеро составляет соответственно 63 и 37 %. Питание подземными ключами сбросового озера такой глубины просто невозможно. Следует, однако, иметь в виду, что Камерону в то время не были известны результаты даже первых промеров глубин Танганьики, осуществленных Ливингстоном в июле 1868 г. и давших у м. Кабого на восточном берегу озера цифру 1956 футов, т. е. 596,6 м.

152

Фатом (англ.) — морская сажень, равная 6 футам (1,83 м).

153

96° по Фаренгейту соответствуют 36,5 °C.

154

Открытие р. Лукуга было важнейшим результатом первого этапа экспедиции Камерона: путешественник с полной достоверностью установил единственный возможный сток из оз. Танганьика и высказал совершенно правильную догадку о впадении Лукуги в Луалабу. Правда, после открытия Камероном Лукуги течение реки оказалось перекрыто, по-видимому, в результате землетрясения, и летом 1676 г. Стэнли обнаружил, что сток из озера через Лукугу отсутствует. Но уже через два года после этого воды Танганьики, достигшие к этому времени наивысшего уровня, прорвали преграду, и сток к Луалабе восстановился.

155

Речь идет о водопадах в нижнем течении р. Конго ниже современной Киншасы, позднее названных Стэнли водопадами Ливингстона. Конечно, расстояние по реке от этих водопадов до Ньянгве составляет гораздо больше 500 миль. Однако получение информации о совпадении Луалабы в нижнем течении с Конго уже само по себе было важным вкладом в исследование бассейна Конго. Столь же важно было и известие о том, что от Ньянгве Луалаба течет почти строго на север. Впрочем, как раз последнее сообщение Камерон отверг, посчитав, будто река от Ньянгве поворачивает прямо на запад, к не существующему на самом деле «озеру Санкорра».

156

«Зеленоглазое чудовищен — имеются в виду слова Яго о «зеленоглазом чудовище ревности» из III акта «Отелло» У. Шекспира.

157

Речь идет о книге «Specimens of Swahili (Short Tales)» — записях суахилийского фольклорного материала, обработанных и опубликованных в 1866 г. в Занзибаре миссионером Э. Стиром.

158

Артемус Уорд — сатирический персонаж, созданный американским писателем-юмористом Чарлзом Ф. Брауном (1834–1867): фигура странствующего балаганщика, выражающего взгляды и убеждения провинциального американского мещанства. Служил псевдонимом самого Брауна.

159

«Руанда, столица Угуххи» — речь идет о поселении, расположенном в стране народа холохоло между верховьями рек Лукуга и Луама. Оно никак не связано с носящей такое же название областью расселения народа баньяруанда, которая лежит значительно севернее и северо-восточнее маршрута экспедиции Камерона.

160

В подлиннике стоит имеющая здесь иронический смысл латинская аббревиатура S. Р. Q. R. — Senatus et Populus Quirltus Romanns, т. e. «сенат и римский народ».

161

Имеется в виду Вакх — Дионис, бог веселья и вина у древних римлян и греков.

162

Имеется в виду страна народа луба (балуба), располагавшаяся в верховьях Луалабы и ее левого притока р. Ломами. Через раннеполитическое образование Луба шел главный торговый путь из Восточной Африки в Катангу (Шаба), откуда и происходила упоминаемая Камероном медь в слитках.

163

131° по Фаренгейту соответствует примерно 55 °C.

164

Варуа — народ луба (балуба), живущий на юго-востоке современной Республики Заир.

165

Мпафу (суах.) — одна из разновидностей масличной пальмы.

166

Речь идет о каучуконосных лианах рода Landolphia; имеется в виду, скорее всего, растение вида Landolphia owariensis.

167

Рассуждения путешественника об обычае побратимства довольно типичны для распространенных в то время в Западной Европе взглядов, отрицавших способность африканца к самостоятельной выработке сколько-нибудь развитых форм общественной организации. В действительности же в таком обычае нет ничего специфически «семитской». Больше того, обычай кровного побратимства был в достаточной степени распространен как у других африканских народов (он, например, существовал на другой стороне континента у народа фон в прибрежных районах современной Народной Республики Бенин, куда арабы никогда не доходили), так и за пределами Африканского континента. Притом, как правило, он бывал связан именно с взаимоотношениями между пришлыми торговцами и местным населением: купцу было выгодно, а порой и просто необходимо заручиться покровительством «побратима», а последний таким путем обеспечивал себе известные преимущества в торге. То, что такой обычай, как пишет Камерон, отсутствовал к западу от оз. Танганьика до появления там торговцев с Занзибара, как раз и подтверждает последнюю точку зрения. А кроме того, даже если и не сложилось обыкновение «брататься» с арабами (что довольно легко объяснить историческими условиями и целями, с какими арабские работорговцы появились на западном берегу Танганьики), то это еще никак не доказывает, что подобные отношения не устанавливались ранее между африканцами негроидными.

168

Совпадение социальной стратификации с этнической было в доколониальной Африке делом довольно обычным: при частых миграциях более или менее крупных этнических общностей всегда существовала возможность, что пришельцы, если они окажутся сильнее коренного населения того или иного района, займут в новом общественном организме господствующее положение. Камерон в данном конкретном случае двигался через области, бывшие в прошлом периферией могущественного раннеполитического образования Луба и поэтому не исключено, что именно луба (у Камерона — варуа) в этих периферийных районах и составляли «высшие классы», по определению путешественника.

169

107° и 70° по Фаренгейту равны примерно 42° и 24 °C.

170

100° и 142° по Фаренгейту равны соответственно 38° и 61 °C.

171

Речь идет о характерном для бушменов и готтентотов, живущих в Намибии и ЮАР (и в гораздо меньшей степени — для зулу в ЮАР), явлении стеатопигии: значительном разрастании жировой ткани вокруг большой ягодичной мышцы и на бедрах (в основном у женщин). Форма стеатопигии, описываемая Камероном, даже получила название «бушменского передника».

172

«Озеро Ланджи», помещенное на карте Камерона ниже впадения в Луалабу ее правого притока р. Ловуа (Луапула), — результат неточной информации, полученной им о течении Луалабы; в действительности такого озера не существует. Однако дальше путешественник отождествляет его с «озером Уленге, или Камюрондо» Ливингстона, т. е., по мнению М. Б. Горнунга, Ю. Г. Липеца и И. Н. Олейнинова, с цепью небольших озер в долине Луалабы выше ее слияния с Ловуа — Кабве, Упемба, Кисале, Кабамба и др. (см.: История открытия и исследования Африки. М., 1973, с. 297); таким образом, «озеро Ланджи» приобретает некий реальный географический прототип.

173

Камерон совершенно прав: именно «горы Бамбарре», т. е. западные отроги гор Митумба к югу от р. Луама, служат границей между областями, населенными народами группы рега (варега, берега) и народом луба.

174

В подлиннике стоят слова palaver huts, т. е. «хижины для бесед, переговоров»; речь, по всей видимости, снова идет об общественных («мужских») домах, аналогичных тем, о которых говорилось при описании Уньямвези.

175

Швейнфурт, Георг (1836–1925) — немецкий исследователь, в 1868–1871 гг. совершил путешествие в южные районы Восточного Судана и в бассейн открытой им реки Уэле (верхнего течения р. Убанги — главного правого притока Конго), собрав богатый этнографический материал о народах, говорящих на языках нилотской семьи и языках Центрального Судана.

176

Динка (дженг) — крупнейший из нилотских народов, живущий в провинции Бахр-эль-Газалъ нынешней Демократической Республики Судан по берегам р. Белый Нил и в бассейнах рек Бахр-эль-Газаль и Собат.

177

«Карлики» вождей Маньемы, виденные Камероном, — это, скорее всего, люди из племен охотников и собирателей пигмеев-бакве; бакве говорят на языках своих высокорослых бантуязычных соседей. В Маньеме живут отдельные группы этого народа, находящиеся в подчиненном положении по отношению к окружающим их луба.

178

Вагенья, вагениа — бантуязычный народ рыболовов живущий на территории современного Заира вдоль среднего течении Луалабы.

179

Сэмюэл Плимсолл был инициатором принятия британским парламентом в 1830 г. закона об обязательном нанесении на борта всех британских торговых судов грузовых марок, позволяющих избежать опасной перегрузки судна.

180

Здесь Камерон ошибается: р. Лова, впадающая в Луалабу справа, к западу от оз. Киву, не имеет никакого отношения к Уэле— Убанги, открытой Швейнфуртом в марте 1870 г. Не исключено, правда, что Камерону стало известно о еще одной реке с таким названием намного дальше к северо-востоку, действительно принадлежащей к бассейну Уэле; в результате такого предположительного знакомства и могла бы возникнуть высказываемая им точка зрения. Но и в такой форме мысль Камерона включает рациональное зерно: совершенно верное представление об Уэле как притоке Конго; идею эту он высказал первым из европейских исследователей Африки. Однако одновременно Камерон допускал и возможность, что Уэле, если она не принадлежит к бассейну Конго, тождественна р. Огове, нижнее течение которой французские моряки обследовали к концу 60-х годов прошлого века, но верховья были открыты П. Саворньяном де Бразза уже после экспедиции Камерона — в 1878 г.

181

Идея Камерона о расположении бассейна Конго по обе стороны экватора как причине равномерного стока этой реки на протяжении всего года была для своего времени крупным достижением географической теории. Собственно говоря, из такого представления о бассейне Конго логически вытекала и мысль о связи с этим бассейном р. Уэле. Правда, Камерон не был первым, кто высказал такое предположение о причинах водного режима Конго: британский исследователь Дж. Такки писал об этом еще в 1816 г. Но к 76-м годам результаты неудачной в целом экспедиции Такки были почти полностью забыты. К тому же выводы Камерона основывались на гораздо более высоком уровне географических представлений об Африке и выглядели поэтому намного убедительнее.

182

Типпу-Тип (у Камерона — Tipo-tipo), настоящее имя — Ахмед бен Мухаммед аль-Мурджеби, — арабский купец с Занзибара; совершил несколько крупных экспедиций за слоновой костью и рабами в глубинные области континента. В 4876–1877 гг. участвовал в трансафриканском путешествии Стэнли, в ходе которого создал в бассейне Конго настоящее независимое государство, где собирал налоги, назначал и смещал местных вождей. Оставил после себя записанную с его слов автобиографию на языке суахили, представляющую весьма ценный источник по истории торговых отношений в странах Восточной Африки во второй половине прошлого века.

183

Камерону принадлежит честь открытия р. Ломами, крупного левого притока Конго. Однако «озеро Санкорра», через которое, по его мнению, протекает Луалаба, в действительности не существовало: информаторы Камерона определенно принимали за среднее течение Луалабы р. Санкуру, протекающую к западу от Ньянгве и впадающую в главный левый приток (Конго — р. Касаи. В пользу такого мнения говорит и то обстоятельство, что на карте Камерона течение Луалабы — Конго, нанесенное на основании данных, полученных от арабских и суахилийских купцов, круто «повернуто» на запад вдоль 4° южной широты и практически совпадает с действительным направлением Санкуру и Касаи.

184

Здесь Камерон ошибается: озером Линкольн Ливингстон предполагал назвать водоем, образованный слиянием Луфиры и «Западной Луалабы», или «Луалабы Янга», т. е. собственно Луалабы (см.: Д. Ливингстон. Последнее путешествие в Центральную Африку, М., 1968, с. 342). Этот водоем — озеро Кисале, которое мог видеть Камерон во время пребывания в ставке Касонго Каломбо, правителя народа луба. Однако Кисале расположено намного восточнее Ломами, а главное — по другую сторону водораздела между нею и Луалабой.

185

Португальские купцы еще в XVI в. выбрасывали на африканские рынки большие массы каури, которые португальские корабли грузили в Индии как балласт; это вносило дополнительную дезорганизацию в функционирование внутриафриканских рынков.

186

Речь идет о термитах вида Bellicositermes beilicosus.

187

Имеется в виду пальма вида Raphia rufia, листья которой дают длинное и прочное волокно, широко используемое для изготовления разнообразных плетеных изделий.

188

Речь идет не о реально существовавшем военном и политическом деятеле английского средневековья сэре Джоне Фальстафе (1377–1459), а скорее об образе веселого хвастуна, обжоры, пьяницы и труса, созданном Шекспиром в хронике «Король Генрих IV» и комедии «Виндзорские кумушки».

189

Помбейруш, ед. ч. помбейру (порт.), — странствующие купцы в Анголе, доверенные рабы крупных португальских купцов, как правило, мулаты; вели торговые операции в глубине материка, куда сами португальцы не доходили. Слово «помбейруш» обычно истолковывают как «люди тропы», производя его от «помбу» — местного названия тропинок (см., например: История Африки в XIX — начале XX в. М., 1967, с. 139). Однако, по-видимому, правильнее иная точка зрения, согласно которой слово «помбу» (или «помбо») в данном случае обозначало страну народа чокве (вачокве) в восточной части Анголы.

190

Камерон здесь имеет в виду путешествие от Касанже (у автора — Касанси), самого удаленного от Атлантического побережья португальского торгового поселения к западу от р. Кванго в Анголе, до поселка Тете на среднем течении Замбези в Мозамбике и обратно, проделанное в 1809–1814 гг. Перу Жуаном Баптистой и Анастасиу (по другим данным — Амару) Жозе; это было первое известное нам пересечение Африки в обоих направлениях.

191

Речь идет о правителе (мулохве) раннеполитического образования Луба Касонго Каломбо (1865–1885). Его не следует смешивать с ранее упоминавшимся касонго, бывшим лишь правителем одной из окраинных областей этого тогда еще обширного общественного организма; собственно, в том случае касонго — титул, а не имя собственное.

192

Мвата-ямво — верховный правитель государства Лунда. Ко времени путешествия Камерона сохранял реальную власть уже только над центральными областями прежней «империи» Лунда, сложившейся еще в XVIII в., т. е. над страной, лежавшей к западу от границ владений правителей Луба. Связи с южными и восточными «княжествами» лунда были фактически уже чисто номинальными: к 70-м годам прошлого столетия их правители прекратили выплату мвата-ямво даже символической дани.

193

Фуме а кенна — главная жена и соправительница мулохве луба; по обычаю, должна была быть его сестрой — такая форма со-правления была широко распространена у многих африканских народов, включая в это число и лунда — непосредственных соседей луба.

194

Мусумба — не название поселка, а обозначение резиденции правителя, его ставки; соответственно на территории раннеполитического образования могло быть несколько «мусумба», поскольку постоянной резиденции у правителей не было. Кроме того, при смене мулохве новый государь обычно переносил ставку на другое место.

195

«Мке Касонго» буквально означает «женщина (или «жена») Касонго».

196

Речь идет о довольно распространенном обычае табуировать (делать запретным для произнесения) собственное имя человека из опасения, как бы злые духи, узнав это имя, не причинили зла его владельцу.

197

«Озеро Касали» Камерона — это Кисале, одно из озер, расположенных в долине верхней Луалабы.

198

Здесь путешественник совершенно правильно считает Каморондо, или Ка мол он до (Ливингстону было известно о существовании «озера Камолондо»). верхним течением Луалабы.

199

Река Лувуа (Ловуа) сливается с верхней Луалабой ниже озер. Ливингстон именовал Ловуа «Центральной Луалабой» или «Луалабой Уэбба» в отличие от «Западной Луалабы», или «Луалабы Янга», за которую он принимал р. Ломами.

200

Казембе действительно был некогда данником мвата-ямво, но к началу 70-х годов прошлого века уплата дани прекратилась, и к моменту путешествия Камерона казембе был практически уже независим.

201

В действительности состав гарема мулохве луба настолько возмутивший Камерона, включал всех жен отца правителя, автоматически переходивших к новому мулохве по смерти мужа, однако сами луба ни в коей мере их не рассматривали как «приемных матерей» наследника Что же касается «сестер, племянниц и дочерей», то, по представлениям луба, все женщины правящей семьи вне зависимости от степени своего родства с правителем считались его супругами, коль скоро они были носительницами «священной» крови всех балохве (мн. ч от «мулохве»). На простой народ эта норма не распространялась, так что никаким примером «вольности нравов» правящий дом служить не мог.

202

Обитаемые плавучие острова — не исключительная особенность верхнего течения Луалабы. Это явление хорошо известно и на других мелководных водоемах Африки, например в Центральном Судане, на оз. Чад, где таким образом живет значительная часть народа котоко, главным занятием которого служит рыболовство в сочетании с мотыжным земледелием и скотоводством.

203

Торговое поселение Алвиша находилось на плоскогорье Бие в верховьях р. Кукема, примерно в 400 км к востоку от г. Бенгела.

204

Анчар — дерево вида Antlarls toxicaria семейства тутовых, растущее на островах Индонезии; сок его используемый для отравления стрел, настолько ядовит, что возникла даже широко распространенная легенда о смертельной ядовитости воздуха вокруг этого растения, особенно же в его тени.

205

Не исключено, что в этих рассказах о постройках, будто бы возведенных либо Сулейманом ибн Даудом, т. е. библейским царем Соломоном, либо джиннами (демонами, сверхъестественными существами, способными как помогать человеку, так и вредить ему), присутствует в искаженном виде информация о расположенных гораздо южнее маршрута Камерона, в бассейне р. Замбези, памятниках культуры Зимбабве (Мономотапа). Для первых европейских исследователей этой культуры (их знакомство с ней произошло в самом начале 70-х годов прошлого столетия) упоминания царя Соломона в связи с постройками на территории нынешней Зимбабве служили одним из аргументов в пользу якобы неафриканского их происхождения.

206

Судя по описанию, речь идет скорее не о проказе, а о трахоме — глазном заболевании, достаточно широко распространенном в Тропической Африке.

207

Имеются в виду Общества по борьбе с нищенством, которые впервые появились в промышленных городах Великобритании в 1819 г. Известный английский романист того времени Т. Хук определял такое общество как «учреждение, предполагающее ограничивать нищенство новым способом — ничего не давая беднякам».

208

Ахат — персонаж «Энеиды» Вергилия, самый преданный товарищ и спутник Энея.

209

Историческая традиция луба и лунда действительно считает эти народы братьями, так как в конце XVI в. Илунга Шибинда, брат мулохве луба, женился на Луэджи, правительнице лунда, сделавшись через этот брак правителем лунда; все последующие мвата-ямво рассматривались как его потомки.

210

Салам (араб.) — «приветствие»; в данном случае обозначает, скорее, весь обряд — не только приветствия, но и свидетельствования верности верховному вождю.

211

Приводимая Камероном титулатура мулохве показывает, что и в этом случае «касонго», скорее титул, нежели имя собственное («Касонго» нередко именовали и само государство луба). Это находит подтверждение и в том, что далее в титулах следует слово «вождь» (мвене), сопровождаемое эпитетами типа «великий», «божественный» и т. п.

212

Ловале — область расселения бантуязычного народа луэна (ва-луэна), иногда называемого также ловале, в верховьях р. Касаи.

213

Здесь и в дальнейшем речь идет о народе чокве (вачокве), который европейские путешественники второй половины прошлого века именовали «киоко», «шиоко» или «кибоко», и о населяемой им области в долине р. Лумеже и между верховьями рек Квилу и Чикапа, вдоль границы нынешних округов Лунда и Мошико в Анголе.

214

Эреб — подземный мир, область мрака, размещавшаяся, по представлениям античных авторов, над собственно адом.

215

«Три мешка — чтобы оплатить дорогу!» (порт.).

216

Испанское palabra («слово») приобрело в английской и французской литературе об Африке специальное значение — «переговоры» (обычно между европейцами и африканцами, реже, как в данном случае, между самими африканцами).

217

Рассуждения Камерона о неведении, в котором будто бы пребывало португальское правительство относительно работорговли в его африканских колониальных владениях, выглядят по меньшей мере наивно. Не говоря уже о том, что португальский закон 1858 г. об отмене рабства предусматривал 20-летний срок для освобождения рабов в Анголе, колонисты, чье хозяйство основывалось на массовом применении невольничьего труда, всячески препятствовали осуществлению даже такого закона, прибегая к открытой угрозе вооруженного сопротивления властям. Впрочем, и колониальная администрация практически до начала XX в. смотрела сквозь пальцы на сохранение рабовладельческого хозяйства белых поселенцев.

218

Мшири, правильнее Мсири, — с 1858 г. предводитель отрядов охотничьего союза ньямвези (союз этот носил название «йеге». в произношении луба «йеке», отсюда — обозначение соратников Мсири как «байеке», т. е «людей йеке»). В 1869 г. Мсири объявил себя правителем области Гареганзе (отсюда у Камерона этноним вакялаганза. т. е. люди гареганзе»), границами которой служили пеки Луалаба, Луапула и Ловуа и водораздел бассейнов Конго и Замбези. Торгуя медью, слоновой костью и рабами в обмен на ружья и боеприпасы, Мсири создал сильное политическое образование; в 80-х годах мушохве луба вынужден был платить ему дань. В 1891 г. территория владений Мсири была захвачена бельгийскими колонизаторами, а сам Мсири убит.

219

После смерти Секелету в 1864 г. власть макололо пала, и управление страной перешло к представителям прежнего правящего рода народа луйи, в 30-х голах прошлого века покоренного макололо. Именно в этот период, т. е. после восстановления власти прежних правителей, луйи стали именовать себя баротсе; под этим этнонимом они и известны в наши дни.

220

Имеется в виду миграция рабочих-африканцев из бантуязычных народов суто, тсвана, коса и других на алмазные копи в районе Кимберли (Южная Африка) во время «алмазной лихорадки», вспыхнувшей в начале 70-х годов XIX в. Камерон все эти народы обозначает названием «кафр», тогда еще не имевшим уничижительного смысла, какой это слово приобрело в современной расистской ЮАР, в английской литературе того периода кафрами именовали народ коса.

221

Это предположение Камерона имело достаточные основания: как известно, в Бразилии, куда направлялся главный поток экспорта невольников из Анголы, окончательная отмена рабства была декретирована только в 1880 г. Эффективность же патрулирования британского Флота в Атлантике едва ли стоит преувеличивать.

222

46,5° по Фаренгейту соответствуют примерно 8 °C.

223

Речь идет о соправительнице мвата-ямво (правителя раннеполитического образования Лунда), носившей титул лукокеша: по обычаю, она должна была быть сестрой мвата-ямво и имела равные с ним права по управлению страной. В частности, именно она председательствовала в коллегии из пяти главных сановников, в обязанность которой входило выбирать нового мвата-ямво из числа родственников умершего государя, имевших право на престол.

224

Камерон не принимает во внимание совершенно различный состав пищи африканцев и англичан: недостаток белковых веществ ставил жителей пройденных им областей Африканского континента в невыгодное положение по сравнению со «средним англичанином».

225

Имеется в виду р. Лубилаш — верхнее (до водопада Вольф) течение р. Санкуру, главного правого притока р. Касаи.

226

Правители лунда считались потомками брата мулохве луба (руа) от брака с правительницей лунда. См также примеч. 3 к гл. 6 тома II.

227

Речь идет о походе помбейруш из Касанже в Тете (1802–1811) и в обратном направлении (1811–1814): маршрут обоих путешествий проходил через ставки мвата-ямво и казембе; последняя в то время располагалась на р. Луапула. См. также примеч. 3 к. гл. 3 тома II.

228

Река Лулуа, в которую впадает Лукоши (у Камерона — Лукоджи), сама представляет правый приток р. Касаи.

229

В сообщении о казембе как «втором правителе Улунды» отражена не столько современная Камерону действительность, сколько традиция лунда, по которой правители восточных областей, населенных этим народом, считались «младшими вождями» при верховном правителе. См. также примеч. 1 к гл. 7 тома I и примеч. 9 к гл. 4 тома II.

230

Речь идет о р. Касаи, крупнейшем левом притоке Конго; здесь Камерон завершал пересечение водораздела между бассейнами Конго и Замбези.

231

38° по Фаренгейту равны примерно 3,5 °C.

232

Жульничество «благородного дикаря» (термин, почерпнутый из сочинений французских просветителей XVIII в.) было несомненной реальностью. Однако Камерон при этом не обращает внимания на то, что жителей восточных областей Анголы ко времени его путешествия уже почти три столетия приобщали к «цивилизованным» методам торговли португальские купцы и их уполномоченные — помбейруш. Поэтому едва ли стоило удивляться умению торговцев-африканцев пользоваться недобросовестными приемами.

233

Имеется в виду р. Лумеже, впадающая в р. Лвена, правый приток Замбези.

234

Здесь: «разбойники, грабители» (порт.).

235

Под этнонимом баилунда имеются в виду жители одного из княжеств бантуязычного народа овимбунду. Оно располагалось между верховьями рек Кеве и Кутато, на территории нынешнего ангольского округа Хвамбо.

236

Пинта (англ.) — мера объема жидкостей, равная 1/8 галлона (0,567 л).

237

Силва Порту, Франсишку Феррейра, да (ум. 1890) — в 1852–1854 гг. вышел из Анголы и достиг устья р. Рувума на восточном побережье континента, пройдя севернее среднего течения р. Замбези и между озерами Ньяса и Шире.

238

«Все четыре касания» — имеются в виду главные моменты затмения: первое соприкосновение тени луны с солнечным диском, полное его закрытие, начало отхода лунной тени от солнца, полное разделение тени луны и солнечного диска.

239

Имеется в виду р. Кукема, левый приток р. Кванза.

240

Речь идет о правителе родственного чокве банту язычного народа валуимбе, живущего по обоим берегам р. Кванза на территории нынешнего округа Бие в Анголе. Каньомбе — одновременно и титул правителя, и название его владений, располагавшихся в междуречье рек Кванза и Кутато.

241

Шамбеллан — сановник, ведавший делами дворца правителя, «министр двора».

242

Красное вино (порт.).

243

С 70-х годов прошлого века заметно активизировалось проникновение европейцев, в первую очередь британцев, в бассейн р. Замбези; в этом смысле встреча португальских купцов с британскими во владениях баротсе, т. е. в бывшей «стране Секелету», была достаточно симптоматична.

244

Адиантум (Adianthum) — род папоротников.

245

Речь идет о р. Кеве, от слияния которой с р. Кувира образуется р. Куво, впадающая в Атлантический океан.

246

Рабов вывозили из ангольских портов главным образом в Бразилию.

247

Английская географическая миля соответствует английской морской миле (1853 м).

248

Искусственный горизонт — прибор для определения высоты небесных светил по отношению к истинному горизонту, т. е. плоскости, проходящей через глаз наблюдателя и перпендикулярной к отвесной линии в точке наблюдения.

249

Имеется в виду способ определения высоты над уровнем моря, основанный на понижении точки кипения воды с увеличением абсолютной высоты.

250

Имеются в виду дольмены, т. е. мегалитические надгробия, созданные в этой части Британии ее древними кельтскими насельниками.

251

Кварта (английская) — мера объема жидкостей, равная 1,14 л.

252

Ксенофонт (ок. 434–359 гг. до н. э.) — древнегреческий историк и военачальник; руководил походом десятитысячного корпуса греческих наемников, ранее служивших персидскому царю Киру Младшему (421–401 гг. до н. э.), через Малую Азию к Дарданеллам после гибели этого царя; описал поход в труде «Поход Кира» («Анабасис»). «Таласса! Таласса!» — «Море! Море!» — этим криком греки приветствовали окончание своего пути, увидев Геллеспонт (Дарданеллы).

253

Аммонит — окаменевшие спиральные раковины моллюсков триасового, юрского и мелового геологических периодов.

254

Комиссариатский отдел — в британской и некоторых других армиях так именовалась интендантская служба.

255

Речь идет о поселке Кисембо у впадения в Атлантический океан р. Сембо, к северо-западу от г. Амбриш.

256

Имеется в виду р. Ложе, протекающая уже в зоне расселения народа конго (баконго). Современные границы Анголы были установлены решениями Берлинской конференции 1885 г. и оказались проведены гораздо севернее, чем они находились во время экспедиции Камерона: от побережья Атлантики до р. Кванго граница проходит вдоль 6° южной широты, но севернее этой параллели, тогда как ранее, как подчеркивает это Камерон, британское правительство считало границей 8° южной широты.

257

Географические названия и этнонимы поиводятся, как правило, в форме, употребляемой Камероном; в частности, этнонимы на языках банту даны с префиксами «ба-» или «на-».

Content

Верни Ловетт Камерон
ПЕРЕСЕКАЯ АФРИКУ

ВЕРНИ ЛОВЕТТ КАМЕРОН И ЕГО ЭКСПЕДИЦИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ПЕРВОМУ АНГЛИЙСКОМУ ИЗДАНИЮ

TOM I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

ТОМ II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

INFO

Примечания