Виктор Сенча

Долг – Отечеству, честь – никому…

• Сила офицера не в порывах, а в нерушимом спокойствии.

• Авторитет приобретается знанием дела и службы. Важно, чтобы подчинённые уважали тебя, а не боялись. Где страх – там нет любви, а есть затаённое недоброжелательство.

• Нет ничего хуже нерешительности. Лучше худшее решение, чем колебание или бездействие.

• Душа – Богу, сердце – женщине, долг – Отечеству, честь – никому!

Из Кодекса чести русского офицера

© Сенча В.Н., 2020

© ООО «Издательство Родина», 2020

Автор благодарит за помощь в издании книги и финансовую поддержку Почётного председателя Севастопольского Морского Собрания Виктора Павловича Кот.

Выражаю искреннюю признательность за оказанное содействие в подготовке отдельных разделов книги:

• Пакиной Елене Игоревне, директору Государственного архива Кировской области (КОГБУ «ГАКО»);

• Ситникову Владимиру Арсентьевичу, русскому советскому писателю и драматургу, члену Союза писателей СССР, Почётному гражданину Кировской области;

• Пислегиной Марине Юрьевне, директору Вятскополянского исторического музея Кировской области; всем сотрудникам музея;

• Павловой Галине Михайловне, заместителю директора-главного редактора ИД «Южный»;

• Янниковой Елизавете Михайловне, директору Вятскополянской центральной городской библиотеки Кировской области; всему коллективу библиотеки;

• Рябковой Нине Васильевне, методисту Вятскополянской центральной городской библиотеки, краеведу;

А также: Дуловой Галине Михайловне; Гузаировой Фирае Зиннуровне; Даниловой Наталье Владимировне; Дектерёву (Ерёмину) Игорю Вячеславовичу; Камашеву Владимиру Алексеевичу; Сидельниковой Галине Александровне, специалисту-почерковеду; Хазиповой Мадине Хазиповне.

Особая благодарность жителям г. Вятские Поляны и Вятскополянского района Кировской области, поделившимся с автором бесценными воспоминаниями и фотоматериалами: Бабушкину Петру Ивановичу, Колесникову Сергею Николаевичу, Курочкину Владимиру Борисовичу, Ошмариной Валентине Осиповне, Решетниковой Лидии Арсентьевне, Шутовой Валентине Маркеловне и др.

Автор обложки – Вадим Николаевич Заяц

В авторской редакции

«Потомству в пример», или Последний бой флигель-адъютанта Казарского

Не будь искушения, не было бы и венца; не будь подвигов, не было бы и наград; не будь борьбы, не было бы и почестей; не будь скорби, не было бы и утешения; не будь зимы, не было бы и лета.

Иоанн Златоуст

…В середине мая 1829 года корабли Черноморского флота торжественно встречали своего израненного собрата – бриг «Меркурий». Маленький корабль, с пробитыми бортами и изодранными парусами, неторопливо и гордо плыл им навстречу. На юте, прижав к глазу подзорную трубу, стоял командир корабля. Именно его сейчас больше всего хотел видеть командующий Черноморским флотом адмирал Грейг. Извещённая командиром фрегата «Штандарт» о гибели «Меркурия», вся русская эскадра днём 15 мая вышла в море. И когда на горизонте появился героический бриг, на кораблях дружно закричали «ура!»…

В тот момент командующий флотом желал одного – взглянуть победителю в глаза и… обнять. Ещё бы! Ведь такого в истории ещё не бывало – чтобы разведывательное судно вышло победителем из противоборства с двумя линейными кораблями; в данном случае – с флагманами турецкого флота.

В Российской империи взошла яркая звезда нового Героя – командира брига «Меркурий» капитан-лейтенанта Александра Казарского.

Никто тогда не мог предположить, что всего через несколько лет блистательный морской офицер Казарский неожиданно для всех скончается, унеся в могилу тайну своей смерти, ставшей, пожалуй, самой большой загадкой века. Ничего удивительного, что после этой трагедии появились слухи один страшнее другого. Но все они сходились к одному: Героя отравили. Многие уверены в этом и сегодня.

Так ли это, мы и попробуем разобраться…

I

Такого самоотвержения, такой геройской стойкости пусть ищут в других нациях со свечой…

В. Истомин о подвиге брига «Меркурий»

…Турки не собирались никому ничего прощать. Тем более – гяурам. Вся эта химерная свобода для греков, валахов, сербов и болгар не стоила бы и выеденного яйца, не окажись рядом русские. Эти всегда появлялись не вовремя.

Хуже было другое: по вине этих самых гяуров Блистательная Порта едва не лишилась своего военного флота. Ещё не были забыты разгром у Хиоса, Наварина и Чесмы – и вдруг снова Наварин! За один день (8 (20) октября1827 года) в Наваринской бухте на юго-западе Пелопоннеса краса и гордость Османской империи – морской флот, – по сути, перестал существовать. Шестьдесят превосходных кораблей объединённого турецко-египетского флота были сожжены, потоплены или оказались у противника…

Узнав о случившемся, султан Махмуд II[1], казалось, лишился рассудка! Он будто забыл про свой гарем с первыми красавицами Востока, а в порыве ярости едва не убил главного евнуха. Ведь пока Махмуд развлекался с жёнами, его матросы умирали в бою. Даже он, всесильный султан, под властью гнева Аллаха…

Молитвы помогли. Оказавшись при разделе жирного османского пирога, вчерашние союзники России, Англия и Франция, повели себя с алчностью, достойной вероломства их соотечественников – пиратов Дрейка, Моргана и Левассёра. Втянув Николая I в серьёзный конфликт, европейские державы, получив своё, оставили Петербург один на один с Константинополем. Россия же, подписав Лондонскую конвенцию 1827 года (о полной автономии Греции), загнала себя в непростую ситуацию: рассматривая греков частью своего населения, Османская империя отказалась признавать навязанную ей конвенцию. Воспользовавшись противоречиями, Порта объявила себя свободной от всех соглашений с Россией, выслала русских дипломатов и закрыла для наших кораблей Босфорский пролив.

Объявив русским джихад, султан Махмуд II выразил желание для защиты ислама стать во главе своего войска. Для этого он перенёс османскую столицу в Адрианополь, после чего приказал укрепить турецкие крепости, расположенные на Дунае. Императору Николаю I ничего не оставалось, как в апреле 1828 года объявить Блистательной Порте войну. Русские войска, расквартированные в Бессарабии, вступили на сопредельные земли османов. Началась Русско-турецкая война 1828–1829 гг.

Махмуд II надеялся на скорую победу: его армии общей численностью 200 тысяч человек (150 тыс. на Дунае и 50 тыс. на Кавказе) противостояло почти вдвое меньше неприятельских войск: 95-тысячная Дунайская армия генерал-фельдмаршала Витгенштейна и 25-тысячный Отдельный Кавказский корпус под командованием генерала Паскевича. Но, лишившись под Навариным своих кораблей, Оттоманская Порта, по сути, осталась без боеспособного флота. Босфор прикрывал десяток судёнышек – одна лишь видимость против русских фрегатов.

И пока Дунайская армия Витгенштейна освобождала Молдавию, Валахию[2] и овладевала Варной, турки спешно чинили старые и строили новые корабли – им позарез был нужен непобедимый флот! Над Портой день и ночь стоял стук тысяч топоров и шелест сотен пил: турецкий султан возвращал к жизни свои военно-морские силы. Неподчинение или уклонение от работ каралось смертной казнью.

На суше у турок тоже обстояло не всё гладко. В соответствии с планом русского генштаба, фельдмаршал Витгенштейн, форсировав Нижний Дунай, должен был двинуться на Варну и Шумлу, а потом, перейдя Балканы, начать наступление на Константинополь; одновременно с этим планировалось, что особый отряд произведёт десант у Анапы и после овладения ею присоединится к главным силам.

В июне 1828 года турки сдали крепости Мачин и Браилов; морская экспедиция русских к Анапе также увенчалась успехом. В начале июля главные силы армии Витгенштейна подошли к Шумле и, перекрыв дороги с восточной стороны, блокировали крепость от сообщений с Варной. Вскоре к Варне из-под Анапы прибыл русский флот, после чего возглавлявший десантную операцию новый начальник Главного морского штаба князь Александр Меншиков[3] приказал обложить крепость с севера и начать осадные работы.

Однако осада Варны и Шумлы затянулась. Кроме того, в войсках, стоявших под Шумлой, свирепствовали дизентерия и тиф; лошади сотнями гибли от сапа и голода. Ко всему прочему, турки отчаянно сопротивлялись.

Из воспоминаний сенатора К. Фишера[4]:

«Взяв со славою Анапу, между тем как действия наши в европейской Турции были очень неблестящи, Меншиков переплыл море и получил в командование корпус, назначенный для взятия крепости Варны. Меншиков действовал с необыкновенной энергией и быстротой, но когда все было готово к штурму, – последнее ядро, пущенное с крепостной стены вечером, пролетело между ног князя Меншикова в ту минуту, когда он, сходя с лошади, упер одну ногу в землю, а другую вынимал из стремени. Ядро вырвало ему все мясо с обеих ляжек, но не повредило ни кости, ни главных мускулов. Покуда это дошло до сведения главной квартиры, где был и государь, командование принял Перовский, на другой день раненый пулею в грудь навылет. На место Меншикова назначен был граф Воронцов, который и довершил взятие Варны».1

Прибывшие под Варну русские гвардейцы изменили ситуацию в свою пользу: 29 сентября крепость пала. Турки были в отчаянии! Явившийся на подмогу для защиты цитадели 30-тысячный турецкий корпус спешно отступил, преследуемый отрядом принца Евгения Вюртембергского.

А вот Шумлу и Силистрию взять измором не удалось. Во многом это объяснялось нехваткой в войсках снарядов для осадной артиллерии. Впрочем, это уже ничего не меняло. После падения Варны гвардия и находившийся на театре военных действий император (штаб-квартира Николая I располагалась на корабле «Париж»[5]) возвращались домой; остальные войска оставались на зиму на отвоёванных ими территориях.

* * *

Теперь про Отдельный Кавказский корпус. Начав боевые действия несколько позже, части корпуса вторглись в пределы Азиатской Турции. 23 июня, после трёх дней осады, пала хорошо укреплённая, окружённая двойной высокой стеной, крепость Карс. Через месяц войска Паскевича овладеют крепостью Ахалкалаки, затем – несколькими крепостями поменьше; чуть позднее падут Поти и крепость Баязет.

Тем не менее к маю 1829 года на европейском театре военных действий военные силы Порты чуть ли не в два раза превышали численность русских войск (с учётом 40-тысячного албанского ополчения почти 190 тысяч против 100 тысяч). В азиатской части 100-тысячному войску османов противостояло лишь 20 тысяч генерала Паскевича.

Но и это не всё. Турки, подстрекаемые британцами, всячески содействовали дестабилизации в Персии и нагнетанию там антироссийских настроений. К слову, персам было что держать за пазухой. Согласно Туркманчайскому мирному договору 1828 года, заключённому между Российской и Персидской империями, Персия подтверждала переход к России части Каспийского побережья до Восточной Армении (с переселением туда армян из Ирана). Кроме того, персидский шах обязывался выплатить России немалую контрибуцию в 10 куруров туманов[6], или 20 миллионов рублей.

Персы скрипели зубами. Неприкрытое унижение со стороны могущественного соседа лишило их сна. Трущобы требовали крови и, конечно, зрелищ. Впрочем, тучи сгустились уже давно.

Сенатор Константин Фишер вспоминал:

«По неожиданной кончине Александра I князь [Меншиков] написал к новому государю письмо, прося о принятии его в службу. Он был принят генерал-адъютантом по-прежнему и вслед за тем отправлен в Тегеран с чрезвычайным посольством. Персидский кабинет замышлял уже вероломство: сначала князь принят был хорошо, но потом его арестовали, и он, едва ли не более года, лишен был свободы. Наконец разрешено ему выехать, и тут прислан был к нему какой-то сановник с предостережением: советовали князю ехать каким-то необычным путем, потому что на главной дороге ему грозит опасность от раздраженного народа. Между тем князь узнал под рукой, что на тот необычный путь, на который ему указывали, подосланы были убийцы. Князь совершенно неожиданно направился на главную дорогу и проехал благополучно. Весной 1827 года воротился он в Петербург».2

Осенью 1828 года в Персию прибыло новое русское посольство во главе с Александром Грибоедовым (автором «Горя от ума»), в задачу которого входило добиться от шаха выполнения статей мирного договора.

В результате, из Персии тысячи армян потянулись на родину, которая к тому времени стала частью Российской империи. Пожелали вернуться и евнух шахского гарема, и главный казначей, и даже хранитель драгоценных камней шаха – тоже армянин. Известие о последнем окончательно взбесило Фетх Али-шаха[7]. Персы потребовали выдать беглеца, на что Грибоедов ответил решительным отказом. Когда же в русской миссии укрылись две армянки из гарема одного из родственников шаха, чаша терпения последнего переполнилась.

30 января (11 февраля) 1829 года толпа из тысяч религиозных фанатиков напала на русское посольство в Тегеране (по иранским данным, в тот день у посольства находилось около 100 тысяч человек). В схватке погиб весь казачий конвой миссии (35 казаков) и сам Грибоедов. Согласно записям единственного уцелевшего – секретаря дипмиссии Ивана Мальцова, – в результате нападения погибли 37 находившихся в посольстве человек и 19 нападавших; считается, что один только Грибоедов, отстреливаясь от исламистов, убил 18 человек. (Тело дипломата, изуродованное до неузнаваемости, было опознано по шраму на кисти левой руки, оставленному в памятной дуэли с Якубовичем в 1818 году.)

Резня в Тегеране вызвала серьёзный дипломатический скандал. В Санкт-Петербург прибыл внук шаха Хосрев-мирза, который, помимо извинений за убийство посла, преподнёс российскому императору Николаю I знаменитый алмаз «Шах»[8].

Здесь следует пояснить следующее. Россия – не Восток: русский царь не стал требовать от персидского шаха компенсацию за пролитую кровь. Империя Романовых, считали в Петербурге, была выше восточных средневековых традиций – в том числе таких, как «выкуп за кровь». Другое дело – контрибуция. И те 10 куруров (20 миллионов рублей) для России, находившейся в состоянии войны с Османской Портой, были не лишними. Тем не менее к декабрю 1828 года Персидский двор смог выплатить меньше половины (8 куруров) от ожидаемого. Понимая, что больше с персов вряд ли что удастся взять, император Николай I потребовал прислать в Петербург посольство с извинениями, а также наказать виновных. И тот факт, что представители шаха всё-таки явились к царю, уже было большой победой русской дипломатии.

Миссия принца Хосрев-Мирзы прибыла в Петербург в первых числах августа 1829 года; внук шаха был удостоен Высочайшей аудиенции в Зимнем дворце, во время которой вручил Николаю I шахскую грамоту – так называемое «извинительное письмо». Император был настроен миролюбиво. Выслушав грамоту, монарх произнёс:

– Я предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие…

По знаку Хосрев-Мирзы были внесены дорогие подарки. Помимо алмаза «Шах», императору преподнесли двадцать редкостных манускриптов, кашемировые ковры, жемчужное ожерелье для императрицы, саблю для наследника Александра и восточные украшения для великих княжон. Монарх остался доволен и подаренными великолепными арабскими скакунами из личных конюшен шаха.

Хотя Николаю от персов нужны были не подарки. Тем более что удивить драгоценностями самодержца самой большой империи было не так-то просто; неужели шах забыл, что богаче русского царя не было под луной ни одного монарха?.. Поэтому, оценив миролюбивый жест соседей, император оказался великодушен: он снизил сумму контрибуции, предусмотренной мирным договором, до минимума, увеличив срок выплаты на пять лет. Прощаясь с принцем, Николай буквально осыпал миссию подарками. Достаточно сказать, что в числе последних оказались даже 12 орудий новейшего образца; а для перевозки подарков понадобилось две сотни лошадей.

Хосрев-Мирза от устроенной ему в России встречи был в восторге. Но ещё больше оказался доволен российский император Николай. Ведь он добился от персов главного – нейтралитета в конфликте России с Портой. «Тегеранский инцидент» был улажен, а финал русско-турецкой войны – предопределён.

Хотя угроза – осталась. Восток – есть Восток…

Ну а спасительным щитом Российской империи являлся Черноморский флот. В распоряжении главного командира флота адмирала Грейга находилось почти шестьдесят военных кораблей, готовых по первому же сигналу ринуться в бой. С учётом того, что в Эгейском море крейсировала эскадра адмирала Гейдена[9] (35 судов, отличившихся в морском сражении при Наварине), сила нашего флота была неимоверная.

А ещё турки не догадывались об одном секрете, который имелся на борту каждого российского корабля, в груди каждого матроса – будь то юнга-первоходок или обветренный ветрами адмирал. Хотя, если б озвучить название этого секрета, это османам ни о чём бы не сказало: РУССКИЙ ХАРАКТЕР.

* * *

Итак, 14 (26) мая 1829 года бриг «Меркурий», с 20 орудиями на борту, под командованием капитан-лейтенанта Александра Казарского крейсировал близ пролива Босфор в составе отряда из трёх кораблей. Помимо «Меркурия», в отряд входили 44-пушечный фрегат «Штандарт» (командир – капитан-лейтенант Пётр Сахновский) и 20-пушечный бриг «Орфей» (капитан-лейтенант Евгений Колтовский). Общее руководство отрядом было возложено на капитан-лейтенанта Сахновского.

Неожиданно в 13 милях от пролива отряд обнаружил двигавшуюся со стороны Турции неприятельскую эскадру. Подсчитав количество кораблей противника (их оказалось четырнадцать!), Сахновский передал сигнал: «Меркурию» – лечь в дрейф»; после чего «Штандарт» и «Орфей» повернули назад. За ними с раздутыми парусами устремилась вся турецкая эскадра…

За происходящим внимательно наблюдал в подзорную трубу капитан «Меркурия», поэтому, когда Казарский увидел шедших в обратном направлении разведчиков, преследуемых неприятелем, он приказал поднимать паруса. А на мачте поравнявшегося «Штандарта» появился новый сигнал: «Избрать каждому курс, каким судно имеет преимущественный ход».

Ещё немного – и «Меркурий» оказался один на один со стремительно приближающимися турецкими кораблями. Хотя, как видел в трубу Казарский, через какое-то время турецкая эскадра легла в дрейф, предоставив поиграть с маленьким бригом флагманам турецкого флота – 110-пушечному «Селимие» (под флагом капудан-паши) и 74-пушечному «Реал-бею», младшему флагману. В любом случае, шансов у брига, с его 18 пушками (плюс 2 – переносные) против 184 орудий турок, не было никаких – гибель или плен. Османы, воодушевлённые недавним пленением русского фрегата «Рафаил» (об этом чуть позже), ничуть не сомневались: с бригом будет тоже самое; даже ещё проще – не станет же этот кораблик отстреливаться…

Однако упрямый бриг всячески пытался уйти от преследователей. Когда после полудня ветер заметно стих, Казарский приказал:

– Ростры разобрать! Идти на вёслах…

Турки стали заметно отставать. Но так продолжалось недолго: вскоре ветер посвежел, и турецкие корабли, оказавшись на расстоянии пушечного выстрела, открыли огонь из носовых погонных пушек. Видя, что оторваться не удастся, Казарский собрал военный совет. Командир дал высказаться каждому – с учётом воинской традиции, начиная с младшего по чину. Первым сказал слово поручик корпуса флотских штурманов Иван Прокофьев; последними – старший офицер лейтенант Сергей Скорятин и второй лейтенант Фёдор Новосильский. Офицеры единодушно приняли предложение поручика Прокофьева вступить с турками в бой; и если бриг будет в сражении разбит настолько, что более не сможет сопротивляться, то, сцепившись с одним из турецких кораблей, взорвать бриг вместе с ним. Для этой цели было решено на шпиль положить заряженный пистолет со взведённым курком. Однако каждый понимал: в открытом море да при дневном свете бригу вряд ли удастся уцелеть в такой переделке. И уж тем более – победить…

Решение военного совета драться до последнего поддержал командир корабля капитан-лейтенант Казарский:

– Ну что ж, господа офицеры, будем драться! Последний из оставшихся в живых должен будет зажечь крюйт-камеру[10], для чего, как и было предложено, на шпиль положим пистолет… Надеюсь, господа, матросы и канониры нас поддержат. Не посрамим славы Андреевского флага! Именно этого требуют от нас присяга на верность Государю нашему и Отечеству, а также долг офицеров флота Его Величества…

С теми же словами командир обратился и к матросам, закончив речь воодушевлённым воззванием:

– Умрём, братцы, но бриг не сдадим! Дадим бой басурманам! По местам стоять! К бою! За Веру, Царя и Отечество!..

Вскоре команда изготовилась к неравному бою. Канониры встали у орудий; офицеры и матросы расположились по своим местам; часть матросов ждала сигнала у вёсел. На юте виднелась фигура командира. После команды Казарского по противнику был открыт ответный огонь.

Турки приблизились совсем близко. «Селимие», ударив из пушек левым бортом, начал обходить бриг справа. Удачно уклонившись, «Меркурий» пытался маневрировать, однако вскоре нависла реальная угроза оказаться зажатым между османскими кораблями.

– Паруса – убрать! Сдавайся, урус-шайтан! – кричали с флагмана.

– Цельсь, пли! – слышался голос лейтенанта Новосильского.

Ядра, книппели и брандскугели[11] летели в «Меркурий» не переставая. Но это ничего не меняло: корабль должен был выстоять! Так решил командир, а дальше… Дальше всё будет зависеть от слаженности действий экипажа…

* * *

Александр Казарский поступил на флот волонтёром; в шестнадцать лет стал гардемарином, в семнадцать – произведён в мичманы. Звёзд с неба не хватал: плавая на тихоходных бригантинах (двухмачтовых малых бригах), перевозил вдоль черноморских берегов разного рода грузы. Потом написал рапорт о переводе на Дунайскую флотилию. Служить пришлось в Измаиле, где работы тоже хватало, тем более что под началом оказались не парусники, а… тихоходные «галеры», как смеялись над гребными судами сами моряки. Зато будущий «морской волк» там многому научился – по крайней мере, «вёсельное ремесло» освоил в совершенстве.

Став лейтенантом, в 1819 году Казарский вернулся служить в Севастополь. К началу русско-турецкой войны он командовал транспортным судном «Соперник». Когда по распоряжению адмирала Грейга транспорту был придан единорог[12], корабль переоборудовали в так называемый бомбардирский корабль. При осаде Анапы «Соперник», пользуясь своей маневренностью, в течение трёх недель обстреливал с мелководья крепостные укрепления турок. Правда, пришлось дважды пожертвовать рангоутом и целостностью корабельных бортов (судно получило шесть серьёзных пробоин). Опыт Анапы пригодится экипажу при осаде Варны, где единорог «Соперника» попортил туркам немало крови.

Участие в боевых действиях окупится сторицей: за взятие Анапы Казарский будет произведён в капитан-лейтенанты; а за проявленную храбрость под Варной офицера пожалуют золотой саблей с надписью «За храбрость». Но главная награда ждала героя впереди: в начале 1829 года приказом командующего Черноморским флотом 32-летний капитан-лейтенант Казарский получит под начало настоящий боевой корабль – 20-пушечный бриг «Меркурий».

Сейчас, неотрывно глядя на надвигающиеся туши османских мастодонтов, Казарский понимал: всё, что он знал и чему учился многие годы – всё это делалось для этого неравного единоборства, проиграть в котором он просто не мог, не имел права. Спасти корабль и матросов – не самоцель. Главное – сохранить честь Андреевского флага!..

А потому бояться не было времени – следовало торопиться. Будь кто на его месте, наверняка бы растерялся – от мощи противника, от неравенства сил, от безысходности, наконец… Казарский ничуть не сомневался, что на это и надеялись османы – раздавить нахрапом, не дав опомниться. И не таких, мол, брали! Но мысли об этом только распаляли русского офицера. Однажды его мудрый наставник, ставший недавно контр-адмиралом, Иван Семёнович Скаловский[13], сказал:

– Никогда не забывай присказку старика-Суворова: не числом – а умением! Безвыходных ситуаций не бывает – бывают растерявшиеся командиры…

Слова Скаловского, всплывшие сейчас в голове, больно кольнули сердце: неужели он, капитан-лейтенант Казарский, при виде наступающего врага растерялся? Нет, нет и ещё сто раз – нет!

Ему вдруг вспомнился Измаил со своими «галерами». Гребные судёнышки, несмотря на их кажущуюся неуклюжесть, на учениях ловко увёртывались от атак более сильных кораблей! То вёслами вправо, то – влево; то резко на месте по команде «табань». Сегодня его гребцам досталось по полной! И если бы не ветер, кто знает, ушли б и от турок…

Между тем неустойчивый норд-вест то затихал, то ударял резкими порывами. Турки приблизились почти вплотную, на расстояние пистолетного выстрела, норовя зажать. С «Селимие» вновь раздалось противное:

– Сдавайся, гяур, убирай паруса!..

Сейчас не помогут даже вёсла. И всё же… не бывает безвыходных ситуаций! Пойти на абордаж… вряд ли, не получится. Разве что в самый последний момент…

В какой-то момент боя лицо Казарского окаменело: на его глазах неприятельское ядро перебило гафель, из-за чего Андреевский флаг, ещё минуту назад гордо реявший над «Меркурием», рухнул на палубу.

– Флаг! – крикнул он. – Лейтенант Скорятин, немедленно поднять новый флаг!..

Взгляды офицеров, обращённые на своего командира, воодушевляли: в них не было ни тени испуга или растерянности. Лишь тревога от того, сможет ли Казарский выбрать правильное решение.

Ход… Всё зависит от хода корабля. От этого самого хода, то есть от скорости, напрямую зависит маневренность. А маневренность – это живучесть судна. Нет хода – нет жизни…

– Бей по рангоуту! – громко крикнул, повернувшись к канонирам, Казарский. – Лейтенант Новосильский, мачты, паруса – всё к чертям собачьим! Вали ватер-штаг!..

«Меркурий» вздрогнул от мощной пушечной отдачи. В сторону турецкого флагмана полетели раскалённые ядра…

Как это было в действительности, послушаем самого Александра Казарского (из рапорта адмиралу Грейгу от 15 мая 1829 года):

«…Какоже корабли уже часто беспокоили ядрами, то, убрав вёсла, поставил людей по ордонансу и, не имея возможности действовать в его карронадами[14]… приказал отрубить ял, висевший за кормой, и успевал отвечать на неприятельские выстрелы, нанося им вред, может быть, чувствительнее, нежели они мне.

Вскоре после сего 110-пушечный корабль начал спускаться, чтобы занять у меня правую сторону и, может быть, имел намерение сделать залп вдоль брига, но я избежал этого, опустившись к N, и ещё около получаса терпел только от одних погонных пушек, но после был уже поставлен между двух кораблей. Сделав по мне два залпа, со стопушечного корабля начали кричать, чтобы бриг сдался и убрал паруса. Но как им отвечали на это всею артиллериею, ружьями и крикнутым «Ура», то оба корабля, сдавшись несколько за корму, продолжали беспрестанный огонь до 4-х часов, поражая ядрами, книппелями, картечами и брандскугелями, с которых одна, к большому несчастью… произвела пожар, хотя оный вскорости был остановлен. Во всё продолжение сражения я только мог… уклоняясь несколько бортами к кораблям, смотря по положению их, и воспользовавшись неискусным маневром 74-пушечного корабля, заставил их держаться за мною на NW, но, наконец, провидению угодно было спасти нас. Действуя по стопушечному кораблю правым бортом, перебиты у него ватер-штаг и повреждена грот-брам-стеньга, от чего он, закрепив трюсели, грот-брамсель и бом-брамсель, начал понескольку от меня отставать, и потом, приведя на левую сторону, сделал по бригу залп из всей артиллерии и лёг в дрейф. А семидесятипушечный корабль, переменяя галсы под кормою, бил ужасно продольными выстрелами, и сколько я ни старался избегать оных, не прежде привел от меня, как в 5 часов с повреждённым русленем, потеряв фор-брам-рей и левый нок фор-марса-реи, которая увлекла за собою лисели.

…Имея честь донести Вашему Высокопревосходительству о действиях вверенного мне брига, я не имею ни слов, ни возможности описать жара сражения, выдержанного в продолжении 3-х часов между двух кораблей… а ещё менее выразить отличную храбрость и усердие офицеров и команды, коих мужеством и расторопностью спасён российский флаг и бриг от неизбежной гибели. В продолжение сражения убито рядовых четыре человека, ранено шесть. Пробоин подводных и в корпусе судна 22, в рангоуте 16, в парусах 133, перебито такелажа 148 штук, гребные суда, карронада и много запасных вещей, о чем имею честь донести, представляя список офицерам и табель нижним чинам на благоуважение Вашему Высокопревосходительству».3

Дабы не утомлять читателя переводом со специфического на обычный язык трудновыговариваемых «ватер-штаг», «грот-брамсель» и прочих «трюселей» со «стеньгами», резюмируем: выбрав целью рангоут[15] и такелаж[16] турецких линейных кораблей, командиру русского брига удалось не только повредить ходовые элементы неприятельских парусников, но и заставил их лечь в дрейф, окончательно лишив маневренности. Будь вместо брига, скажем, фрегат, и от хвалёных османских флагманов остались бы одни головёшки…

Решительность командира корабля и храбрость его команды сделали своё дело: маленький бриг вышел из трёхчасового сражения победителем! Провожая глазами израненных турецких «мастодонтов», матросы громко кричали «ура!», гордясь своим подвигом не меньше стоявшего рядом с ними командира. Ну а сам Александр Казарский в тот миг ничуть не сомневался: безвыходных ситуаций не бывает – бывают растерявшиеся командиры… Прав был старик-Суворов: не числом – а умением!

* * *

Закон парных случаев никто не отменял; по крайней мере, его не оспоришь. А потому он, этот вредный закон, всё-таки существует. В любом случае, в контексте нашего повествования парный случай налицо.

За три дня до описанных выше событий, связанных с подвигом брига «Меркурий», произошло, по сути, аналогичное: русский фрегат «Рафаил», окружённый целой турецкой эскадрой, оказался в безвыходном положении. И когда встал вопрос: драться до последнего или оказаться в плену, – командир отдал приказ: флаг спустить!

Впрочем, всё по порядку.

В начале мая 1829 года, в самый разгар морского противостояния в ходе русско-турецкой войны, близ анатолийских берегов курсировал новенький 36-пушечный фрегат российского Черноморского флота «Рафаил» («Архангел Рафаил»). Это был первый большой боевой корабль, построенный в Севастополе. Спущенный со стапелей заводской верфи всего год назад, корабль (штатный экипаж 44 офицера, всего 326 человек) уже успел побывать в районе реальных боевых действий.

Сначала у мыса Калиакрия он прикрывал суда, доставлявшие в порты Румелии[17] грузы для русской армии. Затем, прибыв в конце июля 1828 года на рейд Варны (в то время там находилась эскадра адмирала Грейга), корабль участвовал в бомбардировке крепости. 17 августа в составе отряда капитана 1-го ранга Критского фрегат, обстреляв батареи турецкой крепости Инада, высадил десант, который после штурма овладел ею. Именно команде «Рафаила» было доверено доставить в Одессу пленённого коменданта Варны Юсуф-пашу со свитой.

В феврале 1829 года «Рафаил» в составе отряда контр-адмирала Кумани[18], выйдя из Севастополя, участвовал в крейсерстве в районе Варна-Босфор. 15 февраля корабли отряда с войсками на борту подошли к крепости Сизополь, обстреляли береговые укрепления и высадили десант. После сдачи крепости фрегат ушёл в Варну: на его борту находились ключи от Сизополя, трофейные знамёна и пленные турки…

А потом наступил день 11 (23) мая 1829 года – самый чёрный день не только для корабля и всей его команды, но и российского флота.

Во время крейсерства в открытом море фрегат «Рафаил» напоролся на целую армаду неприятельских судов. Как оказалось, то была турецкая эскадра, состоявшая из шести линейных кораблей, двух фрегатов, пяти корветов и двух бригов (всего пятнадцать единиц)[19]. Попытка уйти от превосходящего противника не удалась; вскоре русский корабль был в плотном вражеском кольце.

Отчаянное положение, в котором оказался «Рафаил», смутило команду фрегата: уйти от турок без боя не удастся. Капитан корабля, как требовал того «Морской устав», собрал военный совет, на котором было принято решение начать сражение, в ходе которого, свалившись на абордаж с одним из судов противника, взорвать «Рафаил». Но так первоначально решил совет офицеров. Однако следовало ещё получить согласие команды – матросов и унтер-офицеров. Командир корабля послал к команде своего старшего офицера, капитан-лейтенанта Киселёва, который, вернувшись, доложил: команда не желает погибать и просит фрегат сдать.

С этой минуты все дальнейшие действия зависели от командира корабля, в решении которого никто не сомневался. Офицеры и матросы подтянулись: ещё минута-другая, и поступит команда: «К бою!».

Когда со стороны приблизившегося турецкого флагмана донеслось: «Урус-шайтан, сдавайся! Паруса – убрать!», – команда корабля вздрогнула. Нет, не от турецкого гомона за бортом – на него матросы даже не обратили внимания. Все вздрогнули от другого – от приказа своего командира, вышедшего к матросам:

– Флаг спустить! Оружие сдать…

Ещё через какое-то время на борту русского фрегата уже сновали юркие турки, конвоировавшие пленных моряков на свой флагман.

– Будь проклят, гад! – не выдержал один из матросов. – На веки вечные опозорил нас, вашблагородие, до смерти не отмыться…

Тот, кому были обращены эти слова, молча стоял в стороне, бледный, как мел, не в силах произнести слова…

Вскоре турки пересадили пленных офицеров и матросов на свой флагманский корабль «Реал-бей». Но османы русских моряков не интересовали – их взоры были обращены в сторону красавца-фрегата. Когда на «Рафаиле» подняли турецкий флаг, из глаз многих текли слёзы…

* * *

Теперь подробнее о командире фрегата «Рафаил».

Офицера, без боя сдавшего военный корабль неприятелю (беспрецедентный в истории российского флота случай!) звали Семён Михайлович Стройников (1780–1838?), 49 лет, капитан 2-го ранга.

Странно, изучая послужной список этого морского офицера, не устаёшь удивляться: как такое мог учудить человек, который верность Отчизне доказал своей безупречной 25-летней военной службой на флоте?

Черноморский кадетский корпус (Николаевское штурманское училище); 1802 г. – гардемарин. Через два года – мичман; служил на Корфу; принимал участие в русско-турецкой войне 1806–1812 гг. 10 марта 1807 года мичман Стройников участвовал в бою при взятии острова Тенедос десантом русской эскадры под командованием адмирала Сенявина. За эту операцию он был награждён орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом.

1 марта 1810 года Стройникова производят в лейтенанты флота. С 1811 года – служба на Чёрном море на различных кораблях. Бригантина «Сухум» – первое морское судно, которым Стройников самостоятельно командует в течение двух лет (с 1814 по 1816 гг.). В 1819 году был награждён орденом Святого Георгия 4-й степени за 18 морских кампаний. В 1820 году находился адъютантом при контр-адмирале Ф. Мессере в Севастополе.

28 мая 1821 года Стройников становится капитан-лейтенантом. С этого момента его карьера растёт, что называется, как на дрожжах: командир брандвахтенной канонерской лодки[20] № 13 у Керченского пролива; после короткого плавания на 110-пушечном линейном корабле «Император Франц» в 1824 году назначен командиром корвета «Або». А в 1825 году состоит смотрителем Керченского адмиралтейства и транспортной флотилии.

Ничего удивительного, что на следующий год Стройников становится командиром брига «Меркурий». И он старается. В сентябре 1827 года «за отличную дисциплину и за соблюдение отличной чистоты» на корабле капитан-лейтенант Стройников получает Благоволение от самого Государя Императора. Понимая, что впереди новые карьерные горизонты, Семёна Стройникова уже не удержать! Так, в 1828 году бриг «Меркурий» под его началом отличился при взятии крепостей Анапа и Суджук-Кале, пленив турецкое транспортное судно с тремястами десантниками на борту; тогда же было захвачено три вражеских знамени. 30 июня 1828 командира брига награждают орденом Святой Анны 2-й степени. Затем «Меркурий» неплохо проявил себя при осаде и штурме Варны.

Дальше – всё как по маслу: 1 января 1829 года Стройников произведут в капитаны 2-го ранга с назначением командиром 36-пушечного фрегата «Рафаил».

* * *

Судно «Рафаил» в предыдущих войнах уже сумело зарекомендовать себя исключительно с положительной стороны. Хотя то был старый «Рафаил», линейный корабль. А новый, фрегат, был заложен в Севастопольском адмиралтействе в апреле 1825 года и через три года, 8 мая 1828 года, спущен на воду, пополнив ряды Черноморского флота. Впрочем, суть от этого не меняется.

Так вот, в Афонском сражении (1807 г.) на борту «Рафаила» героически погиб командир корабля – капитан 1-го ранга Лукин. Дмитрий Александрович Лукин на Черноморском флоте слыл личностью поистине легендарной; многие из сослуживцев отзывались о нём, как о лихом удальце и человеке необыкновенной силы. Лукин без особого труда ломал подковы, одним пальцем вдавливал гвозди в борт судна, отрывал от палубы пушку в 7–8 пудов… Неслучайно моряки называли его «русским Геркулесом».

Интересные воспоминания о Лукине оставил его современник – публицист и литературный критик Николай Селивановский: «Около пяти лет батюшка был в Николаеве, где подружился со многими флотскими и, между прочим, с силачом Лукиным, бывшим капитаном корабля. Он жил бедно, кучер его Илья, впоследствии бывший у императора Александра, тоже был силен. Бывало, у Лукина гости, Илья привозит бочку воды сорок ведер (около 480 килограммов только одной воды, не считая веса дубовой бочки) и вызовет барина составить; они двое снимут с телеги бочку и бережно опустят на землю».

18 июня 1807 года «Рафаил» в паре с корветом «Сильный» атаковал турецкий 120-пушечный линейный корабль «Мессудие» («Величество Султана») под флагом капудан-паши Сеид-Али[21]. На них и сосредоточился огонь всей османской эскадры. Имея сбитые паруса, «Рафаил» прорезал строй турок между кораблями «Мессудие» и «Седель-Бахри» (флаг капитан-бея Бекир-бея), ведя огонь с обоих бортов. «Сильный» и другие корабли, поддержав атаку, легли на курс, параллельный курсу противника. А колонна под командой Сенявина атаковала авангард противника: русский флагманский корабль «Твердый» повредил головной фрегат турок, а затем, ударив по следующему в линии кораблю, заставил и его лечь в дрейф. Одолеть остановившуюся колонну противника для адмирала Сенявина не составило труда. Лишившись почти трети эскадры, турки были вынуждены ретироваться. Русская эскадра не потеряла ни одного корабля. Однако во время сражения погибло 78 русских моряков, большинство – из экипажа «Рафаила».

Когда корабль атаковали два турецких судна, Лукин приказал:

– Абордажных – наверх!

Заметив, что сбит кормовой флаг, Лукин, взбежав по трапу, крикнул:

– Мичман Панафидин, сейчас же поднять флаг…

То были последние слова командира: турецкое ядро разорвало Лукина пополам…

О последних минутах капитана 1-го ранга Дмитрия Александровича Лукина мичман Панафидин вспоминал:

«…В исходе 10-го часа капитан позвал меня и велел, чтобы поднять кормовой флаг, который казался сбитым; он стоял на лестнице для всхода на ванты и вполовину открытый; брат Захар, его адъютант, был также послан. Исполнив приказание, я шёл отдать ему отчёт, но он уже лежал распростёртым на левой стороне шканец: в моё отсутствие ядро разорвало его пополам и кровью облило брата и барабанщика. Благодаря Бога, брат не был ранен. Кортик, перешибленный пополам, лежал подле его; я взял оружие, принадлежавшее храбрейшему офицеру, и сохраню, как залог моего к нему уважения. Тело его перенесли в собственную его каюту…»4

К слову, первым командиром нового фрегата «Рафаил» был Фёдор Юрьев. Командуя «Рафаилом», он участвовал во взятии крепости Варны, за что был пожалован золотой саблей с надписью «За храбрость»; отличился в операции под Инадой и был награждён орденом Св. Анны 2-й степени. За сожжение турецкого корабля под Пендераклией командир «Рафаила» получил императорскую корону к ордену Св. Анны. После того как Юрьев был назначен командовать линейным кораблём «Чесма», фрегат «Рафаил» возглавил Семён Стройников[22].

Такие вот люди воевали на овеянном славой «Рафаиле». И не только воевали, но и погибали, защищая честь Андреевского флага.

* * *

Но вернёмся к послужному списку флотского офицера С. Стройникова.

Прекрасная военная карьера Стройникова, если судить по его отличному послужному списку, в полной мере получила развитие во время его службы в рядах Черноморского флота, куда он был переведён в 1811 году.

Теперь внимание: именно в этот период на Черноморском флоте в очередной раз (до этого он уже служил здесь) появляется капитан 1-го ранга Фома Мессер, назначенный командиром 110-пушечного корабля «Полтава». Где и как познакомились эти двое, история умалчивает; зато известно другое: вскоре Стройников предлагает руку и сердце дочери Мессера – Елизавете Фоминичне. К предложению привлекательного и подающему надежды офицера Мессеры отнесутся благосклонно; в 1813 году у молодой четы родится старший из сыновей – Николай.

В 1816 году Фома Фомич Мессер будет произведён в контр-адмиралы; в 1820 году Стройников служит адъютантом при своём ближайшем родственнике в Севастополе. При всём уважении к памяти адмирала Мессера, налицо протекционизм.

И это вполне объяснимо. После русско-турецкой войны 1806–1812 гг. российский флот переполнен молодыми и талантливыми морскими офицерами, отличившимися в долгой военной кампании. Их не один-два, и даже не десятки – этих офицеров сотни! А боевых кораблей на том же Черноморском флоте – от силы 60–70, пусть 100 с учётом подсобных судёнышек. Попробуй выбиться в командиры одного из них, когда конкурс как минимум один к десяти-двадцати.

Но когда адъютантом при влиятельном тесте, тогда решение подобного вопроса упрощается в разы. Для начала – повышение в звании: в мае 1821 года Стройников становится капитан-лейтенантом. Затем его назначают командиром брандвахтенной канонерки № 13, а с 1823 года – корвета «Або». Но этого для будущего адмирала (вне всякого сомнения, у зятя с тестем адмиральское звание уже в планах!) явно маловато. А потому в 1825 году будущий адмирал, дабы соответствовать, назначается смотрителем Керченского адмиралтейства и транспортной флотилии, то есть фактически влиятельным начальником.

Смотрим дальше. В 1826 году Фома Мессер становится вице-адмиралом и с какого-то времени занимает должность командира Севастопольского порта; Семён Стройников – получает под командование бриг «Меркурий».

А впереди – новая война, очередная русско-турецкая. Война для Стройникова – трамплин к адмиральскому Олимпу. Уже в начале кампании бриг «Меркурий» зарекомендовал себя одним из лучших кораблей.

Из дневника вице-адмирала Василия Ивановича Мелихова[23]:

«9-е число (мая) 1828 г. В 9 часов прибыли бриги «Ганимед» и «Меркурий» с двумя, взятыми ими неприятельскими судами, на которых находилось: бимбашей 2, билимбашей 4, байрактаров 7, чаушей 3 и нижних чинов 623 человека[24]. Все эти пленные, следовавшие в подкрепление гарнизона Анапского, взяты с оружием и 6 знамёнами…»5

За свой подвиг командир «Меркурия» (Стройников) получает орден Святой Анны 2-й степени. Неплохо для начала. Осталось последнее – стать героем, проявив себя в настоящем сражении. Но в морском сражении можно выиграть, лишь командуя не канонеркой или бригом, а хотя бы фрегатом. И Стройников получает этот фрегат, да не абы какой, а «Рафаил»!

После утверждения Главным морским штабом решения относительно Варны вице-адмирал Мессер назначается командиром отдельной эскадры по осаде этой крепости. Фрегат «Рафаил» включается в состав эскадры. Правда, Стройников у руля нового корабля лишь с начала 1829 года. В середине февраля русские корабли у крепости Сизополь высаживают десант; все трофеи павшей крепости доверены Стройникову. В марте «Рафаил» обстреливал крепость Ахиолло, где «командуя фрегатом “Рафаил”, Стройников действовал мужественно, заняв позицию, в которой подвергался огню всех неприятельских батарей». Результат: один убитый и четверо раненых; 13 пробоин в корпусе. Корабль был вынужден уйти в Севастополь для ремонта. В мае – участие в обстреле крепости Агатополь…

11 февраля 1829 года умирает вице-адмирал Фома Фомич Мессер. Явно не по возрасту, в 64 года. Находясь при осаде Варны, адмирал отличился в присутствии Императора, и в октябре 1828 года был награждён орденом Св. Владимира 2-й степени. Во время войны позиции Мессера заметно окрепли. Что явилось причиной скоропостижной смерти – можно только догадываться. Ходили слухи, что незадолго до кончины Фомы Фомича в личной жизни его дочери, Елизаветы Фоминичны, произошли серьёзные перемены: в семье Стройникова дело шло к разводу. Удачная карьера зятя, по-видимому, окончательно вскружила тому голову. Хотя, как докладывали адмиралу, не обошлось без женщины – разбитной вдовы морского офицера Вознесенской, в дом которой, уже не стыдясь чужих глаз, зачастил офицер.

Впрочем, самому Семёну Михайловичу, казалось, было всё нипочём. Теперь он уже мог обойтись и без влиятельной протекции своего тестя. Дело оставалось за малым – совершить подвиг! А дальше… Дальше – адмиральский Олимп.

* * *

С подвигом не получилось. Потому как умирать, пусть даже и в славном бою, в долгосрочные планы капитана 2-го ранга Стройникова никак не входило. Умереть – значит, прервать свой долгий путь к намеченной цели, где витые золотом адмиральские эполеты, великосветские балы и поклонение врагов и завистников. Лишь выжив, можно было продолжить начатое. Если, конечно, удастся оправдаться. Именно это – оправдаться — и попытается после случившегося командир-трус.

Из рапорта на имя Главного командира Черноморского флота и портов адмирала Грейга командира фрегата «Рафаил» Стройникова:

«Фрегат «Рафаил» снялся с Сизопольского рейда утром 10 мая… В 11 часов пополуночи ветер установился и тогда были поставлены все паруса и взят курс на Амасеру; этим курсом шли до 5 часов вечера 11 числа… 12 числа, на рассвете, находясь, по счислению, в 45 милях от ближайшего Анатолийского берега усмотрели на N, в расстоянии около 5 миль, сначала одно, а потом несколько судов; вскоре открылось, что то был авангард турецкого флота, состоявший из 3 кораблей, 2 фрегатов и 1 корвета, которые шли полным ветром под зарифленными марселями… Спустя немного усмотрены… в расстоянии 6,5 миль, еще 3 корабля, 5 корветов и 2 брига. В 5 часов суда, составлявшие авангард турецкого флота, поставили все паруса и устремились за фрегатом; в 8 часов ветер сделался тише, но волнение не уменьшилось; в это время авангард неприятеля начал спускаться на пересечку фрегата, который, чтобы не быть окруженным и в намерении продлить время до ночи, переменял курсы, смотря по надобности; последний был SW. Неприятель, имея превосходный ход, при постепенно затихавшем ветре заметно приближался. В 11 часов был составлен совет из всех офицеров, которые положили обороняться до последней крайности и, в случае нужды, приблизиться к неприятелю и взорвать фрегат; но нижние чины, узнав о намерении офицеров, объявили, что сжечь фрегат не позволят. До 2 часов пополудни «Рафаил» имел ходу около 2,5 узлов; сделавшийся же в это время штиль и продолжающаяся зыбь, лишили… последних способов к защищению и нанесению вреда неприятелю. В исходе 4 часа авангард неприятеля пересек все направления и окружил «Рафаил»: два корабля шли прямо на него, правее их находился 110-пушечный корабль и фрегат, а с левой стороны – фрегат и корвет; остальная часть турецкого флота была назади в расстоянии около 5 кабельтовых; ходу было не более одной четверти узла. Вскоре один из кораблей, подняв флаг, начал палить, и след засим надобно было ожидать нападения и от прочих; ко всему этому большая часть команды от качки не могла быть при своих местах. Тогда, видя себя окруженным неприятельским флотом, и, будучи в столь гибельном положении, он, Стройников, не мог предпринять никаких мер, как только послать парламентеров на ближайший адмиральский корабль с предложением сдать фрегат с тем, чтобы команда в непродолжительном времени была возвращена в Россию. Вследствие такого намерения, приказав поднять переговорный флаг, отправил парламентерами капитан-лейтенанта Киселева и морской артиллерии унтер-офицера Панкевича; задержав их, турки прислали своих чиновников, которые, объявив согласие адмирала на предложение его, Стройникова, изъявили желание, чтобы он со всеми офицерами отправился на адмиральский корабль, что и было исполнено; на фрегате остался с командою только один мичман Измайлов»6.

Как видим, рапорт Стройникова – не что иное, как попытка оправдаться. И выгородить себя, любимого. Ведь во всём виноват… экипаж, с которым до этого денно и нощно ходил в дозоры и даже под турецкие ядра. Все эти матросы – «подлые мужики», которые, надо понимать, о долге перед Отечеством и перед царём-батюшкой ничегошеньки не ведают. А потому и заартачились. Ох уж эти «нижние чины»!

А что до офицеров и самого командира – всё сделали по Уставу: сигнальные книги, секретные документы, инструкции и прочие бумаги заблаговременно сбросили за борт. Так что, выходит, вины как таковой никакой нет: и людей спасли, и «секретку» уничтожили. Бывает, уж извините, так получилось. Ведь кровь людская – не водица…

Этот рапорт Семён Стройников напишет позже, когда он сам и его команда будут находиться в турецком плену. Но до этого капитану 2-го ранга Российского Императорского флота придётся пережить ещё одно – возможно, самое сильное потрясение в своей жизни: на его глазах будет отчаянно биться с превосходящим противником маленький бриг. Бриг «Меркурий»[25]. Да-да, ещё вчера – его! И выйдет из боя победителем!

Именно в тот день морской офицер Стройников понял, что навсегда потерял самое дорогое, что у него было: свою честь…

* * *

Из дневника адмирала Мелихова:

«15-е число (мая) 1829 г. В 5 часов показался бриг «Меркурий», соединившийся с флотом. Наружный вид брига свидетельствовал об ужасном бое, им выдержанном…

20-е число. В 9 ½ часов пополудни командир брига «Ганимед», прибывшего от пролива, доставил главному командиру депешу датского министра при Порте Оттоманской барона Гибша, полученную с австрийского купеческого судна, следовавшего из Константинополя в Одессу с размененными нашими пленными. Барон Гибш уведомлял адмирала о взятии турецким флотом, у Пендараклии, фрегата «Рафаил». Это неприятное известие подтверждено и командиром брига, слышавшим о том от офицеров наших, возвращавшихся из плена…»7

Рапорт капитан-лейтенанта Казарского лёг на стол командующего через день после совершённого им и его командой подвига; с рапортом же Стройникова и двух его офицеров (капитан-лейтенанта Киселёва и поручика корпуса флотских штурманов Полякова) командующий Черноморским флотом адмирал Грейг ознакомится несколько позже[26].

Сравнивая два рапорта на имя главного командира Черноморского флота адмирала Грейга – Александра Казарского и Семёна Стройникова, – даже человеку, ничего не смыслящему в морском деле, бросается в глаза явное различие отношения командиров к происходящему.

Казарский: «…110-пушечный корабль начал спускаться, чтобы занять у меня правую сторону и, может быть, имел намерение сделать залп вдоль брига, но я избежал этого, опустившись к N, и ещё около получаса терпел только от одних погонных пушек, но после был уже поставлен между двух кораблей. Сделав по мне два залпа, со стопушечного корабля начали кричать, чтобы бриг сдался и убрал паруса. Но как им отвечали на это всею артиллериею, ружьями и крикнутым «Ура», то оба корабля, сдавшись несколько за корму, продолжали беспрестанный огонь до 4-х часов, поражая ядрами, книппелями, картечами и брандскугелями… Во всё продолжение сражения я только мог… уклоняясь несколько бортами к кораблям, смотря по положению их, и воспользовавшись неискусным маневром 74-пушечного корабля, заставил их держаться за мною на NW…»

Стройников: «…В 11 часов был составлен совет из всех офицеров, которые положили обороняться до последней крайности и, в случае нужды, приблизиться к неприятелю и взорвать фрегат; но нижние чины, узнав о намерении офицеров, объявили, что сжечь фрегат не позволят… Сделавшийся… штиль и продолжающаяся зыбь, лишили… последних способов к защищению и нанесению вреда неприятелю. В исходе 4 часа авангард неприятеля пересек все направления и окружил «Рафаил»: два корабля шли прямо на него, правее их находился 110-пушечный корабль и фрегат, а с левой стороны – фрегат и корвет; остальная часть турецкого флота была назади в расстоянии около 5 кабельтовых; ходу было не более одной четверти узла. Вскоре один из кораблей, подняв флаг, начал палить, и след засим надобно было ожидать нападения и от прочих; ко всему этому большая часть команды от качки не могла быть при своих местах. Тогда, видя себя окруженным неприятельским флотом, и, будучи в столь гибельном положении, он, Стройников, не мог предпринять никаких мер, как только послать парламентеров на ближайший адмиральский корабль с предложением сдать фрегат с тем, чтобы команда в непродолжительном времени была возвращена в Россию…»

Два рапорта морских офицеров своему командующему. Оба плавали на одном флоте, уже нюхавшие порох и повидавшие кровь, проявили себя в боях. Но как написанное в этих рапортах отличается друг от друга! Налицо – героизм Казарского; и растерянность, смешанная с трусостью, Стройникова. Один пишет о том, как сражался; другой, обвиняя матросов, пытается оправдать своё преступление. Вот и всё отличие.

Хотя для адмирала Грейга всё было понятно с самого начала. Именно об этом – о героической стойкости капитан-лейтенанта Казарского (к слову, во время сражения получившего контузию головы) и о трусливой сдаче фрегата капитаном 2-го ранга Стройниковым, – адмирал письменно изложит в своём докладе на имя императора Николая I. Оставалось ждать Высочайшего волеизъявления…

* * *

Подвигом «Меркурия» были восхищены даже турецкие моряки. Так, один из штурманов османского «Реал-бея» позже вспоминал:

«…Русский флот, состоящий из 14 судов между которыми были шесть линейных кораблей, много потерпел от огня батарей, как узнали мы от коменданта крепости. Мы пошли снова к проливу, и 25 взяли один 36-пушечный фрегат, который спустил флаг при нашем приближении. Капитан того фрегата оставался до вчерашнего дня на нашем судне; он украшен многими орденами и очень хорошо объясняется на итальянском языке, имя его Семён Михайлович, а фрегат называется «Рафаил». Во вторник, с рассветом, приближаясь к Босфору, мы приметили три русских судна: фрегат и два брига; мы погнались за ними, но только догнать могли один бриг в три часа пополудни. Корабль капитан-паши и наш открыли тогда сильный огонь. Дело неслыханное и невероятное. Мы не могли заставить его сдаться, он дрался, ретируясь и маневрируя со всем искусством опытного военного капитана, до того, что, стыдно сказать, мы прекратили сражение, и он со славою продолжал свой путь. Бриг сей должен потерять, без сомнения, половину своей команды, потому что один раз он был от нашего корабля на пистолетный выстрел, и он, конечно, еще более был бы поврежден, если бы капитан-паша не прекратил огня часом ранее нас, и сигналом не приказал бы нам то же сделать. В продолжение сражения командир русского фрегата говорил мне, что капитан сего брига никогда не сдастся и если он потеряет всю надежду, то тогда взорвет бриг свой на воздух. Ежели в великих деяниях древних и наших времен находятся подвиги храбрости, то сей поступок должен все оные помрачить, и имя сего героя достойно быть начертано золотыми литерами на храме Славы: Он называется капитан-лейтенант Казарский, а бриг – «Меркурий». С 20 пушками, не более, он дрался против 220 в виду неприятельского флота бывшего у него на ветре»8.

А вот что в те дни писала газета «Одесский вестник»: «Подвиг сей таков, что не находится другого ему подобного в истории мореплавания; он столь удивителен, что едва можно оному поверить. Мужество, неустрашимость и самоотвержение, оказанные при сём командиром и экипажем «Меркурия», славнее тысячи побед обыкновенных»9.

Напомню, находясь в турецком плену, капитан 2-го ранга Стройников пережил серьёзное испытание: сражение брига «Меркурия» происходило буквально на его глазах! (И это полностью подтверждают воспоминания турецкого моряка.) Пока его вчерашний сотоварищ бился насмерть с противником, этот карьерист, который «украшен многими орденами и очень хорошо объясняется на итальянском языке», спокойненько беседовал с турками, давая относительно боя свои комментарии! Остаётся надеяться, что Стройников в тот день (хотя бы!) не указывал османам наиболее слабые стороны русского судна, которым ещё вчера… командовал сам.

Обиднее всего было то, что в составе турецкой эскадры, наблюдавшей за ходом боя флагманов с русским бригом, находился один особенный корабль – турецкий фрегат «Фазли-Аллах» («Дарованный Аллахом»). Тот самый «Рафаил», пополнивший ряды врага…[27]

Ближе к окончанию войны, когда дело дошло до обмена пленными, стали обменивать и моряков. В турецком плену из экипажа фрегата «Рафаил» удалось выжить лишь трети.

Адмирал Мелихов: «27-е число (июля). В 5 ½ часов на прибывшем из Константинополя австрийском купеческом судне доставлены: бывший командир фрегата «Рафаил» капитан 2 ранга Стройников, 3 обер-офицера и 28 человек нижних чинов… В 10 ½ часов прибыло из Константинополя французское купеческое судно с остальною частью экипажа фрегата «Рафаил»…»10

В Николаев освобождённых пленников с «Рафаила» доставит бриг «Меркурий» с Казарским во главе. Как чувствовал себя в это время офицер-трус Стройников, можно только догадываться…

Достоверно известно, что, когда о возвращении Стройникова было доложено императору Николаю, тот в гневе на рапорте написал: «Разжаловать! В рядовые! Без срока службы!». Говорят, от себя ещё добавил:

– Без права женитьбы! Дабы не плодить в русском флоте трусов![28]

* * *

За своё иудство Семёну Стройникову пришлось отвечать по полной.

Гнев императора Николая по поводу позорной сдачи во время боевых действий русского фрегата был велик. Вскоре Главному командиру Черноморского флота был доставлен Высочайший указ (от 4 июня 1829 года): «Уповая на помощь Всевышнего, пребываю в надежде, что неустрашимый флот Черноморский, горя желанием смыть бесславие фрегата ‹›Рафаил››, не оставит его в руках неприятеля. Но когда он будет возвращен во власть нашу, то, почитая фрегат сей впредь недостойным носить флаг Русский и служить наряду с прочими судами нашего флота, повелеваю вам предать оный огню»[29].

В том же Высочайшем указе император, помимо прочего, писал адмиралу Грейгу: «…Разделяя справедливое негодование, внушенное без сомнения всему Черноморскому флоту поступками, столь недостойными оного, повелеваю вам учредить немедленно комиссию, под личным председательством вашим, для разбора изложенных Стройниковым обстоятельств, побудивших его к сдаче фрегата. Заключение, которое комиссиею сделано будет, вы имеете представить на Мое усмотрение».11

После получения из Константинополя рапортов от командира «Рафаила» и его офицеров, присланных, как уже говорилось, через посредника, адмирал Грейг приказывает учредить комиссию под своим председательством (куда вошли флагманы флота, начальник штаба флота и командиры кораблей) для разбора обстоятельств, изложенных в рапортах пленников.

Решение комиссии оказалось бескомпромиссным:

«1. Фрегат сдан неприятелю без сопротивления.

2. Хотя офицеры и положили драться до последней капли крови и потом взорвать фрегат, но ничего этого не исполнили.

3. Нижние чины, узнав о намерении офицеров взорвать фрегат, объявили, что не допустят сжечь его, впрочем, и они не приняли никаких мер для побуждения своего командира к защите»12.

Из выводов же морской комиссии следовало, что «…каковы бы ни были обстоятельства, предшествовавшие сдаче, экипаж фрегата должен подлежать действию законов, изображенных: Морского устава, книги 3, главы 1, в артикуле 90 и книги 5, главы 10, в артикуле 73…»

Достаточно сказать, что артикул 90 Морского устава Петра Великого гласит: «В случае боя, должен капитан или командующий кораблем, не только сам мужественно против неприятеля биться, но и людей к тому словами, а паче дая образ собою побуждать, дабы мужественно бились до последней возможности и не должен корабля неприятелю отдать, ни в каком случае, под потерянием живота и чести».

Толковался 90 артикул следующим образом: «Однако ж, ежели следующие нужды случатся, тогда, за подписанием консилиума от всех обер– и унтер-офицеров, для сохранения людей можно корабль отдать: 1. Ежели так пробит будет, что помпами одолеть лекажи или теки невозможно. 2. Ежели пороху и амуниции весьма ничего не станет. Однако ж, ежели оная издержана прямо, а не на ветер стреляно для нарочной траты. 3. Ежели в обеих вышеописанных нуждах никакой мели близко не случится, где б корабль простреля, можно на мель опустить».

В случае же сдачи корабля без веских на то оснований применялся артикул 73: «Буде же офицеры, матросы и солдаты без всякой причины допустят командира своего корабль сдать, или из линии боевой уйти без всякой причины, и ему от того не отсоветуют, или в том его не удержат, тогда офицеры казнены будут смертию, а прочие с жеребья десятый повешены».

Как видим, «прорубатель окна в Европу» (я о Петре Великом) в законах разбирался: сдал корабль врагу – на рею! Сурово – но справедливо. И по всему выходило, что по возвращении Стройникова и его экипажа из турецкого плена всех следовало повесить. Всё по уставу. Как завещал навеки вечные приснопамятный Пётр Алексеевич.

И всё же Грейг был тёртым калачом – не зря на столь высокой должности задержался не на год – почти на два десятка лет, что, согласитесь, не каждый выдюжит. Седовласый адмирал прекрасно понимает: преступление Стройникова тёмным пятном – да что там – грязной кляксой! – ляжет на овеянном славой белоснежно-голубом Андреевском флаге. В этот момент командующий флотом делает решительный шаг, попытавшись ситуацию несколько сгладить.

«…Стихнувший ветер отнял средства уйти от неприятеля, – пишет он Государю Императору. – Показание командира, что многие из нижних чинов не могли быть при своих местах по причине качки, заслуживает внимания потому, что в числе 216 человек, состоявших на фрегате, было 129 рекрутов»13.

Смело. Многие исследователи за это письмо императору будут попрекать адмирала Грейга: дескать, командующего флотом и кавторанга Стройникова связывали не только служебные отношения, но и нечто личное. Например, принадлежность командира «Рафаила» к ближайшему окружению супруги Грейга – Юлии Михайловны[30], – которая, как поговаривали, «вертела мужем как хотела». Может, и «вертела». Но только мужем, но никак не всем Черноморским флотом, как иногда заносит уверяющих в этом «исследователей». Хотя, конечно, Стройников, несомненно, был вхож в круги «блистательной Юлии» – как-никак являлся зятем адмирала Мессера, с которым тоже приходилось считаться.

Спорно. Адмирал Грейг был умнейшим и талантливейшим адмиралом Российского флота. Поэтому бесспорно другое: Грейг из-за малодушия своего подчинённого сам оказался в довольно непростой ситуации. Имея врагов больше, чем друзей, он в любой момент мог поплатиться за столь громкий позор адмиральской должностью. И если бы не подвиг капитан-лейтенанта Казарского и его отважного экипажа, вряд ли император простил бы командующему такую оплеуху.

Неправы «исследователи» и в другом: Алексей Самуилович Грейг обладал поистине железным характером. Впрочем, иначе и быть не могло.

«В турецкую кампанию Меншиков нажил себе двух опасных врагов, – вспоминал бывший секретарь канцелярии Главного морского штаба Константин Фишер. – Перед отъездом к Анапе он был назначен начальником Главного морского штаба и, кажется, произведен в вице-адмиралы, а, может быть, только еще переименован в контр-адмиралы, – не помню; знаю только, что Грейг был чином выше. В Николаеве вышел спор: Грейг хотел действовать флотом самостоятельно или быть в распоряжении главнокомандующего войсками, Меншиков же требовал, чтобы флот состоял в его распоряжении для действий против восточных черноморских турецких крепостей. Последний опирался на то, что он начальник Главного штаба, а Грейг утверждал, что флагман, старший чином, не может подчиняться начальнику штаба, администратору, младшему. Тогда князь объявил ему официальное высочайшее повеление, и гордый Грейг не мог не уступить, но не мог и простить ему своего унижения, тем более что его разжигали окружающие его интриганы…»14

Что-то не проглядывается сквозь строки воспоминаний «мягкий и уступчивый» человек, каким пытаются представить адмирала Грейга. Алексей Самуилович был человеком цельным – проверенным в делах и войнах «винтиком» административной машины Империи.

* * *

Дознание и следствие по факту сдачи врагу без сопротивления боевого корабля выявили вопиющие подробности случившегося.

Во-первых, как выяснилось, Стройников, действительно, оказался не только карьеристом, но и авантюристом. По всему выходило, что командир фрегата, выйдя в крейсерство из Сизополя, сам бросился в гущу турецких кораблей, взяв курс «вместо Трапезонда на Амасеру»; когда же русское судно оказалось окружённым неприятелем, дал слабину. Почему? Думаю, всё потому же – хотел совершить подвиг.

Во-вторых, как показал опрос личного состава «Рафаила», в том числе – матросов, – никакого сопротивления командиру корабля со стороны нижних чинов, как на том настаивал Стройников, оказано не было. Мало того, эти самые «нижние чины» во время столкновения с турецкой эскадрой находились на своих местах (а не «страдали качкой»!) и, ожидая команды, были готовы к сражению. Когда же на бак явился старший офицер Киселёв и заговорил о бесполезности сопротивления (и так несколько раз!), некоторые из матросов (в частности – боцман Иванов и квартирмейстер Бирючек) резко возражали:

– Лучше открыть огонь! – возмущались они. – Кто знает, может, и удастся уйти от неприятеля…

Кроме того, против сдачи фрегата выступал один из офицеров – унтер-офицер Панкевич, считавший, что отдавать корабль без боя недопустимо! Но его и слушать не стали.

Из приговора военного суда:

«…Капитана 2-го ранга Стройникова за отступление от данной ему инструкции взятием курса вместо Трапезонда на Амасеру, что подвергло его встрече с неприятельским флотом; за несообразное с законами собирание консилиума, причем нерешительностью своею вовлек в такую же нерешительность и всех подчиненных ему офицеров, а паче молодых и неопытных; за неправильное донесение о сопротивлении нижних чинов и, что многие из них по причине качки не находились при своих местах и наконец, за сдачу фрегата без боя – казнить смертию.

Офицеров за невоспрепятствование, по содержанию артикула 73, сдаче фрегата – казнить смертию.

Нижних чинов, за исключением находившихся в крюйт-камерах, трюме и на кубрике, за неприятие мер, по силе того же артикула – казнить смертию по жребию десятого»15.

А вот рескрипт императора Николая I:

«Лейтенанта Броуна, мичмана Вердемана[31], лекаря Дорогоневского, шкиперского помощника Цыганкова и всех нижних чинов – простить. Стройникова, лишив чинов, орденов и дворянского достоинства, сослать в Бобруйск в арестантские роты; прочих офицеров разжаловать в рядовые до выслуги».16

Вот так к своим подчинённым относились во времена Романовых – даже «кровавый» деспот «Николай-Палкин»[32]. Без вины уж точно не вешали. А струсившему Стойникову & К крупно повезло. Хотя – вряд ли: не лучше ли было погибнуть в открытом бою «за Веру, Царя и Отечество»?..

И последний штрих к этой постыдной истории. Один из фигурантов уголовного дела – старший офицер фрегата Киселёв – до суда не дожил, умерев прямо в камере. Людская молва доносила: Киселёв (читай – «подельник» Стройникова) повесился.

Как помнится, то же самое сделал один из евангельских апостолов после того, как предал Христа. Напоминать его имя, думаю, будет излишним…

* * *

Но вернёмся к подвигу. Капитан-лейтенант Александр Казарский в Российской империи стал подлинным героем. Подвигом русских моряков восхищались даже в Европе.

4 июля 1829 года вышел приказ Главного командира Черноморского флота:

«В воздаяние блистательного подвига брига «Меркурий», вышедшего победителем из беспримерного боя 14 мая, им выдержанного против двух турецких кораблей, Государь Император всемилостивейше пожаловать соизволил: командира капитан-лейтенанта Казарского в капитаны 2-го ранга, и сверх того кавалером ордена Св. Георгия 4-го класса; лейтенантов Скорятина и Новосильского, мичмана Притулова и поручика корпуса флотских штурманов Прокофьева следующими чинами, и первых орденами Св. Владимира 4-й степени, а Прокофьева, как предложившего мужественный совет взорвать бриг, орденом Св. Георгия 4-го класса. Всем нижним чинам знаки отличия Военного Ордена. Всем вообще, как офицерам, так и нижним чинам, в пожизненный пенсион двойной оклад жалованья по окладу, какой они получали до настоящего времени. Вместе с тем Его Императорское Величество соизволил отличить и сам бриг, пожалованием на оный Георгиевского флага. А дабы увековечить в роде сих офицеров памятью примерной их храбрости и мужественной решимости на очевидную погибель, Государь Император соизволил повелеть, чтобы пистолет, как оружие избранное ими для взорвания на воздух при невозможности продолжать оборону, был внесен в гербы их».

В своём признании подвига Государь пошёл ещё дальше, назначив капитана 2-го ранга Александра Казарского флигель-адъютантом.

29 июля 1829 года состоялся Высочайший указ на имя морского министра:

«32-го флотского экипажа 18-пушечному бригу «Меркурий», за славные подвиги с двумя неприятельскими кораблями, дарован флаг с знамением св. великомученика и победоносца Георгия. Мы желаем, дабы память беспримерного дела сего сохранилась до позднейших времен, вследствие сего повелеваем вам распорядиться: когда бриг сей будет приходить в неспособность продолжать более служение на море, построить по одному с ним чертежу и совершенным с ним сходством во всем другое такое же судно, наименовав его «Меркурий», приписав к тому же экипажу, на который перенести и пожалованный флаг с вымпелом; когда же и сие судно станет приходить в ветхость, заменить его новым, по тому же чертежу построенным, продолжая сие таким образом до времен позднейших. Мы же желаем, дабы память знаменитых заслуг команды брига «Меркурий» и его никогда во флоте не исчезала, а, переходя в род на вечные времена, служила примером потомству».

Следует отметить, бриг «Меркурий» стал вторым из русских судов, получивший памятный Георгиевский флаг и вымпел (первым был 74-пушечный линейный корабль «Азов» (под командованием капитана 1-го ранга Михаила Лазарева), награждённый Георгиевским флагом 17 (29) декабря 1827 года за проявленные мужество и отвагу в достижении победы в Наваринском сражении)[33].

А ещё в честь подвига «Меркурия» в 1829 году была изготовлена бронзовая памятная медаль.

Это был Триумф. И не только командира корабля и его экипажа. Подвиг «Меркурия» явился триумфом всего русского флота. Другое дело, что у любого Триумфа есть свой Триумфатор. В 1829 году им оказался скромный флотский офицер Александр Казарский.

II

В ком совесть есть и есть закон,

Тот не украдёт и не обманет,

В какой нужде бы ни был он.

А вору дай хоть миллион —

Он воровать не перестанет…

И. Крылов

18 июня 1833 года герой последней русско-турецкой войны капитан 1-го ранга и флигель-адъютант Александр Казарский скончался. Неожиданно для всех, в том числе – для Императорского двора.

После своей знаменательной победы над двумя турецкими флагманами Александр Казарский был назначен командиром фрегата «Поспешный», а ещё через какое-то время – возглавил новый фрегат «Тенедос». На последнем он продолжал участвовать в блокаде Босфора и отличился во взятии турецкой крепости Мессемврия.

В августе 1829 года султан Махмуд II запросил мира на условиях российской стороны. 2 (14) сентября был подписан так называемый Адрианопольский мирный договор 1829 года, завершивший русско-турецкую войну. Русская армия генерал-фельдмаршала Ивана Ивановича Дибича (ставшего «Забалканским») стояла у стен Константинополя – осталось лишь распахнуть ворота. Балканскому господству турок был нанесён непоправимый удар. Российская империя присоединила к своим территориям всё восточное побережье Чёрного моря, включая Анапу и Поти. Кроме того, Турция признавала переход к России Картли-Кахетинского царства, Имеретии, Мингрелии, Гурии, а также Эриванского и Нахичеванского ханств (переданных Ираном по Туркманчайскому миру). Отныне русским и иностранным торговым судам предоставлялось право беспрепятственного прохода через Босфор и Дарданеллы. В течение 18 месяцев Турция обязывалась выплатить России контрибуцию в размере 1,5 млн голландских червонцев. Были подтверждены автономные права Сербии, Молдавского и Валашского княжеств и пр. Бывшие союзнички – британцы и французы, – по обыкновению, плели интриги и кусали друг у друга локти…

Как известно, российский император Николай I любил окружать себя красивыми женщинами и отважными мужчинами. К последним, несомненно, относились гвардейцы и флигель-адъютанты.

После окончания русско-турецкой войны Государь отозвал в столицу двух молодых флотских офицеров, пожаловав их во флигель-адъютанты: Александра Казарского и Логина Гейдена. О подвиге командира «Меркурия» мы уже говорили. Теперь о капитане 2-го ранга Гейдене: во время последней русско-турецкой войны он командовал фрегатом «Беллона»; до этого отличился в Наваринском сражении, где действовал под началом своего именитого отца – адмирала Логина Петровича Гейдена. Именно такие офицеры – обожжённые войнами и проявившие храбрость в боях, – императору были необходимы для особых государственных поручений. Флигель-адъютант мог удостоиться личной аудиенции Государя, минуя все кордоны и препоны дворцового протокола.

Но было ещё одно, отличавшее этих офицеров от всех прочих: будучи уверен в личной преданности флигель-адъютантов, император им доверял. И это доверие дорогого стоило: любая ложь и даже неискренность могли стоить карьеры, а порой – свободы и даже жизни.

* * *

В феврале 1832 года начальником штаба Черноморского флота и портов был назначен контр-адмирал Михаил Лазарев, что для флота оказалось очень своевременным событием.

Осенью того же года Блистательная Порта в очередной раз едва не потеряла лицо: к стенам древнего Константинополя двинулись египетские войска под руководством мятежного Ибрагим-паши, приёмного сына правителя Египта Мухаммеда Али-паши (Мегмета-Али). Дело в том, что Египет в те годы считался неотъемлемой частью Турции, своего рода её вассалом, и за участие египтян в Наваринском сражении турецкий султан обещал своему египетскому наместнику (независимо от результатов баталии) Сирию. Чем закончилось Наваринское сражение – хорошо известно: полным разгромом объединённого турецко-египетского флота. Однако, как говорится, уговор – дороже денег: египетский наместник требовал Сирию! Но турки и слышать ни о чём не хотели: сначала потеряли флот – теперь ещё лишиться Сирии?!

Возмущённый такой наглостью турецкого султана, Ибрагим-паша собрал большое войско и двинулся к Константинополю. Обескровленная войной Порта не имела ни сильной армии, ни денег для сопротивления. Туркам ничего не оставалось, как вспомнить про вчерашних ненавистных друзей – Англию и Францию, – обратившись к ним за военной помощью. Однако французам на османов было глубоко наплевать, что они и продемонстрировали, проигнорировав слезливую депешу от султана. По-другому повели себя коварные британцы, мечтавшие вытеснить «лягушатников» из Египта руками местных сепаратистов. А потому англичане не спешили. (Восток – дело тонкое!) И тогда турецкий султан Махмуд II обратился за помощью… к русскому царю.

Император Николай турецкого султана, с которым приходилось постоянно конфликтовать, не переносил на дух. Но то был особый случай: азиатская змея сама приползла за помощью к русскому медведю. Змею, конечно, можно было просто-напросто растоптать, но, во-первых, она ещё была довольно сильна; а во-вторых, вокруг неё сновали падальщики – всё те же французы и британцы, жаждавшие раздела турецкого пирога. Не лучше ли, размышлял Николай, уподобившись флейтисту, заставить кобру плясать под свою дудочку…

В кратчайшие сроки было решено сформировать черноморскую эскадру и отправить её в помощь турецкому султану. 23 ноября 1832 года командиром эскадры был утверждён контр-адмирал Лазарев, на которого император возлагал большие надежды. В случае успеха операции Российская империя становилась полноправной хозяйкой Босфора и Дарданелл. А это – свободный выход к Средиземному морю и Атлантике. Правда, для этого сначала нужно было защитить турок. Именно поэтому адмиралу Лазареву поручалось «защита Константинополя от покушения египетских войск, преграждение им перехода на европейский берег и вообще вспомоществование турецкому правительству».1

Однако к новой военной кампании оказались не готовы не только турки, но и русские. (И это понятно, ведь только что закончилась русско-турецкая война.) «Голова идёт кругом, – писал Лазарев своему другу Шестакову. – В командах большая часть рекруты, из коих 6 000 поступило в нынешнем году… Придётся учить тогда, когда надобно действовать…»2

Из другого письма: «Я попался в сети, крайне для меня неприятные, тем более что должность береговая, и черт знает, что ещё. Вот третий уже год, что флот здесь не ходил в море, и бог знает, от каких причин. А сегодня Севастополь вообще так пуст, что хоть шаром покати – ни одной сажени веревки, ни одного дерева, чтобы сделать стеньгу или марс-рей. Предвижу много преград, но бесполезным быть не хочу»3.

По замыслу Лазарева, в состав эскадры должны были войти три линейных корабля, столько же фрегатов, по одному корвету и бригу. Но это – на бумаге. На самом деле на Черноморском флоте при стареющем адмирале Грейге дела, как оказалось, были не ахти. Смотр кораблей на севастопольском рейде показал, что суда не готовы не только к дальнему походу, но и для крейсерской работы вдоль крымских берегов.

– Худые корыта! – говорил в сердцах Лазарев. – Куда только смотрел и на что надеялся адмирал Грейг?!

Однако Главный командир Черноморского флота и портов Алексей Самуилович Грейг, похоже, надеялся лишь на одно: как бы поаккуратнее сдать должность, занимаемую им семнадцать лет, не замарав при этом честь мундира и не угодив под суд. И на это имелись веские причины. Долгое сидение на высокой должности не только расслабляет, но и развращает. Избежать опасного головокружения, сидя на карьерном Олимпе, удаётся единицам, если вообще кому-то удаётся.

* * *

В своё время флотский офицер Алексей Грейг считался на Черноморском флоте одним из лучших. Будучи ближайшим помощником адмирала Сенявина, он зарекомендовал себя решительным, отчаянным и храбрым командиром. Да и организатором был отменным!

Став Главным командиром Черноморского флота и портов и военным губернатором Николаева и Севастополя, адмирал Грейг создал в Николаеве, превратившемся при нём в красивейший город империи, Морскую астрономическую обсерваторию, но, главное, заметно усилил боевую мощь флота. В 1820 году со стапелей Николаева был спущен на воду первый на Чёрном море военный пароход «Везувий» (потом этот список пополнят «Метеор», «Молния» и другие – всего будет построено пять). В Николаеве же с его лёгкой руки сошли со стапелей первый на Черноморье 120-пушечный корабль «Варшава», 60-пушечный фрегат «Штандарт» (всего подобных фрегатов потом будет семь). За первые 12 лет своего правления адмиралу Грейгу удалось сделать Черноморский флот по-настоящему боеспособным. С 1816 по 1828 гг. было построено: линейных кораблей (линкоров) – 11, фрегатов – 4, военных судов разного размера – 17, транспортов (больших средних и малых) – всего 27, пароходов – 3, канонерских лодок – 31^4. И это далеко не полный список.

К 1825 году, когда после смерти Александра I на трон взошёл его брат Николай Павлович, из 15 наличных кораблей Балтийского флота к службе было пригодно только 5, а из 15 черноморских – 10^5. Цифры говорят сами за себя.

Адмирал Грейг возродил на Чёрном море обшивку подводной части кораблей защитными медными листами, позволявшими значительно продлевать сроки эксплуатации судов. Вот что он писал в своём отчёте о состоянии Севастопольского порта: «…Со времени заведения порта морской червь размножился до того, что ныне все корабли и портовые гребные суда и барказы необходимостно сочтено обшивать медью»6. Обратив внимание, что на кораблях, обшитых медными листами, железные гвозди «съедаются медью», Грейг ввёл в обиход крепить листы только медными гвоздями, что повысило долговечность обшивки.

Главный командир флота впервые в мире предложил на кораблях Черноморского флота применять громоотводы, что спасло не одно судно и сотни человеческих жизней.

За свои заслуги в области астрономии, гидрографии, кораблестроения и экономики адмирал Грейг был удостоен высоких научных званий и наград: избран почётным академиком, почётным членом и вице-президентом Вольного экономического общества в Петербурге, членом Статистического общества в Англии, Астрономического общества в Копенгагене, Московского общества испытателей природы, Московского сельскохозяйственного общества; являлся членом трёх комитетов по улучшению русского флота, а в так называемом «комитете Грейга» – был его председателем. За научную работу по гидрографии Алексей Грейг был награжден золотой медалью Петербургской Академии наук.

И многое, многое, многое…

* * *

Но времена матушки-Екатерины, Павла и Александра давно миновали; впрочем, как и лихая молодость. Подай адмирал вовремя в отставку, и его имя навсегда осталось бы в истории российского флота незапятнанным. Но этого не произошло.

В 1832 году адмиралу Грейгу уже было под шестьдесят. Не так много, скажем, для написания мемуаров или научных изысканий. А вот чтобы командовать боевым флотом и одновременно руководить хозяйственной деятельностью крупнейших морских портов – возраст, пожалуй, запредельный. Главное же заключалось в другом: командующий флотом явно не справлялся с возложенными на него обязанностями. Было ещё одно: за спиной вконец запутавшегося в финансово-материальных делах адмирала активно орудовали предприимчивые дельцы, не последнюю роль среди которых играла его дражайшая супруга – Юлия Михайловна.

Долгое время Алексея Грейга друзья и знакомые называли неисправимым холостяком. Родившийся в семье Главного командира Кронштадтского порта адмирала Самуила Грейга, он всегда пользовался повышенным женским вниманием. Однако годы шли, а место рядом с Грейгом оставалось вакантным. Так продолжалось до тех пор, пока однажды он не встретил разбитную девицу – дочь могилёвского трактирщика, некую Лию Моисеевну Витман-Сталинскую, уже побывавшую замужем, и за которой тянулся шлейф её тёмного прошлого. Ничего удивительного, что адмирал-холостяк оказался для Лии (ставшей с какого-то времени почтенной Юлией Михайловной) просто-таки подарком судьбы. Скоро они стали жить вместе. (Я не пишу поженились, так как в 1831 году в своём формулярном списке адмирал Грейг, которому его гражданская жена Лея родила сына, писал: «Англ. нации и закона, холост»[34].)

Дочь трактирщика быстро освоилась в новой роли «адмиральши». В резиденции своего гражданского мужа в Николаеве она создала своего рода «великосветский салон» для именитых и влиятельных лиц.

Вот что по этому поводу писал в своих «Записках» мемуарист Филипп Вигель:

«В Новороссийском краю все знали, что у Грейга есть любовница и что мало-помалу, одна за другой все жены служащих в Черноморском флоте начали к ней ездить как бы к законной супруге адмирала… Так же как Потоцкая, была она сначала служанкой в еврейской корчме под именем Лии, или под простым названием Лейки. Она была красива, ловка и уменьем нравиться наживала деньги. Когда прелести стали удаляться и доставляемые ими доходы уменьшаться, имела она порядочный капитал, с которым и нашла себе жениха, прежних польских войск капитана Кульчинского[35]. Надо было переменить веру; с принятием Святого крещения к прежнему имени Лия прибавила она только литеру «Ю» и сделалась Юлией Михайловной. Через несколько времени, следуя польскому обычаю, она развелась с ним и под предлогом продажи какого-то строевого корабельного леса приехала в Николаев. Ни с кем кроме главного начальника не хотела она иметь дела, добилась до свидания с ним, потом до другого и до третьего. Как все люди с чрезмерным самолюбием, которые страшатся неудач в любовных делах, Грейг был ужасно застенчив; она на две трети сократила ему путь к успеху. Ей отменно хотелось высказать свое торжество; из угождения гордому адмиралу, который стыдился своей слабости, жила она сначала уединенно и ради скуки принимала у себя мелких чиновниц; но скоро весь город или, лучше сказать, весь флот пожелал с нею познакомиться. Она мастерски вела свое дело, не давала чувств оков ею наложенных и осторожно шла к цели своей, законному браку».7

Узнав о «падении» и «моральном разложении» адмирала в объятиях простолюдинки, император Александр I был очень раздосадован. Когда в 1820 году морской министр адмирал де Траверсе запросился было в отставку, монарх полагал назначить на его место именно Грейга. Но потом передумал: де Траверсе оставил в министерском кресле, а Грейга – в Николаеве. Видимо, тогда же заговорили и о злоупотреблениях на Черноморском флоте. А это уже было серьёзнее. Грейг являлся не только Главным командиром флота и портов, но и военным губернатором Николаева и Севастополя, со всеми вытекающими из этого обстоятельствами. В руках, по сути, одного человека, была сосредоточена хозяйственная деятельность не только военного, но и торгового флота: порты, причалы, склады, таможня, карантин – всё подчинялось адмиралу Грейгу. Нужно ли говорить, что в хозяйстве Грейга крутились не сотни и даже не тысячи – десятки оборотных миллионов! Достаточно сказать, что в середине 1830-х годов доход одного только одесского порта превышал выручку всех российских городов, за исключением двух столиц.

«…Мне известно положительно, что князь [Меншиков] горячо защищал Грейга у государя, когда он хотел даже удалить его, получив сведения, что он связался с простою, алчною женщиной — писал сенатор Фишер. – Я сам читал записку князя, писанную ещё до отъезда к Анапе, в которой он ручался государю, что благородный Грейг не изменит своих действий вследствие несчастной связи с жидовкою. Государь просил князя постараться разлучить его с этой женщиной, и князь, изъявляя сомнение, что успеет в этом, повторял, что это несчастное для частной жизни Грейга обстоятельство не может ни в каком случае иметь влияние на дела службы, для которых считал Грейга незаменимым»8.

Так вот. Лия Моисеевна впервые прибыла в Николаев отнюдь не в гости к сестре (как всех уверяла), а с конкретной целью – наладить поставки корабельного леса, которого где-нибудь под Могилёвом тьма-тьмущая, но только не в Крыму и Причерноморье. Женщина предприимчивая, став «женой» адмирала Грейга, Юлия Михайловна, что называется, развернулась по полной. Частные подрядчики, не без ведома супруги адмирала, набивали карманы золотом, щедро делясь и с Лией Моисеевной. На все вопросы из центра Главный командир отвечал, что для грандиозной программы строительства флота мощностей казённого Николаевского Адмиралтейства явно недостаточно. И где-то он был прав: частный подряд позволял работать быстрее и лучше. Но выгода заказчика в таком случае бывает только в единственном случае – если налажен надёжный контроль, способный не допустить злоупотреблений. В противном случае казнокрадство неизбежно.

Через Черноморский флот в те годы проходило до 12 миллионов рублей золотом, поэтому за военные поставки на Юге шла настоящая война. И многое в этой невидимой баталии за прибыль зависело как раз от «серого кардинала», каким стала при Главном командире флота его «жена». К началу тридцатых годов благодаря стараниям Лии-Юлии сформировались целые фамильные кланы, занимавшиеся флотскими поставками.

Где большие деньги – там серьёзные злоупотребления: хищения, так называемые «откаты», приписки, мздоимство… На выходе – дырявые днища кораблей, гнилые матросские сухари, никудышное обмундирование, убогие госпиталя и баланда вместо жирных щей…

* * *

Когда на Черноморский флот прибыл адмирал Лазарев, он быстро оценил чудовищный объём предстоящих работ. Понял и то, что сформировать в кратчайший срок Босфорскую эскадру не удастся. И даже не это больше всего удручало нового начальника штаба: как оказалось, здесь было кое-что пострашнее турок – свои же, тыловики, во главе с обер-интендантом Критским[36], которого во всём поддерживал правитель канцелярии Главного командира Иванов. Эти были опаснее османов. Как оснастить эскадру, если контр-адмирал Критский отказывался оплачивать устранение недостатков?! Обращения Лазарева к адмиралу Грейгу явились криком вопиющего в пустыне.

Тогда Михаил Петрович написал письмо начальнику Главного морского штаба адмиралу Меншикову. Заканчивая своё послание, он откровенно заявил: «…Я признаюсь Вашей светлости, что нахожусь здесь в весьма затруднительном положении, тем более что все отзывы на представления мои к главному командиру наполнены только одними оправданиями обер-интенданта, и хотя даётся мне знать, что ему то и другое предписано, но всё остаётся по-старому и ничего не делается».9

Однако ответа из Главного морского штаба не последовало.

Тогда он пишет снова, дополнительно сообщив, что Критский положил в Одесский банк украденные им из казны 100 000 рублей, после чего хотел подать в отставку. Своё письмо Лазарев закончил так: «…А хорошо бы, если бы Государю вздумалось прислать сюда генерала Горголи[37]или равного ему в способностях… многие бы тайны сделались тогда известными!»10

И вновь – молчание.

В очередном письме, которое Лазарев отправляет Меншикову спустя два месяца, адмирал уже не скрывает своего раздражения: «…Я не знаю, когда наступит то счастливое для Черноморского флота время, что мы избавимся от столь вредного для службы человека, каков во всех отношениях есть господин Критский»11.

«…Странная, однако ж, моя участь, – писал Лазарев в письме к Шестакову. – Чем больше хлопот и желания довести нашу часть до совершенства, тем более встречаю злонамеренных людей, тому препятствующих, и когда это кончится?»12

Кончилось в августе 1833 года, когда адмирал Грейг был снят-таки с должности Главного командира Черноморского флота и портов. Но до этого Лазареву, его сменившего, пришлось и с Проливами разбираться, и с тыловиками-вредителями.

В Петербурге были прекрасно осведомлены о неблаговидных делах на Черноморском флоте, но изменить что-либо пока не могли. Хотя бы потому, что с именем адмирала Грейга были связаны блестящие морские победы флота в период минувшей русско-турецкой войны. Поэтому снимать с должности овеянного боевой славой адмирала императору Николаю было как-то «неудобно». Это следовало сделать деликатно, дабы не затронуть хрупкое реноме адмирала[38]. Тогда-то на Черноморском флоте и появился адмирал Лазарев. Пока – в качестве начальника штаба флота.

Вслед за ним на Чёрное море подтягивалась «лазаревская команда»: контр-адмирал Александр Авинов (шурин Лазарева, будущий командир Севастопольского порта); капитан-лейтенант Владимир Корнилов (кузен супруги Лазарева, будущий вице-адмирал и начальник штаба Черноморского флота), которого Лазарев сделает своим офицером для особых поручений; капитан 2-го ранга Павел Нахимов (друг, будущий адмирал и командир Севастопольского порта); лейтенант Владимир Истомин (будущий контр-адмирал и командир Севастопольского порта) и другие. Последние трое – будущие герои обороны Севастополя в 1854–1855 гг., сложившие там свои головы. То обстоятельство, что некоторые из них являлись адмиралу родственниками, ни о чём не говорит: Лазареву позарез были нужны преданные люди. А за свою честь он ничуть не боялся: что такое честь моряка, этот человек знал не понаслышке.

В качестве примера можно привести один случай, описанный его сослуживцем, морским офицером-декабристом Дмитрием Завалишиным, плававшим с Лазаревым «в кругосветку» на фрегате «Крейсер»:

«Раз поздно вечером, когда Лазарев уехал уже с работы… я увидел, что молния ударила в стрелу крана, служившего для подъёма мачт. Кран этот… стоил очень дорого. Но если бы допустить ему загореться, то, может быть, гибель гавани и всего флота была неотвратима… Я приказал… рубить канаты, поддерживающие кран… Лазарев страшно испугался за меня и, вообразив, что если он примет дело на себя, то во всяком случае подвергнется меньшей ответственности… Написал в рапорте, что кран срублен по его приказанию… В восемь часов отправлено было на пароходе донесение к государю, а в три часа пополудни с тем же возвратившимся пароходом Лазарев получил крест Владимира 4-й степени «за совершенный им подвиг». Лазарев был страшно сконфужен… Лазарев никогда не надевал этого креста, исключая только при посещении государя, и рад был, когда получил Владимира 3-й степени на шею и мог не носить 4-й степени, полученной за чужой подвиг».13

Всем было ясно, что в должности начальника штаба флота Лазареву ходить недолго…

* * *

Когда начальник Главного морского штаба князь Александр Меншиков доложил императору Николаю о том, что отправка русской эскадры к берегам Босфора затягивается, монарх не на шутку разгневался. Ещё бы! Во-первых, Николай Павлович не предполагал столь широкомасштабных злоупотреблений на флоте; и во-вторых, отправка эскадры не могла быть сорвана ни по какой причине!

– Мы должны быть на Босфоре любой ценой! – горячился Николай. – Грейг, Критский… Что это такое?! Разобраться! – выговаривал император Меншикову. – Мы не можем допустить беззастенчивого ограбления казны! Виновных – под суд! Пока мы тут боремся с казнокрадами, наши недруги оседлают Босфор!..

Николай Павлович был близок к истине. Никто, в том числе и российский император, тогда не знал, что коварные британцы (а за ними – и французы) уже заслали к турецкому султану гонцов, уверявших того о самых лучших намерениях своих монархов.

– К чему русские? – возмущались английские дипломаты. – Эти медведи только наломают дров! Обойдёмся без вмешательства Петербурга…

Султан Махмуд II заколебался. Тем более что и приближённые, подкупленные британцами, прожужжали все уши: не пора ли отозвать просьбу в адрес Петербурга прислать к Босфору русскую эскадру? Однако, когда российский посол Аполлинарий Бутенёв известил султана о выходе нашей эскадры в море, деваться было некуда. Турки притихли в мрачном ожидании.

Бутенёв слукавил: никакой эскадры в море и в помине не было, корабли даже не выходили из гаваней. И это несмотря на то что из Петербурга в адрес Главного командира флота летели грозные реляции! Когда стало ясно, что адмирал Грейг возглавить эскадру не сможет (якобы по состоянию здоровья), Главный морской штаб всё взвалил на вездесущего Лазарева.

Ещё в ноябре 1832 года Николай I направил в Константинополь для переговоров опытного по восточным проблемам генерала-дипломата Николая Муравьёва[39] (будущего «Карсского»). После общения с турками Муравьёв отправился в египетскую Александрию для встречи с Мегметом-Али, чтобы потребовать от того прекратить военные действия против Турции.

– Воля вашего Государя будет беспрекословно исполнена, – подозрительно быстро согласился Мегмет-Али, потупив глаза. – Военные действия будут приостановлены незамедлительно…

Довольный успехом своей миссии, Муравьёв в самых радужных чувствах отплыл обратно, совсем не ведая, что сразу после его убытия египтяне продолжили наступление на Константинополь. В конце декабря 1832 года в битве при Коньи Ибрагим-паша наголову разбил османские войска, сумев пленить самого сераскира (главнокомандующего) Решид-Мегмет-пашу и его штаб в полном составе.

Адмирал Лазарев прибудет в Босфор лишь в феврале 1833 года…

* * *

В то время как в Константинополе[40] с трепетом ожидали последний ультиматум от мятежных египтян, к Босфору в составе девяти военных кораблей подходила русская эскадра. Во главе колонны шёл флагман – 84-пушечный линкор «Память Евстафия» (команда в 835 человек), на котором поднял свой вымпел адмирал Лазарев.

Однако пока русские корабли боролись в открытом море со штормом, турки, всегда видевшие в грозном соседе только врага, не на шутку испугались. Когда Лазарев бросил якорь у входа в Босфор, на «Евстафий» прибыла солидная турецкая делегация с переводчиком. Подобная поспешность не сулила ничего хорошего. Так и оказалось: представители султана передали распоряжение своего господина не входить в Босфор до особого распоряжения.

Османы оставались верны себе, планируя заставить русских, протянувших руку помощи, играть под дудочку султана. Когда переводчик умолк, щёки Лазарева покрылись багровым румянцем.

– Передайте… э-э… блистательному султану моё несогласие с его распоряжением! Как командующий русской эскадрой, явившийся сюда с особыми полномочиями, я буду действовать по собственному усмотрению…

Турки онемели. Но решительный вид русского адмирала не оставлял места для возражений. Раскланявшись, они покинули корабль.

– Слушай приказ! – прогремел Лазарев. – Эскадра, с якорей сниматься! Входим в Босфор. Место стоянки – Буюк-дере…

– Но там… – начал было один из помощников.

– Вот именно! Встанем в Буюк-дере, где расположены резиденции западных представителей. Представляю, как обрадуются «лягушатники»…

Демонстрация русскими своих сил возымела на турецкого быка эффект красной тряпки. Султан ругал своих визирей самыми непристойными словами за то, что именно в их телячьи головы пришла мысль обратиться к гяурам за помощью…

Новая турецкая делегация, поднявшаяся на борт «Евстафия», оказалась ещё более представительной.

– Хвала всемилостивейшему Аллаху, обстоятельства изменились, – подобострастно кланялись посланцы султана. – Блистательная Порта отныне может постоять за себя сама, и присутствие русской эскадры в Босфоре уже необязательно… Да-да, ваши корабли могут сниматься с якорей и плыть к Сизополю, где следует ждать распоряжения султана…

Турки продолжали гнуть своё. «Эк, заюлили, – подумал Лазарев. – Хороши союзнички…»

– Кто-нибудь может мне объяснить, что произошло в Турции за то короткое время, пока мы сквозь шторм добирались сюда? Ведь султан сам просил моего Государя о помощи…

Турки умолкли. Было видно, что им очень не хотелось выкладывать перед русскими все карты.

– Я жду, уважаемые… – поторапливал их Лазарев. – Надеюсь, вы согласитесь, что командование эскадры имеет право знать все обстоятельства…

Как оказалось, турки сели за стол переговоров с египтянами, и теперь очень боялись, чтобы о русской эскадре не прознал мятежник Мегмет-Али.

– Если об этом станет известно мятежникам, – тихим голосом сообщили дипломаты, – переговоры рискуют провалиться, понимаете?

– Понимаю, – кивнул Лазарев. – Но вам нечего бояться: оповестите всех, что русская эскадра вошла в воды Босфора для приветствия вашего султана по случаю начала мирных переговоров…

– Но лучше, если бы ваши корабли отошли в море, – чуть не плача продолжали турки.

– А вот с этим пока повременим, – ответил Лазарев. – Сейчас в море дуют противные ветры, шторм. Когда погода изменится, эскадра покинет гостеприимный Босфор, – насмешливо ответил адмирал.

Михаил Петрович разгадал нехитрую игру османов: под давлением на султана западных дипломатов турки пошли на попятную. Русским же оставалось вести игру по собственным правилам. И в этой хитроумной шахматной головоломке адмирал Лазарев сейчас играл за ферзя…

* * *

Лазарев оказался прав: британцы и «лягушатники» вновь интриговали. Заручившись письмом французского посла в Константинополе Руссена о поддержке Турции, султан через русского посланника Бутенёва потребовал ухода эскадры Лазарева из Босфора. Но Лазарев был непреклонен:

– Эти шельмы-французы блефуют! Они ведут свою игру, мечтая только об одном – чтобы Босфор был свободен. Мы им здесь – как бревно в глазу! Даже если мне придётся уйти в отставку или угодить под суд, то и в таком случае решение моё останется неизменным…

А вскоре султану доставили перехваченное письмо французского посла Руссена, из которого туркам стало ясно, что их хотели подло обмануть: в письме говорилось о желании французского правительства посадить на турецкий престол египетского наместника Мегмета-Али. Перехваченное письмо явилось личной пощёчиной султану! Маски оказались сброшены: французы – тайные враги. Париж готовил в Константинополе государственный переворот!

И тогда султан вновь обращается к Лазареву, правда, совсем с другой просьбой: остаться!

– Блистательный султан наделён Аллахом высокой мудростью, в чём мы никогда не сомневались, – ответил на просьбу турецких дипломатов Лазарев. – Зная сложную ситуация вокруг Босфора, русские корабли не собирались покидать гостеприимные турецкие воды. Мало того, скоро сюда прибудут новые русские корабли…

На этот раз турецкие представители остались весьма довольны ответом русского адмирала…

Весной 1833 года в Босфоре под командованием старшего флагмана адмирала Лазарева собралась эскадра в составе 26 вымпелов, в числе которых были 10 линкоров и 5 фрегатов. Ударной силой эскадры были даже не сами корабли с их пушками: на линкорах ждали команды солдаты из состава десантного отряда численностью в десять тысяч человек! Русские, всегда верные своему слову, были готовы в любой момент вступиться за союзников.

И результаты не заставили себя ждать. 26 июня 1833 года в местечке Ункиар-Искелесси был подписан знаменитый мирный договор. Впрочем, для Турции он не предвещал ничего хорошего: Османская Порта навсегда распрощалась с Сирией и провинцией Аданой, перешедшими к египетскому паше.

«В Ункиар-Искелесси Николай I одержал новую дипломатическую победу, более замечательную, чем Адрианопольский мир, ибо победа эта была достигнута без войны, ловким маневрированием». Так говорится в «Истории дипломатии».

А что же главный «виновник торжества», адмирал Лазарев? К нему после случившегося воспылал симпатией турецкий султан. Михаил Петрович был пожалован высшей наградой Порты – орденом Луны и огромной медалью, усыпанной крупными бриллиантами (самый крупный был оценён в 12 тысяч рублей)[41].

– Турецкая медаль, конечно, хороша! – отшучивался Лазарев. – Но мне б хватило и русского солдатского Георгия. Хотя главную награду я уже получил – хранить честь Андреевского флага!..

Вскоре вице-адмирала Михаила Петровича Лазарева император назначит новым Главным командиром Черноморского флота и портов и военным губернатором Николаева и Севастополя. Взамен адмирала Грейга, которого призовут… на новую службу в Петербург. Отныне обласканный властями Алексей Самуилович Грейг будет представлять флот в Госсовете. Хоть так…

Однако незадолго до отстранения адмирала Грейга от должности, в июне 1833 года, в Николаеве произошла трагедия: внезапно скончался присланный туда с ревизией личный представитель императора флигель-адъютант Казарский. Весь Николаев в голос заверял: ревизора отравили!..

* * *

Итак, в 1831 году бывший командир брига «Меркурий» Александр Иванович Казарский был пожалован чином капитана 1-го ранга и стал флигель-адъютантом. С этого времени он выполнял важные поручения императора, оказался приближён ко Двору.

«Когда государь получил известие о бунте на Сенной площади, – пишет сенатор Фишер, – он забыл холеру, опасность и кордоны, сел в коляску с Меншиковым и Казарским и поскакал в Петербург, где по громкому слову государя: «На колени!» – бунтующая пятитысячная толпа опустилась на колени, как одна сплошная масса. По возвращении в Петербург, уже около одиннадцати часов вечера, государь прямо из коляски вошел в Монплезир в хлоровую ванну, чтобы не занести заразы в семейство, и его спутники сделали то же».15

Придворный чин и должность ко многому обязывали: теперь флотскому офицеру предстояло состоять в Свите императора. Флигель-адъютанты носили особый мундир с аксельбантом и эполетами; об их принадлежности к Свите свидетельствовал вензель императора на эполетах мундира.

Но имелось одно обстоятельство: в первой половине XIX века престиж флотских офицеров при Дворе оставлял желать лучшего.

Сенатор Фишер: «Флотские офицеры играли вообще жалкую роль в обществе; ко двору их не приглашали, да и в частных гостиных Петербурга их не встречалось. Они веселились по-своему у себя в кронштадтском кружке. Кампания 1830 года дала им другое значение, князь приглашал их к себе, и когда бывали приглашения гвардии ко двору, князь испрашивал соизволения государя приглашать и флотских офицеров. Флот был не на уровне с гвардией, но поскольку государь жил летом в Петергофе, против морского порта, то князь Меншиков под этим предлогом и ввел флот в струю гвардии. В то время были уже и флигель-адъютанты из моряков, двое: граф Гейден – в награду за наваринские подвиги отца, и Казарский – командир прославившегося брига «Меркурий»…»16

Как бы то ни было, с некоторых пор флотские флигель-адъютанты стали своего рода зорким «государевым оком» как на Балтийском, так и на Чёрном морях, не говоря уж о флотилиях – таких, как Дунайская и Каспийская. В 1832 году Казарский инспектирует Казанское адмиралтейство; ревизирует несколько губерний. Далее Николай I отправляет его на Север, с целью, как сейчас бы сказали, произвести мониторинг по вопросу организации водного пути из Белого моря до Онеги.

Известно, например, что Александр Иванович принимал участие в работе комиссии, занимавшейся расследованием деятельности Севастопольского порта. Причиной создания комиссии (под председательством контр-адмирала Беллинсгаузена) послужил доклад флигель-адъютанта Римского-Корсакова о злоупотреблениях в Севастополе. В результате, Николай I повелел произвести общую ревизию порта.

Следует заметить, доносы о злоупотреблениях приходили отовсюду. «Крадут», – так отвечал Карамзин на вопрос: как дела в России? Несколько по-другому смотрел на проблему генерал-интендант Российского флота вице-адмирал Головнин[42]. Он писал: «О злоупотреблениях в Морском ведомстве существующих. Оные суть трёх родов: 1) злоупотребления необходимые; 2) злоупотребления неизбежные; 3) злоупотребления тонкие, то есть обдуманные и в систему приведённые».

Адмирал Головнин, помимо прочего, резко критиковал бюрократическую машину Адмиралтейства, зачастую закрывавшую глаза на явные злоупотребления и в то же время бездумно занимавшуюся «мышиной вознёй» по пустякам. И всегда приводил в пример так называемое «дело о лопате»: «Адмиралтейств Коллегия по выслушивании рапорта о приёме на щет казны молота и крюка, стоящих 40 копеек, приказали: дать знать Исполнительной Экспедиции, что на испрашивания ею сим рапортом принятию на щет казны показанных молота и крюка опущенных по нечаянности в воду, стоящих 40 копеек, Коллегия согласна»17.

Дмитрий Завалишин, к слову, даёт интересную характеристику самому генерал-интенданту Головнину, уверяя, что тот в бытность свою флотским офицером сильно симпатизировал декабристам: «…Адмирал Головнин был также из числа тех, которые ускользнули от исследований комитета, хотя и принадлежал к числу членов тайного общества, готовых на самые решительные меры. По показанию Лунина, это именно Головнин предлагал пожертвовал собою, чтобы потопить или взорвать на воздух государя и его свиту при посещении какого-нибудь корабля»18.

Впрочем, с серьёзными злоупотреблениями следовало и бороться серьёзно.

Вот, например, как обстояли дела на Балтийском флоте. Сенатор Фишер пишет: «По доносу, что в Кронштадте разворовано всё – и экипажеские магазины, и госпитали, и пожарная команда, – послали генерала Перовского[43]на следствие; в это время госпиталь заключил договор о покупке белья, между тем как там хранился целый комплект. Его выводили на свет как новый, по уплате подрядчику денег вновь запирали в цейхгауз, и на следующий год опять представляли в качестве новой поставки. Когда узнали, что едет Перовский, стали жечь это бельё, жгли несколько дней с утра до вечера, и всё-таки Перовский застал ещё corpus delicti[44], объект преступления»19.

О времена, о нравы!..

* * *

…Александр Казарский отправлялся в Николаев не без волнения. Во-первых, он хорошо знал и Черноморский флот, воспитавший его, и город Николаев, где прошла нелёгкая морская юность. Знал он и адмирала Грейга, да и его жену, «блистательную Юлию», причём – не понаслышке. По крайней мере, нравы, царившие вокруг этого семейства, Казарскому были хорошо известны.

Но было и второе обстоятельство: в этот раз он приехал сюда не просто так, а с особой миссией, возложенной на него самим императором. Как докладывали, на Черноморском флоте, с попустительства адмирала Грейга, творились форменные безобразия; казнокрадство достигло невиданных масштабов… непробиваемая коррупция… Снятие Грейга со своего поста являлось делом ближайшего будущего, тем более что уже имелся достойный кандидат на это место – контр-адмирал Лазарев. Но сейчас вновь назначенный начальником штаба флота Лазарев был не в силах даже сформировать небольшую эскадру для отправки на Босфор – обер-интендант Критский буквально взбеленился, не желая выделить и копейку для дополнительного ремонта кораблей. И это несмотря на особые полномочия, данные Лазареву Государем! С чего бы вдруг? Уж не потому ли, что у контр-адмирала Критского оказалось рыльце в пушку?..

Вообще, флигель-адъютант Казарский был откомандирован на Черноморский флот для содействия в организации отправки к Босфору Черноморской эскадры, то есть в помощь контр-адмиралу Лазареву. Но это – для всех, официально. Но было и неофициальное поручение лично от императора Николая: произвести тщательную ревизию тыловых служб флота, в том числе – разобраться с частными поставками строительного леса, хлеба, металлов, текстиля, медикаментов и пр. Таким образом, разобраться с коррупцией.

По прибытии на место Казарский быстро сошёлся с адмиралом Лазаревым, и уже 13 марта 1833 года он отправил в Петербург депешу следующего содержания:

«При перевозке с берега войск и тяжестей не произошло ни малейшей потери, хотя корабли стояли в открытом море верстах в 3,5 от берега и не употреблено других гребных судов, кроме принадлежащих Черноморской эскадре»20.

Но оставалось главное – масштабная ревизия.

* * *

В этот раз, подъезжая к городу своей юности – Николаеву, – Казарский был несколько мрачен. Ему не давали покоя мысли о давнишнем приятеле, правда, ныне покойном: о Карлуше Дале. Это был славный и умный парень, страстно увлекавшийся астрономией. А потом Карл внезапно умер, в свои-то двадцать шесть. Там же, в Николаеве, где они когда-то познакомились и неплохо проводили время – Карл, его брат Владимир[45] и Казарский. После смерти Карлуши его безутешная мать, как рассказывали люди, всё время повторяла:

– Они его отравили… отравили!

Кто «они» и почему именно «отравили», – тогда, пять лет назад, подобных вопросов никто не задавал. Сейчас же Казарскому это вспоминалось всё чаще и чаще…

Дали появились в Николаеве в 1805 году, приехав туда из местечка Луганский Завод (Луганск, Малороссия); ещё до переезда в семье родились два старших сына – Владимир и Карл (позже появились ещё два сына: Лев и Павел). Глава семьи, Иван Матвеевич, служил в Николаеве главным доктором Черноморского флота и портов, здесь же и умер в октябре 1821 года, на 57-м году жизни, оставив на попечение вдовы шестерых детей.

Закончив Морской кадетский корпус гардемаринами, братья Дали, став мичманами, продолжили службу на Черноморском флоте; плавали на различных кораблях, в частности – на фрегате «Флора». Старшего, Владимира, больше занимала литература – стихи, «пиесы» и водевили; младший, Карл, был увлечён астрономией. Именно проба пера ввергла Владимира Даля в пренеприятнейшую историю, напрямую связанную с адмиралом Грейгом и его «женой».

При поступлении в 1841 году Даля на службу в Министерство внутренних дел он так объяснял случившееся с ним без малого двадцать лет назад: «В Николаеве написал я не пасквиль, а шесть или восемь стишков, относившихся до тамошних городских властей, но тут не было ни одного имени, никто не был назван, и стихи ни в коем смысле не касались правительства…»

В своих невинных, на первый взгляд, водевилях и «пиесках» Даль чаще всего высмеивал военный быт и службу, но иногда отражал и жизнь горожан – простых и не совсем. На опусы мичмана начальство смотрело сквозь пальцы, тем более что вреда от них, в общем-то, никому не было. И так продолжалось до поры до времени…

Аккурат до 20 апреля 1823 года, когда весь Николаев оказался буквально взбудоражен: какие-то злоумышленники ночью расклеили некий пасквиль, в котором бросались нелицеприятные намёки на местное начальство – в частности, на адмирала Грейга и его гражданскую жену! Несмотря на то что полиция среагировала быстро, успев сорвать большую часть «стишков», сути это не меняло: во-первых, многие горожане успели их прочесть; а во-вторых, хулиган, написавший пасквиль, должен был быть привлечён к ответу. Последнего долго искать не пришлось, ведь самый известный в городе «сочинитель», как знал каждый, был мичман Даль.

В доме Даля полиция произвела обыск, в результате которого был обнаружен не только список (копия) с расклеенного пасквиля, но и новый, ещё «более ужасный», чем первый. Правда, в процессе дознания полиция допустила серьёзные нарушения: сам Даль при обыске не присутствовал, не было и понятых. (Позже эти обстоятельства позволят Владимиру Далю опротестовать приговор.)

Текст пасквиля (стихотворение называлось «С дозволения начальства»), обнаруженный писателем Юрием Крючковым в «Деле 28-го флотского экипажа о мичмане Дале 1-м, сужденном в сочинении пасквилей», звучал так:

«С дозволения начальства

Профессор Мараки сим объявляет,

Что он бесподобный содержит трактир,

Причем всенароднейше напоминает

Он сброду, носящему флотский мундир,

Что теща его есть давно уж подруга

Той польки, что годика три назад

Приехала, взявши какой-то подряд.

Затем он советует жителям Буга,

Как надо почаще его навещать,

Иначе он всем, что есть свято клянется,

Подрядчица скоро до них доберется».

Для полного понимания: профессор Александр Данжело Мараки являлся губернским секретарём, преподавал итальянский язык в штурманской роте; «полька» – не кто иная, как коварная дочь трактирщика Лия-Юлия, обворожившая Самого – Главного командира Черноморского флота и портов, военного губернатора Николаева и Севастополя, вице-адмирала Алексея Грейга. По всему выходило, что именно против этой женщины и был направлен анонимный пасквиль. Однако мичман Даль на следствии заявит, что пасквиля не писал; относительно второго стишка, найденного у него в письменном столе, объявит: написал якобы в защиту г-на Мараки.

А дальше… дальше был военный суд (длился с 3 мая 1823 г. по 18 марта 1824 г.). В судебно-следственном деле № 26, заведённом на мичмана Даля, имеется 53 документа на 85 листах^21.

Во время судебных заседаний Владимир Даль неплохо защищался, хотя и признал вину сразу же – то есть, что именно он написал пресловутую «Антикритику», дабы «дать друзьям посмеяться». Однако посмеяться не удалось.

Из приговора военного суда:

«…Лишить чина и написать в матросы на шесть месяцев, отослать для надлежащего распоряжения о содержании к господину контр-адмиралу флота в Николаеве начальнику Языкову. В прочем передать на власть и благорассмотрение главного начальства.

Подписали: асессор артиллерии унтер-лейтенант Лунин 2-й; асессоры флота лейтенанты: Аркас, Гамалеи, Шпицберген; асессор артиллерии капитан-лейтенант Леонтьев, презус флота капитан 2 ранга Алексеев и аудитор Здигурский, при особенном мнении асессор констапель Карасев»[46].

15 сентября, после того как Даль пригрозил, что будет «просить на Высочайшее», асессор Карасев сформулировал для комиссии свое мнение:

«…Так как подсудимый в сочинении пасквиля не признался и верного доказательства к тому не открыто кроме замеченного сходства чернил и бумаги и рук, в чем можно иметь на него одно только подозрение, а при том в той пасквиле происшедшей как думать можно шалости от молодых лет и никакой страсти и зла не видно. Однако все сие согласно воинского 14-го Артикула со всем толкованием наказать его мичмана Даля арестом на шесть месяцев».

23 сентября свое мнение написал и адмирал Грейг:

«…Хотя он, Даль, в сочинении и приклеении по разным местам города листов заключающих пасквиль с 19 на 20-е апреля не признается, но в сем отличился тем, что отыскан у него на квартире на нескольких листах пасквиль, написанный им притворною рукою совершенного сходства по почерку, чернилам, бумаге и самому содержанию намерения к обруганию помеченных в оных лиц, в приготовлении коего таким образом к подобному как и первый публикованию, отрицание его не заслуживает ни малейшего вероятия, поелику есть ли бы последний, как изъясняет он, написан был для показания только своим приятелям яко бы им найденными и потом уничтоженные, то таковое желание свое мог бы удовлетворить одним экземпляром, а не несколькими экземплярами, да и показывание сие другим, есть также публикование иным против первого способом; при каковых явных уликах одно притворство удерживает его, Даля, от собственного признания в прописанных поступках, в коих по таковому упорству и употребленным им в ответах не приличных выражениям, на счет полицмейстера, долженствующаго иметь попечение о благосостоянии города, равна и на счет Комиссии военного суда, показывающим только дух своевольства и не повиновения, я не признаю его заслуживающим уважения, и потому в примере прочим согласно с приговором Комиссии военного суда мнением моим полагаю: подсудимаго мичмана Даля разжаловать в матросы на шесть месяцев».

Аналогичное мнение на шести листах изложил и контр-адмирал Николай Языков. Аудиториатский Департамент Морского Министерства после проведения нескольких экспертиз не нашел сходства в почерках пасквилей и прошения Даля, поэтому его вердикт оказался гибок: оставив решение суда в силе, он несколько изменил наказание. В результате, почти восьмимесячное пребывание под арестом на гауптвахте и было зачтено в виде «штрафа». В любом случае служить на Чёрном море Даль уже не мог. 7 сентября 1824 года начальник Морского штаба Его Императорского Величества распорядился о переводе Владимира Даля 1-го из 28-го экипажа Черноморского в 5-й экипаж Балтийского флота, причём с повышением (Даль получил чин лейтенанта). Однако прослужил он на Балтике всего-то два года и уже 1 января 1826 года вышел в отставку.

Дамоклов меч «пасквилиста» висел над Владимиром Далем всю его жизнь, заставляя каяться за проделки молодости. И лишь в 1859 году император Александр II «всемилостивейше повелеть соизволил… не считать дальнейшим препятствием к получению наград и преимуществ бессрочно служащим предоставленных… дело о сочинении пасквилей»… Обрадованный, Владимир Иванович написал прошение о предоставлении ему двухмесячного отпуска «по болезненному состоянию», а вскоре получил ответ: «…уволить, согласно прошению, за болезнью, в отставку с мундирным полукафтаном». Власти так и не простили Далю его юношеские «шалости»…

Так вот, через пять лет после случившегося брат «пасквилиста», Карл Даль, скоропостижно умирает[47]. Его мать, не в силах поверить в случившееся, была уверена, что с сыном расправились некие недруги. А самый главный враг семьи Далей, как все знали в Николаеве, являлся адмирал Грейг и его «жена». Неужели «грейговский клан» мог отомстить Владимиру Далю, автору злосчастного «пасквиля», так низко, лишив жизни его младшего брата?.. Именно эти мысли и не давали сейчас покоя Александру Казарскому…

* * *

В своё время вокруг братьев Далей в Николаеве сформировался некий интеллигентский молодёжный круг, к которому больше подошло бы определение литературный кружок: 19-летний астроном Черноморского флота Карл Кнорре (с ним был особенно дружен тяготевший к астрономии Карл Даль (тем более что родным языком Кнорре и Далей был немецкий)); пятеро братьев Рогулей; итальянец Павел Скорабелли; морской офицер, поэт Ефим Зайцевский (вместе с ним Карл Даль плавал на бриге «Мингрелия»); а также морской артиллерист из Килии Фёдор Петров и никому тогда не известный Александр Казарский. Все они писали стихи и восхищались талантом Пушкина. Примечательно, что Карл Даль, Ефим Зайцевский и Александр Казарский хорошо знали поэта, который посетил Крым и Одессу в начале 1820-х годов.

Мало того, Александр Сергеевич, по всей вероятности, был оповещён Карлом Далем или Зайцевским о серьёзном конфликте Владимира Даля с адмиралом Грейгом. Но вот что интересно: несмотря на то что каких-либо воспоминаний у Пушкина о встрече с Казарским, Зайцевским и Карлом Далем не имеется, зато осталось кое-что тако-о-о-е! Я о пушкинской так называемой первой масонской тетради, в которой в одном из рисунков (лист 26-й, на обороте) можно видеть пять профильных портретов. И не просто портретов!

Судите сами. Пушкин не рисовал портретов – он черкал профили. Скажем так: любил Александр Сергеевич, раздумывая над тем или иным, черкнуть очередной профиль – женский ли, с шейкой, как у молодой лани; или мужской – чаще друзей-приятелей. И что мы видим: пять профилей, а рядом с каждым некий код-буквочка по-латыни – Q.S.F.D.Z. Не нужно быть криминалистом, чтобы понять: заглавные латинские буквы обозначают начальные буквы фамилий изображенных лиц. Ввиду того, что профили написаны в период между 22 октября и 1 ноября 1823 года, то есть в то время, когда Пушкин побывал в Одессе и Николаеве, то загадка вполне разгадываема (одним из первых её разгадал писатель Анатолий Золотухин^22).

Итак, Q – Quazarskiy (лейтенант Александр Казарский); S – Sil’vo (капитан 2-го ранга Фёдор Сильво, с 1820 года – комиссионер и командир военной гавани в Одессе; Пушкин был с ним в приятельских отношениях и даже дрался с на дуэли (см. повесть «Выстрел», где поэт вывел этого самого приятеля под именем Сильвио); F – Fournier (француз Виктор Фурнье, бывший учителем в семье Раевских, с которым Пушкин как раз и путешествовал; декабрист; в октябре 1823 года Пушкин известил Петра Вяземского из Одессы о получении через Фурнье его письма); D – Dahl (мичман Карл Даль); Z – Zaytsevskiy (мичман Ефим Зайцевский, николаевский поэт).

Есть ещё один профиль, правда, незашифрованный, да и в контексте нашего повествования нам не очень интересен. По оценкам специалистов, это муж Софии Потоцкой, генерал-адъютант Павел Киселёв, в то время – начальника штаба 2-й армии, находившийся тогда в Одессе после скандальной дуэли с Мордвиновым. (Поэт в то время был влюблён в Потоцкую.) Ряд исследователей считает, что Пушкин, узнав о конфликте Грейга с Владимиром Далем, пытался сравнить поступки генерала и адмирала: Киселёв защитил честь семьи путём вызова подчинённого на дуэль; Грейг – попытался унизить и сгноить обидчика в неволе.

А вот и вторая особенность этого рисунка. Над Карлом Далем нависает топор! Самый натуральный, типа палаческой секиры, и даже с рукояткой. Что бы это значило? Неужели поэт, как поговаривали, обладал пророческим даром? Исследователи-пушкинисты считают, что Александр Сергеевич, зная неприглядную историю Владимира Даля, предрекал, что с Карлом, его братом, оставшемся служить в Николаеве, могут расправиться в отместку за памфлет, написанный старшим братом.

Современные же писатели пошли дальше, завидев, что кончик «топора возмездия высшей власти над бунтарями» касается и Александра Казарского! И вот их вывод: рисунок, конечно же, провидческий: оба преждевременно умерли в Николаеве – и не просто умерли, а их отравили.

Нет предела совершенству! Если на клетке слона прочтёшь, что это буйвол – не верь глазам своим…

Настал черёд развеять мифы…

III

Преступна спешка в умозаключениях.

Публилий Сир

Сказать по правде, раньше я об Александре Казарском знал лишь понаслышке, да и то больше интересовался подвигом брига «Меркурий», вышедшего победителем против двух турецких флагманов, а не биографией его командира. Но так продолжалось до одного случая.

Это произошло в Крыму, у подножия скалы, где на самом верху, среди развалин древнеримского Харакса, красуется Ай-Тодорский маяк. Летом 2019 года, отдыхая на пляже нежного Чёрного моря, я случайно познакомился с коренастым мужчиной, по возрасту чуть старше меня, который в разговоре между нами рассказал и о «Меркурии», и о Казарском. Слушая собеседника сначала несколько рассеянно (стоя рядом с ласковыми волнами, очень хотелось кинуться в воду!), постепенно я заинтересовался: мой новый знакомый, оказавшись хорошим рассказчиком, окончательно увлёк меня. А потом мы стали прощаться. И вот тут-то собеседник и огорошил:

– Очень жаль, что отважного героя Казарского отравили…

Я насторожился. Завидев мою реакцию, мужчина продолжил:

– Да-да, подло отравили! Злоумышленники не поскупились на яд: когда Казарский лежал в гробу, а лежал он во флигель-адъютантском мундире, – так вот, его посеребрённые эполеты почернели от того количества яда, которым он был отравлен…

Последних слов собеседника было достаточно, чтобы я уже по-настоящему заинтересовался. Таинственное отравление… Потемневшие эполеты… Чистой воды криминалистика, требующая медицинской экспертизы – моё! О, эти «почерневшие от яда эполеты»! Я был заинтригован. Поэтому, забыв о море, сказал:

– Эта история мне чрезвычайно интересна, обязательно ею займусь. На мой взгляд, здесь много недосказанного…

– Соглашусь с вами, – кивнул собеседник. – История непонятная…

– Стоит разобраться с этими эполетами…

– А вот это, думаю, излишне – всё уже давно исследовано. Написаны целые книги про загадочную гибель Казарского! Кстати, в честь двухсотлетия со дня закладки брига «Меркурий» решено воссоздать корабль в его первоначальном виде…

После того как мой новый знакомый подарил мне брошюру «Потомкам в пример» и открытки о подвиге «Меркурия», изданные по заказу Севастопольского Морского Собрания, тут-то я и узнал имя моего визави: им оказался Председатель этого Собрания Виктор Павлович Кот.

– Мне интересно будет узнать всю правду о Казарском, – сказал я на прощание.

– Удачи! – пожелал мне Виктор Павлович.

На этом мы и расстались…

* * *

Виктор Павлович не обманул. Всё так и оказалось: отравление, «почерневшие эполеты» и расследование трагедии, закончившееся ничем.

Эти сведения я почерпнул из книг, публикаций и интернетовских статей, которые, словно под копирку, повторяли уже известное, сводившееся, в общем-то, к двум постулатам. Первый: смерть флигель-адъютанта Казарского явилась следствием целенаправленных действий Главного командира Черноморского флота и портов адмирала Грейга и «его клики» (в частности – супруги адмирала), тесно связанных (вернее – повязанных) с хозяйственной деятельностью флота и занимавшихся широкомасштабным казнокрадством. Второй: безукоризненное принятие на веру воспоминаний некой г-жи Фаренниковой, впервые опубликованных в 1886 году в популярном российском журнале «Русская старина», где, по сути, полностью доказывается, что Казарский был отравлен. В любом случае всё остальное в той или иной мере вращается вокруг этого. По крайней мере – вращалось. Хотелось бы верить, до тех самых пор, пока на крымском бережку житель Севастополя Виктор Павлович Кот не повстречал некоего Фому Неверующего, в роли которого в тот самый момент выступал ваш покорный слуга.

Фомой Неверующим меня сделала документальная публицистика – наука, которая как раз и отличается, скажем, от фольклора точностью фактов. И когда я услышал о «почерневших от яда эполетах», стало понятно, что имею дело именно с фольклором. И у меня, словно у гончей, зачесался нос: запахло интересным – то есть жареным. Факты – и только факты! – способны фольклор вернуть в русло документалистики.

Для начала по приезде домой пришлось запросить в «ленинке» все номера журнала «Русская старина» за 1886 год. Ознакомился. Прочёл журналы почти не отрываясь, наслаждаясь эхом далёкой эпохи… Хотя не забывал и о главном. Материалы об Александре Казарском я нашёл в июльском и декабрьском номерах. Когда же прочёл – очень удивился. А потом… потом начал искать, шурша страницами книг и компьютерной «мышкой», фамилию одного человека. Ибо от неё, от этой самой фамилии, сейчас зависело кое-что очень важное; и, если найду, лихорадочно думал я, всё встанет на свои места, если же нет…

Не нашёл. Следовательно… следовательно, можно было делать предварительные выводы и начинать разбивать мифы, сложившиеся вокруг смерти героя русско-турецкой войны Александра Ивановича Казарского…

* * *

Начнём с первого «фольклорного» мифа, который с подачи писательской братии, поддерживающей так называемую «теорию заговора», давно и прочно утвердился в понимании читателей. Я о провидческом даре А. С. Пушкина, который, якобы будучи ясновидцем, «аки волхв», предсказал скорую смерть мичмана Карла Даля, а с ним и флигель-адъютанта Казарского, нарисовав нависавший над ними топор. Ведь, если посмотреть на знаменитый пушкинский рисунок, уверяют «исследователи», всё становится ясно: топор-секира зависла над одним и над другим. Ужас! Вот он, пушкинский провидческий дар! Посмотрите, взывают они, сами увидите…

Посмотрим. Увидим. Ну вот, уже смотрим. И что же видим: да, топор, с рукояткой прямо из-под мичманского воротника Карла Даля; острие лезвия возвышается над его головой. Теперь Казарский, он повыше профиля Даля, так-так… И вот оно, очевидное: этот самый топор и Казарский едва соприкасаются! Топор и Карл Даль – это единая композиция, не имеющая к флигель-адъютанту и прочим лицами, нарисованным рядом, никакого отношения.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: топор – это некий дамоклов меч (пусть – секира), висевшая над Карлом Далем после того, как его брат Владимир написал злополучный «пасквиль», затронувший честь и достоинство адмирала Грейга и его супруги. Пушкин эту историю знал; и вполне возможно, что Карл Даль в личной беседе с поэтом посетовал: на карьере брата можно ставить крест, я же хожу под дамокловым мечом – могут тоже расправиться… Через 4,5 года мичман Карл Даль скоропостижно скончается, и его убитая горем мать будет уверена, что сына отравили. Впрочем, это ничего не доказывает.

Ну а изображённый на картинке профиль Казарского всего лишь ближе всех прочих к Далю, над которым сверху топор. Всё!

Резюмируем: не нужно мудрствовать лукаво, притягивая за уши желаемое. Мало ли что кому покажется в пылу воспалённого воображения? Так и до смирительной рубашки недалече…

И это – первая точка.

* * *

Идём дальше.

А дальше – печальнее. Я так и не нашёл в сочинениях нынешних авторов той фамилии, которую так упорно искал. И данный факт очень-таки прискорбен. Хотя бы потому, что не люблю я гадать на кофейной гуще, да и вообще гадать; и уж тем более – ссылаться на чьё-либо мнение, не подкреплённое фактами. А подайте-ка мне, заблудшему, факты! Где факты – там истина. То ли Цицерон, то ли… Впрочем, не столь не важно.

Итак, не найдя искомую фамилию, придётся, как и обещал, называть вещи своими именами. Вот цитата из одной книги, посвящённой подвигу брига «Меркурий» и его командиру, – цитата, которая фигурирует и в глупыше-Яндексе: «В 1886 году популярный отечественный журнал «Русская старина» за июнь-сентябрь опубликовал воспоминания Елизаветы Фаренниковой, близкой знакомой всей семьи Казарских и лично Александра Ивановича. …Несмотря на всю сенсационность статьи о причинах смерти Казарского, публикация прошла незамеченной. Почему?».

Не буду называть автора, написавшего это. Тем более что он блестящий писатель-маринист, за что ему нижайший поклон. Но всё им (и не только им!) до сих пор написанное относительно смерти и последних днях Александра Казарского – внимание читатель! – всё ложь!

Именно потому, что мне так и не удалось в работах именитых и не очень «исследователей» найти хотя бы малелю-у-у-сенькую ссылку на человека, фамилию которого я так упорно искал. Фамилия эта – Горбунов. Не удивлюсь, если и тебе, читатель, она ни о чём не говорит. До поры до времени и во мне она не вызывала усиленного сердцебиения, пока не прочёл декабрьский номер «Русской старины» за 1886 год – журнала, на который «исследователи» в своих работах старательно ссылаются.

Так вот, приведённая мною выше выдержка из книги говорит (да простят меня коллеги-писатели!) только об одном: эту «Русскую старину», похоже, из них никто не читал. (Барабанная дробь!) Об Александре Ивановиче Казарском в этом журнале за 1886 год написано в двух номерах – июльском и декабрьском (но никак не «за июнь-сентябрь», как пишут некоторые «исследователи»). Важнее другое: воспоминания Елизаветы Фаренниковой опубликованы в июле, а в декабре появилась своего рода ответная статья, автором которой и был тот самый Иван Фёдорович Горбунов – известный в прошлом писатель и публицист, мемуарист и актёр. Считался одним из лучших мастеров исполнения устных рассказов. Популярность его как актёра была огромна: этого человека любили и простые люди, и члены Императорской семьи. К слову, Горбунов изображён в образе шута на картине К. Маковского «Смерть Ивана Грозного». В общем, колоритнейшая фигура – этакий Эдвард Радзинский тех лет, который, к сожалению, в наши дни напрочь забыт.

Так вот, будучи человеком многогранным и творческим, Иван Фёдорович Горбунов провёл собственное расследование этого дела. И для этого (в отличие от современных «исследователей») использовал то, что должен был использовать для настоящего исследования истинный исследователь – подлинное следственное дело по факту смерти флигель-адъютанта Казарского.

А теперь, уважаемый читатель, поиграем в демократию. Если у вас нет ни чуточки сомнения, что г-на Казарского отравили, и знать вы больше ничегошеньки не желаете, тогда предлагаю дальнейшее чтение прекратить, дабы не расстраиваться, изводя на нет свои несчастные нейроны, кои, как известно, не восстанавливаются. Ибо дальше фольклор на тему «потемневшие от яда эполеты» заканчивается, передав эстафету основанной на фактах документалистике. И скажем за это спасибо почившему в Бозе в конце позапрошлого века отменному мастеру своего дела Ивану Фёдоровичу Горбунову.

* * *

А начнём мы с «рассказа» (так назвал эти воспоминания Горбунов) Елизаветы Фаренниковой. Причём сразу оговоримся: июльский материал о Казарском журнала «Русская старина» назовём фольклорным, декабрьский – документальным. Да, и для понимания вопроса: Елизавета Фаренникова – дочь четы Фаренниковых, к которым незадолго до смерти приезжал по пути в Николаев Александр Казарский (то есть она пишет то, что запомнила из рассказов своих умерших родителей).

Читаем: «Я помню его, так рассказывала мне моя матушка, как будто теперь вижу его перед глазами: молодой человек, невысокого роста, худенький… с приятным, умным, подвижным лицом. Когда бывало приезжал он к нам, то не только я и муж были ему рады как родному, но и вся прислуга радовалась его приезду. Всех он обласкает, всю прислугу обделит подарками. Живой говорун, остряк, шутник и любезный со всеми… не любил сидеть на одном месте. Как теперь вижу скорую его походку по комнате, слышу живой, приятный разговор, громкий смех…»1

Пока ничего, всё понятно и даже познавательно. Возможно, лучше Елизаветы Фаренниковой никто не описал для потомков образ Казарского. И эти строки – бесценны! Мы видим скромного молодого человека, совсем юного. Но, чем дальше будем читать, тем образ героя будет заметно меняться. Перед нами предстанет другой Казарский – серьёзный и задумчивый; видно, что этот человек обременён грузом большой ответственности, которая возложена на него самим императором.

Теперь познакомимся с Казарским как бы изнутри. Известно, что Александр Иванович вместе с князем Трубецким побывал в Англии на коронации британского короля Вильгельма IV. Вот что он писал в ноябре 1830 года секретарю русского посольства в Лондоне князю Д. И. Долгорукому:

«Давши слово писать к вам из Портсмута, я более десяти дней не сдержал обещания и ето не по произволу, – лишь только прибыв сюда, как привязалась ко мне неожиданная гостья и хотя – признаюсь – я не враг женского пола: но ета госпожа в два дни весьма мне наскучила и так изнурила, что я до безконечности был рад от ея отделавшись и теперь едва только поправился. – Но вы, любезнейший князь быть может подумаете, что ваш покорный слуга, сделавшись из солдата сентиментальным путешественником, для приключений подцепил какую нибудь Леди (разумеется невысокого целомудрия), которая утомила его ласками… Боже упаси! Я не в числе тех вояжоров, которые рыщут по свету, чтоб наполнить записные книжки замечаниями где и как умеют ладить, – а в альбомы вклеивать портреты снисходительных красавиц и тем выдавать их за примерных Клеопатр, нет, я им не подражатель и чтоб разрушить ваше сомнение, быть может, родившееся от не связнаго моего разсказа – пожалуюсь, что у меня была лихорадка. Предположение мое прожить в Портсмуте более месяца должно измениться потому, что Лондонское Адмиралтейство позволило мне обойтись gossipy [праздно], то есть побыть в мастерских только один день, а посещать всегда, как-бы мне захотелось. Для Портсмута я доволен и с тем – потому что здесь уже не впервый раз: но как должно думать, что и для Плимута мне нет снисходительнейшего разрешенья для обозрения порта: то я буду весьма жалеть и быть может найдусь в необходимости просить чрез посольство вторичнаго разрешения. – В пятницу морским путем продолжаю мой вояж и ето для того, чтоб не раззнакомиться с старим приятелем – морем, и естли вам угодно порадовать меня вестями прошу адресовать в Плимут —. Лондон теперь богат на новости и естли верить всему печатному и говоренному, то и для вас не совсем покойно; но не думаю, чтоб всему можно было верить, я полагаю – не возможным однакож, чтоб вы были теперь без занятий дипломатических, а следовательно и времени для себя имеете – не много; естли же досуг вам позволит – уведомьте не приехал ли князь Ливин и нет ли чего из России; – а я из Плимута не промину бить вам челом – грамотою. Простите шуткам в письме и будьте уверены в истинном моем почтении и совершенной преданности, которые я не престану поддерживать воспоминаниями приятных бесед, где вы заставляли нас забывать, что мы не в России, и где я за вашими мыслями и поезией волочился как за любовницей. Покорнейший слуга Александр Казарский»2.

Прекрасная архивная находка николаевского писателя Анатолия Золотухина рисует нам Казарского во всём его откровении. Что мы видим? Это очень ранимый, тонкий человек, с нежной душою и высоким чувством благородства. По сути, Александр Иванович здесь предстаёт как настоящий русский аристократ — со всеми достоинствами и недостатками. Однозначно он человек чести. Онегин. Герой, для которого лучше умереть, чем быть обесчещенным.

Поэтому нет ничего удивительного, что во время своего визита в Николаев он сильно волновался, понимая, какой груз ответственности на нём лежит. И, конечно, не забывал, чем обернулся для Карла Даля его дамоклов меч (ту историю об отравлении товарища ему наверняка пересказывали не раз). И Казарский, несомненно, боялся. Боялся быть отравленным.

Елизавета Фаренникова: «За обедом он угощал меня… старался шутить… но это ему не удавалось: то и дело подёргивались грустью его добрые, живые глаза. Муж мой стал трунить над ним, говоря: «Герой славной победы, и от такого пустого случая [из-за неудачной рыбалки] падает духом! Он на это… улыбнулся, но, как говорится, сквозь слёзы… После обеда Казарский тотчас стал собираться к отъезду в Николаев, куда он был командирован, по высочайшему повелению, для ревизии. Подали лошадей, он стал ходить шибко по комнате; я взглянула на него и ужаснулась: его приятное молодое лицо вдруг как-то изменилось, постарело, брови сдвинулись, как у человека, переживающего страшные болезненные мучения… Наконец, зазвенел колокольчик, лошади у подъезда. Казарский нервно вздрогнул и стал прощаться с нами.

– Помолитесь обо мне, прошу вас! – проговорил он дрожащим голосом, целуя у меня руку, и при этих словах я заметила, как он старался сморгнуть слезу с ресниц.

Увидя слезу героя и любимого нашего друга, я не выдержала и разрыдалась!»

Из этих строк видно, что перед отъездом в Николаев Александр Казарский находился не в самом лучшем состоянии духа; он явно был в депрессии, граничащей с манией преследования. Прощаясь, наш герой был уверен в том, что в этот дом он больше никогда не вернётся. Почему? Потому что ничуть не сомневался, что его… отравят. Казарский был готов к этому!

Причём Александр Иванович, как потом узнаем, простудившись в Одессе, уже болел. Но почти не обращал на это внимание, потому что был сосредоточен на другом – на своём внутреннем страхе, некой уверенности, что в Николаеве на него будет совершено покушение; в лучшем случае – отравят! Возможно, он располагал какой-то важной информацией о готовящемся покушении, но об этом сейчас не узнать.

Тем не менее Фаренниковы не догадывались, что Казарский был болен. Именно поэтому, когда из Николаева к ним прискакал верховой с известием, что их друг лежит при смерти, для них это явилось большой неожиданностью. По прибытии в Николаев, увидев своего знакомого тяжелобольным и лежащим в постели, супруги услышали то, что и должны были услышать:

– Меня отравили!..

Елизавета Фаренникова: «Всю дорогу лошади мчались в карьер, мы сидели молча, не могли промолвить ни слова, – так тяжело было у каждого на душе. Приезжаем и застаём такую печальную картину: бедный Казарский лежит на диване в предсмертной агонии. Я первая подошла к нему, он открыл глаза и чуть слышно проговорил: «Крестите меня». Я взяла его холодную руку и стала крестить его. Стоявшая здесь же знакомая моя даже объяснила, что он только чувствует объяснение, когда его крестят; пока мог, сам всё крестился, а потом просил её, чтобы она крестила. «Крестите меня, крестите! Мне легче…» Подошёл муж. Казарский опять открыл глаза, узнал мужа и стал что-то говорить. Муж наклонился к нему и едва мог разобрать:

– Мерзавцы погубили меня.

Не прошло и получаса, как он в страшных судорогах испустил дух! Я не переставала его крестить, пока рука его совсем не остыла. Потом сложила его руки, перекрестила своей рукой и, поцеловав его в лоб, рыдая вышла из комнаты.

Это было 16-го июня 1833 года».

Драматические строки. И, на первый взгляд, усомниться в чём-либо нет причины. Вот и «исследователи» ни разу не усомнились, тем более что всё и так ясно без слов: Казарского отравили недруги! Остальное, надо понимать, и не стоило прочтения: мало ли кто что напишет, если имеются вполне достоверные воспоминания г-жи Фаренниковой – практически из первых уст!

А там – такое!

Фаренникова: «К вечеру собрались на панихиду; я подошла к покойнику, взглянула на него и невольно отшатнулась, так он был неузнаваем! Голова, лицо распухли до невозможности, почернели как уголь; руки опухли, почернели, аксельбанты, эполеты – всё почернело! «Боже мой! Что всё это значит? – обратилась я с вопросом к некоторым, стоявшим возле

– Это таким сильным ядом угостили несчастного, – услышала я…

На следующий день похороны… Нельзя было без сердечной боли смотреть на обезображенный труп страдальца. За гробом народу шло много, в том числе вдовы, сироты, которым он так много помогал. Все они… кричали вслух: «Убили, погубили нашего благодетеля! Отравили нашего отца!»».

Страшная картина. Тем не менее: уверенные в себе «исследователи» всё-таки ошиблись. Не ознакомившись с записями Ивана Горбунова, авторы, сами того не ведая, пошли по ложному пути, зачастую просто-напросто «сдирая» друг у друга цитаты из «рассказа» Фаренниковой. То есть фактически ограничились фольклором. «Fake news», как сказал бы «милашка Трамп». И этим, извиняюсь, изначально поставили себя в неловкое положение.

Да, при адмирале Грейге на Черноморском флоте вкупе с портами жутко воровали; да, факты говорят о том, что его молодая и предприимчивая жёнушка неплохо развернулась на хозяйственном поприще, запустив холёную ручонку в государственную казну то ли по локоть, то ли по шею. Справедливости ради заметим, что, как следует из мемуаров тех лет, подобная картина творилась на всех флотах и флотилиях, не говоря уж о портах.

Теперь смотрите: в Николаев с серьёзной инспекцией (читай – с ревизией) приезжает личный представитель императора, и его в первые же дни отравляют! Некая очаровашка предлагает флигель-адъютанту чашечку кофе, тот выпивает и вскорости в мучениях умирает. Злодеи! Что до меня – никогда в подобное не поверю. Поэтому фольклор оставим для других…

* * *

Переходим ко второй части нашего то ли разоблачения, то ли всё-таки расследования. В любом случае я бы предпочёл последнее.

Итак, в отличие от нынешних, когда одни что-то где-то услыхали или вычитали, а другие просто подхватили, забросав шмотками грязи бедолагу-адмирала и его супругу, обвинив во всех смертных грехах, есть, по крайней мере, один честный исследователь, фамилию которого, надеюсь, читатель уже успел запомнить: Горбунов. Насколько понимаю, трагедия, произошедшая с флигель-адъютантом Казарским ему, как и мне, не давала покоя. Рассказ Елизаветы Фаренниковой возродил интерес, и через несколько месяцев «Русская старина» печатает его «сообщение» под названием «Александр Иванович Казарский. Последние дни его жизни, июнь 1833 г.»3.

Честность и компетентность Горбунова не может вызывать сомнений по единственной (зато – какой!) причине: он излагает «печальную кончину доблестного моряка» по «подлинному следственному делу». (По какому делу и каким документам изучали трагедию прочие «исследователи», сказать не берусь.)

Чтобы читатель смог отличить, как сейчас бы сказали, в реальном времени фольклор от запротоколированных документальных материалов, наверное, было бы лучше предоставить хронику событий в сравнительной ипостаси. Хотя кое-что за меня сделал сам г-н Горбунов, который вторую часть своего повествования так и озаглавил: «Исправляю неточности в рассказе г-жи Фаренниковой». Вот эту-то вторую часть было бы несправедливо (и в первую очередь – по отношению к самому г-ну Горбунову) не воспроизвести полностью.

В путь, дорогой мой читатель!

«Матушка её рассказывала, что Казарский, уезжая из их деревни, расстался с ними «только на три дня»: через три дня (в четверг) они обещались приехать к нему в Николаев. В этот злополучный четверг, 16 июня, их рано утром разбудили и объявили, что Казарский умирает. Стало быть, он был у них, если они расстались с ним только на три дня – в понедельник, 13 июня. Это не точно. Казарский стал чувствовать себя нехорошо после 2 июня; 5 июня болезнь обострилась, и назначено было лечение, 9 числа он слег в постель, а 13 числа, т. е. в тот день, когда по рассказу матушки г-жи Фаренниковой, он был у них в деревне, в скорбном листе, веденном во время болезни доктором Петрушевским, записано: «жар во всем теле величайший. Кожа сухая. Чрезвычайный гнев. После полудня жар во всем теле весьма великий. Летучая боль» и т. д. Явствует, что Казарский 13 июня не мог быть в деревне гг. Фаренниковых.

Далее:

«Приезжаем и застаём такую печальную картину: бедный Казарский лежит на диване в предсмертной агонии. Он открыл глаза и чуть слышно проговорил: «Крестите меня». Я взяла его холодную руку и стала крестить его. Стоявшая здесь же знакомая мне дама объяснила, что он чувствует облегчение, когда его крестят; пока мог всё крестился, а потом просил, чтоб она крестила. «Крестите меня, крестите! Мне легче!» Подошёл муж. Казарский опять открыл глаза, узнал мужа и стал что-то говорить. Муж наклонился к нему и едва мог разобрать:

– Мерзавцы, погубили меня!

Не прошло и получаса, как он в страшных судорогах испустил дух».

Неточно.

Если г-да Фаренниковы выехали из деревни, отстоящей от Николаева 25 верст, с рассветом, «и мчались в карьер», то они, на худой конец, должны были быть в Николаеве в 9 часов, ну, в 10 часов утра. По рассказу же г-жи Фаренниковой, через полчаса после их приезда Казарский скончался; стало быть, в половине 11-го утра, а он скончался в тот день около 8 часов вечера.

История болезни, ведённая доктором Петрушевским, сильно возражает против слов, сказанных Казарским г-м Фаренниковым. В ней, под 16 числом июня, значится: «В 11 часу дня адмирал Грейг посещал больного, но больной бредил и едва уже мог его узнать. В пятом часу по полудни наступил бред, больной находился в забытьи, глаза у него впали, дыхание трудное. Нет надежды на выздоровление. Наконец, наступил тихий бред. Изнеможение сил. Тоска. Покорчивание жил. Изнурительный пот и в восьмом часу пополудни умре». Вряд ли мог человек, умиравший без памяти и в судорогах, сказать:

«– Мерзавцы, погубили меня!».

«К вечеру, – рассказывает г-жа Фаренникова (да ведь Казарский вечером в 8 часов и скончался!), – собрались на панихиду. Я подошла к покойнику, взглянула на него и невольно отшатнулась, так он был неузнаваем! Голова, лицо распухли до невозможности, почернели как уголь, руки опухли, почернели, аксельбанты, эполеты – всё почернело».

Весьма возражают против этого описания комендант г. Николаева, генерал-майор Федоров, и матросы, обмывавшие покойного Казарского.

«На следующий день похороны…», – продолжает Фаренникова.

Похороны были не на следующий день, а на третий день, 18-го июня.

Я только поправлю рассказчицу в тех описываемых ею фактах, которых она сама была свидетельницей; а на счёт слухов, которые она приводит в своем рассказе, напр., что доктор, большой приятель Казарского, был в заговоре, что из ванной покойного вынули полумертвым – пускай ей возражают своим письмом к лейт. Кузнецову сам Казарский и факты, добытые следственной комиссией. Делаю услугу и многоуважаемой редакции «Русской старины», исправляя её примечание к рассказу г-жи Фаренниковой «в том, что Казарский скончался совершенно неожиданно».

Ив. Фед. Горбунов».

Вот такие замечания. Очень, надо сказать, аккуратные, но точные. А ещё – наводящие на кое-какие мысли. Например, по всему выходит, что в рассказе г-жи Фаренниковой имеется как минимум одна неправда, рассказанная дочери. Для меня она очевидна: Фаренниковы прибыли за день до похорон Казарского и вряд ли застали его в живых. Всё остальное, думаю, в той или иной мере, наверное, имело место быть, хотя рассказчица, по-видимому, попутала даты.

* * *

Теперь – хронология событий.

В начале июня 1833 года флигель-адъютант Александр Казарский едет в Николаев, тогдашнюю столицу Черноморского флота. По пути туда он ненадолго останавливается у супругов Фаренниковых, проживавших в своём имении в двадцати пяти верстах от города. Хозяева отметили, что обычно весёлый, в этот раз их друг был несколько подавлен, задумчив и нервозен.

Фаренникова: «Не по душе мне эта командировка: предчувствия у меня недобрые, ах! недобрые… Сегодня я уезжаю… вас прошу приехать ко мне в Николаев в четверг: вы мне там много поможете добрым дружеским советом – а в случае, не дай Бог, что, я хочу вам передать многое».

Спустя несколько дней после расставания с Фаренниковыми к ним из Николаева прибыл вестовой с известием, что Казарский при смерти. Примчавшись в город, супруги застали своего друга в доме его родственника Охоцкого.

Из показаний Василия Охоцкого следственной комиссии о его родственных отношениях с покойным Казарским: «Я имею пояснить, что я Казарскому есть родственник дальний, так что я был женат наипервее на дочери канатного мастера Астапова, Мелании Захарьевой, мать коей Настасья была по женскому происхождению племянницей Василью Семёнову Казарскому, а сей двоюродным дядей покойному флигель-адъютанту Александру и брату его Николаю Казарским. Чиновник, находящийся не у дел, 7-го класса, Василий Охоцкий».

Что было дальше – мы знаем: смерть Казарского и вид его мёртвого тела глазами Фаренниковой: «…Я подошла к покойнику, взглянула на него и невольно отшатнулась, так он был неузнаваем! Голова, лицо распухли до невозможности, почернели как уголь; руки опухли, почернели, аксельбанты, эполеты – всё почернело!»

Иван Горбунов: «На другой день тело его, вследствие сильных жаров, стало быстро разлагаться. Это дало повод дальнему родственнику покойного, «чиновнику не у дел» 7-го класса, Охотскому, заподозрить признаки неестественной смерти. Николаевский 1-й гильдии купец Коренев сочинил кляузный донос, аудитор 10-го класса, Рубан, придал ему литературную аудиторскую форму; писарь Фирсов переписал и автор вручил рукопись жандармскому полковнику Гофману, с приобщением письма денщика Казарского к своему благоприятелю, наводящего некоторые сомнения на счет смерти его барина. Рукопись воздействовала».

Колесо закрутилось! Шум, поднятый николаевцами вокруг смерти Казарского, докатился до столицы.

8 октября 1833 года шеф корпуса жандармов Александр Бенкендорф[48] передаёт императору записку следующего содержания:

«Дядя Казарского Моцкевич, умирая, оставил ему шкатулку с 70 тыс. рублей, которая при смерти разграблена при большом участии николаевского полицмейстера Автомонова. Назначено следствие, и Казарский неоднократно говорил, что постарается непременно открыть виновных. Автомонов был в связи с женой капитан-командора Михайловой, женщиной распутной и предприимчивого характера; у нее главной приятельницей была некая Роза Ивановна, состоявшая в коротких отношениях с женой одного аптекаря. Казарский после обеда у Михайловой, выпивши чашку кофе, почувствовал в себе действие яда и обратился к штаб-лекарю Петрушевскому, который объяснил, что Казарский беспрестанно плевал и оттого образовались на полу черные пятна, которые три раза были смываемы, но остались черными. Когда Казарский умер, то тело его было черно, как уголь, голова и грудь необыкновенным образом раздулись, лицо обвалилось, волосы на голове облезли, глаза лопнули и ноги по ступни отвалились в гробу. Все это произошло менее чем в двое суток. Назначенное Грейгом следствие ничего не открыло, другое следствие также ничего хорошего не обещает, ибо Автомонов – ближайший родственник генерал-адъютанта Лазарева»4.

Записка Бенкендорфа Николая Павловича повергла в ужас. И это не пустые слова. Поверх докладной император наложил резолюцию: «Меншикову. Поручаю вам лично, но возлагаю на вашу совесть открыть лично истину по прибытии в Николаев. Слишком ужасно. Николай»5.

Вскоре по Высочайшему повелению была назначена следственная комиссия под председательством начальника штаба Черноморского флота и портов, из членов – флигель-адъютанта Миллера и помощника флота, генерал-штаб доктора Ланга[49].

* * *

И в этой связи, дорогой читатель, мне хотелось бы отметить следующее: высокопрофессиональную работу следственной комиссии, которая показала действия высочайшего уровня. Были не только опрошены ключевые в этом деле лица, но и проведена эксгумация тела умершего[50]. Комиссия работала всего неделю, с 9 по 16 ноября 1833 года, но сделано было немало. В любом случае точки над «i» были расставлены.

Горбунов: «В первом своем задании она [комиссия] постановила:

1) Отобрать сведения от находящихся в Николаеве родственников покойного: о времени начала и продолжения болезни, о замеченных ими припадках и отзывах самого покойного во время оной, о сомнении их на счет неестественной смерти, если они таковые имели или имеют, и о доводах, на коих они свое сомнение утверждают, о принятых ими мерах к пользованию, о лицах, пользовавших болезнь, об аптеках, откуда браты лекарства, о людях, кто за ними ходил, о людях, кои при покойных находились во время болезни и по смерти до погребения, об обмывальщице тела, о времени и месте погребения тела, о лицах, посещавших покойного во время болезни.

2) Под присягою и священническим увещанием допросить денщика покойного: где Казарский в тот день был, когда начал страдать болезнью, в какое время и от кого пришел домой, какие чувствовал тогда припадки, не объявлял ли ему чего о причине своей болезни, не ходил ли после того куда или к кому из квартиры, не произносил ли во время болезни каких жалоб, не было ли в прислуге, во время болезни, каких посторонних людей?

3) От посещавших Казарского во время болезни знакомых его взять сведения, не объявлял ли он им какого подозрения на счет болезни и не было ли слухов об отравлении?

4) Истребовать посредством вопросных пунктов от штаб-лекаря Петрушевского, который состоял с покойным в дружеских связях и лечил его во время болезни, историческое описание болезни, с означением употреблявшихся врачебных пособий, образа жизни, предшествовавшего болезни, последствий во время лечения и в особенности тех признаков, кои очевидны были, как во время болезненного состояния, так и по смерти, и отобрать при том от него сведения: когда именно приходил к нему Казарский просить о помощи и не говорил ли об отравлении? При обыкновенном спросе о причине болезни, не объявлял ли Казарский, где он в тот день был, когда почувствовал болезнь, и тогдашнем употреблении пищи? Не было ли тогда в самом деле признаков, похожих на отравление? Приглашал ли он, Петрушевский, кого из медицинских чиновников к совещанию? Сделал ли он консилиум со старшими докторами и при необнаружении точных причин болезни, почему не сделал анатомирования? Какие и в какое течение времени оказались на теле Казарского повреждения?

5) Рассмотреть в аптеках все рецепты лекарств, коими был пользован Казарский.

6) От священника, исполнявшего при Казарском духовные обязанности, потребовать отзыв, в каком он состоянии видел Казарского перед смертью и после оной».

Для сведения: большинство авторов твердят одно и то же – о якобы поверхностном расследовании смерти флигель-адъютанта Казарского. Оставим этих «исследователей» при своём мнении…

Горбунов: «Флигель-адъютант Казарский заболел в квартире при ресторации Романовского 9-го числа июня, жаловался Охотскому на боль в груди и при нем уехал к доктору Петрушевскому. На другой день Охотский навестил его и застал принимающим лекарство. Больной сказал ему, что у него воспаление в груди в левом боку. Грудь его была в ранах от пиявок. Лечение продолжал доктор Петрушевский. 15 июня Казарский перевезен был в дом Охотского, где на другой день, в 7 часов пополудни, скончался. Свидетелю Казарский о причине своей болезни не говорил, жаловался только, когда 13 июня, после ванны, ему было сделано кровопускание и положена мушка, «что убили меня здесь, убили, даром убили». Несмотря на просьбы свидетеля пригласить других медицинских чиновников, доктор Петрушевский не соглашался, сообщил доктору Врачко об опасной болезни Казарского и просил о прикомандировании двух фельдшеров. 14-го июня был консилиум, состоявший из врачей Петрушевского, Врачко и Певницкого. Лекарства брали из вольных аптек, посылал за ними сам Петрушевский».

Что мы видим из показаний родственника умершего, Василия Охоцкого: во-первых, тот подтверждает, что Казарский заболел задолго до кончины; жаловался на боли в груди и в левом боку. Мало того, Александр Иванович находился под медицинским наблюдением доктора Петрушевского, получал назначенное врачом лечение. О болезни флигель-адъютанта д-р Петрушевский сообщил по инстанции вышестоящему начальнику – доктору Врачко[51]. 13-го июня Охоцкий забирает со съёмной квартиры тяжелобольного Казарского к себе домой. Там, судя по рассказу Охоцкого, у постели флигель-адъютанта дежурят двое фельдшеров. 14-го числа назначается врачебный консилиум, состоявший из врачей Петрушевского, Врачко и Певницкого. Лекарства для больного отпускались из так называемых вольных аптек, куда посылал за ними сам Петрушевский.

Вкратце резюмируем. При диагностировании у пациента острой левосторонней пневмонии (и в этом не приходится сомневаться) лечащий врач Петрушевский сделал всё от него зависящее, а именно: проводил принятое в те годы консервативное лечение (кровопускания, гирудотерапия, шпанские «мушки» и даже водная ванна!), оповестил о болезни флигель-адъютанта вышестоящее начальство, организовал созыв врачебного консилиума. Другое дело, что в первой половине позапрошлого века смертность от заболеваний дыхательной системы (туберкулёз, пневмония, плеврит), при отсутствии антибиотиков и сульфаниламидов, была одна из самых высоких.

Из показаний Охоцкого: «Тело сильно разложилось, «осталось только подобие образа человеческого». Во время отпевания свидетель обратился к коменданту генерал-майору Федорову с просьбой об освидетельствовании тела «от какой болезни или лекарства могли последовать такие необыкновенные знаки?» Комендант отозвался, что при докладе им г. адмиралу Грейгу об анатомировании – отказано, «потому что нет закона бывших больными более трех дней анатомировать»».

Таким образом, уверенные в своём посмертном диагнозе, доктора доложили адмиралу Грейгу, что вскрытие тела бессмысленно: смерть Казарского не являлась скоропостижной, он получал врачебное лечение в течение недели. Ничего удивительного, что Главный командир Черноморского флота и портов отказал коменданту города Николаева в патологоанатомическом исследовании.

Надеюсь, пока читателю всё ясно и понятно.

* * *

А следственная комиссия продолжает свою работу.

Допрашивается денщик Казарского – матрос Василий Борисов.

Он показал: «Где был в день начала болезни флигель-адъютант Казарский – не знает. Приехал домой в четвертом часу после обеда, чувствовал боль в плече и руке, на которую и жаловался, и в шестом часу поехал к доктору Петрушевскому «для получения помощи, не произнося ни на кого жалоб по предмету болезни». Во время болезни, кроме медицинских чиновников и родственников, наиболее навещали покойного адъютант адмирала Грейга, кап. – лейт. Кузнецов, и отставной полковник Скорабелли. Был также один раз, в начале болезни, комендант города, ген. – майор Федоров, и в последние два дня адмирал Грейг. Больной страдал левым плечом и боком, чувствовал колотье. В этих припадках ему ставили на левый бок пиявки, два раза пускали кровь из руки, и между плеч была положена шпанская мушка».

Свидетелю, пишет Иван Горбунов, было предъявлено письмо, писанное им к денщику кап. – лейтенанта Веселаго, следующего содержания: «Из глубины моего сердца, любезный благоприятель Петр Иванович, уведомляю вас об своем несчастии, что которая вам уже давно извесна, а меня оставляют в г. Николаеве, то прошу вас попросите сваво барина Осипа Ивановича, чтобы он меня потребовал, а то никаким случаем не могу более кого просить, для того меня не отпускают, что барин помер коротка и того что мне приказывал при последнем конце своей смерти, для того меня не отпущают, боятца, чтобы я не рассказал чего нибуть».

Когда Борисову был задан вопрос: «Что именно Казарский приказывал при конце жизни?» – тот отвечал, что «это письмо, по безграмотству его, писано вестовым 33 экип. без всякого намерения, об опасениях и сведениях на счет смерти и приказания Казарского, «ибо Казарский при конце смерти» ему ничего не приказывал».

Из этих показаний видно, что больного навещали знакомые и главные люди города – комендант Николаева генерал-майор Фёдоров, и «главный отравитель» (если следовать логике некоторых авторов) адмирал Грейг.

И ещё. Как выясняется, Казарский жаловался не только на левый бок, но и на левое плечо. Для информации: при пневмонии могут иметь место так называемые иррадиирующие боли (то есть отдающие в ту или иную область); иногда при патологии лёгких встречается иррадиация в область плечевого сустава и руку.

Из показаний денщика Казарского Борисова:

«…Находился при обмывании тела покойного, которое не представляло никаких знаков изменения; во время же похорон, не третий день, оно сильно изменилось. О неестественной смерти Казарского ничего не знает, никто о том не говорил и ни от кого не слышал, кроме слов, произнесенных самим Казарским за три дня до смерти. После принятой им поутру ванны он потребовал белье и образ Спасителя и сказал: «Бог меня спасал в больших опасностях, а теперь убили вот где, неизвестно за что»».

О посмертном изменении тела усопшего перед погребением нам уже известно. Читатель же наверняка обратил внимание на слова Казарского перед смертью: «Бог меня спасал в больших опасностях, а теперь убили вот где, неизвестно за что».

Ещё раз озвучу своё мнение: во время своей поездки в Николаев флигель-адъютант Казарский, зная истинные масштабы хищений на Черноморском флоте и представляя, с чем ему вследствие этого придётся столкнуться, находился в сильной тревоге. Он опасался не только за успех возложенной на него миссии, но и за свою жизнь. И был готов к тому, что на его жизнь будет осуществлено покушение. Постепенно эта боязнь превратилась в некую манию. Александр Иванович был одержим боязнью быть отравленным. И допускал любой финал своей миссии – в том числе, самый неблагоприятный…

* * *

Из показаний доктора Петрушевского, штаб-лекаря Николаевского морского госпиталя:

«Флигель-адъютант Казарский 27-го июня[52]жаловался, что он страдает болью в груди. 31-го числа был у него с полковником Скорабелли в бане, а 9-го июня приехал к нему и объявил, что Одесское мороженое наделало ему беды, и просил медицинской помощи. Он жаловался на усталость, на острую колику и боль в груди, чувствовал то озноб, то жар, дыхание имел трудное. 10-го июня он нашел больного лежащим в постели. Для отвращения воспалительного состояния было поставлено на грудь 20 пиявок и назначены прохлаждающие лекарства. В последнее время открыта была кровь из обеих рук и положена между лопатками шпанская мушка. Но все эти способы оставались тщетными».

Далее доктору Петрушевскому был задан вопрос: не говорил ли Казарский об отравлении его ядом? Свидетель отвечал: «9-го июня Казарский говорил, что в этот день обедал у г. Тулубьева, много ел и пил и оттого чувствует себя хуже. Об отравлении ни до, ни после болезни ничего не говорил; но, живя в трактире, имел сомнение и недоверчивость ко всем, говоря: «я боюсь, чтобы меня здесь не отравили». На консилиуме врачи заключили, что покойный был одержим воспалением в груди (pneumonia), сомнительных признаков отравления никто не видел, а потому и анатомирования произведено не было. После свидетель слышал разговоры Охоцкого об отравлении ядом Казарского, но не мог с ним согласиться, не имея никакого к сему повода, и никому о неестественной смерти покойного не сообщал».

Ещё один вопрос: «Не рассказывал ли он кому-нибудь, что Казарский, приехавши к нему просить о помощи, объявил, что после обеда в тот день у вдовы капитан-командора Михайлова, выпивши кофе, чувствует в себе действие яда, и, сидя у него на крыльце, беспрестанно плевал, и пятна, сделавшиеся оттого на полу, были впоследствии вымываемы три раза, но остались черными, и что когда он посетил его и нашел в постели, то больной бросился к зеркалу и, осматривая у себя зубы, рот и пальцы, повторял: «Так, так, во мне яд! Спасайте меня и требуйте в вознаграждение что вам угодно, я все имею от милостивейшего государя, мне нужно пожить».

Доктор Петрушевский: «…Ни о вдове Михайловой, ни о случае с кофе от Казарского не слыхал и никому о том не рассказывал, равно не рассказывал никому и того, что Казарский, сидя у него на крыльце, беспрестанно плевал и что пятна, оставшиеся от того на полу, были вымываемы три раза и остались черными».

Потом пояснил: «Когда Охоцкий ему недавно рассказывал, что он имеет сомнение об отравлении Казарского, то он ему сказал: я этого не заметил, а заметил один раз, что пятна на галерее оставались долго после того, как в первый раз был у него Казарский, но этого он не может назвать признаком яда. А действительно: на второй день посещения им Казарского больной вставал к зеркалу, смотрел на язык, на ногти; но это была его всегдашняя привычка, и когда он спрашивал, для чего он это делает, пациент отвечал: я так хочу. О яде же никогда ничего не говорил, просил только, чтобы делать ему пособие решительно. Об отравлении его он тоже не объявлял, чего и он, доктор, никому не рассказывал».

Иван Горбунов: «Далее из показаний доктора видно, что за день до смерти Казарский отдал ему ключи от чемодана и от шкатулки, также часы, лежавшие во время болезни на столе, которые после смерти сданы им в комиссию, производившую опись имущества. Других распоряжений об имении своем он не делал. При посещении больного адмиралом Грейгом доктор присутствовал два раза и оба раза больной ничего не говорил адмиралу о своей болезни и сомнении отравить его. Посещал его также генерал-адъютант Колзаков, которому он говорил, что после пиявок чувствует облегчение и надеется через неделю быть в Севастополе. В продолжении болезни «Казарский был всегда в таком сомнении», что когда подавали ему чай и два раза бульон из трактира, то он не употреблял его до тех пор, пока доктор не попробует, и он должен был ходить в кухню приказывать хозяйке самой готовить бульон, сам приносил его и в присутствии больного пробовал».

Показания штаб-лекаря Николаевского морского госпиталя Петрушевского во всей этой истории – ключевые. Из них мы узнаём, что Казарский был болен уже с конца мая. После того как флигель-адъютант вместе с приятелями – доктором Петрушевским и полковником Скорабелли – сходил в баню, ему стало хуже. Приехав 9-го июня к Петрушевскому, больной объявил ему, «что Одесское мороженое наделало ему беды, и просил медицинской помощи». Жалобы, которые предъявлял пациент, характерны для серьёзной патологии дыхательной системы: усталость, быстрая утомляемость, колющие боли в груди, неприятное чувство, когда то бросает в жар, то начинается озноб. Однако, надо думать, от доктора не укрылось главное: у больного появился опасный признак пневмонии – затруднённое дыхание. 10-го июня Казарский слёг. Доктор Петрушевский начинает проводить лечение (к сожалению, кровопусканий, пиявок и «прохлаждающих» лекарств в данном случае было явно недостаточно).

Кроме того, в показаниях доктора имеют место важные слова: «живя в трактире, имел сомнение и недоверчивость ко всем, говоря: «я боюсь, чтобы меня здесь не отравили»… В продолжении болезни «Казарский был всегда в таком сомнении», что когда подавали ему чай и два раза бульон из трактира, то он не употреблял его до тех пор, пока доктор не попробует, и он должен был ходить в кухню приказывать хозяйке самой готовить бульон, сам приносил его и в присутствии больного пробовал».

Повторюсь в который раз: флигель-адъютант Казарский был одержим боязнью быть отравленным.

* * *

Показания доктора Певницкого лишь дополняют рассказанное его коллегой, и он впервые озвучивает диагноз: «Казарский говорил… при докторе Петрушевском, что он, после сильного дождя, случившегося за несколько дней до его болезни, бывши в большом поту, прохаживался по бульвару, и с того времени начал чувствовать боль. Болезнь была… воспаление легких».

Старший доктор морских госпиталей Врачко показал: «…Навещал больного, который о подозрении в отравлении себя ничего не говорил, ни малейшего признака отравления на больном не заметил. Способ лечения больного доктором Петрушевским признал рациональным и по смерти рапортовал по начальству, что «флигель-адъютант Казарский умер от нервной горячки, в последствие прошедшей воспалительной болезни»».

Горбунов: «Старший доктор Николаевского морского госпиталя Летниковский показал согласно со своими коллегами».

Показание «чиновника не у дел 7-го класса» Охоцкого на вопрос следственной комиссии: «На кого он имеет подозрение и догадки в отравлении Казарского?»:

«…В особенности ни на кого; но купец Коренев… рассказывал, в присутствии аудитора Рубана, которому Петрушевский говорил, что Казарский отравлен в доме Тулубьева, и в доказательство ставил пятна на полу. Говорил это Петрушевский при бывшем у Рубана мичмане Ботове».

Иван Горбунов: «Купец Коренев показал, что он об отравлении Казарского слышал от Рубана. Рубан написал донос, а он, Коренев, подал его жандармскому полковнику Гофману, по его, полковника, просьбе.

От аптекаря Скорикова комиссия востребовала шестнадцать засвидетельствованных копий с рецептов, прописанных для Казарского доктором Петрушевским. Помощник генерал-штаб-доктора Ланга нашел, что рецепты прописаны по правилам рецептуры и содержат в себе средства противовоспалительные.

Протоирей Волошинский, напутствовавший покойного за несколько часов для его смерти св. Тайнами, показал, что во время отпевания на покойном не было «подобия человеческого». О неестественности смерти ничего не слыхал.

Комендант г. Николаева, ген. – майор Федоров, отнесся в комиссию, что он прибыл в квартиру Казарского тотчас после его смерти, застал там многих посетителей, в том числе чиновника Охоцкого и штаб-лекаря Петрушевского. На вопрос: «не должно ли тело обозреть анатомически?» доктор отвечал: «трупы вскрываются в таких только случаях, когда больной не был в лечении у медиков или же умер скоропостижно», и, вынув из бокового кармана журнал о болезни Казарского, сказал, что он будет доставлен по команде. Чиновник Охоцкий просил об опечатании бумаг покойного, что было сейчас же исполнено. Об анатомировании тела Охоцкий его не только не просил, но и не напоминал, и если бы представился малейший повод ко вскрытию – это и без Охоцкого было бы исполнено. Во время болезни комендант посещал покойного «вместе с другими особами, особенным дружеством его почтенными».

Предстал перед лицом комиссии чиновник Рубан, главный виновник всего этого следствия. Ему рассказал доктор Петрушевский о смерти Казарского почти дословно все то, что написано в его показании. Он этот рассказ, «без всякого намерения», передал купцу Кореневу, со своими соображениями, а тот родственнику Казарскому – чиновнику Охоцкому.

Комиссия задает ему вопрос: «составлял ли он записку для Коренева о неестественности смерти Казарского и при составлении оной какими убеждениями и доводами руководствовался?» Причем самою записку предложено ему представить на усмотрение комиссии.

Он, по просьбе купца Коренева, написал рассказ Петрушевского «в нескольких строках» и отдал ему. Для чего Кореневу нужна была эта записка – он не знает. Записка эта впоследствии была возвращена ему обратно и им «порвана, как ненужная». «В записке сей были помещены еще некоторые обстоятельства, сопровождавшиеся по слухам и общей народной молвой, ходившей по городу».

Комиссия задает ещё вопрос: «Почему, получив сведения о неестественной смерти Казарского, он не объявил тогда же правительству?»

«Объявление правительству будто бы о неестественной смерти он не сделал потому, что не смог ничего представить в доказательство».

Фельдшер, находившийся при больном, показал, что он не мог вставать с постели, кашлять, о причинах болезни и о самом существе оной он ни от кого не слыхал.

Обмывавшие тело матросы показали, что «во время такового обмывания лицо и тело Казарского были белы и чисты, без всяких знаковых изменений, кроме небольших пятен на груди от припущения пиявок»».

Из показаний частного пристава, титулярного советника Лазаревича:

«Слышал от Охоцкого. Он говорил сими словами: «Как он скоро испортился до такой степени, что ему сильно повредило глаза, и быть не может, что он умер своей смертию». Самая же сия молва происходила тогда и в народе. Об отравлении же, чтобы кто сие сделал преступление, он не слыхал, и ежели бы обстоятельство сие как либо ему было известно, то он бы, по обязанности своей, тотчас же донес по начальству. О рассказе и слухах он не доносил по начальству потому, что слухи сии неимоверные и рассказы были громко говорены и никто на них никакого внимания не обращал, следственно и он, как ни есть старший чиновник в полиции, молчал. Между прочим, купец Коренев ему говорил, что если коменданту угодно будет открыть причину смерти Казарского, то в этом нет никакой трудности: стоит только призвать в дом его каких-то двух женщин, которые приносили в дом генерала Тулубьева яд, и чрез тех женщин может все открыться»[53].

Из показаний Фирсова (он переписывал записку о неестественной смерти Казарского, составленную Рубаном): «Всех обстоятельств, какие в ней были изложены, не помнит; помнит только, что Казарский, бывши в каком-то доме, плевал на пол, так что пятна, хотя их и вытирали, были заметны на полу. Когда же тело Казарского находилось в гробу, то видели некоторые люди, в той записке означенные, которых он не упомнит, что волосы на голове облезли и были по телу пятна. Переписывал он записку в доме Коренева, в особой комнате, в которой находился Рубан и сам Коренев».

Коренев на вопрос: «Говорил ли он приставу Лазаревичу о каких-то женщинах, приносивших яд в дом ген. Тулубьева?» — отрекся: «Я сего не говорил и ни от кого не слыхал».

Чиновник Охоцкий на вопрос: «Так как ген. – майор Федоров отозвался, что свидетель ему ничего не говорил об анатомировании тела покойного, то может ли он доказать противное?» – показал: «Это было так, как объяснил комендант».

Комендант г. Николаева генерал-майор Фёдоров на вопрос: «В каком состоянии и изменении находилось тело и лицо покойного при выносе в церковь и при погребении? – показал:

«Я видел Казарского через час времени по смерти его, совершенно обнажённым, и принимал участие в обмывании его. Тело было чисто, на подошвах ног еще осталась горчица[54]. При мне же он был одет в мундир. На другой день смерти, 17 июня, я несколько раз подходил к гробу и видел лицо уже несколько изменившимся, а при выносе тела, 18-го июня, распоряжался парадом и находясь при гробе, я заметил, что лицо Казарского еще более изменилось, впрочем так, как у всякого человека, умершего в такое жаркое время».

Друзья покойного – отставной полковник Скорабелли и капитан-лейтенант Кузнецов – отозвались, что они о смерти Казарского не слыхали ничего, что могло бы дать повод к сомнительным размышлениям.

Помимо этого, капитан-лейтенант Кузнецов передал в следственную комиссию письмо к нему Казарского, полученное им незадолго до смерти (13-го июня):

«Любезнейший друг, Александр Дмитриевич! Действие холодной ванны, в которую меня сегодня повергли, вполне соответствовало моему ожиданию. Все боли и страдания до нынешнего дня мною испытанные, сегодня поразили меня адскими муками и хотя благоразумные правила медицины принимают к укрощению в оных меры и кровь моя вновь точилась вместе с мушками, испариной и горчицей, но я ни на кого не сержусь и рад хотя ночь останусь в покое. А как ночь эта, при моей слабости, конечно, будет стоить доброго года, а за год никто не ручается, то я и сообщаю тебе, любезный друг, Александр Дмитриевич, не жалобу, а просьбу – передать мое положение г. Проуту, если он, на мое счастье, прибудет с графом Михаилом Семеновичем, и тогда прибавь свою просьбу, чтобы он навестил меня. Преданный тебе друг, Александр Казарский».

Иван Горбунов: «Причетники Николаевской соборной адмиралтейской церкви – стихарный дьячок Иван Тарсинский, дьячки – Василий Иванов и Лев Михайловский показали, что они «читали псалтырь над покойным и при погребении находились. Знаков особенных на нем не заметили. В день погребения тело сильно разложилось. В народе же хотя и носилась молва о ненатуральной смерти Казарского, но как сие казалось для них весьма темно и совсем непонятно и, не имея к тому никакой надобности, на таковыя разглагольствования совсем внимания не обращали».

Духовенство церквей г. Николаева, присутствовавшее при погребении покойного, показало, что «тело подверглось сильному разложению, но о неестественной смерти они ни от кого не слыхали», а дьякон Василий Михайловский отписал: «Я оную не заметил и показать ни на кого не могу»».

* * *

Следственная комиссия постановила:

«Сделать химическое исследование пятен, оставшихся на полу в квартире доктора Петрушевского и, наконец, произвести вскрытие тела покойного».

Результат химического исследования стружек, снятых с пола крыльца в доме Петрушевского: «Реагенция никакого действия на стружки не оказывала, при самом тщательном исследовании».

Дабы окончательно развеять витавшие по городу слухи о неестественной смерти флигель-адъютанта, следственная комиссия постановила, как уже было сказано, произвести эксгумацию трупа.

Иван Горбунов: «15-ноября 1833 года в час по полудни (ровно через пять месяцев после смерти), гроб был вскрыт, в присутствии городского врача, главного доктора Черноморского флота, полицейского чиновника и двух протоиереев, «остатки внутренностей» вынуты и отправлены в казенную аптеку и там, в течение двух дней, в присутствии члена комиссии флигель-адъютанта Миллера, помощника генерал-штаб-доктора Ланга, главного доктора черноморского флота Врачко, городового врача Павловского, провизоров – Макарова и Гейне, при полицейском приставе Абдулове – подвергались химическому разложению, «при каковом исследовании ничего ядовитого и доказывающего отравления не оказалось».

АКТ

«…На основании ведённой доктором Петрушевским истории болезни, из показаний докторов – Врачко, Певницкого и Летниковского, также из рецептов, а равно показаний многих лиц, видевших Казарского во время болезни… покойный скончался от воспаления легких, сопровождавшегося впоследствии нервною горячкою.

Помощника флота, генерал-штаб доктор Ланг».

* * *

Подведём итоги.

Прославившийся в годы русско-турецкой войны и ставший флигель-адъютантом Александр Иванович Казарский был откомандирован императором Николаем I на Юг Российской империи для инспекции Черноморского флота и портов, дабы разобраться в хозяйственной деятельности в регионе. Простудившись в дороге, 31 мая 1833 года он сходил в баню, после чего ему стало ещё хуже. По пути в Николаев Казарский заехал к своим знакомым, супругам Фаренниковым, жившим поблизости от города. В Николаев он прибыл, уже будучи тяжелобольным.

Приехав 9-го июня к знакомому доктору Петрушевскому, больной объявил ему, «что Одесское мороженое наделало ему беды, и просил медицинской помощи». С самого начала врач заподозрил у пациента серьёзную патологию дыхательной системы; с 10-го июня Казарский уже не встаёт. Доктор Петрушевский начинает проводить лечение, но оно малоэффективно: болезнь быстро прогрессирует. О заболевании флигель-адъютанта доктор Петрушевский сообщил по инстанции вышестоящему начальству. Казарскому тем временем становилось всё хуже и хуже. Медицинский консилиум подтвердил опасения Петрушевского: врачи имели дело с тяжелой формой острой левосторонней пневмонии. Несмотря на проводимое лечение, больной тяжелел на глазах и через неделю после начала лечения скончался.

В связи с жаркой погодой к третьему дню нахождения на воздухе тело умершего подверглось гнилостным изменениям: он вспухло, сильно видоизменилось. Это явилось поводом для многочисленных слухов о неестественной смерти флигель-адъютанта. Подобные слухи докатились до Санкт-Петербурга. Дабы развеять все сомнения, Высочайшим распоряжением была создана специальная следственная комиссия, с работой которой читатель уже ознакомился.

Вывод: Слухи о неестественной смерти флигель-адъютанта Александра Ивановича Казарского не подтвердились. Герой русско-турецкой войны 1828–1829 гг., легендарный командир брига «Меркурий» скончался от острой левосторонней (не исключено – двусторонней) пневмонии.

И на этом, на мой взгляд, в данном вопросе следует поставить окончательную жирную точку.

Флигель-адъютант Его Императорского Величества капитан 1-го ранга Александр Иванович Казарский свой последний бой принял там, где ему было Высочайше поручено ответственное государственное задание. И погиб, как и подобало настоящему офицеру Российского флота – с достоинством и самоотверженностью. Потому что иначе и быть не могло – ПОТОМСТВУ В ПРИМЕР!

* * *

За письмо-донос о неестественной смерти флигель-адъютанта Казарского, подписанное купцом 1-й гильдии Василием Кореневым, указывавшего на существование в Николаеве целого заговора против посланника императора, пришлось отвечать перед тем, кому оно писалось. После того как выяснилось, что донос оказался обычной клеветой, весной 1834 года вышло Его Императорского Величества высочайшее соизволение: «Николаевского 1-й гильдии купца Василия Коренева за упомянутый выше неуместный донос опубликовать от Сената, с строгим подтверждением удерживаться впредь от подобных действий».

Вскоре после этого купца Коренева хватил удар, вследствие чего он и скончался.

И всё же в этой детективной истории один из её персонажей был точно отравлен. Это Павел Иванович Фёдоров, на момент трагедии – генерал-майор, комендант Николаева. Хотя следует оговориться: Фёдоров отравился. Правда, произошло это значительно позже описываемых событий.

Как мы помним, Фёдоров вместе с адмиралом Грейгом посетили Казарского за несколько часов до его смерти. Так как ходили слухи, что флигель-адъютанта отравили, Николаевская жандармерия обвинила в этом преступлении полицмейстера Григория Автономова и донесла об этом в Петербург. Согласно решению императора, в Николаев для расследования этого дела прибыл начальник Морского штаба князь Меншиков. По прибытии в Николаев он вызвал к себе коменданта города Фёдорова и буквально с порога спросил:

– Флигель-адъютант Казарский был отравлен?

– Никак нет, Ваша светлость, Казарский умер естественной смертью…

– Смотри же!.. – грозно посмотрел на коменданта князь.

Однако эксгумация и исследование внутренних органов усопшего подтвердили правоту Фёдорова. Вскоре после этого Фёдоров занял должность Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора взамен убывшего на Кавказ наместником графа Воронцова. Казалось, инцидент был исчерпан. Но не тут-то было! Молва тут же обвинила бывшего коменданта Николаева в отравлении Казарского, за что тот якобы и получил повышение. Несмотря на всю абсурдность слухов, Павел Иванович сильно переживал.

На должности Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора Фёдоров пробыл свыше 20 лет (с 1834 по 1856 гг.). Перед Крымской войной он был вторично оклеветан, правда, в связи с другим делом. В те годы запрещался экспорт хлеба. Однажды прошёл слух, что несколько кораблей, гружёных зерном, покинули причалы Одессы. Поднялся нешуточный скандал! Фёдоров был заподозрен во взяточничестве. Его уволили и предали суду. Тяжба длилась несколько лет. В 1856 году Павел Иванович был вызван в Москву, чтобы предстать перед судом. Не доезжая до Москвы, бывший генерал-губернатор, считавший себя невиновным и желая избежать позорного суда, отравился.

Ну и полицмейстер Григорий Автономов, которого народная молва прямо обвиняла в преступлении.

Ещё раз прочтём выдержку из письма шефа III отделения графа Бенкендорфа: «Дядя Казарского Моцкевич, умирая, оставил ему шкатулку с 70 тыс. рублей, которая при смерти разграблена при большом участии николаевского полицмейстера Автомонова. Назначено следствие, и Казарский неоднократно говорил, что постарается непременно открыть виновных. Автомонов был в связи с женой капитан-командора Михайловой, женщиной распутной и предприимчивого характера; у нее главной приятельницей была некая Роза Ивановна, состоявшая в коротких отношениях с женой одного аптекаря. Казарский после обеда у Михайловой, выпивши чашку кофе, почувствовал в себе действие яда… Назначенное Грейгом следствие ничего не открыло, другое следствие также ничего хорошего не обещает, ибо Автомонов – ближайший родственник генерал-адъютанта Лазарева».

В 1827 году Автономов поступил на службу в Николаевское Адмиралтейство и в чине майора стал командиром 12-го рабочего ластового экипажа. За проявленные администраторские и организаторские способности через два года был назначен «исправляющим должность» николаевского полицмейстера вместо уехавшего в Одессу полковника Фёдорова; на следующий год Высочайшим указом был утвержден в этой должности.

После трагедии с флигель-адъютантом Казарским специально созданная по распоряжению императора следственная комиссия сняла все подозрения в отравлении. Дело было закрыто. Но осадок остался.

Полковник Автономов умер в 1850 году, на 57-м году жизни, прямо за рабочим столом, от сердечного приступа.

«Осадок» же для нас, дорогой читатель, состоит даже не в судьбе оболганного полицейского чиновника, а в том, что по делу об Автономове всплыло ещё одно имя – прославленного русского адмирала Михаила Петровича Лазарева. Якобы Автономов был его родственником, поэтому уголовное дело и развалили. Так вот, ни в одном из архивных документов родственная связь между ними не прослеживается: Автономов не был родственником Лазарева. Это тоже «народная молва».

Хотя и здесь не обошлось без «фольклористов», утверждающих, что полицмейстер являлся адмиралу кумом. Пусть даже так. Но кум не родственник, он всё равно что сосед. Впрочем, они и были соседями…

* * *

Автор этих строк чрезвычайно признателен давно ушедшему собрату – публицисту-документалисту Ивану Фёдоровичу Горбунову за предоставленный ценнейший следственный материал. Опираясь на его труд, опубликованный в 1886 году в журнале «Русская старина», автору почти не осталось места для собственного расследования. А это, несомненно, была бы поистине титаническая работа.

И под занавес мне остаётся лишь пожать руку Почётному председателю Севастопольского Морского Собрания Виктору Павловичу Кот за нашу обоюдную любовь к Отечественной Истории.

А ещё остались «фольклористы» – им тоже спасибо. И… пламенный привет!

Честь имею.

Москва-Севастополь-Ялта (Харакс) – Москва. 2019–2020 гг.

Проигравший Триумфатор, или Над бастионами багровый рассвет…

Это дуб, сраженный вихрем, дуб, который никогда не умел гнуться и сумеет только погибнуть среди бури.

А. Тютчева о Николае I

…Февраль 1855 года свалился на Россию большими несчастиями. Сначала со скоростью снежного кома разнёсся страшный слух о поражении русских войск под Евпаторией. Дескать, турки-басурманы вкупе с английскими барышниками и парижскими «лягушатниками» уже весь Крым оттяпали.

– Севастополь бомбят! Того гляди, без Крыма останемся… Неужто нехристям отдадим? – шептались, крестясь, петербуржцы. – Эк оно! Так дальше пойдёт – до столицы допрутся…

Затем и про это забыли. Потому как вторая новость оказалась совсем уж невероятной: скончался император Николай Павлович. Поистине сногсшибательная весть! В разгар войны, развязанной грозными противниками, вдруг лишиться Государя – это ли не испытание для всего народа?!

Сразу вспомнилось другое – восшествие Николая на престол, декабристы и Сенатская площадь, залитая кровью правых и виноватых… Вот и получалось, что всё тридцатилетнее правление приснопамятного монарха пришлось «от крови до крови». Так и шептались: с крови, мол, началось, кровью и закончилось. Под последним подразумевалось, что умер-то Николай в самую что ни на есть трудную военную годину.

Но нашлись и другие – те, кто углубился дальше: от крови до крови – это понимать следует, что убийством началось, убийством и закончилось. Убили царя-то, убили! Точнее – уморили.

Вроде, шикнуть на такого, затопать, но как топнешь, если, быть может, так всё и случилось. Ведь было уже – было! И Пётр, и Павел; да ещё Иванушка Антонович… Помнят люди-то, никто не забыт. Вот и с Николаем всё как-то не так… До 18 февраля и слова нигде не было, что плох он – так, занемог, нездоров и только! Ну а слухи, известное дело, слухи и есть – не впервой, поди, царь-батюшка прихварывал. И в коляске-то опрокидывался, и даже руку ломал. Хоть и Помазанник Божий, но человек же, с руками-ногами и головой; всякое может случиться с живым-то…

Первое сообщение, что нездоров Николай, появилось как раз 18-го – в тот самый день, когда Государь умирал и уже причащался. А манифест о кончине появился в печати 21-го, когда уже погребли. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Выходит, весь честной народ за дураков держат; будто он, народ русский, не может простой обман узреть. Так и получается, что, умри император по-людски, как все, и не было бы чего скрывать. По факту же – полная неразбериха! То ли просто умер от простуды, то ли… А что, если вправду отравили Государя-то, защитника Отечества и Помазанника Божия?..

Слухи не кончались. Они заполонили вокзалы, булочные, доходные дома и министерские кабинеты… Не отравили – отравился. Сам! Так и сказал своему доктору: дай, мол, яду…

Потому-то, когда появилось официальное правительственное сообщение о причинах смерти императора, горожане лишь пожимали плечами: знаем, дескать, вашу простуду на февральском ветру. Будет Государь в феврале в мундирчике по плацу бегать! Сколь видели – всегда зимой в шубе да в санях ездил. Полно врать, господа хорошие…

Так что не поверили. Ни министры, ни преданный камергер, ни седой кучер, ни даже кухарка и семеро поварят… Что уж говорить о простых смертных. На то и Трон: хорошо сидится, да риск головушке скатиться. Вот и жалели. Каждый как мог. Но все, заходя в церковь ли, в часовенку, поминая усопшего Государя, начинали часто осенять себя крестом, не забывая за упокой ставить грошовую свечечку. Может, там ему, Помазаннику, легче будет, и уж точно никто не обидит…

I

Si vis pacem, para bellum[55].

Корнелий Непот

…Огромные империи – что грецкий орех: когда внутри плотное ядро, даже камень при ударе отскакивает. Другое дело, если орех перезрелый: такой и ударять не нужно – сам развалится. Для империй, внутри которых всё бурлит и пенится, удар извне чреват тяжёлыми последствиями…

Османы[56] разжирели. Слишком долго тихое турецкое благоденствие зижделось на кончиках янычарских ятаганов. За сытую жизнь приходится дорого платить. Нескольких веков хватило, чтобы янычарский корпус, впервые созданный мудрым султаном Мурадом I из юношей-христиан (так называемый «налог кровью»), превратился в настоящую военную касту. Быть янычаром в Блистательной Порте стало престижно. К концу XVIII века янычары (большинство из них теперь были мусульманами) уже не считались рабами султана: они обзаводились семьями, торговали и даже… даже противились приказам всесильного султана! Это их и сгубило.

Когда в далёкой Франции жаки и жаны рушили стены Бастилии, в Константинополе обрушился последний кирпичик благоденствия – умер султан Абдул-Гамид I. С его смертью Блистательная Порта уже перестанет считаться «блистательной», смирившись с более скромным названием – Порта Оттоманская. На смену Абдул-Гамиду придёт его племянник – Селим III, возомнивший себя великим реформатором. Но одно возомнить, другое – претворять мечты в жизнь. Возжелав сделать из Порты вторую Францию, Селим не учёл одного – мнения янычар. Хотя с чего бы ему, самому могущественному после Аллаха, советоваться с теми, кому следует только подавать команды? И в этом султан сильно просчитался.

Янычары были против всяческих реформ – им и так жилось неплохо. Светское государство? Да это – измена! Армия по европейскому образцу? Десятикратная измена! Долой непомерные налоги! Долой засилье «лягушатников»! Долой! Долой! Долой! Раз уж так пошло – долой и султана! Даёшь другого! Элита турецкого войска вне себя… В мае 1807 года султан Селим был свергнут и заменён его двоюродным братом Мустафой IV.

Однако смещение законного султана оказалось не всем по нраву. Например, военному губернатору Рущука – Мустафе-паше Байрактару, двинувшемуся с войском на Константинополь. Это явилось приговором для свергнутого Селима, «томившегося в заточении» весьма вольготно: находясь в серале, бывший султан прекрасно проводил время в гареме, окружённый наложницами под присмотром любимой жены Рефет Хатун. От непрошенных гостей Селима надёжно охранял чернокожий евнух Незир-ага.

Но, как оказалось, охранял ненадёжно. Ибо султан Мустафа именно евнуху приказал разделаться со своим господином, отправив того в гарем вместе с двумя головорезами. Селим был обречён.

Однако евнух – даже он! – плохо знал женскую душу. Когда трое убийц ворвались в покои гарема, одна из наложниц закрыла Селима своей грудью. Единственный удар кинжалом оказался для неё смертельным. Увидев кровь, вторая наложница лишилась чувств. После этого, убийцы навалились на султана. Много крови в серале – плохая примета; выручила шёлковая подушка любимой жены султана – ею и придушили…

Когда о случившемся доложили Байрактару, тот скрипнул зубами:

– Опоздали! Шайтаны опередили нас…

Но приказ о наступлении на столицу не отменил. Вскоре Константинополь пал, султан Мустафа низвержен, а на его место был поставлен его брат Махмуд II. (Вот уж точно: свято место пусто не бывает)

Скоро стало ясно, что с воцарением нового султана всё вернулось на круги своя: Махмуд продолжил дело убитого Селима. Всё это привело к тому, что в ноябре 1808 года янычары вновь взроптали. Требования были прежние: приостановить западные реформы, распустить «лягушачью» армию и, конечно, восстановить войско янычар. Восставшие окружили дом главного визиря султана (Байрактара) и подожгли его. Визирь погиб в огне. В ответ разъярённый султан Махмуд II приказал убить свергнутого Мустафу, а янычар разогнать пушками.

Оставшихся в живых султан сживал со свету – изгонял или отрубал им головы. Кончилось тем, что в июне 1826 года янычарский корпус оказался навсегда распущен. С извечной головной болью турецкого султана было покончено…

* * *

За происходящим в Оттоманской Порте внимательно следили соседи – близкие (греки, болгары и русские) и далёкие (британцы и французы). Османский «орех» явно перезрел, поэтому, как видно было извне, трещал по всем швам. И нужно было этим успеть воспользоваться. Христианская Греция жаждала свободы. Россия же грезила Проливами: контроль над Босфором обеспечивал империи Романовых безопасность её подбрюшья на Юге и в Крыму. Поэтому перезрелый «орех» следовало колоть до конца…

И, надо сказать, у русских это неплохо получалось. При отсутствии грозных башибузуков и янычар христиане в Порте осмелели; многие румейские народы заговорили об «османском иге», от которого неплохо было бы избавиться. Тем более что Россия обещала помочь, по крайней мере – защитить…

Но на турецком поле имелись и другие игроки – Англия и Франция. И если британцы, не стесняясь, метили стать хозяевами Проливов (с чего бы вдруг?), то французы – зарились на новые территории в Египте и Сирии. Пример Наполеона Бонапарта по захвату этих земель (пусть и неудачный) оказался заразителен для очередного Наполеона – на сей раз Луи Наполеона, именовавшего себя Наполеоном III[57].

Шарль Луи Наполеон являлся родным племянником Наполеона Бонапарта (сыном его младшего брата Луи и падчерицы Гортензии Богарне). В декабре 1848 года он был избран в президенты Второй республики, но этого ему показалось мало. Показав себя достойным продолжателем своего мятежного дядюшки, Шарль Луи совершил государственный переворот, после чего провёл плебисцит (плебсу было предложено примерно следующее: а не хотите ли вы, уважаемые, нового Наполеона – да или нет?). Через год французский «гарант Конституции» стал императором.

Однако императорская мантия оказалась шита белыми нитками. Избрание племянника Наполеона I императором выглядело не более чем фарсом. Николай I, узнав о появлении в Европе очередного новоявленного монарха, только фыркнул:

– И этот выскочка – туда же! Хоть Луишка и поистреблял революционеров и мерзких либералов, кто он такой?! – выговаривал Николай канцлеру Нессельроде, как будто тот был в чём-то виноват. – Зачем грязным рылом лезть куда не следует?..

С воцарением во Франции звезды Наполеона III в Европе насторожились. Однако в России с данным фактом смириться не могли. Действительно, согласно актам Венского конгресса 1815 года, Бонапарты были исключены из французского престолонаследия. И это – раз. Во-вторых, если признавать Наполеона III, значит, надо было признавать и Наполеона II. Тогда что делали на французской троне Бурбоны с 1815 по 1830 годы при живом «Орлёнке» – законном сыне Наполеона I, герцоге Рейхштадтском и скромном подполковнике австрийской армии?

Император Николай неистовствовал! Поступок Луишки осквернял саму память Венского конгресса и всех его участников, прежде всего – главного победителя Бонапарта в мировой войне Александра I.

А дальше произошло следующее. Австрийский министр иностранных дел Карл Фердинанд фон Буоль попытался убедить Николая в том, что ничего страшного во всём этом, в общем-то, нет; просто не следует французского императора именовать «братом» и «Наполеоном III». Австрийцу вторил прусский посол в Петербурге фон Рохов: да, французского монарха следует называть «другом», ведь он не Наполеон III, а всего лишь Луи Наполеон…

В результате русский посол в Париже Киселёв получил аккредитивные грамоты, адресованные «императору Луи Наполеону» и поздравительное письмо, начинавшееся словами: «Государь и добрый друг». Именно так, уверен был Николай, поступили австрийский и прусский монархи. Если бы! И тот, и другой в своих поздравлениях обращались к французскому императору как к «Наполеону III», называя выскочку «Государь и дорогой брат». Это была, как сейчас бы сказали, гнусная подстава. Так, по сути, на ровном месте возникла серьёзная конфронтация между двумя государями: Николай не принял всерьёз Наполеона III; последний же сделал вывод, что главный для него враг на белом свете – русский царь Николай и эта… эта дикая Московия! А за предыдущие унижения французов неплохо бы и расквитаться…

Галльский петушок вновь рвался в бой. Подумаешь – русский медведь! Ку-ка-ре-ку! Оставалось лишь подобрать надёжных союзников для верного удара. Например, неплохо бы склонить на свою сторону британского льва, который, хоть и упрям, но вполне сговорчив. Если, конечно, речь пойдёт о большой выгоде…

* * *

Турецкий перезревший «орех» рассыпался на глазах. На него достаточно было всего лишь наступить крепким русским сапогом, чтобы осталась одна колотая скорлупа. Умный политик, император Николай всё видел и понимал. От былого величия османов почти ничего не осталось. Проливы! Вот что сейчас волновало русского монарха больше всего. Ударить сокрушительным хуком по ненавистному врагу – и дело будет сделано. Султана загнать в Анатолийские горы, а Румелия сама постепенно скинет с себя турецкое ярмо. Овладение Проливами сделает Чёрное море внутренним озером Российской империи. И это не могло не волновать Николая. Пусть тогда кто-нибудь осмелится сунуть свой нос в территориальные пространства России! Это ли не мечта – стоять у морского шлагбаума Европы?..

Однако выглядеть слоном в посудной лавке российскому императору не хотелось. Не пристало монарху великой державы, чьи солдаты-победители совсем недавно разгуливали по Берлину и Монмартру как у себя дома, быть разбойником с большой дороги. Следовало договариваться. И в первую очередь, с Англией – не с французами же!..

Николай настолько уверовал в свою будущую победу, что, как и подобает медведю, решил идти напролом. Начиная с января 1853 года, в беседах с британским послом в Петербурге Джорджем Сеймуром он активно обсуждает разделение «турецкого пирога» между Россией и Великобританией.

– Если мы поймём друг друга, сэр, и придём в данном вопросе к единому соглашению, мнение остальных, каково бы оно ни было, мне безразлично, – говорил император британцу. – Заявляю вам открыто, что я не позволю Британии водвориться в Константинополе – забудьте об этом! Но со своей стороны обязуюсь не водворяться там в качестве, скажем, э-э… собственника. А вот как временный охранитель – да! Хотя может случиться и такое, что обстоятельства принудят русские войска войти-таки в Константинополь. Но, повторяю, я не допущу, чтобы англичане, французы и даже греки завладели этим городом! И открыто вам об этом заявляю… Теперь о Балканах. Пусть Молдавия, Валахия, Сербия и Болгария поступят под протекторат России. Зато Египет, знаю, для Британии важен, и я отношусь к этому с пониманием; то же могу сказать о Кандии[58]. Почему бы этому острову не стать английским? Итак, мои слова – это слова джентльмена. Передайте моё мнение своему правительству. Я не прошу от британского правительства обязательств или какого-либо соглашения. Это свободный обмен мнениями. Я сказал своё слово – слово джентльмена! – теперь жду ответа от вас…

Царь отважился пройтись по лезвию бритвы – он пошёл ва-банк. Дальше следовало ждать…

Британский лев во все времена отличался не только хитростью, но и коварством. И в схватке с русским медведем за турецкого ослика следовало учитывать, что в ход пойдут не только клыки и когти, но и присущее британцам вероломство.

Ответ англичан, данный от имени кабинета статс-секретарём по иностранным делам лордом Джоном Расселом, поразил Николая. Даже временный переход Константинополя под контроль русского царя Лондон считает возмутительным! То был рык британского льва. Впрочем, этого и следовало ожидать.

Оставались французский петушок и австрийский бычок – совсем неопасные для русского медведя. И вряд ли они что-либо смогут, если тяжёлая медвежья лапа ляжет на хрупкую шею осла. Так, по крайней мере, рассуждал русский император, готовясь «идти на Царьград».

И снова пошёл ва-банк, недооценив Францию. Задиристый галльский петушок – существо, в общем-то, никчемное: больше шума и суеты. Но в том-то и дело, что французский петух оказался клевачим.

* * *

Николай I был твёрд в намерениях и очень не любил, когда в его планы вмешиваются другие. Например, те же дипломаты, со своими «абы» да «как». И данный факт сыграл не последнюю роль в событиях, приведших к трагическим последствиям.

Дело в том, что русские дипломаты многое монарху недоговаривали. Киселёв в Париже больше молчал; Бруннов в Лондоне вертелся, как карась на сковороде, а Мейендорф слал из Вены чуть ли не победные реляции.

– Что я могу сказать императору? – возмущался князь Ливен, когда его призвали открыть императору всю правду как она есть. – Извините, но я не дурак! Если я начну говорить ему правду, он вышвырнет меня за дверь, и ничего из этого не выйдет…

Сенатор К. Фишер: «Николай Павлович не обладал мудростью своей бабки и не получил воспитания, как старший брат его, однако обстановка его была невыгодна. 14 декабря послужило ему, с первого дня, великим уроком. Правление Аракчеева вдвинуло в правительственные сферы несколько человек, более вредных, чем полезных, однако много оставалось и дельных и опытных помощников государю: Воронцов, Дибич, Толь, Ермолов, Паскевич – испытанные в боях; Новосильцов, Кочубей, Нессельроде – опытные в делах государственных; Канкрин – умный министр финансов; Васильчиков – честный и прямой советник, и другие. С такими людьми можно было многое сделать. И они, и другие, менее способные, были прежде всего озабочены тем, чтобы точнее исполнить волю государя; никому не приходило в голову проводить, вопреки этой воле, собственные доктрины. Николай Павлович и не потерпел бы этого…»1

Галльский петух оказался жадным и задиристым. А ещё, как любой петушок, французский не мог без курочек – богатых колоний. Аппетиты Франции существенно возросли, когда ей удалось отщипнуть от Турции жирный кусок – Алжир. На очереди оставалась Сирия. Но перед носом маячил русский медведь – ни себе, ни людям…

Путь в Сирию лежал через Палестину – извечный анклав религиозных противоречий. Палестина, начиная с VII века, находилась под властью турецкого султана; до этого христианские святыни контролировались Византией. Но… не Римом. В Оттоманской Порте проживало до 10 миллионов православных христиан и лишь пара-тройка тысяч католиков. Вполне понятно, что за турецкими православными стояла Россия, за католиками – пол-Европы. Став императором, Луи Наполеон задумал разорить весь этот «палестинский муравейник». Причём, опять же, на пустом месте.

Так, неожиданно был поднят вопрос о ключах: кто (православные или католики) должны были владеть ключами от Вифлеемской пещеры? Или: как следовало относиться православным к желанию французов поместить в церкви Рождества Христова серебряную звезду с гербом Франции? Да и вообще, кто должен ремонтировать купол храма Гроба Господня в Иерусалиме?.. Все эти и другие вопросы как-то враз оказались в центре религиозных споров…

«Весь этот восточный вопрос, возбуждающий столько шума, послужил правительству лишь средством расстроить континентальный союз, который в течение почти полувека парализовал Францию», – заявил впоследствии французский премьер-министр Друэн-де-Люис.

Чего же добивался Луи Наполеон? Ближневосточного раздрая. Хаос в этом регионе играл на руку французам: под шумок от Порты можно было отколоть очередной аппетитный кусочек, а заодно рассорить Россию с союзниками – с Англией и Австрией, чьи интересы в этом регионе расходились с интересами Николая I. Но и для российского императора ссора по поводу «святых мест» позволяла беспрепятственно выдвигать свои претензии – но не Франции, а Оттоманской Порте. Теперь Николай не только намекал турецкому султану о необходимости защиты прав православных церквей в Иерусалиме и Вифлееме, но и требовал от Турции официального признания России защитницей всех православных, проживавших под турецкой властью. Получалось, что Российская империя замахивалась на вмешательство во внутренние дела Оттоманской Порты.

Как и во времена Наполеона Бонапарта, султана стали осаждать французские посланники, один сладкоголосее другого, уверяя «блистательного из блистательных», что преданнее французского императора ему не сыскать во всём пространстве, подвластному всемогущему Аллаху… И это подействовало. Потворствуя французским «советникам», с какого-то времени султан Абдул-Меджид I в переговорах с русскими стал смелее, надуваясь, как каирский индюк.

Однако «мелкая мстительность» французов Николая лишь смешила:

– Каков петух, этот Луи Наполеон! Решил мне мстить за титул. Что ж, поглядим, осмелится ли этот самозванец пойти войной ради османских интересов…

– А как же Англия? – спросил императора канцлер Нессельроде.

– Британцы привыкли нападать лишь большой сворой. Вена не посмеет пойти против нас. Англия же и шага не сделает без Франции и Австрии. Вот и посмотрим…

* * *

В середине февраля 1853 года в Константинополь на судне «Громоносец» прибыл чрезвычайный посланник Николая I князь Александр Меншиков. При встрече с Абдул-Меджидом I князь вручил султану от своего императора письмо, в котором русский царь, во-первых, доводил до сведения турецких властей необходимость подписания конвенции о статусе православных церквей в Палестине и Сирии; и во-вторых, предлагал турецкому султану заключить оборонный договор против воинственной Франции.

22 марта того же года – историческая дата межгосударственного обострения. В этот день министр иностранных дел Второй французской империи вручил новому посланнику в Оттоманской Порте де Лакуру некую инструкцию. В ней в частности было сказано: «Если русский флот в Севастополе предпримет передвижение, или в Дунайские княжества войдут русские войска, или даже будет осуществлено приближение русских кораблей к турецкому побережью Чёрного моря, то любое из этих предположений было бы достаточно для объявления войны России»2.

Как видим, между строк «инструкции» читается только одно: Франция запрещала Российской империи свободное плавание по Чёрному морю. Задиристый галльский петух распустил хвост: ему не нравилось, что русский медведь ходит там, где ему хочется…

Узнав об этом, император Николай сильно удивился. Зато английская королева Виктория взвизгнула от счастья! Эти неуклюжие «лягушатники» во главе с недалёким Луишкой оказали Британии неоценимую услугу. Русский медведь во времена не столь давние уже наломал бока корсиканскому выскочке, причём, как показали события, в интересах Туманного Альбиона. И что же теперь? Новый французский император вновь рвётся в бой – и флаг ему в руки! Только вряд ли он увидит Палестину, да и Сирию – тоже. Ведь там – чисто английские интересы! Королева Виктория – она ведь такая азартная: неплохо бы насладиться петушиными боями – на этот раз галльского петуха с русским зазнайкой-медведем…

Тем временем турки намеренно тянули время. Ведя живую переписку с Парижем, они всячески сторонились русских. Ситуация назревала, требуя активных действий. 17 мая 1853 года князь Меншиков предъявляет султану ультиматум с требованием заключить конвенцию, в которой, помимо прочего, определялось бы право Российской империи иметь своё мнение при решении вопросов, связанных с религиозным и административным регламентом положения православного населения Оттоманской Порты. (Вопрос о статусе Проливов в ультиматуме не поднимался.)

Османы вновь промолчали. 2 июня 1853 года князь Меншиков, так и не дождавшись ответа, покинул Константинополь…

* * *

Европа притихла. Со дня на день следовало ожидать важные известия из Константинополя. Всех волновал единственный вопрос: осмелится ли русский царь применить силу?

Но российский император медлил. Хотя цель и способы её достижения в голове монарха сформировались уже давно. Внезапный удар при сохранении полной секретности операции обеспечит России контроль над Проливами. Для этого русская эскадра с десантной группой должна быстро и незаметно пересечь Чёрное море и закрыть для иностранцев Царьград (Константинополь). К подобной операции всё было готово.

Как докладывал в Главный морской штаб начальник штаба Черноморского флота и портов вице-адмирал Владимир Корнилов, «…турецкий флот в руках турок в плавание в море едва ли способен… укрепления Босфора покуда легко проходимы… заняв Дарданелльские укрепления посредством высадки на выгодном пункте… и имея дивизию на полуострове Геллеспонте, флот Черноморский отстоит пролив против какого угодно неприятельского флота»3.

В Севастополе в полной боевой готовности ожидала приказа 13-я пехотная дивизия (12 батальонов при 32 орудиях); в Одессе – 14 пехотная (такого же состава). Именно эти части должны были составить костяк десантной группы. Военный кулак был готов ударить.

Таким образом, момент для решения Россией своих геополитических задач был самый благоприятный. Оседлав Босфор, Российская империя могла бы долгие годы диктовать условия всей Европе. Каждый второй житель Порты исповедовал христианство (то есть был союзником по определению); важность географического положения Стамбула (Константинополя) у самой «горловины» морского международного пути – два этих фактора заставляли императора Николая действовать незамедлительно. Древнегреческая фраза «кто владеет Византием – тот владеет половиной мира» – в те годы была актуальна как никогда.

Оставалось только отдать приказ к наступлению. И Николай I его… не отдал.

* * *

Теперь уже не узнать, кто сбил императора, нашептав ему поосторожничать. Историки винят в этом канцлера Нессельроде[59]*, который по своему обыкновению избегать «опасных поворотов» предложил начать с Дунайских княжеств.

– Тем более что турецких войск там практически нет – одни посты, – дожимал императора канцлер. – Кто знает, может, этого окажется достаточно…

Но Николай лишь поморщился. Странно, он никак не мог прийти к согласию с самим собою – точнее, со своей чуткой интуицией, которая подсказывала обратное: начинать там, где планировалось с самого начала.

Боевые действия русских войск на Дунае оказались мышиной вознёй.

Дунайская армия генерал-лейтенанта Михаила Горчакова[60]* насчитывала до 80 тысяч личного состава и более двухсот орудий. С учётом того, что Горчакову подчинялась и вся Дунайская флотилия (27 гребных канонерских лодок и 3 парохода), сил на данном участке фронта было достаточно для того, чтобы не только одержать верх над любым противником, но и победоносно дойти до стен древнего Царьграда-Константинополя.

Нессельроде оказался прав: фронта как такового на Дунае не оказалось. Перейдя Прут, русские войска, не встретив серьёзного сопротивления, менее чем за месяц заняли Молдавию и Валахию. Другое дело, что, как докладывали пластуны, на правом берегу Дуная турки сконцентрировали большие силы (почти 120 тысяч штыков и сабель), готовые оказать наступавшим большие неприятности.

Однако, завладев Дунайскими княжествами, русские остановились и… стали ждать. То ли турецкой капитуляции, то ли стихийного Балканского восстания против «османского ига», то ли самоубийства султана Абдул-Меджида…

Не дождались. Ни первого, ни второго, ни третьего. Всё получилось с точностью до наоборот: 11 сентября 1853 года в Лондоне англичане с французами принимают историческое решение о вводе своих эскадр в Мраморное море. (8 октября объединённая англо-французская эскадра войдёт в Дарданеллы.) А 14 сентября турецкий султан опубликует ультиматум для Российской стороны: в 15-дневный срок очистить территорию Дунайских княжеств.

3 октября турки, обстреляв русские войска из-за Дуная, начали боевые действия. Самым крупным сражением того периода явилось боестолкновение под местечком Ольтеница. 23 октября турецкий главнокомандующий Омер-паша, форсировав с 8-тысячным отрядом Дунай, через некоторое время вступил в бой с русскими частями генерала Данненберга (6 тысяч человек). После кровопролитного боя обе стороны разошлись ни с чем (общие потери наших войск составили около тысячи человек).

В марте 1854 года русские войска взяли турецкие крепости Исакчи, Тульча и Мачин; в начале мая осадили Силистрию[61]. Но 9 июня, за два часа до начала штурма крепости, поступил приказ отступить. (В ходе осады Силистрии потери наших войск составили более 2 200 человек.)

3 сентября Дунайская армия вернулась за Прут. Ни с чем. А дунайские княжества заняли… австрийцы. Австро-венгерская армия явилась своеобразным буфером между противоборствующими сторонами – частями турецкого султана и объединённой армией генерал-фельдмаршала Паскевича[62].

Вот и всё. Мышиная возня.

Не много ли пролитой крови?..

II

Битва славная, выше Чесмы и Наварина… Ура, Нахимов! Михаил Петрович Лазарев радуется своему ученику…

В. Корнилов о Синопском сражении

Даже самый благоприятный исход войны никогда не приведёт к разложению основной силы России, которая зиждется на миллионах русских… Даже если их расчленить международными трактатами, так же быстро вновь соединяются, как частицы разрезанного кусочка ртути…

Отто фон Бисмарк

Синоп был предопределён.

Натравливаемые западными союзниками, османы активизировались в направлении Кавказского подбрюшья Российской империи, поставляя горцам (в частности – мятежному Шамилю) огромные партии оружия. Ранее тщательно скрываемый нелегальный транзит теперь расцвёл пышным цветом; тем более что с началом боевых действий эти манипуляции турок стали частью их военных операций.

Чтобы не быть голословным в отношении участия британцев в подрывной деятельности османов против России, достаточно сказать, что для переброски оружия горцам осенью 1853 года была задействована целая группа турецких кораблей – «Таиф» (22 пушки), «Фейзи-Бахри» (20 пушек), и «Саик-Ишаде» (20 пушек). Командовал всей этой бандитской братией некто Мушавер-паша. И разбойничал бы этот паша и дальше, если б 9 ноября русский 44-пушечный фрегат «Флора» (командир – капитан-лейтенант А. Скоробогатов) в 12 милях от мыса Пицунда не обстрелял нарушителей, причём довольно удачно – один из подбитых кораблей пришлось уводить на буксире. Так вот, как потом выяснилось, этот самый Мушавер-паша оказался никаким не «пашой», а… британцем Адольфусом Слейдом^1. Что ему понадобилось в российских водах, видать, только Аллаху было известно…

Начиная с 3 сентября 1853 года, стали смелее действовать корабли Черноморского флота. Первой удачной операцией оказалась переброска уже известной нам 13-й пехотной дивизии из Севастополя в Сухум на кораблях двух групп, руководимых адмиралами Корниловым[63] и Нахимовым[64]. На всё про всё потребовалось десять дней. (Резонный вопрос: а нельзя ли было боеспособную дивизию отправить не на Кавказ, а к Босфору?)

5 октября русский пароходо-фрегат «Владимир» под флагом начальника штаба флота вице-адмирала Корнилова обнаружил в море неприятельский 10-пушечный колёсный пароход «Перваз-Бахри». Заметив, что у турка отсутствуют кормовые орудия, командир корабля Г. Бутаков, открыв огонь и войдя в кильватер вражеского судна, начал погоню. Через два с половиной часа с турецким пароходом было покончено, османы спустили флаг. Из полутора сотен матросов и офицеров турецкого парохода потери составили треть от личного состава; остальные были пленены.

Из доклада вице-адмирала Корнилова: «Капитан, офицеры и команда парохода «Владимир» вели себя самым достойным образом. Капитан-лейтенант Бутаков распоряжался, как на маневрах; действия артиллерией были и быстры, и метки»2.

Вот что в те дни писала в своём дневнике фрейлина цесаревны Марии Александровны Анна Тютчева[65]: «4 октября [1853 г.]. Судя по последним известиям из Константинополя, война неминуемо должна разразиться. 14(26) сентября (день Воздвижения креста, празднуемый нашей церковью) состоялось заседание Дивана, по настоянию которого султан обязался отклонить Венскую ноту и объявить, что если княжества не будут очищены русскими войсками в течение семи дней, то будет объявлена война. Знамя Магомета было водружено в мечети, что сразу разожгло фанатизм всего магометанского населения. Итак, предстоит война, несмотря на все человеческие усилия предотвратить ее, несмотря на официозное вмешательство западных держав в наши дела, несмотря, наконец, на умеренность имп. Николая, – война в осуществление того предсказания, которое предвещает на 54 год освобождение Константинополя и восстановление храма Св. Софии. Возгорится страшная борьба, гигантские и противоречивые силы вступят между собой в столкновение: Восток и Запад, мир Славянский и мир Латинский, православная церковь в борьбе не только с Исламом, но и с прочими христианскими исповеданиями, которые, становясь на сторону религии Магомета, тем самым изменяют собственному жизненному принципу. Ум, пораженный ужасом, с тоской спрашивает себя, каков будет исход этой борьбы между двумя мирами. Сомнения нет, мы, Россия, на стороне правды и идеала: Россия сражается не за материальные выгоды и человеческие интересы, а за вечные идеи. Потому невозможно, чтобы она была побеждена, она должна в конце концов восторжествовать. Как справится она тогда с тем великим наследием, которое ей выпадет на долю, окажется ли она на высоте своей великой исторической судьбы или отступит перед разрешением задачи, равной которой еще не было в истории? При одной мысли об этом кружится голова»3.

А потом был Синоп.

Русские корабли оказались близ анатолийских берегов не случайно: в результате похода адмирала Корнилова к Босфору удалось узнать, что там «собирается эскадра для Батума», предназначенная для высадки десантных отрядов в районе Сухума и Поти. Сведения были точные: одну из таких групп и спугнул близ Пицунды фрегат «Флора». Для прикрытия морских путей султан отправил в Синоп эскадру Осман-паши в составе 7 фрегатов, 3 корветов, 2 пароходов и 2 транспортов. Общее количество вооружения эскадры составляло почти полтысячи орудий, сила немалая.

Но был ещё один враг – турецкие союзники. Зная об этом, адмирал Корнилов предупреждает Нахимова: «Предостерегаю от англичан: Вам известно, как они решительны, когда дело идёт об истреблении чужих кораблей поодиночке; я всё опасаюсь, что они выскочат из Босфора, чтоб на Вас напасть»4.

На турецкую эскадру командовавший 5-й флотской дивизией вице-адмирал Павел Нахимов вышел с тремя линейными кораблями (84-пушечные «Императрица Мария», «Чесма» и «Ростислав»). Произошло это 8 ноября, в районе Синопа. На рейде этого приморского городка русские и обнаружили прибывшую туда эскадру Осман-паши.

Ещё накануне выхода в крейсерство Нахимов отдал приказ: «При встрече с турецкими военными судами первый неприязненный выстрел должен быть со стороны турок, но то судно или суда, которые на это покусятся, должны быть немедленно уничтожены»5.

Трём линкорам сил для блокады было явно недостаточно.

Тем не менее один из приказов Нахимова гласил: «В случае встречи с неприятелем, превышающем нас в силах, я атакую его, будучи совершенно уверен, что каждый из нас сделает свое дело…»6

Однако в меньшинстве драться не пришлось. Через несколько дней к Нахимову присоединилась пришедшая из Севастополя эскадра контр-адмирала Новосильского в составе трёх 120-пушечных линейных кораблей («Великий князь Константин», «Париж» и «Три Святителя») и двух фрегатов – «Кагул» и «Кулевчи». Мышеловка захлопнулась: Синопская бухта оказалась блокирована.

За опасными маневрами русских внимательно наблюдали турки.

* * *

Небольшое отступление. Читатель, наверное, уже заметил, что в описании кораблей фигурируют, помимо общеизвестных, совсем непонятные – морские пароходы, пароходо-фрегаты. «Как так, может, описка? – удивится кто-то. – Ведь тогда была эра парусного флота…» Нет, не описка. Всё дело в том, что середина позапрошлого века явилась некой переходной вехой от парусного флота к паровому. И Крымская война оказалась для России чрезвычайно тяжёлой во многом из-за того, что в этот переходный период мы несколько приотстали от своих противников.

У американцев и англичан первые пароходы появились ещё в начале века. Они были тихоходны, но реки (Миссисипи, Темзу и пр.) бороздили будь здоров! Слабым звеном колёсных «тихоходов» в качестве военных судов было малое количество орудий, устанавливаемых на них – не позволяли колёса по бортам. Пушки располагались лишь на носу и на корме. Именно это обстоятельство давало парусникам немалое преимущество в бою на параллельных курсах.

Всё изменилось в сороковые годы, когда в Англии стали ходить так называемые винтовые корабли, которые ещё называли паровыми. От британцев не отставали французы. Так, в 1852 году в Тулоне был спущен на воду 90-пушечный парусно-винтовой линейный корабль 2-го ранга «Наполеон», способный развивать скорость до 12 узлов (22,2 км/ч). Сами французы отзывались о нём так: «Это было сочетание смелости и рассудительности».

Большим сторонником развёртывания строительства паровых кораблей на нашем флоте выступал адмирал В. А. Корнилов. Едва на западных верфях появились первые винтовые (паровые) суда, он, как сам писал, «принялся за пароходство и особенно за винт»7. И до конца своих дней русский флотоводец оставался поборником быстрейшего строительства «пароходов на винте». Постройка таких кораблей и переоборудование судостроительной базы, писал он, «в глазах моих составляют предметы первостепенной важности для Черноморского флота, от основательного решения коих зависит всё его будущее»8.

Первое русское парусно-винтовое судно «Архимед» имело на борту 52 орудия и развивало неплохую скорость. Но в 1850 году корабль разбился на камнях в Балтийском море.

Незадолго до начала Крымской войны в доках Николаева был заложен 135-пушечный винтовой корабль «Босфор», а чуть позднее – однотипный «Цесаревич»; в 1853-м – винтовые корветы «Воин» и «Витязь». Однако, отставая от западных держав приблизительно лет на пять, мы немного не успели. А имевшиеся к тому времени у нас пароходы не являлись в прямом смысле паровыми (винтовыми) военными суда – то были вспомогательные малые пароходы. Так что военно-морской флот Российской империи вступил в кампанию, располагая в качестве военной силы лишь парусными судами.

К началу 1854 года в составе Черноморского флота имелись: 16 линейных кораблей (из них только четыре – 120-пушечные), 7 фрегатов, 4 корвета, 8 бригов, 40 транспортов и около тридцати малых парусников. Кроме того, флот располагал 7 так называемыми пароходо-фрегатами и 26 небольшими пароходами. Вот их-то и не следует путать с паровыми (или винтовыми) двух– и трёхдечными (двух– и трёхпалубными) боевыми кораблями. Те первые наши пароходы выполняли роль либо транспортов, либо буксиров, а в период военных действий – и брандеров.

Противник был сильнее нас и по количеству, и по мощи. Так, линейных кораблей в объединённой эскадре насчитывалось 19, в том числе три из них были парусно-винтовыми: британские «Agamemnon» и «Sans-Pareil», а также французский «Charlemagne». Из парусных линейных кораблей наиболее грозными считались 120-пушечные английские «Britannia», «Trafalgar» и 116-пушечный «Queen»; из французских – 100-пушечные «Friedland», «Valmy», «Ville de Paris» и 100-пушечный «Henri IV».

Из трёх фрегатов один являлся парусно-винтовым; зато 19 остальных представляли из себя достаточно мобильные колёсные пароходо-фрегаты. Корветов – 7 (в том числе 3 парусно-винтовых); вооружённых колёсных пароходов – 10; парусных бригов – 4…

Было ещё одно серьёзное отставание – в вооружении. Русская армия встретила войну с гладкоствольным ударно-капсюльным ружьём образца 1844 года – уже устаревшим к тому времени. Возможно, именно зная о проблемах в русской армии и на флоте, западные страны с такой смелостью двинулись «воспитывать» «строптивую» Россию.

Английские и французские паровые корабли были значительно маневреннее и быстроходнее; погода и ветер им тоже были нипочём. А пехота имела на вооружении новенькие нарезные ружья с ударным капсюльным замком, имевшие в бою большие преимущества[66].

К слову, в русской армии нарезные ружья тоже имелись, но их было крайне мало – лишь 5 % от всего пехотного оружия. Это были либо импортный бельгийский Люттихский штуцер (изготавливался в Люттихе, ныне – Льеж) обр. 1843 г., либо отечественный – штуцер Гартунга обр. 1848 г. (переделанный «бельгиец»). В казачьих полках и в гарнизонных батальонах (а также у ополченцев) ружья вообще были кремнёвые…

Нарезные, гладкоствольные, кремнёвые… Неужели настолько большая разница, спросит кто-то. Большая. Иностранный нарезной штуцер имел дальность стрельбы где-то 1200 шагов, гладкоствольное ружьё – 300, да ещё с никудышной меткостью. Что тут сказать – без комментариев…

* * *

Анна Тютчева: «22 октября. Большой парад гвардии в Петербурге. Войскам будет прочитан манифест по поводу объявления войны. Итак, война, несмотря на все усилия предотвратить ее! Император Николай имеет вид очень озабоченный, а наследник чрезвычайно грустен. По-видимому, мы не уверены в себе, опасаемся неудач, не чувствуем себя достаточно подготовленными. Но неудачи пробудят национальный энтузиазм, который еще дремлет, а когда вся Россия поднимется, она в конце концов восторжествует, как всегда. Молодежь с восторгом идет на бой. Великие князья Михаил и Николай в совершенном восторге…»9

Но вернёмся к Синопскому бою.

С утра 18 (30) ноября 1853 года моросил холодный дождь при порывах сильного ветра. В 9.30 русская эскадра двумя колоннами двинулась в сторону Синопского рейда. Турецкие корабли расположились лунообразно, прикрываясь пушками береговых батарей. В 12.30 с 44-пушечного турецкого флагмана «Аунни-Аллах» прозвучал первый выстрел; вслед за ним открыли огонь все османские корабли и береговые батареи. Подойдя на расстояние в 320–380 метров, русские корабли встали на якоря и открыли ответный огонь. Сражение началось…

Вице-адмирал Павел Нахимов находился на палубе флагманского линкора «Императрица Мария», подошедшего ближе всех к «Аунни-Аллаху». И сейчас многое зависело от выдержки и хладнокровия двух адмиралов. Корабль Нахимова оказался под плотным перекрёстным огнём противника; по воспоминаниям современника, вражеские ядра сыпались на него, как снег во время пурги. Вскоре большая часть рангоута и стоячего такелажа корабля оказались перебиты. Лишь по счастливой случайности устояла грот-мачта. Но русский флагман, отстреливаясь, не давал себя в обиду. Мало того, он продолжал идти в сторону «Аунни-Аллаха».

«Гром выстрелов, рёв ядер, откат орудий, шум людей, стоны раненых, – вспоминал участник сражения, – всё слилось в один общий адский гвалт»10.

Несмотря на поддержку береговых пушек, османы постепенно стали уступать. Уже через полчаса боя Осман-паша приказал расклепать якорные цепи, после чего «Аунни-Аллах» выбросился на берег. Оказавшись на суше, турецкие матросы в панике разбежались кто куда…

Недалеко от «Императрицы Марии» оказался «Фазли-Аллах» – бывший русский фрегат «Рафаил», сдавшийся в плен во время русско-турецкой войны в 1829 году. Выполняя Высочайшее повеление своего императора, адмирал Нахимов отдал приказ вражеский корабль уничтожить. Пушки русского флагмана и фрегата «Париж» оставили от «Фазли-Аллаха» одни обломки… После этого русский флагман присоединился к остальным кораблям, открыв плотный огонь по береговым батареям и вражеским фрегатам.

К четырём часам пополудни турецкая эскадра как боевая единица перестала существовать. Взорвался фрегат «Навек-Бахри»; потом – корвет «Гюли-Сефид». Выбросился на берег фрегат «Несими-Зефер». Почти все турецкие корабли, если не были взорваны и сожжены, выбросились на берег, где большинство из них были подожжены. Постепенно смолкали и береговые батареи…

Во время сражения отличился линейный корабль «Париж» под командованием капитана 1-го ранга Владимира Истомина[67]. Беспрестанно расстреливая пятую турецкую батарею, линкор одновременно вёл бой с двумя вражескими кораблями – фрегатом «Дамиад» и корветом «Гюли-Сефид». Последний, как уже было сказано, взорвался; а фрегат – выбросился на берег. После этого «Париж» вынудил и 64-пушечный фрегат «Низамие» сдрейфовать к берегу (где потом сгорел)[68].

«Нельзя было налюбоваться, – доносил адмирал Нахимов, – прекрасными и хладнокровно рассчитанными действиями корабля «Париж». Я приказал изъявить ему свою благодарность во время самого сражения, но не на чем было поднять сигнал: все фалы были перебиты»11.

Из 7 турецких фрегатов были уничтожены 7; из 3 корветов – 3; из 2 пароходов – 1; из 2 вооружённых транспортов – 2; из 2 купеческих бригов – 2. Полностью оказались выведены из строя четыре береговые батареи… Это была блистательная победа русских моряков!

Как это обычно бывает, спасся самый хитрый. В тот раз им оказался турецкий пароходо-фрегат «Таиф», на котором смылся тот самый Мушавер-паша – англичанин Слейд. (Его примеру последовали командиры двух турецких кораблей, в панике бросившие свои команды.) Оторвавшись от преследования, беглец неожиданно наткнулся на отряд из трёх линейных кораблей адмирала Корнилова, спешивший на помощь Нахимову. Ловко увернувшись от них, командир «Таифа», Яхья-бей, припустил такого жару, что команда пришла в себя только в Константинополе.

Когда в шесть часов вечера в дымящуюся Синопскую бухту прибыл адмирал Корнилов, он оказался немало удивлён: все турецкие корабли были уничтожены!

– Как же теперь без трофеев в Севастополь возвращаться-то будем? Не поверят ведь, – улыбался в жёсткие усы Корнилов. – Нет, не поверят…

Синоп горел. Город некому было тушить – все разбежались по окраинам…

Потери русской эскадры составили 37 человек убитыми и 233 – ранеными. Турки в живой силе потеряли значительно больше: количество убитых и утонувших оказалось свыше трёх тысяч человек; несколько сот солдат и офицеров султана попали в плен. В числе последних оказался и сам командующий турецкой эскадрой вице-адмирал Осман-паша; его участь разделили командиры двух османских кораблей.

Единственный спасшийся турецкий корабль в Константинополе был встречен холодно. Узнав о трусливом бегстве парохода «Таиф», султан Абдул-Меджид I сильно разгневался:

– Этот недотёпа удумал меня обрадовать! – ругался он в адрес командира судна Яхья-бея. – Не лучше ли ему было геройски погибнуть вместе со всеми, чем разыгрывать тут комедию со своим геройством…

Яхья-бея с позором уволили со службы с формулировкой «за недостойное поведение». Что тут скажешь: устами султана глаголет Аллах…

Корабли Черноморского флота возвращались в родную Севастопольскую бухту[69]. Русские флотоводцы в очередной раз доказали, что лучше их на море нет никого…

* * *

Синоп явился бикфордовым шнуром, взорвавшим шаткое равновесие, грозившее активным противостоянием. Западные державы неспроста ополчились на Россию. Самодостаточность её внешней политики и прочный романовский Трон многих раздражал. И война с огромной империей могла решить внутренние проблемы как в Англии, так и во Франции.

Луи Наполеон понимал, что император он, в общем-то, липовый. Ни по крови, ни по праву, ни по совести Луишка не имел никаких оснований называть себя монархом. Именно об этом открыто заявлял царь Николай, отзываясь о французском императоре как о parvenu, то есть выскочке. Действительно, ввести войска в Парламентскую Ассамблею, арестовать без малого восемьдесят депутатов, а остальным под угрозой штыков приказать кричать «vivat!» – так теперь во Франции становятся императорами? Луи – не Наполеон I. И в этом была его беда. А чтобы тебе кричали «vivat!», – такое следовало заслужить. Но как-то не получалось. Франция постепенно катилась в тартарары…

Война! Вот что спасло бы авторитет липового императора. Маленькая, но победоносная война утёрла бы нос несогласным и сплотила французское общество. Именно поэтому нахальный Луи гнал своих солдат умирать. Победа над Россией всех бы угомонила: реванш за унижение 1812 года станет успокоительной пилюлей для каждого француза; ну а для русских – холодным душем…

Россия мешала. Тройственный союз Николая I с Австрией и Пруссией для Луи Наполеона был настоящей головной болью. Русский царь мутил воду; его корабли сновали в Адриатике, вертелись у Дарданелл и Босфора… Не пора ли заносчивому Николаю преподать хорошенький урок?.. Сомнения окончательно развеялись в 1853-м, когда Францию парализовали страшная засуха и эпидемия холеры. Ещё немного – и жаки с жанами потянулись бы осаждать очередную Бастилию.

Война! Только она могла решить все внутренние проблемы Луи Наполеона…

А верный союзник – Англия – дышала в затылок: Николай стал несносным! Всё совпало. Английский премьер-министр Джордж Гамильтон-Гордон, лорд Абердин, слишком слаб – он управляем. Через приятеля французского императора виконта Пальмерстона (министра внутренних дел Великобритании) Луи быстро заключил с англичанами военный союз против России. Луи Наполеон хлопал в ладоши: этим торгашам просто некуда деваться, ибо они спят и видят бескрайние российские просторы, ждущие британских товаров. Снижение ввозных пошлин обогатит Британию в разы! А Николая следует прижать к стенке. Только так! Ну а военные заказы снимут напряжение как в Англии, так и во Франции. За счёт России, конечно…

В ночь на 4 января 1854 года объединённая англо-французская эскадра вошла в Чёрное море. Ещё через три дня британский корабль «Retribution» подошёл к Севастополю. Цинизма британцам было не занимать: «retribution» по-русски означает «возмездие». Англичане пришли вершить возмездие – надо полагать, за Синоп. Хорошенькое дельце! Кто это тут, непослушный такой, пошёл против интересов Ея Величества королевы Виктории?! Кто против «владычицы морей»?!

Дальше – больше. Командиру Севастопольского порта было объявлено, что русский флот блокирован в бухте, дабы (барабанная дробь!) не нападал на турецкие корабли.

Цинизм продолжается: если часть британских кораблей ощерилась пушками в сторону Севастополя, то остальные (вновь – барабанная дробь!), организовав некий конвой, встали на охрану турецких судов, направлявшихся в сторону российского Кавказа. Хотя британцы прекрасно знали, что на борту османских фрегатов перевозилось оружие с боеприпасами для горцев Шамиля. Впрочем, знали союзнички и о шеститысячном десантном отряде, рассаженном в трюмах этих самых кораблей…

Войну никто не объявлял. Но она уже началась…

* * *

Николай был ошеломлён. Вероломность западных держав поражала: подойти к русским берегам и начать диктовать какие-то условия – это ли не сумасшествие?! Но известия из Крыма настораживали.

Когда на тебя нападают, война, как бы ты к ней ни готовился, всегда настигает врасплох. Россия готовилась, но, как выяснилось, оказалась не готова – ни к нападению, ни к обороне. Первые же бои показали, что русский солдат может только мужественно стоять и героически погибать. Но этого, понимал Николай, было явно недостаточно. Следовало бить! Бить и побеждать! Да так, чтоб чертям стало жарко…

Но жарко в те холодные зимние дни, похоже, было только российскому императору. Николай ошибся! И очень серьёзно. И теперь из-за ошибки своего монарха героически умирали его солдаты. А могли и не умирать, терзал себя Николай. Его солдаты могли просто сидеть с ружьями на тёплом берегу Босфора да посмеиваться.

– Но как же так, почему?.. – разводил руками растерянный царь.

Уже не первую ночь Николай Павлович расхаживал по царским покоям, мучаясь жесточайшей бессонницей. Ведь докладывал же адмирал Корнилов: всё готово. Готово! И корабли, и солдаты, и десантные группы… Почему? Почему он промедлил с приказом?! Вызвать бы того, кто его тогда отговорил – да шпицрутенами, шпицрутенами! Только вот некого ни ругать, ни упрекать, ни шпицрутенами… Потому что – Сам! Лично! Он лично принял это решение попридержать коней, повременить. Кто мог подумать, что этот Луишка и чопорная Виктория попрут напролом? Как вообще осмелились?!

Странно, даже теперь император Николай надеялся, что британцы с «лягушатниками» одумаются. А потому топить их корабли, пожалуй, не стоит. Попугают-попугают – и уйдут, никуда не денутся…

Николай не спал вот уже несколько недель: ложился, потом, кряхтя, тяжело вставал, накидывал на плечи халат и… начинал ходить. Туда… сюда… Однажды впервые подумал, жаль, что не курит – говорят, успокаивает. Хотя в его случае вряд ли бы успокоило.

Он всегда был Триумфатором. Иногда его в шутку так и называли, правда, самые близкие; даже не для того, чтобы польстить, а по другому поводу – выразить восхищение. Потому что всегда старался быть победителем. С самого начала, с тех самых декабристов, которых свернул в бараний рог. Мало им! Если бы сегодня – всех, всех на каторгу! А эти чёртовы шляхи? Сколько крови выпили! Мало, видите ли, им свободы – да куда больше-то? Устроились на русском хребте… живут припеваючи… Полонез Огиньского… Приживалы!

Но сколько ни ходил, сколько ни отвлекал себя пустыми мыслями о поляках, финнах, реформах, городских пожарах, – мысли возвращались к туркам и Босфору: как пропустили-то?! Куда смотрели? Куда смотрели Вы, Ваше Величество?! Упустил единственную возможность, которая навсегда – на веки веков! – сделала бы тебя истинным Триумфатором!

Они, все эти «лягушатники» и «торгаши», уже давно были готовы признать Его достойным продолжателем Александра-Благословенного. Признать Триумфатором! Но зависть к необъятным просторам Российской империи, к величию её Монарха лишали их рассудка.

Кюстин, де Ланьи… Что бы они ни писали о России, в каждой строчке проскакивает неприязнь, граничащая с неприкрытой ненавистью.

Астольф де Кюстин:

«Каждый старается замаскировать пред глазами властелина плохое и выставить напоказ хорошее».

«…В армии – невероятное зверство…»

«В России монарх может быть любим народом, даже если он недорого ценит человеческую жизнь»…[70]

Ещё один умник – Жермен де Ланьи:

«Привычка к притворству и лести зашла у них так далеко, что все без исключения становятся защитниками царя и его правительства, обманывая себя и вводя в заблуждение путешественников, не позволяя им увидеть эту страну в ее истинном облике».

«…Россия – это всё ещё кочевая Тартария Чингизхана или Тамерлана».

Но этот, последний, более осторожен. Обвиняя российского самодержца в жестокости, он в то же время не сторонится и лести:

«Император Николай, безусловно, самый достойный человек в своей империи, равно как он самый красивый, самый справедливый, самый гуманный и самый просвещенный. Он внушает уважение и почтение всем, кто его окружает или кто имеет счастье к нему приблизиться, не столько из-за авторитета священной власти, сколько из-за его редких и замечательных качеств».

«Здоровья крепкого и железной энергии, невероятной трудоспособности, он утомляет своих министров и секретарей работой. Все свое время и все свои силы он отдает управлению своей обширной империи, он всегда первым встает и последним ложится»…[71]

Французские писаки, несомненно, выражали общее мнение европейских трусишек – злорадных и мстительных. Ну а Луи и его окружение буквально трясло при упоминании тех, кто дал им пинка от Москвы до Парижа.

Босфор должен и обязан был быть российским! Сейчас Россия с высоты своего величия могла бы гордо взирать на мир, держа под крепким сапогом трепещущих европейских монархов. И пусть бы ненавидели – пусть! Зато бы все уважали. Ведь если упасть – налетят всем кагалом – и османы, и те же ляхи с финнами, не говоря уж о бриттах с «лягушатниками»… Налетят – чтобы ударить; не ударить – так хотя бы ущипнуть. Дабы унизить!

После таких мыслей Николай возвращался в спальню, молился и тихо, опять с каким-то натужным скрипом, ложился. А потом мысленно просил у Всевышнего, чтоб хотя бы в этот раз обошлось без кошмаров…

Александр Широкорад: «…Николай I вёл себя как забеременевшая гимназистка, надеясь, что всё само собой «рассосётся», что союзная эскадра погуляет по Чёрному морю и уйдёт восвояси. Отличная возможность атаковать союзную эскадру на выходе из Босфора была утеряна. А в марте-апреле эскадры союзников получили подкрепления, которые обеспечили им неоспоримое превосходство над русским флотом. Теперь война была заведомо проиграна»12.

Не обошлось и не «рассосалось». Западные монархи уже давно поняли, что имеют дело с нерешительным императором. А значит… значит, следовало ковать железо, пока горячо. Так, вроде, говорят русские?..

* * *

15 (27) марта 1854 года Англия объявила России войну. 16-го – Франция. На сей раз – официально.

31 марта (12 апреля) британский (под австралийским флагом) пароход близ Севастополя захватил частный грузовой парусник. 10 (22) апреля стало ясно, что противник настроен решительно. В этот день армада вражеских кораблей (пять английских и три французских колёсных парохода) атаковала беззащитную Одессу.

Англосаксы – большие лжецы. Хотя некоторые, как бы стесняясь, пытаются заменить это понятие невинным словечком «врунишки». Категорически не соглашусь! Если, скажем, избалованный малыш, оконфузившись в штанишки, всю вину переложит на неопытную няню, тут ничего не попишешь: врунишка. А вот когда ложь исходит из уст солидного дяди – влиятельного пэра, генерала, премьер-министра или другой какой персоны из когорты так называемых Very Important Persons – это уже нечто другое. Это – VIP-враньё.

VIP-враньё опасно: из-за него проливаются реки крови и океаны слёз. Ибо его источником являются отъявленные негодяи. Сколько столетий этому явлению, сказать сложно. Возможно, всё началось с тех самых пор, когда британцы сделали Ричарда Львиное Сердце – этого кровавого садиста и лихоимца, – своим национальным героем; или с первого заражённого оспой одеяла, подброшенного колонизаторами американским аборигенам…

В любом случае, с англосаксами следует быть всегда начеку. И если вам какой-нибудь жизнерадостный британец, улыбаясь и подобострастно заглядывая в глаза, предложит жемчужное ожерелье, угостит яблоком или ласково всунет в руку печенюшку – будьте уверены: бусы окажутся стеклянными, яблоко – червивым, а печенюшка – надкушенной. Иначе какой смысл улыбаться и подобострастно заглядывать в глаза, да и вообще, что-либо давать, причём просто так?

Весной 1854 года англосаксы врали много и беззастенчиво, как привыкли делать всегда. И на то имелись серьёзные причины. Как разбойники с большой дороги сделали своим верным союзником тёмную ночь, так западная свора с самого начала военной кампании предпочла кровавые злодеяния прикрывать наглым враньём.

Одесса являлась мирным коммерческим городом и никакой угрозы для Турции не представляла, не говоря уж о далёком острове под названием «Великобритания». И ей не было никакого дела до всяких османов и политиков: одесситы жили своей обычной торговой жизнью – продавали и покупали, рыбачили и строили, обманывали и обманывались, плели интриги и сплетничали; и ростовщику с Дерибасовской здесь дышалось так же вольготно, как и биндюжнику с местного кичмана. Поэтому жители даже глазом не повели, когда напротив порта появились военные корабли под британским и французским штандартами. По крайней мере, первый смертоносный залп застал людей врасплох, тем более что многие были в церкви. Никто и подумать не мог, что конечная цель потомков Дрейка и Моргана заключалась в том, чтобы город просто-напросто сжечь!

Однако «просто сжечь» выглядело бы слишком варварски. Даже тихоокеанские людоеды поедают друг друга исключительно потому, что «слишком хочется им кушать». Но в данном случае мирный город подвергся бомбардировке просто так – или почти просто так, дабы показать, что у себя дома русские и не хозяева вовсе, а – так, некие аборигены, с которыми можно было и не церемониться.

Правда, до этого англосаксы едва не захлебнулись в собственном вранье. На сей раз союзников возмутили «непозволительные» действия русских властей, которые при эвакуации из Одессы британской дипломатической миссии якобы отдали приказ обстрелять шлюпку английского фрегата «Furious» (вы не ошиблись: в переводе – что-то вроде «Бешеный»), прибывшего за консулом. «Изюминка» заключалась в том, что данный факт оказался, как сейчас бы сказали, фейковым, то есть – наглым враньём. Потому что на самом деле всё было, конечно же, не так.

Да, в Одессу, действительно, прибыл этот «бешеный фрегат»; да, корабль явился за английским консулом, покидавшим город, а также – за прочими подданными королевы Виктории. Оказавшийся на одесском рейде «Furious» был остановлен двумя холостыми выстрелам, после чего спустил шлюпку, направившуюся к молу. Когда шлюпка с консулом уже возвращалась к кораблю, фрегат, подняв национальный флаг, начал приближаться к берегу, оказавшись на непозволительном расстоянии от русской батареи; мало того, было замечено, что наглец ещё и делает промеры. Это уже было слишком! В точности исполняя приказание не допускать неприятельские суда ближе пушечного выстрела, с батареи открыли огонь, вынудив британца отойти на приемлемое расстояние. Добавлю: обошлось без пострадавших, никто не был ранен или убит; корабль и шлюпка тоже не пострадали.

Но этого оказалось достаточно, чтобы англосаксы взялись за старое и начали неистово врать! На имя командующего войсками Бессарабской области и части Херсонской губернии генерал-адъютанта барона Остен-Сакена[72] летит возмутительная депеша, смысл которой в том, что русские пушки беспричинно обстреляли несчастный британский фрегат, поэтому инцидент не может быть оставлен без последствий.

А потом будет пиратское нападение на Одессу. Наскоро оборудованные береговые батареи практически никакого урона неприятелю не нанесли (не считая случившегося пожара на французском фрегате «Вобан», которому с дистанции около 10 кабельтовых пушечные ядра повредили колёса). Силы были неравны. Старенькие береговые орудия с трудом доставали до вражеских судов. Зато 350 корабельных пушек, находившихся вне досягаемости русских орудий, безжалостно утюжили не только береговые укрепления, но и жилые кварталы.

Интенсивность неприятельских пушек была велика: ближе к полудню пять батарей из шести уже молчали. Поединок продолжала последняя – прапорщика резервной № 14 батареи 5-й артиллерийской дивизии Щёголева. Его четыре 24-фунтовые пушки бились отчаянно! Однако к пяти вечера, когда обстрел стал стихать, боеспособным осталось всего одно орудие; остальные три были уничтожены.

Русские артиллеристы совершили настоящий подвиг! И даже было известно имя нового Героя – Александра Щёголева. Восхищённый боем одесситов, генерал Остен-Сакен прислал на батарею записку: «Храброму, спокойному и распорядительному Щёголеву – спасибо. Генерал-адъютант барон Остен-Сакен. 10 апреля 1854 г.».

Вскоре о случившемся в Одессе узнали и в Петербурге. Император Николай I в кратчайшие сроки произвёл прапорщика А. П. Щёголева (минуя чины подпоручика и поручика) в штабс-капитаны, пожаловав при этом орденом Св. Георгия 4-й степени. Интересно, что награду герою прислал наследник (будущий император Александр II), снявший Георгиевский крест со своего мундира.

А что же коварные англосаксы? Когда им показалось мало бомбардировки русского города, они попытались высадить десант (на шести гребных катерах). На сей раз затея полностью провалилась: понеся большие потери, морпехи спешно удалились[73].

Из воспоминаний Анны Тютчевой:

«18 апреля [1854 г.]. Получено известие о бомбардировке Одессы англичанами. Чтобы открыть огонь по городу, они выбрали страстную пятницу и тот самый час, когда народ был в церкви. Бомбардировка продолжалась 12 часов; большинство наших батарей не могли действовать, так как английские суда, вооруженные гораздо более дальнобойными орудиями, держались настолько далеко от берега, что оставались вне сферы нашего огня. Единственная из наших батарей, огонь которой производил действие, под командой некоего Щеголева, повредила три английских судна, которые и были уведены на буксире. Английская граната разорвалась около собора в то самое время, когда шел крестный ход с плащаницей во главе с преосв. Иннокентием. Епископ без малейшего волнения обратился в сторону неприятельского флота и провозгласил анафему тем, которые не побоялись кощунственно нарушить священный обряд. Народ был наэлектризован, никто не бежал и не пытался лечь на землю, все с полным спокойствием и благоговением достояли до конца службы. Город вообще держался геройски…»13

Несмотря на то что людские потери при столь длительной бомбардировке оказались не столь высокими (50 человек, из которых 4 убитых), поведение союзников в отношении мирного города повлияло на моральный дух одесситов не лучшим образом. Всем стало понятно, что это только начало. Действия англичан и французов были восприняты как откровенно враждебные, требующие ответных действий с нашей стороны.

Есть и другие цифры – о потерях противника: 4 убитых и 14 раненых. Так стоило ли обстреливать мирный город?

Простояв на одесском рейде какое-то время, вскоре союзники подняли якоря и ушли в сторону Севастополя.

За Одессу кое-кому пришлось отвечать. 30 апреля (12 мая) недалеко от города сел на мель пиратствовавший в этом районе 16-пушечный английский пароходо-фрегат «Тигр»[74] (25 офицеров и 200 матросов). Прибывшая на место конная батарея открыла по кораблю огонь, а взвод улан по мелководью атаковал попавших в переплёт флибустьеров. Результат: судно уничтожено, пушки сняты, ну и 225 пленных «вояк»…

Анна Тютчева: «6 мая. Получено известие, что английское судно «Тигр» захвачено нашими сухопутными войсками. Производя разведку вдоль наших берегов и подвигаясь среди сильного тумана, оно село на мель у самого берега. Немедленно было послано туда несколько полков из нашего военного поселения Люстдорфа, другие войска были вызваны из Одессы. «Тигр» был подвергнут обстрелу; его борта были пробиты несколькими удачными орудийными выстрелами, и он принужден был сдаться. Явившийся для переговоров с начальником войск парламентер от ярости до крови искусал себе кулак. Командиру «Тигра» оторвало ногу. 25 офицеров и 300 солдат должны были сдаться, и мы взяли 16 пушек большого калибра. Что касается корабля, то пришлось его взорвать, так как английские суда шли ему на выручку. Остался один его остов. Этот военный подвиг не столь славен, сколько забавен: британское судно попалось на удочку, как карп»14.

* * *

К марту 1854 года Луи Наполеон сумел сформировать так называемую Восточную армию из четырёх пехотных и одной кавалерийской дивизий. Причём лишь две дивизии считались отборными – 1-я (под командованием Франсуа Канробера) и 2-я (Пьера Франсуа Боске); остальные три были укомплектованы рекрутами и запасниками. (Оба командира отборных дивизий в 1856 году станут маршалами Франции.) Общая численность экспедиционной Восточной армии составляла почти 40 тысяч человек. Местом высадки был выбран полуостров Галлиполи в Дарданеллах.

Экспедиционная армия Великобритании состояла из пяти пехотных и одной кавалерийской дивизий численностью до 30 тысяч человек, при 56 орудиях. Место сосредоточения – остров Мальта.

Весной 1854 года началась активная переброска войск союзников в Дарданеллы.

Турция, впрочем, и сами турки, сильно разочаровали союзников. Несмотря на то что с виду Константинополь «поражал изысканной красотой», однако в действительности город оказался грязным и мрачным. Как вспоминал офицер шотландской гвардии Хью Эннсли, «по узким грязным улицам невозможно было ходить, не уставившись глазами в дорогу. Иначе каждый рисковал упасть, споткнувшись об один из разбросанных повсюду камней»15.

Кристофер Хибберт: «…Если вы не наступили на мертвую собаку, то обязательно наступите на мертвую крысу… Турецкие женщины оставляли открытыми для мужских взглядов только лодыжки, которые не радовали изяществом форм. Солдаты вскоре обнаружили в узких улочках грязными подворотнями множество сомнительных кофеен и борделей, где вино и женщины стоили очень дешево и где молодые армянки «проделывали невероятные вещи». За шесть пенсов там можно было напиться, а за шиллинг – приобрести сифилис. Врач 55-го полка докладывал, что венерические заболевания стали его основной проблемой. А ведь эта часть считалась одной из наиболее дисциплинированных в армии… Согласно докладу полковника Стерлинга, в одну из ночей было задержано около 2400 пьяных английских солдат. «Армия спивается, – горько заметил он, – нам не к чему придраться в поведении наших людей, когда они трезвы. Когда же они напиваются, устраивают избиения турок. Нам пришлось высечь одного из солдат для примера остальным»…»16

В середине июня корабли союзников потянулись в сторону Варны. Из-под Варны экспедиционные части планировали наступление на русскую Дунайскую армию.

* * *

Я внимательно листаю книги и справочники, чтобы не ошибиться, назвав фамилию «гениального стратега», удумавшего под Варной воевать с русскими. В любом случае, то не была королева Виктория – не женское это дело водить указкой по оперативным и топографическим картам. Зато рядом с ней находился талантливый «стратег» – вернее, два: главнокомандующий английскими войсками фельдмаршал Генри Хардиндж, 1-й виконт Хардиндж (именно он сменил на этом посту умершего герцога Веллингтона), и Фицрой Сомерсет, барон Реглан, возглавивший британскую экспедиционную армию. Вот эти двое – надутый виконт и однорукий барон (в ноябре 1854 года он станет фельдмаршалом, а в июне следующего года – умрёт под Севастополем от холеры) – и упёрли указку туда, куда лучше всего упиралось: в Варну.

Умников поддержали французские «стратеги» – главнокомандующий войсками маршал Франции Жан Батист Филибер Вальян и Арман Леруа де Сент-Арно — тоже маршал, командовавший экспедиционной (так называемой «Восточной») армией[75]. Правда, не без давления тщеславного Луи. По-видимому, когда эта весёлая четвёрка морщила лбы при выборе места высадки, турецкий султан, потеряв сон и аппетит, бился в истерике, требуя от подчинённых, чтобы неповоротливая английская королева и этот Луи – как там его?! – чтобы срочно… Срочно! Высылали несколько дивизий – нет, армию! – для разгрома варваров-гяуров, удумавших отколоть от благословенной Блистательной Порты балканский кусок.

– На кол! Не договорятся – всех на кол! – кричал, будучи не в себе от гнева, султан Абдул-Меджид в адрес своих дипломатов, на чьих плечах лежал нелёгкий труд переговорщиков.

Но дипломаты и так знали: если в ближайшее время у балканских берегов не появятся корабли союзников, пощады от султана можно не просить: казнит. Слишком крупной была игра. После того как Дунайская армия русских под аплодисменты местных жителей вторглась на Балканы, османы были готовы заключить сделку хоть с шайтаном. Своими силами одолеть русского медведя было невозможно. Оставались лишь европейские заклятые друзья, от которых ждать чего-то хорошего всегда себе дороже. Другое дело, что хуже русских могли быть только русские.

Впрочем, даже с западным шайтаном можно было вести свою игру. Если вдруг гяуры обломают зубы под Силистрией и уберутся восвояси, что тогда будет делать на Балканах вся эта западная свора? Не пойдёт ли на Стамбул?! Но даже если и так – гяуры страшнее! Так что – пусть приходят. И британцы, и французы… Поэтому, упрашивая союзников прийти на помощь, Абдул-Меджид I лукавил: те могли остаться не у дел.

Так и случилось. Когда основные силы коалиции высадились в Варне, на Балканах кого только не было – турки, болгары, сербы, валахи, молдаване – да всех не перечесть. Вот только не было там… русской Дунайской армии, с которой доблестные зуавы вкупе с британскими стрелками под барабанный бой и звуки труб собирались громить «полудикие орды» потомков скифов. Русская армия, сняв осаду Силистрии, преспокойно ушла оттуда на другой берег Дуная, о чём не соизволила известить ни турок, ни их вероломных союзников.

В результате, получилось в полном соответствии с высказыванием шотландского стрелка капитана Найджела Кингскота: «Заманив нас сюда, русские сделали из нас дураков, что очень скверно!»17

Переброска войск на Балканы оказалась не из лёгких. Тем не менее вскоре под Варной скопились десятки тысяч военнослужащих. Ничего удивительного, что в разгар лета такая оплошность союзникам громко аукнулась. Вспыхнули эпидемии – гепатита, брюшного тифа, дизентерии. Да ещё местные напасти – малярия и болотная лихорадка. Настоящая беда случилась, когда палаточные военные городки захлестнула холера.

Поясню: опасную заразу союзники сами завезли из Франции, где юг страны охватила страшная эпидемия. Скорее всего, холеру военные подцепили где-нибудь в Авиньоне или Марселе. Причём первые заболевшие выявились среди зуавов[76]. Когда военные врачи это поняли – было поздно. Дошло до того, что из штаба Сент-Арно в Париж полетели требования временно прекратить отправку новых партий солдат из Франции: «Маршал надеется, что будет прекращена всякая новая присылка. В этот момент подкрепления были бы только лишней пищей для госпиталей».

Болезнь не признаёт национальностей: через несколько дней холера появилась и в лагере британцев. И вот тут началось! К середине июля среди англичан слегло полторы тысячи солдат; из заболевших холерой 8 142 французов скончалось 5 183, то есть почти две трети^18. Известно, например, что в разгар эпидемии оба французских флагманских корабля только в течение двух недель потеряли 600 человек – треть от личного состава. Потери внушительные. И это при том, что противника (то бишь русских) ещё никто и в глаза не видел!

Зачастую солдаты умирали прямо в пути, из-за чего трупы приходилось выбрасывать с телег и, оставляя на обочинах дорог, ехать дальше. На погребение или кремацию на марше не было времени. На стоянках же все валились с ног от усталости и профузного поноса. Поэтому, даже разбив бивуак, солдатам порой было не до погребения своих павших товарищей.

«Часто руки, которые рыли землю, – вспоминал очевидец, – останавливались, не кончив работы, и тот, кто держал заступ, молча падал, чтобы уже больше не подняться, на краю полураскрытой могилы. Те, которые еще были живы, взваливались на лошадей или их несли на руках солдаты, артиллерийские лафеты были завалены больными».

Британский полевой госпиталь был переполнен; смущало другое – огромное количество трупов, вывозимых через его задний двор. Зная это, солдаты, скрывая первые признаки болезни (кровавый понос), докладывать об этом своим командирам не спешили. Подобное поведение ухудшало и без того неблагоприятную эпидемиологическую обстановку в лагере.

Так, командир 1-го полка записал в те дни в дневнике: «Холера наступает, люди быстро умирают. Все отправленные в госпиталь в Варне оказались в могиле. За две последних ночи умерло 15 человек. Об отправленных возницами на медицинских повозках ветеранах следует забыть. Думаю, всех их похоронят в Варне. Перед отъездом туда они все напились и теперь, наверное, умрут как собаки»19.

* * *

Что же произошло? Дело в том, что союзники просчитались. Они планировали всего лишь попугать «русского медведя», дабы он наконец оставил в покое Дунайские княжества турецкого султана. О чём, к слову, Абдул-Меджид I даже не просил – он буквально вопил, взывая о помощи, и даже не скрывал этого! Однако, пока британцы и французы готовили операцию, пока согласовывали детали и занимались формированием и транспортировкой экспедиционных армий, с лёгкой руки австрийского императора Франца Иосифа I, проявившего себя отнюдь не джентльменом (по отношению к Николаю I), в регионе всё круто изменилось. В результате, союзники оказались в своего рода ловушке, ну а русские…

У русских тоже хватало проблем.

Летом 1853 года состоялся Высочайший манифест Николая I о занятии Россией Придунайских княжеств. В марте следующего года Дунайская армия переправилась через Дунай, и после того как армию возглавил генерал-фельдмаршал Иван Паскевич[77], в мае месяце его части осадили турецкую крепость Силистрию на правом берегу реки. Однако ночной штурм 16 (28) мая Арабского форта (Араб-Табии), самого укреплённого в Силистрии, закончился для нас неудачей. Потери атакующих составилии более 300 человек убитыми и почти 600 раненых; не вернулся из боя и руководивший операцией начальник 8-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Дмитрий Сельван. Лишь на третий день где-то во рву, среди сотен солдатских трупов, удалось отыскать его изрубленное тело – обезглавленное, с вырванным сердцем.

71-летний фельдмаршал Паскевич, получив серьёзную контузию ядром и сдав командование армией генералу Горчакову, убыл с театра военных действий (хотя и продолжал руководить войсками из Ясс).

Генерал от артиллерии князь Михаил Дмитриевич Горчаков отличался решительностью, поэтому привык доводить любое дело до конца. Но даже ему вскоре стало ясно, что Силистрия – тот ещё орешек, который придётся оставить не раскусив. В связи с тем, что кольцо блокады было неполным, к лету гарнизон крепости увеличился до 20 тысяч. Но было и другое: неожиданно дали о себе знать австрийцы, 80-тысячная армия которых, заявив о своей «миротворческой миссии», двинулась в сторону Дунайских княжеств. Со стороны вчерашних союзников такое поведение выглядело подлинным свинством, ибо совсем недавно эти же союзнички слёзно умоляли Россию о срочной помощи в борьбе с венгерской революцией 1849 года. Несмотря на то что бунтовщиков с нашей помощью быстренько усмирили, австрияки после этого словно сошли с ума…

А тут ещё турки… да англичане с французами в самом подбрюшье, под Варной…

Опытный полководец, Горчаков, склонившись над картой, понимает, что, хотя от Силистрии до Варны вёрст этак 100–120 (смотря каким путём следовать), но драться с целой сворой всегда себе дороже. Тем более что в этот раз противник оказался недоговороспособным по определению: османы, британцы, французы да ещё австрияки[78]. Свора.

11 (23) июня 1854 года Дунайская армия, сняв осаду Силистрии, отошла на левый берег. А вскоре начался вывод русских войск из Молдавии и Валахии. К сентябрю Дунайская армия отойдёт за Прут, на свою территорию.

Следует отметить, что при выводе войск с территории Дунайских княжеств за пределами наших границ не был оставлен ни один солдат из 27 тысяч раненых и больных. Кроме того, вслед за русской армией в Россию ушли тысячи сербов, румын и болгар: никому не хотелось подставлять голову под османский ятаган…

После высадки под Варной часть французских войск предприняла было экспедицию в Добруджу, но эпидемия холеры, нещадно косившая французский десант, помешала его наступательному порыву.

К концу лета 1854 года «стратеги», наконец, осознали, что, пока холера не сожрала всех без остатка, с Балкан следует побыстрее убираться. Но – куда? Лучше бы, конечно, обратно – в Тулон или Портсмут. Глядишь, оно бы, как надеялся царь Николай, тихохонько и «рассосалось».

Но имелся один нюанс: возвращаться домой, поджав хвосты, союзникам очень не хотелось. Другое дело – вернуться победителями. Но кого побеждать, когда кругом пустота? Да русских же, которые… А где они, кстати, эти азиаты: неужто в Крыму? Вот те на! Русские, оказывается, не на Дунае, а… у своих границ. Чудеса и только! Их под Варной ждут-дожидаются, а они, лапотные, квас с редькой попивают, на гармошке песни горланят – и в ус себе не дуют, что где-то там, на Балканах, англичане с французами от холеры мрут, как от чумы какой – по сотне в день! Обнаглели донельзя, варвары! К ногтю их, диковатых, чтоб место своё знали…

Тогда-то, не захотев возвращаться ни с чем, этот самый Реглан и сговорил де Сент-Арно всей флибустьерской сворой идти к крымским берегам, к Севастополю…

* * *

Вообще, насчёт «флибустьерской своры» сказано отнюдь не для красного словца. Перед началом военной кампании Британия (впрочем, как и Франция) столкнулась с серьёзной проблемой – массовым дезертирством. Неожиданно выяснилось, что англичане, всегда готовые умереть за Её Величество королеву Викторию, на сей раз проявили редкостное упрямство и нежелание драться за интересы турок-басурман, которые, как знал каждый, «себе на уме». Подлежавшие отправке на войну новобранцы – бристольцы, ливерпульцы и лондонцы – удирали прямо с армейских пунктов комплектования. Пришлось довольствоваться тем, что имелось под рукой – всякого рода бродягами и прочими тёмными личностями.

И всё же самым сложным оказалось укомплектовать уже сформированные наспех дивизии командирами, которые бы соответствовали как минимум двум требованиям: во-первых, были в военном отношении достаточно грамотными; и во-вторых (и это главное), имели за плечами опыт участия в военных кампаниях. И если с первым особых затруднений не возникло, то с обожжёнными опытом вояками выявился невосполнимый дефицит.

К середине XIX века мировой колониализм приобрёл законченные очертания. Разжиревшие метрополии снимали лакомые сливки с беззастенчивой эксплуатации вассалов и, уповая на лаврах победителей, наводили порядок в рядах непокорных дубинками, штыками, а то и пушечной картечью. Как говорится, разделяй – и властвуй!

Последний раз британские дивизии участвовали в серьёзном сражении при Ватерлоо, когда под знамёнами Артура Уэлсли, 1-го герцога Веллингтона, навечно овеяли себя громкой славой. Но годы брали своё. Из старой гвардии «грозных мастодонтов» в боевых рядах остались единицы – например, безрукий лорд Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, 1-й барон Реглан. И это являлось ещё одной проблемой старушки-Британии: острая нехватка опытных военных кадров.

Перед отправкой на Восток неожиданно выяснилось, что, как пишет К. Хибберт, «только два из пяти командиров дивизий имели опыт боевых действий против регулярных войск в составе более батальона, и только один из них был моложе шестидесяти лет»20.

Тем не менее наличие в армии Её Величества таких людей, как лорд Фицрой Сомерсет, внушало оптимизм. О лорде было известно, что он в своё время являлся любимым офицером герцога Веллингтона. Седовласые ветераны хорошо помнили, что во время битвы при Ватерлоо лорд Фицрой был главным адъютантом главнокомандующего, находясь непосредственно при своём начальнике. Но не громкая победа сделала этого офицера настоящим героем: стать национальным любимцем адъютанту Веллингтона помогла… любовь к собственной жене.

Мало кто знал, что в тот день, когда при Ватерлоо английские войска гнали ненавистных «лягушатников» навстречу бесчестью, мысли молоденького Фицроя были заняты его беременной женой, которую он незадолго до этого отправил в Брюссель. Возможно, именно рассеянность офицера явилась причиной серьёзного ранения: шальная пуля раздробила ему локоть правой руки. Как рассказывали очевидцы, стянув жгутом конечность, раненый самостоятельно добрался до госпитальной палатки и молча предстал перед измазанным кровью хирургом. Осмотрев рану, лекарь устало скомандовал:

– В операционную!

Когда Фицрою отрезали руку, он, кусая губы, не издал ни единого стона, чем удивил не только оперирующего хирурга, но и товарищей по несчастью. Находившийся поблизости на носилках раненый офицер потом рассказывал, что даже не подозревал, что где-то рядом за занавеской соседу ампутируют конечность. Каково же было его удивление, когда из-за занавески послышалось:

– Попросил бы вас, доктор, вернуть мою руку обратно…

– В чём дело, сэр? – удивился хирург.

– Видите ли, там, на руке… э-э… вернее, на пальце, осталось кольцо. Это кольцо мне очень дорого: его мне надела жена…

После того как в сентябре 1852 года 83-летнего герцога Веллингтона не стало, пост главнокомандующего британскими вооружёнными силами, как считал лорд Фицрой Сомерсет, должно было достаться именно ему. Впрочем, всё к этому и шло, пока на горизонте не замаячила фигура менее заслуженного, зато более влиятельного конкурента в лице лорда Хардинджа, за спиной которого торчали уши пронырливых финансовых воротил – настолько влиятельных и сильных, что «однорукий герой Ватерлоо» был вынужден подвинуться. Поговаривали, что Хардинджу покровительствует сама королева Виктория. По словам Чарльза Гревилля, «Фицрой Сомерсет был гораздо более популярен среди военных, однако я не сомневался в назначении на пост командующего армией Хардинджа, который пользовался особым покровительством при королевском дворе»21.

В результате, лорду Фицрою осталось довольствоваться менее почётной должностью командующего королевской артиллерией (генерал-фельдцейхмейстера). Впрочем, успокаивал себя генерал, королеве виднее…

Самым молодым дивизионным генералом был 35-летний герцог Кембриджский, возглавивший 1-ю (Гвардейскую) дивизию. Внук короля Георга III и кузен королевы, он считался аристократом до мозга костей, в двадцать шесть лет ставший генералом. Впрочем, это ничего не значило, ибо молодость и желание отличиться на поле брани никогда не заменят главного – боевого опыта. Его-то у герцога как раз и не было, ибо опыт набирается в бою, где только и можно изрядно нанюхаться пороха.

Зато во главе 2‑й дивизии был поставлен наиболее почитаемый из всех подчинённых лорда Фицроя – сэр Джордж де Ласи Эванс. У этого ирландца опыта имелось в избытке: начинал военную карьеру офицером в Индии, служил в Испании, Франции и даже побывал в Северо-Американских Штатах. К чести Эванса, в 1815 году он блестяще показал себя в сражении при Ватерлоо. В тридцатые годы де Ласи Эванс с головой ушёл в политику, заседал в палате общин от крайней партии вигов. Когда ему это надоело, в который раз ушёл воевать – на сей раз в Испанию, где, возглавив Британский легион, принял участие в Первой карлистской войне. И вновь показал себя героем, оказавшись несколько раз тяжело ранен. В 1837 году Ласи Эванс получил рыцарское звание, после чего ему ничего не оставалось, как в парламенте снова отстаивать чьи-то интересы.

Но всё это было давно. К моменту утверждения Эванса на командирскую должность старому вояке было далеко за шестьдесят, да и к армии партийный аграрий (хоть и генерал) имел далеко не первостепенное отношение. Тем не менее от командования дивизией он не отказался, немало порадовав своё военное начальство, возлагавшего на опытного старикана большие надежды.

Немалые надежды возлагались и на начальника 3‑й дивизии – сэра Ричарда Ингленда. Канадец по рождению, он участвовал в колониальных войнах, в 1843 году получил рыцарский титул и к середине пятидесятых годов дослужился до генерал‑майора. Ингленд был амбициозен, горяч, отважен, и его боевой опыт в мятежных колониях мог сыграть не последнюю роль на полях предстоящих сражений. Все эти качества как нельзя отвечали требованием британского военного руководства. Потому как остальные «военачальники» не только не соответствовали этим требованиям, но даже в какой-то мере их компрометировали.

60-летний Джордж Каткарт, возглавивший 4‑ю дивизию, слыл в военных кругах весьма посредственным генералом, став офицером благодаря протекции своего отца, посланника в России и влиятельного генерала Уильяма Каткарта. Последний был известен ещё и как активный участник войны против США и организатор кровопролитной бомбардировки Копенгагена в 1807 году. Однако долгое командование 7‑м гусарским полком, патент на который ему соизволил купить заботливый батюшка[79], ни на йоту не прославило Джорджа Каткарта ни в качестве лихого рубаки, ни как талантливого полководца. Будучи без особых задатков одарённости, он слыл несдержанным на язык грубияном и неисправимым матерщинником. Так что кандидатурка оказалась ещё та!

Но всё познаётся в сравнении. Дело в том, что генерала Каткарна можно было считать сущим «агнцем» в сравнении с командовавшим лёгкой дивизией Джорджем Брауном, считавшимся в британской армии «старым грубым солдафоном». Этакий полоумный сержант Фьер-а-Бра из известного фильма «Фанфан-Тюльпан». Ать-два! Ать-два!.. Вот как охарактеризовал своего командира один из его офицеров: «Он ругает, измывается и проклинает всё, что возвышается на высоте более одного дюйма».22

В 1853 году Брауну было 63 года. Как и Каткарт, он успел повоевать в Дании и в Соединенных Штатах; кроме того, в 1809 году отличился в сражении в испанской Ла‑Корунье. В шестьдесят лет был пожалован генерал-лейтенантскими эполетами.

Как бы то ни было, отцы-генералы Джорджа Брауна утвердили на дивизию почти единодушно: храбрец на войне, даже если он и завзятый солдафон, всегда на вес золота…

Ну и славная кавалерийская дивизия. Во главе её стал достаточно бодрый по меркам предыдущих кандидатов 54-летний генерал Лекэн, которого за скверный характер и какую-то врождённую ущербность недолюбливали даже сослуживцы-генералы.

Вот что о нём пишет Кристофер Хибберт: «Лекэн… настоящий военный маньяк. Как и Джордж Кэткарт, он путем различных махинаций оказался во главе полка, не имея ни опыта, ни заслуг для такой должности. В том же году, когда Кэткарт купил себе командование 7‑м гусарским полком, Лекэн за 25 тысяч фунтов стерлингов приобрел патент командира 17‑го уланского полка. Его солдаты были прекрасно обмундированы, но командование превратилось у него в навязчивую идею. Лекэн, храбрый офицер, который работал день и ночь, был крайне непопулярен за свое упрямство и узколобость»23.

Стоит ли удивляться, что командовавший лёгкой бригадой в дивизии Лекэна его шурин, генерал Джеймс Томас Браднелл, 7-й граф Кардиган, оказался под стать своему родственнику. «Этому человеку были присущи все недостатки и не свойственно ни одно достоинство его командира, – пишет Кристофер Хибберт. – Он был еще менее популярен среди подчиненных»24. Более лаконичной характеристики придумать трудно[80].

Таким образом, ознакомившись с кратким послужным списком и личностными особенностями британских командиров, теперь нам известно, с какой братией предстояло воевать русской армии. О моральных качествах английских солдат можно только догадываться. Как бы то ни было, лондонская газета «Таймс» гордо назвала армию, отправлявшуюся на войну с русскими, «лучшей армией, когда‑либо покидавшей берега Англии».

Знакомая история, не правда ли? Ничего личного – «Fake news»…

* * *

Английской эскадрой командовал вице-адмирал Джеймс Уитли Динс Дандас. Про него можно было сказать одно: он являлся самым здравомыслящим из всей ватаги британских крикунов, карьеристов и авантюристов. До того как в сороковые годы занять кресло первого морского лорда (причём дважды), этому «морскому волку» пришлось немало повоевать. В 1800 году он участвовал в блокаде Александрии, а через семь лет – сжигал Копенгаген. В 1851-м – назначен главнокомандующим британским флотом в Средиземном море.

Аристократ и «белая кость», Дандас являлся одним из немногих флотоводцев Королевства, который понимал, чем для английского флота могла обернуться «черноморская авантюра». Правда, он слыл человеком чрезвычайно вспыльчивым, что не раз приводило к дуэльным поединкам, которых страшились все, кто имел с лордом дело – живые и убитые им. Именно поэтому поначалу к его мнению никто не прислушивался.

Когда впервые заговорили о «морском походе на Восток», Дандас одним из первых ощутил на себе давление со стороны влиятельных лиц британского Адмиралтейства. После того как лорд пришёл к выводу, что все они там, в военно-морском руководстве (да и в правительстве – тоже), посходили с ума, дело едва не закончилось для него очередной дуэлью. Но пронесло. Хотя нервничать причин было предостаточно. Взять, например, заход союзного флота в Чёрное море в январе 1854 года. Зайти, конечно, можно, возражал Дандас, но как на это отреагирует Российская империя?! Ведь ни Великобритания, ни Франция даже не объявляли России войну. Что скажут дипломаты?! Хотя кое-что было и пострашнее дипломатов – зима. Отправить парусные корабли в Чёрное морю зимой было явным безумством.

– Если бы царь Николай мог лично выбрать время для посылки союзного флота в Чёрное море, то он несомненно выбрал бы именно январь, – сетовал адмирал.

И Дандас был прав: лишь по счастливой случайности во время зимней экспедиции британскому флоту удалось избежать серьёзных потерь при транспортировке войск по бушующему морю. Ничего удивительно, что он же был против высадки союзников на крымском побережье.

– Выдумают же. Отправиться в Крым! Это же nonsense… Nonsense! – кричал в бешенстве Дандас.

Однако подобные выпады не могли ничего изменить. Голос уважаемого лорда оставался для всех «гласом вопиющего в пустыне». Его не только не слышали – но и не хотели слышать! Появились слухи, будто Дандас просто трус.

Но это было не так. Прославленный адмирал всегда отличался храбростью и отвагой. Именно поэтому в Адмиралтействе мирились со всеми выходками своего коллеги. Другое дело, что к началу военной кампании овеянному славой адмиралу было под семьдесят. А ещё он был слишком умён. Возраст и ум – отец и мать мудрости.

Мудрый адмирал Дандас всё понимал: впереди предстоит отнюдь не лёгкая прогулка. Впереди – Большая Война…

Командующим французской эскадрой был вице-адмирал Фердинанд Альфонс Гамелен. Он хотя и считался у себя во Франции подлинным «морским волком», тем не менее являлся полной противоположностью лорду Дандасу, до аристократизма которого ему было далеко. Грубиян и забияка, вместо дуэлей он предпочитал кабацкие драки в притонах, ночные попойки и штормовой ветер в лицо! А всё потому, что морскую службу знал не понаслышке, оказавшись в одиннадцать лет юнгой на фрегате «Venus». Участвовал в самых кровопролитных сражениях в Ост-Индских водах и даже побывал в плену. К слову, по возвращении из плена в 1812 году получил первый офицерский чин. Через два года он вторично был пленён, на сей раз – англичанами. И был сильно раздосадован, очутившись на свободе уже после низвержения своего кумира – Наполеона Бонапарта.

Тем не менее из флота не ушёл. Став контр-адмиралом, Гамелен был назначен сначала начальником штаба в Тулонскую эскадру, а через два года – командующим эскадрой Тихого океана. С июля 1848 года – вице-адмирал. В июле 1853 года был утверждён начальником эскадры Чёрного моря.

И вот после долгих лет вражды теперь французы создавали коалицию с «красногрудыми». Гамелен едва сдерживался от гнева, но приходилось держать себя в руках: русские были ещё худшими врагами. Однако зазнайку-Дандаса не переносил на дух! И всё же приходилось терпеть. Тем более что тот на рожон не лез, был осторожен и даже мог позволить себе обратиться за советом. А ещё, как и он, Гамелен, считал всю кампанию авантюрой.

Когда два «морских волка» громко вторили одно и то же, к этому стоило бы прислушаться: союзники готовили Большую Авантюру…

* * *

А что же мы? Как уже говорилось, нападение западной армады для нас оказалось неожиданностью. И это при том, что о предстоящей агрессии в Петербурге и Севастополе были не только предупреждены, но к ней готовились. Но тогда почему… Да потому, что и наши, уж извините, оказались ещё теми горе-стратегами.

Судите сами. 5 марта 1854 года военный министр Российской империи князь Василий Долгоруков писал Главному командиру Черноморского флота и портов Александру Меншикову: «По полученным здесь сведениям подтверждается, что соединённый англо-французский флот намеревается сделать высадку на Крымских берегах, чтобы атаковать Севастополь с сухопутной стороны… Государь император поручил мне сообщить о сем вашей светлости с нарочным фельдъегерем и покорнейше просить вас принять все зависящие от вас меры, дабы быть готовым встретить и отразить угрожающие Крыму и в особенности Севастополю неприятельские покушения»25.

Комментарии, как говорится, излишни: об угрозе нападения на Крым и Севастополь князь Меншиков был предупреждён задолго до начала там боевых действий. Что в таком случае должен был делать Главный командир флота? Правильно – действовать! Но никак не ныть и не надеяться, что «рассосётся». Всё несделанное правнуком славного фаворита Петра Великого давно проанализировано нашими и зарубежными историками. Но на некоторых моментах всё же хотелось бы остановиться.

Крымский полуостров почти со всех сторон окружён морем – на то и полуостров. Но это не значит, что подплыл в любом месте к бережку и выгружайся. Как бы не так! Наилучшие крымские площадки, подходящие для высадки многотысячного десанта, имеются, пожалуй, только две – под Керчью и в Каламитском заливе в районе Евпатории. Как менее привлекательный вариант можно назвать Феодосию. Всё. Главной целью союзников в Крыму, вне всякого сомнения, являлся город-крепость Севастополь. Где расположен Севастополь? Правильно, на юго-западе полуострова – почти там же, где и Евпатория (та – чуть севернее, на западе). Вопросы? Если вопросов нет – и на том спасибо.

Итак, намного ближе к Севастополю не Керчь и Феодосия, а Евпатория. Что из этого следует? Только одно: место высадки союзников ясно как день – Евпатория, точка. Песчаное и пологое дно Каламитского залива не могло не привлечь вражеские десантные отряды. Из всего сказанного делаем вывод: так называемую «каламитскую дугу» следовало укреплять всеми возможными силами и средствами, то есть строить оборонительный рубеж от Евпатории вплоть до Севастополя. С редутами, рвами и пушками; а ещё сформировать в этом районе боеспособную и мобильную если не армию, то, по крайней мере, группировку войск.

Теперь посмотрим, что сделал светлейший князь Меншиков за раз… два… три… четыре… пять… шесть… Одним словом, за те полгода, которые этому «стратегу» были подарены самой судьбой. Так вот, НИЧЕГО.

Недодумал сформировать мощный кулак штыков этак в сто для отражения вражеского вторжения.

Недодумал сконцентрировать достаточное количество войск в районе Евпатории – наиболее вероятном месте высадки вражеского десанта. Не говоря уж о том, чтобы укрепить подступы к городу.

Недодумал уже после вторжения противника оставить позади отступающих русских войск выжженное плато, как, скажем, сделали в Отечественную войну 1812 года Багратион и Барклай-де-Толли. Известно, например, что после оставления Евпатории русским гарнизоном там осталось до 60 тысяч четвертей купеческой пшеницы. В результате преступной халатности неприятельская армия на четыре месяца была обеспечена провиантом…

И уж, конечно, светлейший князь недодумал составить правильную диспозицию своих войск во время сражения на Альме, в котором неприятель, расстреливая русские батальоны из штуцеров и пушек (в том числе – корабельных) буквально смял позиции наших полков. Французскому генералу Боске на глазах противника даже удалось поднять по крутому склону орудия. Когда «лягушатники» во время передвижения набрели на чистый ручей, успели себя и горячим кофе побаловать. А мы всё наблюдали… Прийти в себя уже не было времени. После того как неприятель овладел Телеграфным Холмом, который оборонял лично князь Меншиков, защитникам стало понятно, что с «шапкозакидательством», на которое так уповал генерал Кирьяков[81], случился конфуз. Но «конфуз» – мягко сказано: то был полный разгром.

В результате, наши потери составили почти 6 тысяч человек, из которых пять генералов и около двухсот офицеров. С какой стороны ни посмотри, битва при Альме для нас получилась разгромная. Но главное, оказалась бездарной и кровопролитной.

К слову, французы вели себя так, что иначе как «лягушатниками» их не могли называть не только русские, но и свои же, британцы с турками. По крайней мере, отношение французов к раненым и мёртвым вызывало отвращение.

«Французы обирали тела убитых и умерших донага, – пишет К. Хибберт. – Огрубевшие на войне с дикарями в Алжире, зуавы привыкли к страданиям и смерти. Они могли спокойно веселиться или принимать пищу в окружении раненых и трупов. Французские похоронные команды работали неохотно и демонстрировали ужасающий юмор. Гардемарин Вуд рассказывал, как на его глазах какой-то зуав бросил в могилу чей-то безногий труп, а затем приладил трупу чью-то оторванную ногу.

Каффир, слуга капитана Клиффорда, с жуткой непосредственностью рассказывал, что самое большое удовольствие получает от прогулок по полю боя и вида безруких и безногих трупов вражеских солдат, которые выглядят как «яблоки в саду». Как-то он вернулся, нагруженный русскими саблями и касками, приговаривая: «Как хорошо! Столько убитых. Повсюду руки и ноги. Это все враги господина»…»26

И это при том, что у союзников имелись серьёзные проблемы, главная из которых – всё та же холера. Она свирепствовала в Варне, сопровождала союзников при переходе на кораблях и, конечно же, никуда не делась при высадке в Евпатории, перед сражением под Альмой, да и всё последующее время.

«С тех пор, как мы высадились в Крыму, у нас столько же умерло от холеры, сколько погибло при Альме. Из двух тысяч, выбывших из строя в деле с неприятелем, убитых было 380 человек. Умерших от холеры насчитывается теперь столько же», – писал корреспондент «Times» Уильям-Говард Рассел.

Но и после первых неудач русской армии князь Меншиков недодумал организовать в условиях горной местности в той или иной мере задержание противника. Русская армия спешно ушла в глубь территории. Или всё же – бежала? По вине всё того же главнокомандующего.

Не многовато ли этих самых «недодумал»? Основу этого словосочетания, как мне видится, составляет слово «думать». Так вот, всё, что сделал, недодумав, князь Меншиков, можно было делать, вовсе и не думая. Ну а если думал, то, извините, чем?..

* * *

Буду самокритичен: рассуждать задним числом всегда проще. И если бы подобное (о никудышности светлейшего князя Меншикова) я заявил, скажем, лет этак 150 назад, на меня наверняка бы зашикали. Правда, не все, но всё равно, «защитничков» того, по вине которого русской крови в той войне пролилось немерено, нашлось бы достаточно. Например, его бывший адъютант, Аркадий Панаев, который с какой-то поистине «адвокатской» одержимостью позже будет отстаивать невиновность князя, доказывая, что «светлейший» задолго до активных боевых действий в Крыму бил тревогу и отсылал на Высочайшее имя, а также военному министру одну тревожную депешу за другой. Ну да, отсылал – и что с того?

Как сообщает Панаев, ещё 21-го января 1854 года в своём секретном донесении на Высочайшее имя (за № 233), князь Меншиков «выражает опасения, что неприятель предпримет атаку на Севастополь с моря и суши в значительных силах для овладения городом и для истребления флота». В другом секретном донесении (№ 237), отправленном императору через шесть дней, он «выражает предположение о покушении неприятеля в значительных размерах – на Крым». 25 марта (донесение № 288) князь «повергает на благоусмотрение Императора мысль об ограждении северного берега бухты оборонительной стеною», а вскоре (донесение № 296), «испрашивает дозволение об употреблении войск для обережения от нечаянного нападения и для наблюдений за окрестностями Севастополя». Донесение императору от 9 апреля (№ 299) подтверждает «опасения насчёт предприятия союзников на Крым»…

Далее в переписке с военным министром в марте месяце (донесения №№ 297, 344 и 362) «светлейший» за неимением войск предлагает «обратить на действительную службу льготных ногайцев Крымского полуострова; вооружить государственных крестьян русского народонаселения в Крыму; присоединить две роты Балаклавского греческого батальона, поручив им наблюдение за южным берегом Крыма». 18 апреля (донесение № 455) он предписывает полковнику Залесскому «поспешить перевозкою провианта из Евпатории в более безопасное место»; 21 апреля (донесение № 484) просит главноуправляющего путями сообщения графа П. Клейнмихеля «дать в его распоряжение роту рабочих для исправления дорог, по которым должно ожидать передвижения войск в окрестностях Севастополя». И так далее и тому подобное.

Не устаёшь удивляться: морской министр Российской империи, первостепенной задачей которого по приезде в Севастополь является оборона причерноморских границ государства и Крыма, – этот облаченный сверхполномочиями чиновник суетится и кудахчет, как насмерть перепуганная курица! Ах-ах, как бы чего не произошло… как бы избежать «атаки на Севастополь с моря и суши»… как бы враг «не покусился на весь Крым»… «не оградить ли северный берег бухты оборонительной стеною?..» Да и вообще, «не понаблюдать ли за окрестностями Севастополя?»…

Хотя, следует заметить, в общем хоре упаднических ноток нет-нет да проскакивает правильная. Как минимум с двумя мероприятиями князь Меншиков, что называется, не промахнулся. Так, в мае месяце «светлейший» отправляет прибывших в Севастополь сапёров прокладывать новую дорогу от Инкерманского моста через реку Чёрную на Корабельную сторону. Протянутая по скатам южного берега бухты и прикрытая с моря, эта дорога значительно сокращала сообщение между Северной и Южной сторонами, обеспечивая скрытное передвижение войск.

А в начале июля, когда в войсках союзников, расквартированных близ Варны, началась массовая гибель личного состава от холеры и дизентерии, и они потянулись было в сторону Крыма, – именно в это время Меншиков обращается к главнокомандующему Южной армией князю Горчакову с просьбой распустить ложный слух о подготовке русских войск действовать против Варны. Целью этой дезинформации было максимально задержать сосредоточенные в Болгарии неприятельские войска. В своём донесении князь испрашивает Горчакова переправить в Крым войска 16-й дивизии. «В этой дивизии, – писал он, – может быть, нет такой там необходимости, как здесь, в Севастополе, на который неприятель смотрит, конечно, как на венец всех своих достижений».

29 июня во всеподданнейшем донесении Императору (№ 384) князь Меншиков предусматривает место высадки – в Евпатории; и предположительное количество вражеских сил – до 60 тысяч.

Наши неудачи в первые дни вторжения союзников на полуостров выглядят ещё обиднее, если знать, что князь Меншиков был прекрасно осведомлён, что противник будет вести боевые действия не только в Севастополе, но и в районе «каламитской дуги», в частности – в Евпатории. Ещё 7 июля в донесении за № 903 «светлейший» пишет военному министру, что, в виду ожидаемой высадки неприятеля вблизи Евпатории, «полезно позаботиться о возможности подвоза провианта к армии через Геническ». К середине июля Меншиков уже точно знает, что неприятель готовит высадку в Крыму; 21 июля (донесение № 996) он пишет начальнику 16-й дивизии генералу Квицинскому[82], чтобы тот поспешил со своей дивизией «сколь возможно»…

Как подтверждает адъютант князя А. Панаев, «из содержания всех этих донесений и распоряжений, с января по сентябрь 1854 года, очевидно, что князь не только ожидал высадки, но даже определял время, место и размеры сил, в которых она будет совершена в Крыму». В этом якобы несомненная заслуга главнокомандующего, – замечает адъютант.

Разочарую сторонников Панаева: всё это – свидетельство преступного бездействия светлейшего князя Меншикова.

* * *

Представим, что князь Меншиков сделал всё по уму. Например, опираясь на данные дозорной службы (а она на Черноморском флоте была организована блестяще!), приказал соорудить в районе Евпатории хороший укрепрайон. Да у Керчи; а ещё – у Камышовой, Казачьей и Балаклавской бухт, которые, к слову, можно было запереть намертво: не цепями, так – минами! (Про Севастополь и говорить нечего.) Вот тогда-то, кто знает, может, и удалось бы избежать столь чудовищной трагедии.

А переиграть противника имелись все предпосылки. Начну с того, что обороняться всегда легче, чем наступать. Аксиома. Соотношение потерь наступающих и обороняющихся в среднем два к одному, пусть и с разносом в ту или иную сторону. И это – тоже аксиома. Когда же речь идёт о десантировании с моря, тут соотношение может увеличиться в разы, и опять же не в пользу наступающих.

В знаменитой высадке союзников в Нормандии в июне 1944 года[83] данное соотношение составило приблизительно три к одному в пользу обороняющихся. И это при том, что коалиция формировалась аж тринадцатью странами, включая новозеландцев, греков и даже поляков – тех самых, кто в начале войны первым поднял лапки, едва не коснувшись Луны. Берег, ощетинившийся тысячами фрицевских «косторезов» (пулемётов MG-42), обороняли аж два генерал-фельдмаршала – фон Рундштедт и «лис пустыни» Эрвин Роммель. Но даже им не удалось удержать прибрежную полосу. Союзникам большой кровью (общие потери составили почти 10 тысяч человек) удалось создать трёхкилометровый плацдарм, и лишь после этого развернуть наступление. Потеряв менее четырёх тысяч, гитлеровцы были вынуждены отступить. Вот что значит высадка с моря.

В 1854 году всё было не так. Хотя десантировались всё те же британцы. Что из себя представляло это воинство, мы уже говорили. В отличие от русского главнокомандующего, который не сомневался в месте предполагаемой высадки неприятеля, он, этот самый неприятель, по сути, двигался наобум, не ведая, что его там, на крымском берегу, ожидает: может, ряды орудийных батарей; а может, колонны быстроходных фрегатов, готовых по первому же приказу ринуться в смертный бой. Ничего этого противник не знал. А потому боялся. Оттого-то вся высадка напоминала своего рода рискованную авантюру.

Предполагалось одновременно высадить до 30 тысяч человек! Вслед за ними – несколько артиллерийских батарей, ящики с пушечными ядрами. Да ещё – тысячи лошадей… Но сначала всё это следовало доставить к берегу. На дворе – начало осени; погода, хоть и ласковая, но море сердитое, того гляди, разбушуется… Самая неспокойная волна – аккурат у западного побережья Крыма.

В первых числах сентября Чёрное море пересекает грозная армада из 350 кораблей, на борту которых 28 тысяч французов, чуть меньше англичан (24 000) и 8 тысяч турок. Лошадей – почти 3 тысячи. Прикрывают армаду 12 английских линейных кораблей и столько же фрегатов. Но это ничего не значит, ибо эти самые линейные корабли переполнены настолько, что, попадись навстречу русская эскадра – и впору кричать караул! Мало того, что команды переполнены чуть ли не вдвое, но опаснее другое: на каждом борту до двух тысяч десантников. Ничего удивительного, что ход линейных кораблей ничем не напоминает ход боевых судов, готовых отбить любую атаку; «беременные аллигаторы» – вот это подошло бы больше.

Первая французская колонна из 14 парусных судов покинул варнинский рейд уже 5 сентября и трое суток проболтался в открытом море, причём без всякого конвоя. Подходи – и бей! Но наши боевые фрегаты, увлечённые общим «оборонительным ужасом», навеянным князем Меншиковым, вжались в родной берег и готовились ко всему (даже к собственному затоплению!), но только не к отчаянному отражению агрессии в открытом море.

Соединившись у Змеиного острова (в 35 км от устья Дуная), союзники ещё успели повздорить друг с другом по вопросу общего управления, а также относительно места высадки (французы ратовали за другое – у Феодосии, к западу от Керчи). В результате, объединённые силы возглавил лорд Реглан, а место высадки было определено в районе Евпатории. 10-го числа союзники проводят очередную рекогносцировку западного побережья полуострова, причём как-то неуклюже, большой комиссией, которая проявляет признаки неуверенности. А переполненные людьми, лошадьми и орудиями корабли по-прежнему болтаются в открытом море. Повторюсь: подходи – и бей!

Впрочем, бить врага можно было не только в открытом море, но и… Мы с вами совсем забыли о Варнинском заливе. Весной 1854 года порт Варны переполнен! Чего и кого там только нет: тяжёлые транспорты, юркие катера, баржи, фелюги и, конечно, боевые корабли, которые переполнены и (внимание!) находятся если и не в беспомощном состоянии, то, по крайней мере, в состоянии некой прострации. Ибо заняты разгрузкой и погрузкой – личного состава, вооружения, припасов и т. п. Никому и в голову не приходит, что кто-то осмелится напасть на этот «Балканский Вавилон», атаковав неслыханную армаду кораблей.

А ведь у османов и их союзников противник всё тот же – русские. Те самые герои Синопа – отважные, неустрашимые, отчаянные, не боящиеся ни огня, ни крови! Нахимов, Корнилов, Истомин… Варна могла затмить и Синоп, и Наварин. Если бы наши отважные флотоводцы, скажем, пользуясь ночной темнотой, подошли и атаковали. Проморгали транспорты в открытом море – зато ударили в самое сердце союзнического флота.

Не будем идеалистами: из подобной переделки вряд ли кому из наших удалось бы уйти живым. Но! Никакого вторжения просто бы не было! И если кому-то покажется, что моей фантазии нет предела, возражу: лишь утрата нашей инициативы спасла союзников от разгрома. Кстати, в войне на Чёрном море в 1854 году у берегов Крыма я не встретил упоминаний ни о наших славных брандерах, ни о новейших морских минах Шильдера, ни об удачном десантировании в тылу врага. Или я что-то пропустил?

Шанс повернуть всё в свою пользу у российского флота был. 14 русских линейных кораблей против 19 вражеских могли полностью компенсировать численное неравенство и отставание в вооружении своей безупречной инициативой, которой всегда славились наши моряки.

Не подошли и не ударили. Следовательно – не разметали. А раз так, пришлось довольствоваться жутким ожиданием вторжения.

* * *

Рекогносцировка союзников показала, что наилучшим решением было бы произвести десант в несколько милях севернее Евпатории. Вечером 12-го британцы и французы уже у Евпатории. На слудующий день город пал. «Пал» сказано слишком громко: в Евпаторию без всякого боя и сопротивления вошли вражеские десантники. Исправлявший должность коменданта города майор Браницкий без всякого сопротивления вывел 200 человек Тарутинского егерского полка по дороге на Симферополь. Ворота Российской империи оказались распахнуты. Их распахнули, по сути, просто пнув сапогом…

Но это была ещё не высадка. Транспорты с войсками станут на якорь только утром 2 (14) сентября; около восьми часов первые французы достигнут берега. В половине первого пополудни на крымском побережье уже будут высажены три неприятельских дивизии, с орудиями и лошадьми.

Вторжение началось.

Самым сложным, конечно, было переправлять с кораблей на берег орудия. А где пушка – там и лошадь. Или я что-то путаю? Нет, всё так и есть. Когда орудие доставят на берег, там его и будет поджидать животное. Лошади, как и пушки, переправлялись на берег… на шаланде; причём тяжёлые мортиры – на двух спаренных (связанных между собой) шаландах – тех самых, что «полные кефали» и представлявшие из себя крупные рыболовные лодки, ходившие под парусом. Доставив на берег и погрузив на колёсный лафет, запряжённый лошадкой-двумя, орудия прямиком вывозили на позиции или куда там ещё.

И не следует забывать, что животных зачастую было переправлять ещё тяжелее, чем пушки. Хотя бы потому, что лошадь, в отличие от той же мортиры, существо живое и, следовательно, со своими преимуществами и недостатками. Из преимуществ следует выделить лишь одно – что она способна плавать. Всё остальное – относится к недостаткам. Ведь лошадка – животное умное и пугливое. А потому воду если и любит, то разве испить после трудного дня или в жаркий полдень пройтись с ездовым вдоль речной отмели на глубине не выше собственных колен. А в омут, понимает коняга, соваться не следует – лезьте сами!

И очень-таки лошадка не любит острых ощущений! Например, совсем это не конское дело, будучи стреноженной, шастать на каких-то шаландах по морям-океанам. И, очутившись на этой самой шаланде, чувствует себя, мягко говоря, не в своей тарелке. И если будет терпеть – то до первой сильной волны, захлестнувшей лодчонку. Тогда-то в чувствительной душе лошадёнки возникает самая что ни на есть паника! Раз дёрнется, другой – и вот уже за бортом. Копытцами туда-сюда, а дна и близко нет; да и копытца-то путами стянуты… Бедняга фыркает, хрипит и жалостно ржёт, прося у людей помощи, а потом и вовсе под воду – ту самую, которую и в рот-то не возьмёшь, такая горькая!

В какой-то момент проходит даже паника, ибо лошадь начинает медленно тонуть. В такие трагические минуты многое зависело от опыта и оборотистости солдат и матросов, которые, если верить приказам, отвечали за животное головой. Чаще – спасали; хотя – далеко не всегда…

* * *

Теперь сосредоточимся. Евпатория захвачена неприятелем. Невдалеке, покачиваясь на волнах, встал вражеский флот. На борту сотен кораблей, горланя и гремя, возится неприятельская свора. Это – ВРАГ. Он у наших берегов и настолько лют и непримирим, что в глазах защитников его обличье напоминает звериное. И эта нечисть подлежит уничтожению. Желательно – незамедлительно! Ибо все эти джоны, смиты, жан-жаки и фан-фаны явились сюда завоёвывать и убивать. И только для этого!

На весь переход в 250 миль у союзников ушло более недели. Повезло с погодой. А ещё джонам и жакам сильно повезло… с князем Меншиковым. Который всё то время, пока неприятеля можно было разметать в море или превратить в мясной фарш при высадке на берег, находился в Николаеве. И оттуда-то «светлейший» то ли командовал, то ли, извините, всё-таки «кудахтал».

Когда через неделю после высадки союзники произвели рекогносцировку близ Севастополя, выяснилось, что поперек входа в гавань, между Александровской и Константиновской батареями и снаружи мачтового бона, стояли пять линейных кораблей и два фрегата, между которыми были протянуты цепи. Однако оставленный проход подтверждал, что русский флот (почти 90 боевых и вспомогательных кораблей) был готов к выходу навстречу неприятелю[84].

Но корабли не вышли. Можно всё валить на нераспорядительность адмирала Нахимова, в руках которого находилось командование флотом; или на адмирала Корнилова, отвечавшего за укрепления на суше. Можно даже пойти дальше и, согласившись с крымским историком С. Ченнык, назвать вещи своими именами: никакого стратегического планирования морской войны во время Крымской кампании на нашем флоте просто не было! Впрочем, как и стратегической инициативы – верного признака любого победителя. И кто виноват – Луи Наполеон? Поэтому, повторюсь: в ответе за всё всегда самый главный начальник – тот, по приказу которого всё крутится, вертится, плавает, стреляет, сооружается и разрушается.

В те роковые дни за всё отвечал светлейший князь Меншиков.

Ни самого «светлейшего», ни его войск в районе высадки союзников не оказалось. А жаль. Ведь вся эта «высадка» напоминала некий разнузданный шабаш, когда разноцветная толпа гуляк прибыла на загородный пикник. Что-то вроде выгрузки разбойников Левассёра на берег Тортуги. Тем более что крымский берег сквозь подзорные трубы вражеских офицеров выглядел, как они позже вспоминали, некой «иллюзорной картинкой».

Вот трубы выхватили одинокий казачий разъезд. На головах русских казаков сидели высокие бараньи шапки; в руках они держали пятиметровые пики; сбоку – тяжёлые сабли. Их офицер в галантном мундире, находясь верхом на вороном жеребце, при виде незваных гостей достал записную книжку и, глядя в сторону моря, стал делать какие-то записи. Что это были за записи, догадаться нетрудно: офицер собирал разведданные для составления рапорта на имя своего командира, в котором должен был указать количество вражеских кораблей, пушек, живой силы и т. п. Его начальник будет составлять докладную своему командиру и т. д. – до тех пор, пока бюрократическая бодяга не дотянется до самого верха с непростительным опозданием. Ведь когда последний из этих рапортов прочтёт князь Меншиков, его ценность уменьшиться до минимума!

Но если бы «светлейший», озаботившись заранее, задал перцу «варягам» уже здесь, под Евпаторией, можно было всё обернуть в свою пользу. Ведь высадка, повторюсь, отнюдь не отличалась мастерством.

Кристофер Хибберт: «Первыми на берег высадились французы. В семь часов утра их небольшие, по сравнению с английскими, пароходы направились к берегу с первой партией десанта. После того как первая лодка уткнулась в прибрежный песок, высадившиеся матросы стали копать яму. В воздух полетели песок и галька. Как писал корреспондент «Таймс», это было очень похоже на рытье могилы. Затем над головами моряков появился флагшток, и в небо взметнулся французский трехцветный флаг. Через час на берегу находились уже несколько французских полков. На расстоянии четырех миль были расставлены форпосты. К полудню целая дивизия заняла полностью оборудованную оборонительную позицию. Англичане все еще не могли последовать столь впечатляющему примеру. При высадке возникла небольшая путаница. Дело в том, что напротив старой крепости попытались установить буй, который должен был служить разграничительной линией между районами десантирования союзников. Однако за ночь этот буй по непонятной причине несколько сместился к югу. В путанице обвиняли французов, которые заняли весь предназначенный для высадки район, оставив союзникам небольшой пятачок холмистой местности… Тут и там слышались грубоватые морские шутки. Матросы слегка подталкивали солдат в спины, советовали «не бояться воды»…

Десантная операция продолжалась все утро. Казавшееся ночью мрачно-черным море к утру ожило и заиграло всеми цветами радуги. Шлюпки неутомимо курсировали между кораблями и берегом, с кораблей бережно передавали в руки улыбающихся матросов тысячи английских солдат. «Вперед, девочки!» – кричали матросы, растопырив руки для объятий, шотландским стрелкам в национальных юбках. Те, в свою очередь, не оставались в долгу – жеманно протягивали руки морякам и гримасничали»27.

Первое, чем занялись «лягушатники» на земле Крыма, – принялись грабить. Для начала рота доблестных валлийских стрелков отбила русский обоз. А потом – началось! Хапали всё подряд: татарских волов, чьих-то верблюдов, овец и коз, кур и гусей. Местность огласилась мычаньем, блеяньем и кудахтаньем: гостюшки пожаловали! Кончилось тем, что после высадки англичан к лорду Реглану явились старейшины окрестных деревень с категорическим требованием прекратить бесчинства. Британский главнокомандующий дал аксакалам слово, что с грабежами будет покончено, а его армия перейдёт к закупкам у местных как провианта, так и скота и фуража для него.

Впрочем, лорду Реглану можно было только посочувствовать, ибо у него были проблемы посерьёзнее, нежели пропажи у крымчан бычков и коз. Дело в том, что к моменту высадки союзников их корабли оказались переполнены холерными больными (о дизентерии с кровавым поносом говорить вообще не приходится!). И с этим, по сути, неподъёмным грузом следовало что-то делать: почти каждый третий из больных умирал.

Таким образом, вражеская коалиция была очень уязвима. И разметать её в самом начале кампании не только можно было, но и должно. Другое дело, что офицерской записной книжки для этого оказалось явно маловато.

Так вот, когда боестолкновение неизбежно – бей первым! Известный постулат от одного очень уважаемого мною человека. Жаль, что светлейший князь Меншиков, считая себя умнее всех, редко прислушивался к мнению профессионалов.

«Свора» беспрепятственно высаживалась и безнаказанно шныряла у русских берегов. Ну а защитникам ничего не оставалось, как только героически умирать – повзводно, поротно, побатальонно… Когда погибать начали полками и бригадами, стало понятно: катастрофа.

* * *

Ещё раз напомню: всю первую половину 1854 года и вплоть до октября князь Меншиков – фактический Главный командир Черноморского флота и портов. Он – тот самый военный чиновник высшего звена государственного управления, который в преддверии вооружённого вторжения внешнего врага облачён на полуострове самыми широкими полномочиями, цель которых одна-единственная: не допустить этого самого вторжения, а в случае вероломного нападения – успешно отразить его. Действуй, князюшка, тебе и карты в руки: назначать и снимать, приказывать и отменять приказы, строить и укреплять; наконец – казнить и миловать! По крайней мере, в Петербурге так и полагали. И, вероятно, немало удивились, когда из Крыма ничего конкретного.

Понимал ли сам «светлейший» своё предназначение или нет, сказать сложно. Впрочем, если и понимал, то абсолютно не знал, что ему делать и как действовать. Ибо был никудышным военачальником.

Вообще, рассуждать на тему, чем никудышный военачальник отличается от талантливого, крайне неблагодарное занятие. Намного показательней это выглядит на реальном примере, что мы и попробуем сделать.

В августе 1854 года в Севастополь прибывает никому тогда ещё не известный «сапёрный подполковник» Тотлебен. Сын курляндского купца второй гильдии, Эдуард Иванович Тотлебен (1818–1884) из-за болезни сердца не смог окончить полный курс наук в инженерном училище, где подавал большие надежды. Однако немецкое упрямство взяло верх: сначала он был зачислен в Рижскую инженерную команду, а потом переведён в учебный сапёрный батальон, где на него обратил внимание сам генерал Шильдер.

Я пишу «сам» не случайно; то же самое пришлось бы написать, если бы речь зашла о Кутузове, Багратионе или, скажем, о Нахимове. Запомните это имя: Карл Андреевич Шильдер (1785–1854) – русский инженер-генерал, изобретатель первой в мире цельнометаллической подводной лодки. Уже за одно это генерала можно ставить в один ряд с вышеперечисленными военачальниками. Тем более что Шильдер изобрёл не только первую субмарину, но и трубчатые мины, системы контрминной борьбы, гальванические электродетонаторы и, как следствие, гальванические и гальваноударные подводные мины. Да, и чуть не забыл: именно русский военный инженер Шильдер в тридцатые годы позапрошлого века додумался, чтобы его подводные лодки имели на борту не только шестовые мины, но и установки для удара по врагу… ракетами! Согласитесь, что по уровню изобретений Шильдер – это Циолковский своего времени.

К слову, испытания первой субмарины, включая первый подводный запуск ракет, были осуществлены в августе 1834 года на Неве, в 40 верстах от Петербурга. В присутствии императора c подводной лодки (под командованием самого Шильдера) запускались 4-дюймовые зажигательные ракеты, уничтожившие несколько учебных целей в виде небольших парусников.

Но вернёмся к Тотлебену. Под руководством своего талантливого учителя Эдуард Тотлебен становится лучшим сапёрным специалистом и знатоком минно-подрывного дела. Показав себя блестящим офицером на Кавказском театре военных действий, он назначается адъютантом генерала Шильдера. В 1854 году они вместе откомандировываются в Дунайскую армию. При осаде Силистрии Тотлебен был назначен траншей-майором.

Однако в июне того же года произошла трагедия: обходя с сапёрами осадные работы, генерал Шильдер оказался на линии огня и осколком гранаты был тяжело ранен в ногу. Вскоре он умрёт от гангрены в военном госпитале в румынском городке Калараш.

Оставшись как бы не у дел, подполковник Тотлебен отпрашивается у князя Горчакова убыть в Севастополь «посмотреть вооруженную крепость, ожидающую неприятеля, чего никогда еще не видал». Зная, что Тотлебен являлся учеником погибшего генерала Шильдера и способным минёром, князь Меншиков по прибытии подполковника в Севастополь даёт ему коня и сопровождающего в лице уже знакомого нам адъютанта Панаева, с которым они в течение целой недели объезжают оборонительную линию города и его окрестностей, начав, как вспоминал Панаев, от 6-го бастиона. После каждой своей поездки Тотлебен докладывает «светлейшему» свои впечатления от увиденного. Понимая, что на сей раз он имеет дело с достаточно толковым инженером, который выгодно отличается от всех, с кем ему до этого приходилось общаться, Меншиков лично выезжает с Тотлебеном для осмотра оборонительной линии. Согласившись со многими предложениями «сапёрного подполковника», князь предлагает включить его в свой штат, на что тот даёт согласие.

Несмотря на предложение Тотлебена немедленно приступить к оборонительным работам, нерешительный князь, к сожалению, инициативу сапёра отклонил (приказ о строительстве укреплений поступит уже после появления неприятельских кораблей у крымских берегов).

– Нам бы, Ваша светлость, побольше шанцевого инструмента. Здесь, в Севастополе, его большая нехватка. Не распорядитесь ли срочно прислать?

– Успокойтесь, голубчик, – улыбнулся князь. – Стоит ли хлопотать об инструменте, если к весне всё кончится. Сейчас делать высадку глупо, поздно уже, а весной замиримся…

Ошибся «светлейший» и в этот раз. Не «замирились».

Когда начнётся многомесячная осада Севастополя, все оборонительные сооружения в городе и вокруг него будут устроены под бдительным руководством Эдуарда Тотлебена, Высочайше пожалованном в 1855 году в генерал-адъютанты. А тогда, осенью 1854 года, приходилось спешить: безжалостный враг сметал всё на своём пути. Тотлебен известил князя Меншикова, что он «в случае надобности, не станет ожидать разрешений от строительного департамента на производство тех или других экстренных работ в военное время, а сумеет найти сподручные к ним средства».

К сожалению, действовать пришлось уже в ходе войны. Тотлебен расширил фронтальную позицию на линии Северного укрепления, практически заново создал оборонительную линию на Южной стороне. На всех укреплениях выставлялась тяжёлая артиллерия; между оборонительными пунктами рылись соединительные траншеи – с тем, чтобы пехота вела оттуда ружейный огонь.

Таким образом, защита города основывалась на сплошной фронтально-фланговой оборонительной линии, откуда можно было вести пушечный и ружейный огонь. Медлить не было времени: работа велась беспрерывно днём и ночью. Всё это привело к тому, что противник был вынужден отказаться от планов взять Севастополь с ходу или открытой атакой: в последних числах сентября союзники начали осадные работы.

И вот после всего этого бывший адъютант князя Меншикова А. Панаев делает беспрецедентный по своей сути вывод: «Конечно, укрепления, найденные Тотлебеном при его приезде, не могли идти в сравнение с теми, которые возникли впоследствии, во время долговременной обороны; но, во всяком случае, они были закончены в такой мере, что неприятель устрашился их – и, при всех своих громадных средствах, не решился атаковать Севастополь открытою силою, а приступил к осадным работам. Спрашивается: чья тут заслуга, если не князя Александра Сергеевича?»28

Ответим адъютанту: заслуга долгой (и временами – успешной) обороны Севастополя принадлежит исключительно талантливым подчинённым, окружавшим никчемного главнокомандующего.

* * *

Моя бескомпромиссность в адрес князя Меншикова основана на единственном постулате: будь на его месте более талантливый военачальник, всё могло пойти совсем по иному сценарию. Скажу больше: даже Севастопольскую оборону можно было избежать, если бы главнокомандующий не метался и не кудахтал. Если бы он просто действовал!

И сделать полезного в те отведённые ему несколько спасительных месяцев князюшка мог бы немало. Для начала – в кратчайшие сроки, с учётом мнения своих помощников, будь то сухопутные, кавалерийские или флотские командиры и начальники, он должен был лично объехать и изучить не только оборонительную линию Севастополя, но и его окрестности, в частности – Инкерман, Балаклаву, Евпаторию… А также южный берег и, конечно, Феодосию и Керчь. Да за те полгода весь Крым можно было проползти на брюхе! И знать каждый утёс, взгорок и камешек. Для чего, спросите? Для того, чтобы ещё до начала реальных боевых действий быть в готовности отразить вражеские атаки в любой бухте, гавани, пригорке и просёлочной дороге. Что-то укрепить, что-то взять под особый контроль. Что-то – надёжно перекрыть: например, удобную в стратегическом отношении Балаклавскую бухту. Когда в начале лета 1854 года англо-французские корабли сунулись было в акваторию Кронштадта и Свеаборга, то столкнулись с нечто новым – морскими минными полями. Известно, например, что близ Кронштадта было установлено более шестисот морских мин. После того как несколько кораблей подорвались на этих самых минах, союзникам пришлось отказаться от генерального морского сражения в Финском заливе.

Но главное – даже не это. Главное заключалось в другом: отправить в Петербург не сотню-другую суетливых донесений, а хотя бы одно, но чтобы оно напоминало некий стратегический план с элементами грамотной диспозиции, требовавший Высочайшего утверждения. О необходимом количестве и размещении сухопутных и кавалерийских дивизий, орудийных расчётов, кораблей флота и их вооружении, вспомогательных сил – где удобнее выставить, чем лучше вооружить; об армейском тыловом обслуживании, схемах подвоза и тому подобное. Запросить подводные мины, наконец! Первое… второе… пятое… десятое. По пунктикам!

Потому что они там, в Петербурге, за тридевять земель, живут и не ведают, что конкретно происходит «на земле», то есть перед глазами светлейшего князя, который, уверены в столице, всё видит и лучше всех знает. И если предлагает прислать на полуостров десять дивизий и двадцать бригад – значит, следует срочно формировать и присылать! Князю виднее: требует – следовательно, знает. А они пусть бы думали – Государь, его советники, военный министр, Генеральный и Главный морской штаб. При грамотной организации обороны, возможно, и не было бы никакого вторжения: раз бы союзнички сунулись, другой, и, получив по сопатке, наверняка бы задумались, подставлять ли голову вновь. А потом, глядишь, и трусливо отступили. Свора – она свора и есть: побежал один – за ним потянулись бы и остальные.

Я внимательно пролистываю переписку князя Меншикова с императором Николаем I. Не скрою, там много любопытного, но меня интересует то, что могло бы пролить свет на деятельность «главнокомандующего» в плане укрепления обороноспособности Крымских берегов и Черноморского побережья в преддверии вражеского вторжения.

Итак, передо мной «Всеподданнейшая записка генерал-адъютанта князя Меншикова об обороне Севастополя и всего Крыма» за № 384 от 29 июня 1854 года.

Обратим внимание на дату – 29 июня 1854 года. Напомню, к этому времени Дунайская армия генерала Горчакова уже поэтапно покидает Молдавию и Валахию; в Варне – вовсю хозяйничают квартирьеры союзников, корабли которых снуют вдоль и поперёк Чёрного моря, от Одессы до Анапы. Куда направлен их алчный взор гадать не приходится – на Крым и черноморскую твердыню – город-крепость Севастополь.

Напомню и другое: к началу июля за плечами князя Меншикова – те самые полгода, которые он, как мы понимаем, должен был провести с полной отдачей, которая, вне всякого сомнения, обернулась бы сторицей. К сожалению, большую часть времени князь провёл не в Евпатории, Балаклаве, Феодосии или Керчи, а преспокойненько, вздыхая и недовольно морщя лоб, командовал то из Николаева, то из Севастополя. Как результат – «Всеподданнейшая записка».

Мои опасения оправдались: эта самая «Записка» полностью доказывает, что, разрешив князю Меншикову отправиться в Севастополь, Государь серьёзно просчитался: морской министр с возложенной на него задачей не справился.

Что же мы видим в «Записке»? С самого начала становится понятно, что написана она не по срочной потребности «светлейшего», соизволившего отправить в столицу сверхважные предложения. «Всеподданнейшая записка» – это всего лишь некая отписка на «милостливый рескрипт» Николая I. И это – первое.

Второе. Как становится ясно из письма князя императору, в нём отправитель извещает монарха, что «…неприятель, как предполагать, возможно или сделает нападение на Феодосию, или постарается прорваться в Керченский пролив, или, наконец, высадить войско в Евпатории, либо между сим городом и Севастополем, чтобы устремиться на сей последний как на главнейшую цель войны, объявленной России».

Далее (здесь князю отдадим должное) он почти половину своего послания посвящает доказательству тому, что вражеское вторжение последует именно в западной части Крымского полуострова. Вот что он пишет: «…не признавая сбыточную экспедицию на Перекоп, я думаю, однако, что неприятель может занять и укрепить Евпаторию для составления себе опорного пункта с целью достичь главнейших своих выгод, а именно: уничтожение нашего флота и Севастополя. К этому, конечно, будут направлены все вражеские покушения в сем крае».

Блестяще! Но ниже князь Меншиков останавливается на важнейшем вопросе: «достаточны ли для сего настоящие наличные силы неприятеля»?

И сам же отвечает: «При отделении дивизии на Адрианополь, при подкреплении Омер-паши отрядом и при занятии Варны сильным гарнизоном не вероятно, чтобы у неприятеля осталось достаточное количество войск для успешного действия против Севастополя. Но с занятием Валлахии австрийцами ему не представится уже надобности укреплять столь значительно турок и тогда он, кажется, мог бы от 50 до 60 тыс. англо-французских войск, а сверх еще турецких обратить на действия против Крыма… Численное превосходство будет на стороне неприятеля. Равномерно на его же стороне будет и выгода, какая в выборе места для высадки войск, так и по возможности держать нас в недоумении фальшивыми десантами.

Морской атаки он, без сомнения, не предпримет. Но имея в своем распоряжении значительно превосходящую нас силу, поведет атаку берегом.

Высадку для этого войска может сделать за два или три перехода севернее Севастополя, в Евпатории, например, как и пояснено выше, и следовать вдоль берега, фланкируемого флотами… Против внезапного нападения Севастополь, конечно, обеспечен достаточно своими временными укреплениями. Но против правильной осады многочисленного врага и против бомбардирования с берега средства нашей защиты далеко несоразмерны будут со средствами осаждающего. Два или три батальона, которые бы мог отделить ген. Хомутов в подкрепление меня, ежели еще сам не будет удержан демонстрацией, едва ли подоспеют вовремя к Севастополю, имея пройти с лишком двести верст расстояния».

Всё. Хотя – нет. Я совсем забыл о приписке: «Всё изложенное здесь я счёл моим долгом повергнуть благоусмотрению Вашего Императорского Величества».

То есть об остальном, Государь, позаботьтесь сами: делайте выводы, принимайте решения, приказывайте… Ну а с меня, светлейшего князя, какой спрос? Наше дело – подчиняться, не более.

Подытожим. Итак, определено место: Евпатория. Силы: от 50 до 60 тысяч. Время: месяц, от силы – два; если повезёт – все три. Враг у ворот! Он уже бьётся рогами…

А из Севастополя вопль: «Численное превосходство будет на стороне неприятеля…»

И уж совсем вдогонку: «Мы положим животы свои в отчаянной битве на защиту Святой Руси и правого ее дела; каждый из нас исполнит долг верного слуги своего Государя и честного сына Отечества, но битва эта будет одного против двух, чего, конечно, желательно бы избегнуть…»

Так что перед нами… ОТПИСКА. Некая констатация факта. И ни слова – что делать? Никакого ответа на извечный русский вопрос. Впрочем, присмотревшись, вывод из изложенного князем напрашивается сам по себе в виде панического речитатива: вторжение неминуемо… вероятнее всего – в районе Евпатории… силы неравны… «битва эта будет одного против двух»… и «мы положим животы свои в отчаянной битве»… Отбиться бы! Какое – воевать?!

Поэтому не постесняемся сделать свой вывод: «Всеподданнейшая записка» светлейшего князя Меншикова на Высочайшее имяпреступна по сути.Точка.

Кудахтать – извините, это даже не малодушие, это – предательство! В приснопамятном 1941-м такое поведение назвали бы паникёрством. А потом – и к стенке! Так что повезло «светлейшему». Правда, такое «везение» для Российской империи обошлось слишком дорого. Расплатились, как всегда, солдатской кровью…

* * *

Союзники, по всей видимости, решили сровнять Севастополь с землёй. Как у каждой крепости, у этой имелась своя «ахиллесова пята»: почти полная незащищённость с суши. И это несмотря на то что с моря черноморская база надёжно прикрывалась береговыми батареями. Однако Южная сторона была вообще оголена (как показали события, и Северная – тоже).

Только теперь, вновь очутившись в Севастополе, князь Меншиков, казалось, отдышался и стал понемногу приходить в себя. С лихорадочной одержимостью он начинает укреплять город с суши, особенно незащищённую его Южную сторону, где к сентябрю 1854 года было установлено до полутора сотен пушек разного калибра[85] и назначения. Затем по приказу Меншикова 11 сентября у входа в Севастопольскую бухту входят наиболее изношенные суда, где их затапливают поперёк рейда. Знать названия этих героических (без всякого пафоса) кораблей нам, потомкам, не только можно, но и должно. Их было семь: линейные корабли «Варна», «Селафаил», «Силистрия», «Три Святителя», «Уриил»; фрегаты «Флора» и «Сизополь». (Через некоторое время для усиления заграждения рейда от возможного прорыва вражеского флота будут затоплены ещё три линкора и три фрегата.)

Поклонимся этим ветеранам: своими израненными корпусами и мачтами они преградили врагу путь к черноморской твердыне…

«Трудно вообразить, – писал один из офицеров-черноморцев, – это грустное чувство при виде погружающегося родного корабля. Корабль не есть просто соединение дерева, железа, меди и снастей, нет – это живое существо, способное понять все хлопоты, старания, труды о нём и отблагодарить вас с полной благодарностью…»29

Кто уж точно не собирался ни кланяться, ни губить понапрасну корабли – так это вице-адмирал Корнилов. Получив приказ князя Меншикова о затоплении кораблей на Севастопольском рейде, а освободившихся матросов использовать для обороны на суше, он едва сдерживал свой гнев. Собрав военный совет, на который были приглашены флагманы и командиры кораблей, начальник штаба флота объявил, что, несмотря на полученный приказ, считает решение командующего ошибочным и непродуманным.

– Положение Севастополя из-за наступления вражеской армии почти безнадёжно, поэтому считаю: невзирая на численный и технический перевес союзников, атаковать неприятеля на море. Мы воспользуемся беспорядком английских и французских кораблей у мыса Улюкола[86], и внезапный удар решит исход дела в нашу пользу. Навязав противнику абордажный бой, возможно, нам даже придётся взрывать свои корабли вместе с вражескими. Англичане и французы понесут невосполнимые потери и будут вынуждены уйти. В данном положении это, на мой взгляд, единственный выход, господа. Приказываю готовиться к выходу в море!..

После совещания Корнилов отправился к князю Меншикову. Выслушав подчинённого, главнокомандующий побагровел:

– Господин адмирал, я недоволен вашим самоуправством и повторяю свой приказ: затопить семь указанных мною кораблей у входа в Севастопольскую бухту.

Корнилов, вытянувшись в тугую струну, стоял перед Меншиковым не шевелясь.

– Вы отказываетесь выполнять мой приказ, адмирал? – понизив голос, спросил князь. – Да я вас!.. Да вы у меня!.. – лицо Меншикова, и без того багровое, пошло какими-то красновато-фиолетовыми пятнами. – Да за такое вас, адмирал, с учётом военного положения… Эх!..

Корнилов продолжал молчать.

– Хорошо, – стал остывать князь. – Вы отправляетесь в Николаев. Сдайте дела вице-адмиралу Станюковичу. Свободны, адмирал…

– Остановитесь, Ваша светлость! – обрёл дар речи Корнилов. – Это самоубийство… то, к чему вы меня принуждаете. Потому что просто невозможно, чтобы я оставил окружённый неприятелем Севастополь. Я готов повиноваться вам, Ваша светлость…

Корабли были затоплены, как и настаивал князь Меншиков. Но спасибо ему хотя бы за то, что оставил в Севастополе адмирала Корнилова, который в считанные дни организовал оборону города-крепости…

* * *

А неприятель напирал. 14 сентября британцы вошли в Балаклаву: с суши – пехотные батальоны, с моря – линкоры и фрегаты.

На другой день французы заняли Камышовую и Казачью бухты. Но на этом, как и следовало ожидать, не остановились, принявшись сооружать осадные батареи вокруг Южной стороны Севастополя.

Ну а князь Меншиков, похоже, взял себя в руки: в город спешно, колонна за колонной, подходили русские войска; на бастионы завозилась артиллерия.

Однако имелось одно «но»: мортир, которые наиболее эффективны в оборонительных боях, было крайне недостаточно – не более 1,5 % от общего количества орудий. Тогда как союзники выкатили на осадные батареи 120 тяжёлых орудий, из них 18 мортир. Но если бы только это! С моря Севастополь заблокировал весь англо-французский флот, один совместный борт которого располагал 1244 орудиями – то есть с превосходством почти в четыре раза! И это были современные корабельные пушки, а не «солянка», собранная «по сусекам» русскими военачальниками по окрестным весям.

Тем не менее Севастополю предстояло обороняться. И достойный ответ агрессорам с моря могли дать только береговые батареи – Александровская, Константиновская, Михайловская, Николаевская, Павловская и прочие – так называемые номерные.

Наиболее результативная стрельба велась с Александровской (56 орудий) и Константиновской (91 орудие) батарей, а также номерных – десятой, двенадцатой (Карташевского[87]) и тринадцатой.

Анна Тютчева: «24 сентября [1854 г.]. Моя душа полна отчаяния. Севастополь захвачен врасплох! Севастополь в опасности! Укрепления совершенно негодны, наши солдаты не имеют ни вооружения, ни боевых припасов; продовольствия не хватает. Какие бы чудеса храбрости ни оказывали наши несчастные войска, они будут раздавлены простым превосходством материальных средств наших врагов. Вот 30 лет, как Россия играет в солдатики, проводит время в военных упражнениях и в парадах, забавляется смотрами, восхищается маневрами. А в минуту опасности она оказывается захваченной врасплох и беззащитной. В головах этих генералов, столь элегантных на парадах, не оказалось ни военных познаний, ни способности к соображению. Солдаты, несмотря на свою храбрость и самоотверженность, не могут защищаться за неимением оружия и часто за неимением пищи…»31

* * *

5 октября корабли союзников бомбардировали береговые батареи Севастополя в течение всего светового дня. Несмотря на упорное сопротивление со стороны защитников цитадели, силы были явно неравны. Да и артиллерийские мощности батарейных орудий оказались далеко не те, какие от них ожидали. Например, только половина орудий Константиновской батареи могла бить по вражеским кораблям. К концу дня положение этой батареи стало ещё плачевнее, так как выяснилось, что орудия верхнего яруса чуть ли не полностью выведены из строя (из почти трёх десятков боеспособными остались лишь пять пушек).

По результатам дня картина оказалась безрадостной: из 152 орудий береговых батарей было сделано 16 тысяч выстрелов; из 1244 корабельных орудий союзников выпущено 50 тысяч снарядов^32.

Несмотря на всю трагичность ситуации, русским бомбардирам удалось вывести из строя несколько вражеских кораблей. С многочисленными пробоинами вышли из боя английские «Arethusa» и «Albion»; а пароходо-фрегат «Spiteful» лишь чудом не ушёл ко дну. Французы едва не лишились сразу трёх судов – «Ville de Paris» (50 пробоин), «Napoleon» (с пробоиной ниже ватерлинии) и «Charlemagne» (с повреждением паровой машины); серьёзные повреждения получили «Jupiter» и «Agamemnon» (под флагом контр-адмирала Лайонса).

Русские офицеры, рассматривая в подзорные трубы подбитые корабли противника, были довольны:

– Вот такая тебе, мусью, с’est la vie… То-то ещё будет, шаромыжники…

В тот день береговые батареи потеряли 16 человек убитыми и 122 ранеными^33. Но это были только «цветочки». На суше наши дела были совсем плохи: артиллерийская перестрелка унесла более тысячи солдатских жизней; были разбиты 45 орудий. То были наши первые серьёзные потери…

Британский адмирал Джеймс Дундас писал в донесении: «Число убитых у нас простирается до 44 человек и раненых – до 266. Корабли… более или менее пострадали преимущественно от бомб и калёных ядер»34. А вот данные французского адмирала Фердинанда Альфонса Гамелена: 31 человек убитых и 185 – раненых^35. Цифры несравнимы…

И вот тут нам вновь придётся вспомнить главного виновника этих жертв – морского министра Российской империи, а по совместительству – главнокомандующего сухопутными и морскими силами в Крыму князя Меншикова[88]. Большие потери – всегда вина командиров. Когда же этих самых командиров много, виноват всё равно один – самый главный. В данном случае это и был уже известный нам «стратег» светлейший князь.

Так вот, наши командиры посчитали, что в день обстрела города корабельными пушками противник решится на штурм. Именно поэтому кому-то из этих самых командиров в голову пришла, в общем-то, очевидная мысль: согнать к батареям побольше солдатушек-ребятушек с тем, чтобы в случае штурма атакующим был дан достойный отпор. Оно, вроде, всё так, только и противник ведь не лыком шит – хитёр и изворотлив. Но про это, видать, как-то позабыли. Как и про то, что у них, у ворогов-«лягушатников» вкупе с британскими «торгашами» задача была иная: сломить сопротивление, нанеся противоположной стороне наибольший урон. Что эти англо-французы немедля и осуществили.

К князю Меншикову можно относиться по-разному, но за Крымскую кампанию он заслужил только одно приложение к своей фамилии – Меншиков-Недодумкин. Ибо с первых же боёв за Севастополь князь вновь обрёл своё обычное, какое-то полубессознательное состояние, ибо опять стал недодумывать. Например, недодумал, что большое скопление личного состава на передовой – не только потенциальная грозная сила, но и… потенциальная мишень. И это – первое.

Второе: эти несчастные пехотные части даже не скрывали, что они – потенциальная мишень. Не окапывались, не прятались в естественных складках местности и даже никак не маскировались. Пришли – и рассыпались у батарей да по пригоркам: здрасть, мол, друзья-бомбардиры, а вот и мы! Посидим тут рядышком с вами, воздухом подышим, вдруг вороги на штурм пойдут. А уж как полезут – мы им тут и зададим!..

О происходящем на берегу противник получал даже не от лазутчиков: всё прекрасно просматривалось из подзорных труб. Как увидели огромное скопление народа в радиусе досягаемости орудий, так и:

– Fire!..

Залп-другой… И от солдатушек-ребятушек – руки-ноги-головы… Я без всякого цинизма – с ужасом! Потому как за подобное головотяпство кто-то должен был отвечать! И самое печальное: бедных русских мужичков так всю войну и бросали из пекла в пекло. Не удивлюсь, что выражение «пушечное мясо» пошло именно с тех пор.

А чем же занимался князь Меншиков? Да всё тем же – командовал.

Интересную запись находим мы в мемуарах сенатора К. Фишера:

«После перехода неприятельских войск на южную сторону Севастополя государь сказал одному офицеру, отправлявшемуся туда, что фельдмаршальский жезл князя Меншикова у него на столе, пусть князь кончит дело и приедет взять его. Это нанесло последний удар. Многие, окружившие престол… не могли скрыть, что они гораздо более страшились явки Меншикова на приглашение государя, чем поражения нашей армии; дисциплину разрушали всеми средствами. Инкерманское дело князь не мог возобновить оттого, что у него не было пороху. Меншиков, ум которого ценил император Александр и доселе Николай, прослыл глупым; герой 1828-го и 1829 года оказался в 1854 году совершенно неспособным в глазах придворных…»36

Война – что доменная печь: из неё выходит либо сталь, либо – шлак…

* * *

5 октября 1854 года, едва сгинула тьма, над севастопольскими бастионами повис багровый рассвет. Этот день для Черноморского флота навеки останется скорбным вдвойне: в полдень разнеслась страшная весть о гибели вице-адмирала Владимира Алексеевича Корнилова. Защитники твердыни лишились не только главного руководителя обороны. Адмирал Корнилов являлся «мозгом» Черноморского флота, его душой.

Когда начинаешь вникать в обстоятельства гибели прославленного адмирала, возникает ощущение, что в тот день герой севастопольской обороны буквально ощущал близкое дыхание собственной смерти. И делал всё от него возможное, чтобы успеть дать последние распоряжения. Успеть!

Последний день Корнилова хорошо описал его флаг-офицер капитан-лейтенант Александр Жандр:

«В шесть с половиной часов утра, 5 октября, раздались первые выстрелы французских осадных батарей; наши отвечали им дружно, и вся окрестность огласилась громом орудий. Ни минуты не медля, Владимир Алексеевич поскакал на 4 бастион; его приближенные едва могли поспевать за ним. Когда мы взошли на банкет левого фаса бастиона, канонада была уже в полном разгаре; воздух сгустился, сквозь дым солнце казалось бледным месяцем, и Севастополь был опоясан двумя огненными линиями: одну составляли наши укрепления, другая – посылала нам смерть… Корнилов переходил от орудия к орудию, по всему бастиону…»37

Как видим, с утра 5-го октября вице-адмирал Корнилов находился на четвёртом бастионе, где, ободряя солдат, проходил от одного орудия к другому:

– Держитесь, братцы! – подбадривал он матросов. – Бей реже, но метче… Не любит агрессор, когда ему в бок-то… глядишь, и отгребёт. Молодцы, ребята!..

Матросики, польщённые похвалой адмирала, довольно улыбались. Впрочем, веселиться не было времени: бастион засыпали вражеские ядра и осколки…

А Корнилов торопился на пятый бастион, к адмиралу Нахимову. Для этого следовало спуститься с крутого холма, который французы, успев пристрелять, уже вовсю утюжили ядрами. Несмотря на это, Владимир Алексеевич, вскочив на коня, начал спуск. Солдаты, глядя ему вслед, восхищённо качали головами.

У Нахимова на пятом всё было под контролем: не обращая внимания на огромные потери, артиллеристы успешно вели прицельный огонь.

Из воспоминаний флаг-офицера Жандра:

«На 5 бастионе мы нашли Павла Степановича Нахимова, который распоряжался на батареях, как на корабле; здесь, как и там, он был в сюртуке с эполетами, отличавшего его от других во время осады. Разговаривая с Павлом Степановичем, Корнилов взошёл на банкет… бастиона, и оттуда они долго следили за повреждениями, наносимыми врагам нашею артиллериею: ядра свистели около, обдавая нас землею и кровью убитых; бомбы лопались вокруг, поражая прислугу орудий. Видя опасность, которой подвергался Владимир Алексеевич, капитан-лейтенант Ильинский подошёл к нему с просьбою оставить бастион… Корнилов возразил: «А зачем же вы хотите мешать мне исполнить свой долг? Мой долг – видеть всех», – и взошёл на площадку над оборонительною казармою бастиона, где была батарея… Она имела уже значительные повреждения; из 39 прислуги выбыло 19…»38

Долгое время меня, как исследователя, терзал один и тот же вопрос: откуда в адмирале Корнилове была, как однажды выразился его сослуживец, такая «неудержимая одержимость»? И вряд ли мне удалось бы когда-нибудь самостоятельно найти ответ на этот вопрос, если б в руки не попались воспоминания декабриста Дмитрия Завалишина – однокашника Нахимова, а в бытность Корнилова кадетом Санкт-Петербургского Морского корпуса – его преподавателем. И тогда всё встало на свои места. «Неудержимая одержимость» у Корнилова была всё оттуда же, из далёкой юности, уроки которой научили многому, в частности, быть самостоятельным, трудолюбивым и не перекладывать свои обязанности на других.

Так вот, как рассказывает Завалишин, однажды с ним произошёл «забавный случай». К строгому педагогу пожаловал некий сенатор и бывший губернатор в Сибири, желавший с ним познакомиться. Как выяснилось, посетителем оказался отец одного из воспитанников Морского корпуса, Владимира Корнилова.

«Он сказал мне, – пишет Завалишин, – что у него есть сын в корпусе и что по расписанию ему досталось экзаменоваться у меня в гардемарины.

«Что же вам угодно?» – спросил я.

«А вот видите ли, – отвечал он, – сын у меня мальчик способный, но немножко резов, поэтому я и решаюсь попросить вас быть к нему поснисходительнее, если он по рассеянности что-нибудь не так будет отвечать».

«Плохую же услугу, – сказал я ему на это, – оказали вы вашему сыну, и я оказал бы ему сам по себе снисхождение, но теперь после вашей просьбы обязан буду быть ещё особенно строгим…»

«Ах, Боже мой, – сказал он, вскочив с кресла, – так сделайте одолжение, забудьте, что я вам говорил что-нибудь».

«Вы знаете, – отвечал я, – что это невозможно, и поэтому самое лучшее, что вы можете сделать, это рассказать всё сыну вашему, чтобы и он понял, что ему не только нечего надеяться на снисхождение, но и ещё наверное должен ожидать большей строгости. Посоветуйте ему лучше приготовиться».

Старик ушёл от меня в большом смущении, но это послужило в пользу сыну. Он, как говорится, засел вплотную, день и ночь, и выдержал экзамен хорошо»39.

Какой можно сделать вывод из прочитанного? Только один: у будущего адмирала и героя обороны Севастополя были прекрасные, любящие родители и мудрые педагоги. Вне всякого сомнения, именно эти обстоятельства явились главной предпосылкой перевоплощения скромного гардемарина в отважного флотоводца. Честь им и хвала!..

И в последующей своей военной службе Владимир Алексеевич к подчинённым будет очень требователен, в то же время отмечая, что «без методы и терпения нельзя ожидать успеха ни в каком учении»40.

Ничего удивительного, что, оказавшись перед смертельной опасностью, адмирал Корнилов, казалось, ничуть не думал о себе – только о возложенной на него тяжёлой ноше: Родину защищать.

«Спокойно и строго было выражение его лица, – вспоминал о последних часах жизни адмирала Корнилова его флаг-офицер Иван Лихачёв. – Лёгкая улыбка едва заметно играла на устах; глаза – эти удивительные, умные и проницательные глаза – светились ярче обыкновенного, щёки пылали; высоко держал он голову, сухощавый и несколько согнутый стан его выпрямился: он весь как будто сделался выше ростом… Я никогда не видел человека прекраснее его в эти минуты»41.

Около 9 утра Корнилов составляет последний рапорт:

«Его светлости князю Александру Сергеевичу Меншикову. 5 октября, 9 часов. Со светом открылась взаимная канонада 4 и 5 №, более всех терпят 4. Анфилируется англичанами и французами. Покуда наши артиллеристы стоят хорошо, но разрушено порядочно. Войска укрыты. К несчастью, штиль и дым стоит кругом. Боюсь штурма. Впрочем, меры все взяты. Остальное в руках Божиих…

[Приписка] Неприятельский огонь направлен, как я сказал, на батареи, но много бомб падет и в город».

От пятого бастиона под обстрелом двинулись к шестому. Оттуда Корнилов ненадолго отъехал домой – выслушать донесения и отдать срочные распоряжения. Уже выходя из дома, вынул из кармана золотые часы, доставшиеся от отца, и протянул уезжавшему в Николаев капитану Христофорову:

– Передайте, пожалуйста, моей жене. Они должны принадлежать старшему сыну; боюсь, чтобы здесь их не разбить…

Потом вскочил на коня и, повернувшись к офицерам сопровождения, сказал:

– Теперь – на Малахов…

Однако флаг-офицер барон Криднер, только что возвратившийся оттуда, возразил:

– Ваше превосходительство, адмирал Истомин просил вас не приезжать на Малахов ни в коем случае – там сильный обстрел…

Корнилов, зная характер адмирала Истомина, понял, что тот не стал бы зря отговаривать. Отдав некоторые распоряжения о доставке воды на бастионы, снарядах, об эвакуации раненых, адмирал медленно тронулся в сторону 4-го бастиона.

Флаг-офицер Жандр: «Навстречу беспрестанно попадались носилки с телами убитых и раненых, которых сначала не успевали подбирать, так что в первый наш приезд они везде валялись; но в этом скоро установился порядок, и мы нашли теперь бастион очищенным от тел»42.

Складывалось впечатление, что если неприятель всё же решится на штурм, то заваруха начнётся именно на четвёртом бастионе. Встретив там офицера Генерального штаба Попова, Корнилов объяснил ему, какие следует сделать распоряжения на случай штурма.

Потом подъехали к 3-му бастиону, который обстреливался перекрёстным огнём английских батарей, расположенных по обе стороны Лабораторной балки. Защитники бастиона несли большие потери.

Лишь после этого адмирал Корнилов и его офицеры въехали на Малахов курган от Корабельной слободки. Времени – около 11 часов. Как вспоминали очевидцы, в тот день курган обстреливался тремя английскими батареями. Завидя Корнилова, матросы 44-го флотского экипажа приветствовали его громким «ура!».

– Будем кричать «ура» тогда, когда собьём английские батареи. А теперь покамест только эти замолчали, – сказал им Корнилов, указывая на французские батареи, притихшие после метких ударов наших артиллеристов.

Командовавший защитой Малахова кургана адмирал Истомин доложил, что верхняя часть Малаховой башни уже разбита, вся артиллерийская прислуга мертва, поэтому подниматься туда не следует, так как очень опасно.

Что произошло дальше – читаем у флаг-офицера Жандра:

«Владимир Алексеевич взъехал на Малахов курган от Корабельной слободки и сошёл с лошади на кремальерной батарее… Оставался некоторое время у башни; тут я снова стал просить его возвратиться домой. «Постойте, мы поедем ещё к тем полкам, – сказал адмирал, указывая на Ушакову балку, где стояли Бутырский и Бородинский полки, – а потом госпитальною дорогою – домой». Он промедлил ещё несколько минут и в половине 12-го часа произнёс: «Ну теперь пойдём». Но не успел дойти трёх шагов до бруствера… как ядро раздробило ему левую ногу у самого живота. Кровь брызнула на мою грудь; я подхватил его голову, другие офицеры помогли поднять его на руки, и мы положили нашего адмирала за бруствером, между орудиями. «Отстаивайте Севастополь», – сказал он нам и скоро потерял память, не испустив ни одного стона. Пришли два медика… и принялись за перевязку, качая головами. Тогда, уступая необходимости, я поехал сообщить о нашей потере генералу Моллеру[89]и Нахимову… После долгих поисков я нашёл генерала Моллера на 6-м бастионе, а Павла Степановича – дома, за обедом: оба были сильно огорчены… […]

В половине 4-го часа пополудни мы с горестию узнали о кончине Владимира Алексеевича. Он пришёл в себя на перевязочном пункте, причастился Св. Тайн и просил послать брата жены своей, юнкера… Новосильцева, в Николаев предупредить жену о своей ране. Заметив, что его хотят переложить на носилки, но затрудняются приподнять, опасаясь повредить рану… адмирал сделал усилие и перевернулся сам через раздробленную свою ногу… его перенесли в госпиталь…»43

А вот что вспоминал свидетель последних минут адмирала Корнилова капитан-лейтенант Попов: «…Он [Корнилов] повторял: «Рана моя не так опасна, Бог милостив, я ещё переживу поражение англичан… Благослови, Господи, Россию и Государя, спаси Севастополь и флот»… Приняв лекарство, он успокоился… В это время пришёл лейтенант Львов с известием, что английские батареи сбиты, остались только два орудия… Он, услышав шум за дверью, спросил меня: «Что там такое?» Я рассказал ему; в ответ на это, собрав последние силы, произнёс он: «Ура! Ура!», – потом забылся, чтобы не пробуждаться более. Через несколько минут его не стало…»44

Не помню, кажется, Цицерон как-то заметил: война – очень подлое дело: она забирает самых лучших…

* * *

Предлагаю угадать с трёх раз: откуда в 1854 году было ближе завести в Севастополь снаряды – из Николаева или, скажем, из Тулона или Портсмута? Ну так вот: из Портсмута. Да и из Тулона – тоже. А во всём, как всегда, оказались виноваты самые большие российские беды – дураки и дороги. О дураках мы уже говорили, теперь – потолкуем о дорогах.

У маленьких европейских стран (а в сравнении с Россией – они все маленькие) есть одно неоспоримое преимущество: развитая сеть хороших дорог. Именно то, что у нас всегда считалось бедой. Крымская война показала, что дороги – это, в первую очередь, вопрос стратегический. Союзники именно благодаря своим дорогам дали нам в той войне хорошую взбучку.

Теперь – на пальцах. Все военные грузы, будь то из Франции или Англии, доставлялись дорогами до побережья, то есть до портов. Дороги были разные – и не только просёлочные или междугородние «булыжки»; передовые западные страны опередили нас в главном: в темпах прокладки железных дорог. И если кто-то думает, что железные дороги строились для того, чтобы какой-нибудь богатенький повеса прокатил смазливую попутчицу из пункта «А» в пункт «Б», то глубоко заблуждается: интересы праздных буржуа изначально отходили на второй план. На первом, как и следовало ожидать, были бизнес и стратегический интерес государства.

Первой железнодорожной веткой во Франции (да и в континентальной Европе) стала дорога из Сент-Этьена до Роны (23 км), построенная в 1823 году и осуществляемая на гужевой тяге – то бишь на лошадях. В начале тридцатых Сент-Этьен соединяется с Лионом (58 км); а уж из Лиона до Марселя на средиземноморском побережье – рукой подать.

Лион – центр текстильной промышленности (предлагаю вспомнить восстание лионских ткачей в 1831 г.); лионские фабрики снабжают французскую армию обмундированием – то есть одевают. А вот что это за городок такой – Сент-Этьен? Ба, да это тот самый «оружейный город», известный всей Европе ещё со времён Бурбонов, который поставлял в войска Луи Наполеона оружие. К середине пятидесятых из Лиона в Марсель уже вовсю бегали паровозы. А на побережье стратегический товар ждали корабли…

Ну и об Англии. О ней и говорить нечего: в первой половине XIX века там настоящий железнодорожный бум! Почти к каждому городку протягивается отдельная ветка; сначала функционирует в виде так называемой конки, потом – с паровозиками. Манчестер, Ливерпуль, Бирмингем, Плимут, Саутгемптон… И что мы видим? Вооружение, амуниция, продовольствие, медикаменты преспокойненько перевозятся в военно-морские порты, где быстренько загружаются на суда и отправляются по назначению – скажем, в сторону Балаклавы. У крымских берегов фрегаты и корветы заходят в бухту, опять же быстренько разгружаются и… И стратегический груз прямёхонько попадает на позиции.

Что скажете, друзья? Согласен, нет слов, по уму всё, красота! Тем более что от Балаклавской бухты до британских позиций всего-то 10 вёрст, плюс-минус версты три; от Камышовой бухты до французских – вообще пять. Что такое пять-десять вёрст для неутомимых лошадок – пустяк! Да ещё турки-носильщики, да татары с волами… Но и это британским торгашам показалось утомительным. А не построить ли и здесь железную дорогу? – призадумались империалисты. И построили ведь! Пусть временную, но из Балаклавы до осадных батарей гужевой тягой и снаряды тебе, и пушки. Словом, до противного гениально.

«До противного» потому, что у нас при Меншикове-Недодумкине всё выглядело с точностью до наоборот: необъятные просторы дикого бездорожья, грязнюка, холодрыга, ни где по-человечески поесть, ни где по-людски поспать, ни где, извините, культурно нужду справить. Хотя с последним – проще простого: хоть где! Строительство железных дорог в России – в зачаточном состоянии: в ноябре 1851 года открыта самая длинная (не считая Польской) ветка С.-Петербург-Москва. Какой Крым?!

А ещё лошади – их сотни; им корма подавай, уход. А солдатская баня в пути? Нет? Значит, вши, тиф, а там и гепатит с дизентерией – то бишь кровавый понос.

Продолжить или уже хватит? Хотя я ещё про раненых почти ничего не сказал. С мёртвыми проще: они всё вынесут и ничего никому не скажут. А вот больные и раненые… Они ведь живые, и ими следует заниматься. Хотя бы потому, что в определённые периоды Севастопольской обороны (внимание!) количество раненых и больных преобладало над боеспособной частью личного состава. С другой стороны медали – катастрофическая нехватка не только врачебного, но и санитарного состава. Медицинскую помощь зачастую оказывать было некому! А это, согласитесь, уже настоящая катастрофа!

В Севастополь срочно мчится светило отечественной и мировой хирургии профессор Николай Иванович Пирогов. Но для начала именитому хирургу туда ещё предстояло добраться – например, вплавь по грязи. В первом же письме Пирогова своей жене сквозит отчаяние:

«Среда, 2 ноября. Харьков. 11 часов вечера.

Только что сейчас приехали и через два часа уезжаем. Дорога от Курска, двести вёрст, ужаснейшая: слякоть, грязь по колено, но вчера сделался вдруг вечером мороз при сильнейшем ветре, так что зги не было видно, и мы принуждены были остановиться на 5 или 6 часов на станции в одной прегадчайшей комнате. Я ещё не брился, не мылся и не переменял белья с Петербурга»45.

В другом письме, которое Пирогов передаст оборванному калеке, возвращавшемуся из-под Севастополя, он описывает очередные трудности:

«Екатеринослав. Пятница. 6 ноября. 12 часов утра.

Наконец дотащились до Екатеринослава. Дорога от Курска, где шоссе прекратилось, невыразимо мерзка. Грязь по колени; мы ехали не более 3 и даже 2 вёрст в час, шагом; в темноте не было возможности ехать, не подвергаясь опасности свернуть шею, и потому мы принуждены были оставаться по 6 часов на станции, покуда темнота проходила… Не знаю, когда доедем; грязь и здесь ужаснейшая. Мы едем трое в тарантасе… Ось у телеги переломилась… Теперь напишу уже из Севастополя…»46

А дальше будет Крым… Хирург Пирогов прибудет на Северную сторону Севастополя 12 ноября 1854 года, через две недели после Инкерманского сражения…

* * *

Незадолго до сражения под Инкерманом князь Меншиков приказал генералу Павлу Липранди[90] атаковать «наглых англичан» у Балаклавы, по возможности – сбросить их в море. И вновь всё было сделано как-то невпопад – то есть опять недодумано. Ведь Балаклава за месяц нахождения там англичан превращена была ими в своего рода базу на Чёрном море, куда прямиком шли те самые пароходы из Портсмута через Дарданеллы и Босфор. Этакий вражеский муравейник, который, если и следовало уничтожить, то мощным армейским кулаком, но никак не двумя пехотными дивизиями, пусть и укреплёнными кавалерийскими частями. Вот светлейший князь сам бы и попробовал – на муравейник да голой ж… (уж извини, дорогой читатель, не удержался).

А недодумка ещё заключалась в том, что войск у Меншикова хватало, причём их было много, без дела маявшиеся близ Бахчисарая. Но даже и две пехотные дивизии дали британцам хорошего трёпа.

Кристофер Хибберт: «… Русские открыли огонь, и все звуки тонули в грохоте их пушек… Темп наступления продолжал расти, и ни у кого теперь не было сомнений в том, что все эти 700 всадников несутся навстречу гибели. С трех сторон по ним били вражеские пушки, вырывая из строя целые ряды кавалеристов, места которых тут же спокойно и неторопливо занимали их товарищи. Зрелище было настолько ужасным, что наблюдавшие за ним с безопасного расстояния мужчины и женщины не могли сдержать слез. Генерал Боске, наблюдая эту бойню, пробормотал, протестуя против такой храбрости: «Это великолепно, но это не война». Адъютант генерала Буллера писал: «Я не мог сдержать слез. В ушах стоял грохот пушек и визг пуль, которыми поливали этих храбрых ребят». Стоявший рядом старый французский генерал пытался успокоить его: «Бедные ребята»…»47

В результате встречного боя обе стороны потеряли по тысяче человек и, собрав раненых, молча разошлись[91].

А так как генерал Липранди привёз из Балаклавы 11 трофейных пушек, князь Меншиков от «блистательной виктории» был на седьмом небе от счастья, о чём тут же оповестил Государя. В Севастополе же из уст в уста рассказывали о нашей лихой контратаке, в результате которой полегло несколько британских эскадронов. Лошади, оставшиеся без всадников, сбивались в небольшие табуны и мчались кругами с безумными глазами. Русские казаки отлавливали дорогих породистых рысаков и продавали их по 15–20 рублей; потом те, которые их купили, перепродавали в 10, а то и в 20 раз дороже (доходило до 400 рублей!).

После этакого головушку у князя Меншикова и понесло. Раз две дивизии сотворили викторию, то что будет, когда ударить всей армией? Стали готовиться…

От исхода нового сражения зависело многое. Балаклавская виктория приободрила русскую армию; в то же время союзники серьёзно озаботились: а не удумает ли русский генерал Липранди атаковать вновь? Если так – не уйти ли вообще из Балаклавы в более спокойное местечко?..

Новое сражение решено было дать в районе Инкермана; командовать операцией князь доверил командиру 4-го корпуса генералу от инфантерии Петру Данненбергу[92]. Но с диспозицией (которую князь Меншиков составил самолично) опять вышло шиворот-навыворот.

Согласно плану наступления, отряд генерала Соймонова[93] в составе главных сил 10-й и 16-й (генерала Жабокритского) пехотных дивизий и Бутырского полка 17-й пехотной дивизии (19 тысяч человек при 38 орудиях) выходит от 2-го бастиона Севастополя к Килен-балке, откуда в 6 утра начинают атаку. Отряд генерала Павлова в составе главных сил 11-й пехотной дивизии и 2-й (егерской) бригады 17-й пехотной дивизии (16 тысяч человек при 96 орудиях) выступает от Инкермана, восстанавливает инкерманский мост через реку Чёрную и, перейдя водный рубеж, соединяется с отрядом Соймонова.

Был ещё отряд генерала Петра Горчакова[94] (12-я пехотная дивизия и кавалерия; 20 тысяч человек при 88 орудиях). Он должен был произвести отвлекающую атаку на Сапун-гору против французского корпуса генерала Боске. Но и не следовало забывать гарнизон Севастополя, который в случае удачи, был готов ударить от 6-го бастиона по батареям противника.

Я так подробно пишу об этих отрядах потому, чтобы показать: сил для «блистательной виктории» у князя Меншикова было больше чем достаточно. Не было только талантливого полководца…

В меншиковской диспозиции имелось одно слабое звено – роль во время сражения генерала Данненберга. Согласно приказу князя Меншикова, он должен был находиться при отряде генерала Павлова. И лишь после соединения обоих отрядов (Соймонова и Павлова) принять общее командование. То есть де-факто генерал Данненберг ставился в некое подвешенное, неопределённое положение. Хотя бы потому, что до соединения кто-то должен был управлять ходом всей операции.

Здесь следует сказать следующее. Странное дело, общение с князем Меншиковым не лучшим образом повлияло на командные способности генерала Данненберга. Уже при подготовке к сражению он сильно нервничал, а потому… решил идти напролом! То есть без оперативных и топографических карт, которые по непонятной причине оставил в Херсоне, уверив Меншикова, что знает местность «как свои пять пальцев». (Хотя местность – с её оврагами и взгорками – ещё та!) Ну а князю всё равно – хоть пять, хоть – шесть: главное, чтобы в конечном счёте получилась «славная виктория».

– Действуйте, генерал! – приказал он Данненбергу, будучи в полной уверенности, что вечером отправит Государю ещё одну победную реляцию.

Но не получилось. Данненберг-Недодумкин оказался под стать своему начальнику. В планах очередного «стратега» было атаковать неприятеля со стороны города, используя поддержку вновь прибывших свежих войск с обоих флангов. Далее – овладеть Сапун-горой и инкерманским подъёмом. Вроде, простенько. Там у них, в планах. Но «на земле» всегда сложнее. Утро, туман, накануне сыпанул дождичек; а на дорогах и тропинках – осенняя слякоть и грязюка. А по плану сражения – лезть в гору, и немалую… Идти вверх – всегда себе дороже, а если ещё скользко… Ещё один момент: сверху неприятелю удобнее бить. (Хотя в сражении на Альме союзникам тоже пришлось подниматься – и поднялись, и победили!)

Кто выполнил свою задачу на все сто – так это генерал Соймонов. В предутренней темноте он вывел свои войска со 2-го бастиона, выступив в направлении Килен-балки. Далее отряд спустился в овраг, перешёл мост и скрытно стал взбираться по крутому подъёму раскисшей Сапёрной дороги. В 6 утра генерал Соймонов выстроил части для атаки в версте от лагеря 2-й британской дивизии генерала де Ласи Эванса. Но, несмотря на то что англичане были застигнуты врасплох, они не только быстро пришли в себя, но и успели подтянуть подкрепление, сосредоточив близ участка прорыва до 13 тысяч человек.

Здесь сделаем маленькое отступление. Если бесспорным героем сражения при Альме стал французский генерал Боске[95], то в Инкерманском бою немалую роль на исход баталии повлияли действия английского генерала Джона Пеннефазера[96]. Дело в том, что на момент атаки русского отряда на лагерь 2-й британской дивизии её командир, генерал де Ласи Эванс, был ранен, и его временно замещал этот самый Пеннефазер. То ли растерявшись, то ли наоборот – не растерявшись, – или просто по своей горячности, заместитель не осознал всей опасности положения и вместо того, что отойти под защиту пушек, приказал… идти в контратаку! И его менее трёх тысяч солдат двинулись навстречу многократно превосходящим силам отряда генерала Соймонова (что-то около 15 300 человек).

И вышло из всего этого то, что вместо одного сильного кулака русских по английской обороне получились некие щелчки по носу, которых, пусть и было много, но явно недостаточно для того, чтобы сбросить неприятеля с выгодных позиций. Да, русским удалось сбить передовые позиции противника, и даже захватить батарею, но этого было мало. Кроме того, где-то на подходе застрял отряд Павлова (вышла большая заминка с восстановлением моста через речку), который прибыл (вместе с Данненбергом) с серьёзным запозданием.

Тем не менее бой отличался чрезвычайной ожесточённостью.

«Снаряд попал в живот лошади полковника Сомерсета и взорвался там, – пишет К. Хибберт. – Всех стоявших рядом офицеров обдало душем крови и кусков внутренностей. Еще через минуту ядро оторвало ногу генералу Странгвейсу как раз в тот момент, когда он разговаривал с Рагланом. Генерал был сухощавым пожилым человеком, вежливым и смелым. Артиллеристы, которыми он командовал, любили его на зависть многим офицерам. Раглан, который вместе со Странгвейсом воевал при Ватерлоо, позже признался, что у него слезы выступили на глазах при виде того, как старик наклонился, чтобы посмотреть на свою ногу, которая повисла на лоскуте кожи и куске материи…

– Не будет ли кто-нибудь любезен, – попросил он как ни в чем не бывало, – снять меня с лошади?

Через два часа старый генерал умер»48.

А дальше события развивались следующим образом. В самый критический момент боя русские части стали нести тяжёлые потери среди командного состава. Был тяжело ранен (скончается в госпитале) генерал Соймонов; заменивший его командир 2-й бригады генерал-майор Даниил Вильбоа был также ранен. Принявший от последнего командование полковник Пустовойтов упал, сражённый пулей; принявший от него дивизию полковник Уважнов-Александров был убит… Много погибло других офицеров. Войска, по сути, оказались без командиров…

Русские солдаты отважно бросались на врага, но, повторюсь, снизу вверх всегда тяжелее. Тем более что британцев, в отличие от наших, активно поддерживала артиллерия. Постепенно атака егерей стала выдыхаться, а потом и вовсе захлебнулась. И начался отход…

Теперь англичане знали, что делать. И опять всё то же:

– Fire!..

По отступающим британцы ударили картечью. Сапун-гора покрылась сотнями тел погибших и раненых. Гул орудий сливался с криками взывающих о помощи умирающих солдат. Многие раненые скончались прямо на поле сражения, так и не дождавшись первой медицинской помощи (умирали от кровотечений и болевого шока).

Потеряв почти 11 тысяч человек (262 офицеров и 10 480 нижних чинов), русские батальоны отошли. (Общие потери союзников составили что-то около 4 тысяч.)

То было крупное поражение. И не только на боле боя: армейское руководство (прежде всего – в лице князя Меншикова) утратило моральный дух; была потеряна вера в мужество и стойкость русского солдата. В умах военачальников пораженческий надлом произошёл намного раньше того дня, когда последний раненый защитник покинул Малахов курган…

* * *

Николай Иванович Пирогов:

«Я никогда не забуду моего первого въезда в Севастополь. Это было в позднюю осень в ноябре 1854 года. Вся дорога от Бахчисарая на протяжении более чем 30 км была загромождена транспортами раненых, орудий и фуража. Дождь лил как из ведра, больные, и между ними ампутированные, лежали по двое и по трое на подводе, стонали и дрожали от сырости; и люди, и животные едва двигались в грязи по колено; падаль валялась на каждом шагу, из глубоких луж торчали животы падших волов и лопались с треском; слышались в то же время и вопли раненых, и карканье хищных птиц, целыми стаями слетевшихся на добычу, и крики измученных погонщиков, и отдалённый гул севастопольских пушек»49.

Сойдя в Севастополе с тарантаса, Пирогов плюхнулся «по колено в грязь». Охотничьи сапоги, купленные им по дороге, сильно подвели – у них отвалились подошвы. Выручили простые мужицкие сапоги, оказавшиеся намного крепче.

Пока передвигался по городу, не переставал дивиться:

«По дороге, берегом бухты, я увидел с десяток огромных пушек, заклепанных и лежавших на берегу. На вопрос мой, что это такое, врач отвечал, что это следствия недоразумения; когда неприятель шел от северных фортификаций на юг, то приказание Меншикова не было понято якобы и пушки эти заклепали и сбросили с батареи в море, думая, что неприятель непременно овладеет батареею и будет ими стрелять по городу. Теперь… наши ловят свои же пушки в море, вытаскивают и расклепывают»50.

Один из госпитальных докторов провёл хирурга к князю Меншикову. Главнокомандующий жил в каком-то ветхом домишке. Туда-то и пришёл Пирогов.

«Едва обо мне доложили, – вспоминал Николай Иванович, – как дверь отворилась, и я стал перед ним, что называется, нос к носу. В конурке, аршина в три в длину и столько же в ширину, стояла, сгорбившись, в каком-то засаленном архалуке судьба Севастополя. У одной стены стояла походная кровать с круглым кожаным валиком вместо подушки; у окна стоял стол, освещенный двумя стеариновыми огарками, а у стола в больших креслах сидел писарь, который тотчас же ушёл»51.

Разговор с главнокомандующим оказался не из лёгких; было видно, что Меншиков сильно подавлен.

– Я помню вас, – сказал он Пирогову. – Вы были у меня, когда я, упав с лошади, сломал ребро…

– Да, Ваша светлость, помню ваше ребро, – кивнул головой доктор.

– Вот так и живём, – стал оправдываться князь. – Уж извините, что приходится принимать вас в такой халупе… Вы, кстати, случайно не заходили в госпиталь?

– Заходил, – вздохнул Пирогов. – Признаюсь, впечатление не из лучших. Да что там – ужасное! Раненые умирают десятками прямо в госпитале…

– Сейчас уже ничего, – удивил Николая Ивановича князь. – После Инкермана творился настоящий ад! Раненых было больше, чем живых. Не знали, что с ними делать, очень много поумирало. И винить в этом некого – только себя. Я! Я во всём виноват – не солдаты же!..

Как отметил про себя Пирогов, князь Меншиков был неплохим человеком, но никудышным военачальником. Но рассуждать об этом не было времени – следовало действовать!

Раненые были везде: в убогих хижинах, в переполненных казармах, в домах с выбитыми стёклами, в покинутых учреждениях и в здании Дворянского собрания. В первый же день прибытия в Севастополь Пирогов обнаружил не менее двух тысяч(!) раненых, которые просто-напросто… ждали смерти. Измождённые, с гнойными запущенными ранами, «солдатушки-ребятушки», пролившие кровь на поле брани, умирали, так и не дождавшись квалифицированной медицинской помощи. Многие из них, отчаявшись найти спасение, лежали на голой земле, под дождём, друг на друге (чтобы согреться), навсегда распрощавшись с белым светом.

Десять дней, с утра до ночи, Пирогов и его врачи оперировали. В результате – тысячи спасённых жизней… Ухаживать за ранеными вызвались многие местные жители, простые люди; зачастую это были жёны и дочери защитников Севастополя. Все они торопились хоть чем-то помочь.

Анна Тютчева: «2 ноября. Приехал курьер и привёз более подробные известия о деле 24 октября. Не 5, а 10 тысяч человек выбыло из строя, а может быть, ещё больше. Великие князья пишут, что город переполнен ранеными, что не хватает фельдшеров. Женщины и даже дети в Севастополе ухаживают за ранеными. Женщины своими руками вынимают пули из ран. Совсем маленькие дети под градом пуль носят солдатам пищу»52.

Вскоре Пирогов получил послание от великой княгини Елены Павловны, сообщавшей, что в Севастополь едет группа сестёр милосердия из Крестовоздвиженской общины. Из сообщения статс-секретаря Гофмана он узнаёт, что, помимо сестёр милосердия, в его распоряжение прибудет шестьдесят вдов из Петербургского Вдовьего дома, специально обученных уходу за больными и ранеными. Николай Иванович вздохнул: капля в море, но хоть какая-то реальная помощь…

Главному хирургу и его врачам были выделены верховые лошади для объезда лазаретов и госпиталей. В Дворянском собрании был устроен перевязочный пункт; палаты для раненых размещались в танцевальных залах. А в бильярдной… на бильярдных столах оперировали раненых. И эти условия считались вполне сносными, ведь сюда не долетали снаряды, как, например, случалось в морском или казарменном госпиталях. В одном из этих госпиталей однажды бомба влетела через крышу в комнату, где шла операция, и, разорвавшись в воздухе, оторвала у больного обе руки^53.

* * *

Война – катализатор для новых свершений; она – настоящий скачок в науке, обороне, медицине. Николай Иванович Пирогов не случайно появился в осаждённом Севастополе. Известный хирург прекрасно понимал, что многое из того, что он знал, умел и мог предложить на театре военных действий, в те дни было востребовано как никогда! Его опыт мог в корне изменить уровень оказания медицинской помощи русскому солдату и существенно продвинуть на десятилетия вперёд военно-полевую хирургию. Так и случилось.

Несмотря на то что со времён Бородина прошло почти полстолетия, медицинская помощь на поле боя и эвакуация раненых в русской армии находились в плачевном состоянии. Даже те из раненых, кому была оказана первая помощь, сотнями умирали от тяжёлых осложнений в виде гангрены или сепсиса. Многие, не успев добраться до госпиталя, погибали в пути в грязной телеге или просто под открытым небом. И это при том, что медицина к тому времени заметно шагнула вперёд.

Так, незадолго до Крымской войны, в октябре 1846 года, в Генеральном госпитале штата Массачусетс, в Бостоне, известный американский хирург Джон Уоррен во время операции по удалению опухоли в области шеи впервые применил эфирный наркоз (в качестве обезболивания использовались пары диэтилового эфира). Усыплял пациента зубной врач Уильям Мортон[97]. Когда пациент крепко заснул, Мортон, обращаясь к Уоррену, сказал:

– Мистер Уоррен, приступайте! Больной уже слишком далеко отсюда, чтобы почувствовать боль…

Операция прошла блестяще: пациент ни разу не ойкнул и не пошевелился. Закончив операцию, восхищённый результатом обезболивания Джон Уоррен воскликнул:

– Джентльмены, это не обман!..

Уже в феврале 1847 года первую операцию под эфирным наркозом выполнил Николай Пирогов[98]. Хотя, следует заметить, он не являлся российским первооткрывателем наркоза: к тому времени в Риге успешно оперировал, прибегая к общему обезболиванию, хирург Б. Беренс, а в Москве – Ф. Иноземцев[99]. За год после внедрения в хирургическую практику эфирного наркоза в Российской империи было совершено 690 операций под общим обезболиванием; причём 300 из них выполнил Николай Иванович Пирогов^54.

В хирургии началась новая эра. Вскоре Пирогов начнёт применять эфирный наркоз на Кавказской войне. Известно, например, что в дагестанском селении Салты, где был разбит большой лазарет в виде нескольких медицинских шалашей, столичный хирург выполнил не менее ста операций под наркозом^55.

Но, как показало время, это было только начало. В ноябре 1847 года в далёком Эдинбурге акушер Симпсон в качестве наркоза для обезболивания родов предложил применять хлороформ, усыпление которым оказалось быстрее и эффективнее. Соблазн заключался в другом: для хлороформа, в отличие от эфира, не требовались никакие специальные аппараты. Смочил носовой платок снотворным – и готова маска! Через месяц Пирогов уже оперирует, применяя в качестве усыпления хлороформ. К началу 1849 года, то есть через год, на счету хирурга-новатора уже триста операций с применением этого снотворного^56. Великолепный результат!

А потом был Севастополь.

Крымская кампания изменила весь неспешный к тому времени ход военно-полевой хирургии, взметнув её на недосягаемую высоту. И в немалой степени этому поспособствовал наш великий хирург.

Ампутации… Их при обороне Севастополя было много. Но! Могло быть гораздо больше, если бы не Пирогов и его так называемое «сберегательное лечение».

Главный хирург «Великой армии» Жан-Доминик Ларрей во время Бородинской баталии произвёл не менее двухсот ампутаций. Мастерство хирурга позволяло ему на каждую операцию тратить в среднем не более 4–5 минут: разрез, лигирование сосудов, отпил, ушивание. Впрочем, последнюю манипуляцию зачастую выполняли ассистенты. О страданиях раненых говорить не приходится. Кто-то дико кричал, кто-то, стараясь не показать слабости, скрипел зубами, кто-то (самый тяжёлый) просто молчал: болевой шок проявляется по-разному. Умирали сотнями…

Из воспоминаний наполеоновского войскового врача де ля Флиза: «Невозможно передать того рева, того скрежета зубов, который исторгает у раненых боль от разбитых ядром членов, тех болезненных криков, когда оператор прорезывает покровы члена, рассекает мышцы его, разрубает нервы, пилит кость».

Будучи в Париже, Пирогов повстречал старика Ларрея, который много чего ему рассказал.

– В Бородинском сражении, – говорил негромким голосом Ларрей, – нашим хирургам работы хватило. Они так много ампутировали, что стояли в крови буквально по щиколотку…

Наполеоновский хирург был человеком своего времени. Ларрей не признавал иного способа лечения огнестрельных переломов, как ампутация. Пирогов не стал разочаровывать старика. Но он точно знал, что при надлежащей фиксации костных отломков повреждённую конечность всегда есть шанс спасти.

– Война – это травматическая эпидемия, – всегда повторял Пирогов, обращаясь к коллегам. – Именно поэтому ампутаций никак не избежать. Ампутация – операция не столь мудрёная, сколь трагическая. Если солдат, лишившись конечности, останется жить, как ему, выжившему, после этого вновь влиться в общество? Как безрукий будет землю пахать, а безногий – справляться с хозяйством? Вот и выходит, что руки и ноги ему всегда пригодятся, пусть кривенькие и хроменькие…

Любая война сопровождается большим количеством огнестрельных переломов. На Кавказской войне для фиксации повреждённых конечностей хорошо показали себя плотные крахмальные повязки. Они помогали избегать ампутаций, «максимально сохраняя» конечность. Для иммобилизации (фиксации) костных отломков Пирогов применил эти самые повязки и в Севастополе. Но быстро перешёл с крахмала на гипс. Гипс был прочнее, надёжнее (не растворялся под дождём) и долговечнее. Эти «алебастровые повязки» (именно так называл их Пирогов) позволяли транспортировать раненых на многие десятки вёрст без вреда для раны.

Помните старого знакомого Осман-пашу? Ну, того самого турецкого вице-адмирала, эскадру которого в ноябре 1853 года в ходе Синопского боя уничтожили корабли адмирала Нахимова? Бедолаге досталось тогда крепко. Раненого, его на тонущем фрегате «Аунни-Аллах» до нитки ограбили собственные матросы. И если бы не русский мичман Панютин, доставивший турка на линейный корабль «Императрица Мария», мечтать бы басурману только об одном – о райском саде с 72 девственницами….

Впрочем, над неудачливым пашой можно было бы и посмеяться, угоди он в плен убегавшим наутёк и с поднятыми руками. Однако посмеяться вряд ли получится: главнокомандующий оказался в плену будучи раненым. Так что – достоин уважения. Тем более что у высокопоставленного турка оказалась раздроблена правая нога: ни встать, ни убежать, ни даже спрятаться. Кто знает, не окажись Осман-паша в плену, доживать бы ему свой век безногим. Но случилось – как случилось. В русском госпитале рану пленному промыли и перебинтовали, но ампутировать не стали. Хотя могли бы. Однако турок заупрямился, заявив, будь что будет, но лучше умереть. Помогла крахмальная фиксирующая повязка, к тому времени широко используемая в наших лазаретах.

А ещё повезло Осман-паше с лечащим врачом, доктором Павловским, который находился в постоянной переписке с профессором Императорской медико-хирургической академии, действительным статским советником Ильёй Буяльским. Последний в середине XIX века считался непревзойдённым авторитетом в области хирургии, и его опыт очень пригодился. Осман-паша выздоровел. Правда, после ранения стал сильно прихрамывать. Но всё познаётся в сравнении: лучше быть хромоногим, чем безногим, не правда ли?

После Крымской войны Осман-паша уедет из Одессы на родину, где станет членом турецкого адмиралтейств-совета.

Но вернёмся к Пирогову.

Все новшества этого человека в военно-полевой хирургии трудно переоценить, тем не менее даже они меркнут в сравнении с так называемой сортировкой раненых и больных, введённой им на театре военных действий. И если кому-то слово «сортировка» вдруг покажется слишком скучным, смею заметить: уже за одно это Николая Ивановича Пирогова можно с полным правом называть величайшим военным хирургом.

Статистика любого сражения скупа и бесстрастна: количество убитых (безвозвратные потери) плюс раненые (боевые санитарные потери); причём количество раненых обычно превышает безвозвратные потери как минимум в два раза. Аксиома. (Правда, если речь идёт о наземных военных операциях.) Но изнанка статистики в другом: через сутки-трое фактическое количество погибших неуклонно возрастает за счёт боевых санитарных потерь – то есть умерших из тех самых раненых. Во времена русско-турецких войн и в Крымскую кампанию эти показатели были чудовищны: погибал чуть ли не каждый четвёртый раненый. В основном, конечно, от гангрены и заражения крови.

Но это, если хотите, отдалённые последствия. Потому как больше всего раненых умирало непосредственно на поле боя от обильного кровотечения и болевого шока. Достаточно сказать, что в годы Второй мировой войны от несвоевременного оказания первой медицинской помощи умерли не десятки и не сотни человек – сотни тысяч! Скажу больше: во время боя, в основном, гибли не от точного попадания пули в сердце или в голову – нет! Гибли от кровотечений! И это в условиях вчерашней войны. Что уж говорить о Крымской… Такая вот арифметика.

Что из всего этого следует? Только одно: время для раненого – самое дорогое, что у него может быть. Время – это жизнь! И это – важнейший аз есмь военно-полевой хирургии от Николая Ивановича Пирогова, первым организовавшего сортировку раненых.

Ну а теперь, дабы закрепить сказанное, обратимся к простому примеру. Помещение Дворянского собрания, превращенного в перевязочный пункт. С бастионов несут раненых, их тьма тьмущая. Кто-то стонет, кто-то громко кричит, а кто-то почти не подаёт признаков жизни… Вот санитары вносят на носилках троих раненых. Один, скажем, с пулей в ноге, он дико кричит; другой, раненный в грудь, тихо стонет; ну а третий, с землистым цветом лица и развороченным животом, тоже постанывает, хотя больше молчит. Один из этих несчастных должен оказаться на операционном столе первым, остальные – лягут под нож после.

Вопрос скучающим «всезнайкам»: кого из них будут оперировать первым? Что скажете, друзья? Ну… Долго думаете, господа!..

Для доктора Пирогова этот несложный ребус был проще азбуки, и он бы с ходу потребовал положить на стол второго, и никакого другого! То есть с раной в груди. Потому что время-времечко для этого раненого сейчас дороже копий царя Соломона. Он, второй, умирает. И время его жизни идёт на минуты. Впрочем, как и время третьего, с разорванной печенью и окровавленным желудком. Ведь третий… тоже умирает. И он даже не может кричать. И почти обескровлен. У него болевой шок. А значит… Значит, этого «молчуна»… уже не спасти. Разве что облегчить страдания лишней порцией опиумных капель…

А вот с первым всё по-другому. Он, этот раненый с бастиона, по сути, счастливчик, ибо будет жить. Его рана уже перевязана, но руку, возможно, придётся ампутировать, но немного позже, сразу вслед за вторым. Боль невыносимая; но, если стиснуть зубы, какое-то время можно терпеть. Раз за разом он пробует кричать, но больше для того, чтобы на него обратили внимание. Но в его сторону даже никто не смотрит, все заняты другим. Бесчувственные! А-а-а… А-а-а…

Счастливчик. Но только Пирогов и его коллеги знают, что все эти трое (даже умирающий) – счастливчики: им повезло быстро оказаться в операционной. Потому что десятки других, не менее тяжёлых, до неё просто не дожили. Время-времечко сыграло против тех, других, непопавших на стол к хирургу.

Заслуга Николая Ивановича Пирогова, как уже было сказано, в том, что он ввёл сортировку раненых. Суть сортировки проста: максимально употребить драгоценное время врача для спасения тех, кого ещё можно спасти.

Итак, всех раненых он сортировал на четыре категории.

Первые – безнадежные. Им – обезболивающие капли, священник. К сожалению, больше ничего. По крайней мере, со стороны хирурга, который необходим тем, за жизнь которых можно побороться. В Севастополе этих несчастных отправляли в дом купца Гущина (его называли «мёртвым домом»). И если из уст хирурга слышалось: «В дом Гущина», – это звучало как смертный приговор.

Вторые – неотложные. Этих – срочно на операционный стол. Чуть промедлил – и они пополнят первую категорию. Прооперированных в перевязочном пункте тут же отправляли в казематы Николаевской батареи, двухметровые стены которой и толстый насыпной потолок позволяли обеспечить раненым надлежащий покой и сохранить жизни. Правда, кроме лазарета, в надёжных подвалах этой батареи разместился штаб гарнизона, склады и даже церковь. Скоро там уже не будет хватать места…

Третьи – так называемые отсроченные, то есть те, которые могут повременить с операцией. Для них – хороший уход, тщательное обследование и лечение. Некоторые из этой категории вообще обходились без операции. Нуждавшихся отправляли в тыловые госпитали.

Ну и четвертая категория – легкораненые. Заниматься ими была забота фельдшера, который, как правило, делал квалифицированную перевязку. Многие из этих раненых быстро возвращались в строй.

Кроме того, Пирогов приказал разделять пострадавших с чистыми и грязными (инфицированными) ранами. В Севастополе все гнойные и гангренозные размещались в домах купцов Орловского и уже знакомого нам Гущина.

«В доме Гущина хозяйничал фельдшер Калашников, – пишет В. Порудоминский. – Его называли Хароном – в честь мифического перевозчика, который на своем челне переправляет души в царство мертвых. Зловоние в доме Гущина стояло такое, что иные падали в обморок, еще не дойдя до двери. Говорили, что у Калашникова железные легкие. Не удивлялись – он ведь и в Петербурге из анатомического барака не выходил: следил за порядком, помогал при вскрытиях, готовил скелеты. Привык… Калашников был при Пирогове вернейшим Санчо Пансой. В нем светилась какая-то радость от постоянного общения с Пироговым. Он был предан своему профессору. Не только по службе, но по дружбе служил ему самоотверженно и трогательно. В опустошенном, полуразрушенном Севастополе добывал для Пирогова то бутылочку вина, то кислой капусты, то баранок к чаю. Калашников верил Пирогову свято и жил убежденностью, что вместе с Пироговым приобщается к великому делу»57.

Организованные Пироговым отделения по поиску и эвакуации раненых строго инструктировались: уметь отличать безнадёжных от неотложных и, конечно, от легкораненых. Хотя бы потому, что легкораненые бойцы зачастую могли обойтись своими силами в порядке само– и взаимопомощи. А хватать с поля боя первого попавшегося раненого – преступная халатность! Повторюсь: главное – оказание медицинской помощи тем из нуждающихся, кого ещё можно спасти.

Всё это можно назвать одним ёмким словом: революция в медицине.

И это несмотря на то что революции в военной медицине уже встречались, причём не только у нас – в разных странах и в разное время. Один главный хирург Наполеона Ларрей (ещё тот новатор!) чего стоил. Например, придумал так называемые амбулансы — медицинские фургоны, передвигавшиеся во время сражения между рядами войск. Эти самые амбулансы доставляли лекарей к месту наибольшего скопления раненых. И как вам такое?

Огорчу: тащить врачей в гущу сражения оказалось серьёзной ошибкой французского лейб-хирурга. Во-первых, врач должен лечить и оперировать, и не где придётся – на земле, в грязи или болоте, – а хотя бы в операционной палатке. Он не должен заниматься тем, с чем может справиться простой санитар или фельдшер.

А во-вторых, представьте картинку: едет этот самый ларреевский амбуланс с лекарями и фельдшерами, а по нему из тяжёлой пушки – бац! И ни хирургов, ни фельдшеров – никого. Месиво. А если таких амбулансов будет пять или десять? Да по всем из пушек? Тогда половина раненых наверняка пополнит ряды погибших…

Именно поэтому Пирогов ратовал за другое – за квалифицированную помощь близ поля сражения, а не в гуще боя. Мало того, он же придумал первый «хирургический конвейер». Это ещё больше помогало экономить время.

Представьте: операционная, где три врача с определённым функциями. Они передвигаются цепочкой. Один даёт наркоз; второй – оперирующий хирург, он занимается самой трудной работой; ну а третий – активно ему помогает: останавливает кровотечение, накладывает тугие повязки и пр. Никто не мешает друг другу; отработав на одном столе, переходят к другому. Сейчас подобное обычная практика, но тогда казалось делом поистине фантастическим! В разгар крупного сражения за семь часов на трёх столах можно было сделать до ста ампутаций^58.

И если я назову Николая Ивановича Пирогова гением, это ни на йоту на отразит величину его заслуг перед человечеством. Сколько людских жизней спас этот великий хирург, предоставивший свои новаторские мысли и волшебные руки на благо Отечества! Низкий поклон ему от благодарных потомков…

* * *

Тогда же, в ноябре 1854 года, в осаждённый Севастополь приезжает граф Лев Николаевич Толстой. Поражённый увиденным, он восхищается защитниками морской цитадели.

«Во времена Древней Греции не было столько геройства, – пишет он брату. – …Чудное время! Я благодарю Бога за то, что я видел этих людей и живу в это славное время»59.

В то же время Толстой, как и Пирогов, возмущается бездействием начальства. Ещё находясь в пути, он записывает в дневнике: «2 ноября 1854. Одесса. Со времени десанта англо-французских войск у нас было с ним три дела. Первое, Алминское, 8 сентября, в котором атаковал неприятель и разбил нас; второе дело Липранди 13 сентября, в котором атаковали мы и остались победителями, и третье, ужасное дело Даненберга, в котором снова атаковали мы и снова были разбиты. Дело предательское, возмутительное. 10 и 11 дивизия атаковали левый фланг неприятеля, опрокинули его и заклепали 37 орудий. Тогда неприятель выставил 6 000 штуцеров, только 6 000 против 30 тысяч. И мы отступили, потеряв около 6 000 храбрых. И мы должны были отступить, ибо при половине наших войск по непроходимости дорог не было артиллерии и, Бог знает почему, не было стрелковых батальонов. Ужасное убийство… Я видел стариков, которые плакали навзрыд, молодых, которые клялись убить Даненберга. Великая моральная сила русского народа… В числе бесполезных жертв этого несчастного дела убиты Соймонов и Камстадиус. Про первого говорят, что он был один из немногих честных и мыслящих генералов русской армии…»60

Уже в апреле 1855 года Лев Толстой закончит первую часть своих «Севастопольских рассказов» – «Севастополь в декабре месяце». И не случайно, что самые пронзительные строки этого произведения будут посвящены именно раненым.

Напомню читателю эти строки:

«…Сходите на бастионы, посмотрите защитников Севастополя на самом месте защиты или, лучше, зайдите прямо напротив в этот дом, бывший прежде Севастопольским собранием и у крыльца которого стоят солдаты с носилками, – вы увидите там защитников Севастополя, увидите там ужасные и грустные, великие и забавные, но изумительные, возвышающие душу зрелища.

Вы входите в большую залу Собрания. Только что вы отворили дверь, вид и запах 40 или 50 ампутационных и самых тяжелораненых больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас. Не верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы, – это дурное чувство, – идите вперед, не стыдитесь того, что вы как будто пришли смотреть на страдальцев, не стыдитесь подойти и поговорить с ними: несчастные любят видеть человеческое сочувствующее лицо, любят рассказать про свои страдания и услышать слова любви и участия. Вы проходите по середине постелей и ищете лицо менее строгое и страдающее, к которому вы решитесь подойти, чтобы побеседовать.

– Ты куда ранен? – спрашиваете вы нерешительно и робко у одного старого, исхудалого солдата, который, сидя на койке, следит за вами добродушным взглядом и как будто приглашает подойти к себе. Я говорю: «робко спрашиваете», потому что страдания, кроме глубокого сочувствия, внушают почему-то страх оскорбить и высокое уважение к тому, кто перенес их.

– В ногу, – отвечает солдат; – но в это самое время вы сами замечаете по складкам одеяла, что у него ноги нет выше колена. – Слава Богу теперь, – прибавляет он: – на выписку хочу…

– Как же ты это был ранен?

– На 5-м баксионе, ваше благородие, как первая бандировка была: навел пушку, стал отходить, этаким манером, к другой амбразуре, как он ударит меня по ноге, ровно как в яму оступился. Глядь, а ноги нет.

– Неужели больно не было в эту первую минуту?

– Ничего; только как горячим чем меня пхнули в ногу.

– Ну, а потом?

– И потом ничего; только как кожу натягивать стали, так саднило как будто. Оно первое дело, ваше благородие, не думать много: как не думаешь, оно тебе и ничего. Всё больше оттого, что думает человек…

Вы начинаете понимать защитников Севастополя; вам становится почему-то совестно за самого себя перед этим человеком. Вам хотелось бы сказать ему слишком много, чтобы выразить ему свое сочувствие и удивление; но вы не находите слов или недовольны теми, которые приходят вам в голову, – и вы молча склоняетесь перед этим молчаливым, бессознательным величием и твердостью духа, этой стыдливостью перед собственным достоинством.

– Ну, дай Бог тебе поскорее поправиться, – говорите вы ему и останавливаетесь перед другим больным, который лежит на полу и, как кажется, в нестерпимых страданиях ожидает смерти.

Это белокурый, с пухлым и бледным лицом человек. Он лежит навзничь, закинув назад левую руку, в положении, выражающем жестокое страдание. Сухой открытый рот с трудом выпускает хрипящее дыхание; голубые оловянные глаза закачены кверху, и из-под сбившегося одеяла высунут остаток правой руки, обвернутый бинтами. Тяжелый запах мертвого тела сильнее поражает вас, и пожирающий внутренний жар, проникающий все члены страдальца, проникает как будто и вас.

– Чтò, он без памяти? – спрашиваете вы у женщины, которая идет за вами и ласково, как на родного, смотрит на вас.

– Нет, еще слышит, да уж очень плох, – прибавляет она шёпотом. – Я его нынче чаем поила – что ж, хоть и чужой, всё надо жалость иметь – так уж не пил почти.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваете вы его.

Раненый поворачивает зрачки на ваш голос, но не видит и не понимает вас.

– У сердце гхорить.

Немного далее вы видите старого солдата, который переменяет белье. Лицо и тело его какого-то коричневого цвета и худы, как скелет. Руки у него совсем нет: она вылущена в плече. Он сидит бодро, он поправился; но по мертвому, тусклому взгляду, по ужасной худобе и морщинам лица вы видите, что это существо, уже выстрадавшее лучшую часть своей жизни.

С другой стороны вы увидите на койке страдальческое, бледное-бледное и нежное лицо женщины, на котором играет во всю щеку горячечный румянец.

– Это нашу матроску 5-го числа в ногу задело бомбой, – скажет вам ваша путеводительница: – она мужу на бастион обедать носила.

– Что ж, отрезали?

– Выше колена отрезали.

Теперь, ежели нервы ваши крепки, пройдите в дверь налево: в той комнате делают перевязки и операции. Вы увидите там докторов с окровавленными по локти руками и бледными, угрюмыми физиономиями, занятых около койки, на которой, с открытыми глазами и говоря, как в бреду, бессмысленные, иногда простые и трогательные слова, лежит раненый, под влиянием хлороформа. Доктора заняты отвратительным, но благодетельным делом ампутаций. Вы увидите, как острый кривой нож входит в белое здоровое тело; увидите, как с ужасным, раздирающим криком и проклятиями раненый вдруг приходит в чувство; увидите, как фельдшер бросит в угол отрезанную руку; увидите, как на носилках лежит, в той же комнате, другой раненый и, глядя на операцию товарища, корчится и стонет не столько от физической боли, сколько от моральных страданий ожидания, – увидите ужасные, потрясающие душу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем ее выражении – в крови, в страданиях, в смерти…

Выходя из этого дома страданий, вы непременно испытаете отрадное чувство, полнее вдохнете в себя свежий воздух, почувствуете удовольствие в сознании своего здоровья, но, вместе с тем, в созерцании этих страданий почерпнете сознание своего ничтожества и спокойно, без нерешимости пойдете на бастионы…»61

Несмотря на бездарное командование, тиф, холод, бомбардировки, вражеские вылазки и огромные потери, Севастополь продолжал мужественно обороняться. Ведь защитники отстаивали свою неприступную крепость!..

* * *

15 февраля 1855 года случилось то, что давно должно было случиться: светлейший князь Александр Меншиков Высочайшим указом был снят с должности главнокомандующего сухопутными и морскими силами в Крыму. Хочется выдохнуть: наконец-то!

Но до этого Меншиков-Недодумкин сотворил ещё одну страшную баталию – февральское сражение при Евпатории.

Конец ноября, декабрь и январь прошли в позиционной войне. Хотя некоторые историки этот период Крымской кампании называют по-другому – минной войной: ночные вылазки с обеих сторон и установка мин стали обыденностью. Но главным занятием русских войск и захватчиков стало укрепление позиций.

Из дневника Льва Толстого: «26 ноября. 13 числа была вылазка в неприятельские траншеи, против 3,4 и 5 бастионов. Екатеринбургский полк против 4-го бастиона занял траншеи врасплох, выгнал и перебил неприятеля и отступил с потерею трёх – ранеными… Вылазка с 3-го бастиона была неудачна… О вылазке с 5 бастиона подробностей не знаю…

7 декабря. Из новостей о вылазках вот что справедливо. Вылазок было много, но столько кровопролитных, сколько жестоких… Одна, в конце прошлого месяца, в которой взято три мортиры, пленный французский офицер… и много ружей; другая, в которой лейтенант Титов выходил с двумя горными единорожками и ночью стрелял вдоль их траншей. Говорят, в траншее был стон такой, что слышно было на 3-м и 5-м. Похоже на то, что скоро я отправлюсь. Не могу сказать, желаю я этого или нет»62.

Сама природа, казалось, помогала защитникам отстаивать родную землю. 2 ноября над Балаклавской бухтой промчался страшный ураган, в результате пострадало много британских транспортных судов.

Лев Толстой: «11 ноября. [Севастополь]. Я приехал 7-го… Взять Севастополь нет никакой возможности – в этом убеждён, кажется, и неприятель – по моему мнению, он прикрывает отступление. Буря 2-го ноября выкинула до 30 судов – 1 корабль и 3 парохода»63.

К началу 1855 года Крым оказался буквально нашпигован войсками – как нашими, так и вражескими. Армия Меншикова располагала 7 пехотными и 3 кавалерийскими дивизиями, которые рвались в бой. Император Николай I на все депеши от князя требовал только одного – наступать! Пока враг на российской территории – не давать ему покоя; пусть земля под ногами захватчиков горит ярким пламенем… Меншиков, читая указания из Петербурга, без труда угадывал то, что скрывалось между строк: нужна знатная виктория! Но его, как главнокомандующего, волновало другое; даже не волновало – пугало: а вдруг повторится «инкерманская оказия»? Тогда уж точно, не сносить головы… Однако делать было нечего.

И князь планирует новое сражение, на сей раз – под Евпаторией. Генерал-лейтенанту Хрулёву[100] придаётся почти 19 тысяч войск (36 батальонов пехоты и 6 полков конницы) при 108 полевых орудиях – большая сила, чтобы отвоевать не только город, но и очистить от неприятеля всё побережье Каламитского залива.

А кто же в Евпатории? Ба, знакомые всё лица: Омер-паша со своими головорезами, приплывшие сюда с берегов Дуная. С учётом египетской дивизии – более 30 тысяч. Да тысяча татар-крымчаков. И столько же французов. На рейде шесть пароходов; французский линкор «Henri IV» превращён в береговую батарею. Сам город обнесён земляным валом с широким и глубоким рвом, да ещё городская оборонительная стена… Таким образом, при планировании операции следовало учитывать, что город-крепость придётся брать, идя в лобовую атаку. Хотя старик Суворов обязательно бы добавил: без артиллерии тут не обойтись. (И Кутузов с ним бы согласился.) Часть пушек – по пароходам, чтоб уничтожить корабельную артиллерию; остальные – по крепостным укреплениям. И так – до появления большой бреши (а лучше – нескольких!), в которую вольётся атакующая пехота.

Но бить по пароходам было нечем: те пушки, которыми располагал генерал Хрулёв, отнюдь не отличались дальнобойностью. Зато корабельная артиллерия союзников была во всеоружии, что являлось серьёзным преимуществом противника. Оставалось просто идти напролом. И… помнить о преимуществах неприятеля.

Скажу честно, всё это я изложил, не зная, как на самом деле поступили князь Меншиков и его генералы. И очень надеялся, что на этот раз «стратеги» придумали-таки «что-нибудь позаковыристей». Впрочем, на успех операции надеялся не только я один, но, как оказалось, и генерал Хрулёв. Накануне сражения он приказал оборудовать позиции и возвести полевые укрепления для защиты орудий – тех самых, которые в предстоящем бою будут бить в сторону пушек противника и скоплений вражеской живой силы.

Однако с «заковыркой» вышла незадача. В произошедшее на самом деле не хочется верить. Потому что становится по-настоящему досадно.

А случилось следующее. Ранним утром 5 (17) февраля 1855 года русские войска пошли на штурм. Предварительно ударили лёгкими орудиями. И поначалу всё шло не так уж плохо.

Из доклада генерала Хрулёва: «Действие нашей артиллерии, управляемой полковником Шейдеманом, было чрезвычайно удачно; многие из неприятельских орудий вынуждены были на время прекратить огонь, пять зарядных ящиков, или погребков, были взорваны, в особенности один из взрывов был значителен».

По плану Хрулёва, наступление было организовано тремя колоннами: основной удар наносился по центру, а фланги действовали отвлекающим маневром; штурм начался с левого крыла. Но загвоздка заключалась в том, что противник наперёд знал о нападении на Евпаторию, поэтому был начеку.

Отряд подполковника Панаева выдвинулся к городским стенам, отправив вперёд греческих добровольцев и четыре сотни пеших казаков. Пошли в атаку и отряды генерала Огарёва. И вот идут они себе, идут… Пришли. Ко рву. И очень-таки удивились, что ров этот… заполнен водой. Надо же?! А ведь думали, авось там только ручеёк течёт… Команда: «Лестницы – поперёк рва!»… Что это? Не может быть! Оказывается, лестницы коротки. Потому как воды много… Сунулись в воду: «глыбоко», с ходу не скакнёшь. Пока головы чесали, защитнички – ну эти, турки вперемежку с остальными, – окончательно пришли в себя, и устроили форменную мясорубку в виде огня из всех видов оружия и корабельной артиллерии. Стало не до глубоководного рва – унести бы ноги!

От всего этого, мой дорогой читатель, согласитесь, можно сойти с ума. Генерал Хрулёв (по-видимому, тоже немало удивлённый случившимся) отдал приказ об отходе. А с места бессмысленного сражения уже несут истекающих кровью раненых. Кругом – мёртвые тела и стонущие раненые… Потери: убитых 4 офицера и 164 нижних чинов; раненых – соответственно 38 и 544. За что?! По чьей вине?!

Из дневника Льва Толстого:

«14 февраля. 1855. 5 февраля Хрулев подвел 120 легких орудий на 100 и 300 сажен и открыл огонь по городу. Неприятель отвечал слабо. Батальон греков и Азовского пошел на штурм. Его подпустили в упор и тогда только грянули по нём картечью и батальным огнем из ружей. Потери, как говорят, от 5 до 8 сот человек. Отряд отступил и войска расположились по квартирам».

Князь Меншиков был раздавлен морально и физически. Отправив в Петербург депешу о позорном поражении, оставалось только запить. Но, будучи трезвенником, князь не пил. А потому, убитый горем, просто лежал в сапогах на грязной кровати и бессмысленно глядел в потолок.

Но убит оказался не князь. Сообщение из Крыма явилось смертельной вестью для другого человека.

18 февраля скончался император Николай I.

III

Властителей нельзя судить так, как частных людей. Частный человек живёт с людьми, и потому из него образуется человек; коронованные особы не имеют естественного роста: это тепличные растения…

Сенатор К. Фишер

…Внезапная смерть императора обернулась для всех большой растерянностью. Николай простудился, и близкие к монарху люди это знали. Но никто даже в мыслях не держал, что простое на вид недомогание закончится столь трагически. Подобное уже случалось, и не раз, когда царь чувствовал себя неважно, и даже на день-два оказывался в постели. Но всегда выздоравливал. Мало того, встав после этого на ноги, Николай Павлович чувствовал иногда мощный прилив сил, будто на несколько лет молодел.

В отличие от своего батюшки, тщедушного и низкорослого Павла I, российский император Николай Павлович Романов отличался отменным здоровьем и атлетическим телосложением. Он имел правильные черты лица, и при росте 189 см – широкие плечи и могучую грудь. Даже приближённые сомневались, не носит ли император ради эффектного внешнего вида ватные вкладки под мундиром. Спор разрешил лейб-медик Николая доктор Карелль (сменивший в пятидесятые годы на этом посту Н. Ф. Арендта), обследовавший приболевшего императора.

«Теперь, когда мне пришлось подвергать его перкуссии и аускультации, – писал Карелль, – я убедился, что всё своё, природное…»1

О темпераменте Николая вообще говорить не приходится: об этом прекрасно знала придворная когорта фрейлин, которая после интимного общения с «Дон Кихотом самодержавия» с лёгкой руки последнего выдавалась за князей, графов и просто знатных (пусть и не всегда молодых) вельмож. Ну а об уникальной эротической коллекции живописи, собранной сладострастным монархом, мечтали лучшие галереи мира. Впрочем, это – так, к слову.

Проблемы со здоровьем у Николая Павловича начались вскоре после того, как он присягнул на императорский трон. К приступам мигрени, не дававшим покоя с юности, ещё прибавились сильные боли в темени. В ночь с 9 на 10 ноября 1829 года в одном из залов Зимнего дворца с грохотом рухнула на пол большая китайская фарфоровая ваза. Выйдя на шум, Николай поскользнулся на паркете и упал навзничь. Падение оказалось неудачным: царь сильно ударился головой о стоявший поблизости шкаф, потеряв на какое-то время сознание. Так и лежал на полу, никем не замеченный. Несколько дней, проведённых в постели под наблюдением опытных докторов, помогли восстановиться; правда, не полностью: отныне головные боли беспокоили императора почти постоянно.

Эти боли Николая не только беспокоили – они его смущали. Подражая своему старшему брату Александру Павловичу (почившему императору Александру I), привыкшему ещё со времён наполеоновских войн спать на походной кровати, Николай приучил себя к скромности. Он спал на походной деревянной кровати, которая по сути являлась раскладушкой, а вместо перины ложился на матрас, набитый душистым сеном. Царю нравилось…

И дневника императора от декабря 1822 года: «…Ужинал, лег, кровать ломается, смеялся, спал на полу». На ней же, этой деревянной раскладушке, Царь-Триумфатор умрёт в тот злополучный день 18 февраля 1855 года.

Так вот, о головных болях. Как вспоминала великая княгиня Ольга Николаевна, когда у императора начинались приступы головных болей, в его кабинет ставилась походная кровать, опускались шторы, после чего Николай Павлович ложился, прикрытый только шинелью. При этом никто не смел войти в его кабинет. После того как приступ проходил (обычно длился «12 часов подряд»), «он вновь появлялся, только по его бледности видно было, как он страдал, т. к. жаловаться было не в его характере»2.

Поэтому всё это императора очень раздражало. Вот что по данному поводу писал Модест Корф: «…Государь говорил близким, что болезнь его непременно требовала бы лечь в постель. Но он не ложится единственно вследствие убеждения, что если ляжет раз, то, наверное, уже не встанет»3.

Через несколько лет после ушиба головы случилось очередное происшествие, едва не ставшее для Николая фатальным. В ночь с 25 на 26 августа 1836 года проездом из Пензы в Тамбов недалеко от местечка Чембар[101] на середине горы кучеру не удалось сдержать лошадей, и те понесли. В результате, экипаж опрокинулся набок, а дремавший Николай Павлович вылетел из открытого экипажа и сильно расшибся. Император получил множественные ушибы, при этом оказалась сломана левая ключица. Какое-то время царь лежал на обочине дороги без сознания. Пострадал и сидевший рядом шеф Корпуса жандармов Александр Бенкендорф.

Из записок А. Бенкендорфа: «Коляска опрокинулась с грохотом пушечного выстрела. «Это ничего! – воскликнул император, добавив: – Я чувствую, что у меня переломлено плечо; это хорошо, значит, Бог вразумляет, не надо делать никаких планов, не испросив Его помощи»».

Но больше всех досталось камердинеру, сидевшему вместе с кучером на козлах. Ему-то первому по указанию царя и оказывалась помощь.

Следует заметить, в поездке императора сопровождал его лейб-медик Николай Фёдорович Арендт, но его экипаж отстал на несколько часов. Поэтому перевязку императору сделал уездный доктор Фёдор Фердинандович Цвернер, причём настолько удачно, что дело быстро пошло на поправку. Дабы не обидеть местного лекаря, Николай согласился провести пару недель в уездном училище под наблюдением заботливого Цвернера. И результат не заставил себя ждать: кость срослась вполне благополучно.

А чтобы подданные не волновались долгим отсутствием Государя в столице, они были проинформированы о произошедшем несчастном случае. К тому времени уже сложилась практика издания официальных бюллетеней о заболевании первых лиц государства, подписанных лейб-медиками. Как правило, эти бюллетени вывешивались в Зимнем дворце и публиковались в газетах. Но Николай I был известным противником издания этих бюллетеней, считая, что данная информация должна являться исключительной привилегией петербургского высшего общества.

Так, в октябре 1829 года военный генерал-губернатор получил секретную информацию «О состоянии болезни Государя Императора». Там, в частности, сообщалось, что: «29 октября в 8 часу вечера Его Императорское Величество Государь Император почувствовал озноб, за коим в ночи последовал лихорадочный припадок». По мнению подписавших записку лейб-медиков Рауха и Крейтона, причиной тому послужила «простудная лихорадка, причиненная двукратною простудою»4. А в пояснении говорилось, что данные сведения подлежат «объявлению публике, не припечатывая однако ж в Ведомостях».

Однако о происшествии, случившемся с Государем в поездке, где он сломал ключицу, подданные узнавали из газет, публиковавших бюллетени о ходе его лечения. Сообщалось, что «при перевозке Государя императора оказалось, что ключевая кость переломлена вблизи грудной кости без всяких других повреждений. Перелом сей есть простой и несложный, и к скорому и совершенному выздоровлению Е. И. В. предвидится полная надежда… Лейб-медик Арендт, уездный врач Цвернер. 26 августа 1836 г. в 8 часов пополудни»5.

Однако переписка Николая с приближёнными о своём здоровье носила несколько иной характер. Вот что, например, писал император князю Паскевичу 30 августа 1836 года:

«…Спешу тебя уверить, что перелом ключицы мне никакой боли не причиняет, мучает же лишь одна тугая перевязка, но и к ней начинаю привыкать, впрочем, – ни лихорадки, ни других каких-либо последствий от нашей кувыркколлегии во мне не осталось…»6

По этим же приватным письмам Николая I прослеживается динамика его выздоровления. Вот письмо из Царского Села (от 6 октября 1836 г.): «Прихожу в силы; рука еще слаба и с трудом сижу на лошади; ибо левой рукой не могу править, и на рысях плечу чувствительно». Из письма от 3 ноября 1836 года, где царь рассказывает о больной руке: «еще слаба, и я ею мало владею»7.

Спустя 12 лет (9 октября 1848 года) Николай Павлович вновь травмирует эту же ключицу. Поднимаясь по «крепко навощенной» лестнице Зимнего дворца, он поскользнулся и упал на то же самое плечо. «Ушиб обошелся, однако, без дальнейших последствий, хотя государь и сказывал, что боль от него была в этот раз гораздо чувствительнее, чем тогда, когда он сломал себе ключицу»8, — писал барон Корф.

В начале сентября 1836 года Николай Павлович покинул Чембар и через Тамбов и Рязань прибыл в Москву, откуда благополучно возвратился в Царское Село. В благодарность доктору царь пожаловал ему дорогой перстень стоимостью 2 000 рублей и отблагодарил деньгами – 3 000 рублями серебром. Кроме того, 5 000 рублей Николай пожертвовал в пользу уездной больницы^9.

И всё же Николай Павлович добро никогда не забывал. А потому никак не мог смириться, что его «спаситель» живёт и трудится в какой-то Богом забытой дыре. Через несколько лет «уездный врач г. Чембар, титулярный советник Цвернер» назначается «гофмедиком к Высочайшему двору, сверх штата, с назначением его в дежурство при Высочайшем дворе, с прочими медиками»10.

И в этом – весь император Николай I…

* * *

Мало кто задумывался, что рядом с Августейшими особами всегда присутствовали лица, принадлежавшие к некой неприкасаемой касте. Нет, речь не о фаворитах, камергерах, фрейлинах или камер-юнкерах. Мы будем говорить о лейб-медиках[102].

Здоровье монарха – достояние государства. Плох Государь или немощен – и государству одни несчастья; здоров, весел и счастлив – и подданные сытые и богатые. Именно поэтому ещё со времён Московского царства за состоянием здоровья Государя тщательно следили. А чтобы оберегать от хворей, одних опричников да малют скуратовых было явно маловато: требовались грамотные профессионалы-лекари, которых было раз-два и обчёлся. Так, повитухи да костоправы; опять же – зубодёры.

К слову, Пётр Великий рвал зубы собственноручно – и себе, и другим. Хрясь «козьей ножкой» коренной у боярина – тот и в обморок. А Петру только дай посмеяться:

– Штоф водки ему за мой счёт, пусть оклемается!..

Потом были Марта Скавронская (Екатерина I), Анна Иоанновна, Елизавета Петровна, Екатерина Великая… Женщина – не мужчина: доверится не каждому. И если рассказать что-то можно, то как… показать? Ладно бы, когда зуб болит или горло. Но если живот или рёбра? А что как пониже? Те же роды… То-то. А ведь ещё и детишки; их много вокруг Трона рождалось – здоровых и хворых, весёлых и угрюмых… Взрослый что-то и перетерпит, но слёзы из глаз дитяти – будто кинжал у сердца.

Настоящий штат придворных лекарей имелся у Екатерины II. Известно, что в первом «Адрес-календаре» (1765 г.) в номенклатуре придворных медицинских должностей упомянуты лейб-медики (Иван Шиллинг, Карл Крузе), лейб-хирурги (Вилим Фусадие, Иван Реслейн), гоф-хирурги (Христофор Паульсон, Христиан Ульрих, Иоган Бек, Христиан Баумгарт, Иоган Лидерс) и придворный аптекарь. В 1770-х годах к ним добавили «придворных докторов» (Карл Эйлер, Георг Кирнер) и медиков, находящихся «при Его Императорском Высочестве» Павле Петровиче (лейб-хирург Иван Бек, доктор Шулинус, гоф-медик Фридерик Аламан). При Александре I в номенклатуру должностей были включены «акушер» (Николай Сутгоф), «зубной лекарь» (Коньяр) и «камер-хирург» (Иван Эйборт); в 1821 году появляется «лейб-окулист» (Йозеф Райнери).

С образованием Министерства Императорского двора (1826 г.) в данную номенклатуру включаются лекари «для пользования больных придворного ведомства». В середине 1830-х годов появляются должности «почетных лейб-медиков» и почетных «лейб-хирургов»; чуть позднее туда же включают «почетного дантиста»11.

После кончины Екатерины Великой российский Трон наследовал её законный сын – Павел Петрович (Павел I). С появлением нового монарха в России многое изменилось. За четыре с небольшим года своего правления Павел Петрович уволил из армии 7 фельдмаршалов, более 300 генералов, почти 2 000 высших офицеров; около 12 000 чиновников и военных было выслано в Сибирь. Но оставил в неприкосновенности штат придворных лекарей. Уже это характеризует императора Павла не как «солдафона-полудурка», а достаточно умного человека. Ничего удивительного, что семью Павла I продолжали пользовать лекари его почившей матушки – лейб-медики Джон Сэмюэль Роджерсон (личный доктор императрицы), Иван Леонтьевич Блок (один из докторов Павла I), Иван Фёдорович Бек, лейб-хирург Леблен.

Но самым известным из лейб-медиков Павла I был Иван Фёдорович Рюль (1768–1846). Родом из Лифляндии (Латвии); был доктором медицины и хирургии. Начинал службу судовым врачом на Балтийском флоте. В 1794 году был назначен полковым врачом лейб-гвардии Преображенского полка. В марте 1798 года император назначил его младшим гоф-хирургом, а в 1802 году – гоф-хирургом (придворным хирургом). В 1804 году Рюль становится лейб-медиком при Дворе императрицы Марии Фёдоровны (императрицы). В 1805–1806 гг. участвовал в войнах и сражениях, в частности – при Аустерлице. В 1810 г. Александр I пожаловал Ивана Фёдоровича Рюля высокой должностью лейб-хирурга, а ещё через три года – лейб-медика.

О преданности лейб-медика Рюля, наверное, может служить тот факт, что после убийства Павла заговорщиками в Михайловском замке (в ночь с 11 на 12 марта 1801 года) его не привлекали для приведения в порядок растерзанного тела монарха. И это понятно, ведь «бедному-бедному Павлу» заговорщики проломили висок, изуродовали лицо, выбили из орбиты глазное яблоко; изо рта императора вываливался язык. Лицо пришлось срочно гримировать белилами; шею прикрыли шарфом, на голову надвинули треуголку. На всё про всё ушло почти 30 часов.

В этом помогали лейб-медики Бек, Роджерсон и Виллие; потом им на помощь пришли придворные доктора Грив и Сутгоф (последний – лекарь императрицы Елизаветы Алексеевны). «На подхвате» работали гоф-хирурги Орлай и Филиппов, а также придворный аптекарский помощник Польман[103]. Лишь после этого тело почившего «от апоплексического удара» императора Павла выставили на обозрение публике…

* * *

Конечно, многое в карьере лейб-медиков зависело от их профессионализма. Но зачастую будущность врача напрямую зависела от капризного случая. Так, например, случилось с придворным доктором императоров Павла I и Александра I шотландцем Яковом Виллие (1768–1854).

Выпускник медицинского факультета Эдинбургского университета, доктор медицины Виллие после окончания учебы поехал искать счастья в Россию. Только там, в далёкой Московии, как считал этот тщеславный сын пастора, можно было быстро сделать карьеру и стать богатым. И Виллие не ошибся. В 1790 году молодой лекарь пересёк границу Российской империи.

Прослужив в должности лекаря Елецкого пехотного полка пять лет, шотландец получил первое повышение – должность штаб-лекаря. В период Польской кампании (1793–1794 гг.) Виллие заметил генерал Суворов, у которого лекарь спас раненного в позвоночник адъютанта. Будучи хорошим хирургом, он извлёк пулю из поясничного позвонка, высверлив её трепаном.

Но по-настоящему известным при Императорском дворе имя Виллие стало после случая с датским посланником графом Бломом. Ещё будучи наследником престола, Павел Петрович с семьёй путешествовал по Европе (под именем графа Северного) и в Париже останавливался у датского посланника. Когда датчанин был в Петербурге, у него случился приступ непроходимости мочи. Павел обратился за помощью к своим лейб-медикам. Однако те только разводили руками, предлагая вскрыть мочевой пузырь. Не растерялся лишь Виллие, который взялся пробужировать[104] у больного мочеиспускательный канал (введя серебряный катетер с проволокой) и, по-видимому, спас бедолагу от неминуемой смерти. Когда Павлу доложили об успешной операции, тот был в восторге и лично поблагодарил искусного хирурга. Яков Виллие был определён на должность гоф-хирурга с производством в надворные советники. А потом предложил лекарю сопровождать его в поездке в Москву и Казань.

Положение лекаря при Дворе существенно укрепилось после успешной ларинготомии, произведённой статс-секретарю графу Павлу Кутайсову. Виллие искусно вскрыл у придворного нарыв в горле, за что в марте 1799 года был пожалован должностью лейб-хирурга при Императорском дворе; тогда же он стал домашним врачом наследника – великого князя Александра Павловича (будущего Александра I).

На эту тему есть интересная байка Николая Греча[105]. Суть её такова. Заболел фаворит императора Павла, граф Кутайсов[106]. Все знатные лекари бегали вокруг него, не зная, что делать; по ночам же рядом с графом дежурили полковые медики.

А дальше Греч пишет следующее: «Виллие явился в свою очередь и за ужином порядочно выпил даровой мадеры, сел в кресло у постели и заснул. Среди ночи сильное храпение разбудило его. Он подошёл к больному и видит, что тот задыхается; не думая долго, он вынул ланцет и царап по нарыву. Гной брызнул из раны; больной мгновенно почувствовал облегчение и пришёл в себя…»12

Ещё через год Медицинская коллегия «за искусство и знание во врачебной науке и оказание в пользовании болезней отличных успехов» утвердит Виллие в звании доктора медицины и хирургии.

Так что нет ничего удивительного в том, что именно Яков Виллие подпишет злополучное заключение о смерти Павла I, зафиксировав «апоплексический удар». «Король умер – да здравствует король!»…

В 1803 году доктор Виллие стал медицинским инспектором по гвардии, участвовал в военных походах. Когда в 1805 году армия Александра I была разбита под Аустерлицем, военный лекарь ночевал в доме под одной крышей с императором. И на то была причина: Александра на нервной почве буквально трясло, бедолага то и дело бегал «по нужде». Однако не потерявший хладнокровия доктор нашёл у казаков охраны полбутылки красного вина, накапал туда несколько капель опия, после чего «целебный коктейль» предложил монарху. Тот отхлебнул и… заснул сладким сном.

В 1808 году Яков Виллие будет назначен управляющим медицинской экспедицией Военного департамента, президентом Медико-хирургической академии. К началу Отечественной войны 1812 года – станет директором Медицинского департамента при Военном министерстве.

Будучи с русской армией в Париже, именно Виллие диагностирует в горле умирающей императрицы Жозефины «злокачественную жабу». Помочь бедняжке уже никто не сможет, и она скончается…

* * *

Однако у врачей успех рука об руку с трагедией. В злополучный день Бородинской битвы в профессиональной деятельности Якова Виллие произошёл один неприятный эпизод. Был тяжело ранен князь Багратион. Первым доктором, осмотревшим командующего 2-й Западной армией, был лекарь Литовского полка Яков Говоров.

Говоров металлическим зондом исследовал глубину и ширину раны, произведя раненому первую перевязку. Однако во время этой манипуляции лекарю не удалось добиться главного: распознать перелом. Решив, что рана пулевая, военный доктор наложил «простую повязку» и назначил консервативную терапию. На самом деле Багратион был «ранен в переднюю часть… берцовой кости черепком чиненого ядра»13, то есть осколком.

Ошибку полкового лекаря наверняка должны были заметить более именитые доктора. Но этого не случилось. Врачом, который повторно обследовал Багратиона, был главный медицинский инспектор, или начальник медицинской службы русской армии, Яков Васильевич Виллие. Главный лекарь осмотрел князя уже в развозном госпитале, располагавшемся в санитарных палатках в районе Псарёвского леса, куда в коляске был доставлен раненый.

В прифронтовом госпитале творилось несусветное. Офицер Ольферьев, сопровождавший Багратиона, позже писал своей сестре: «…Легче пробыть шесть часов в бою, нежели шесть минут на перевязочном пункте. Кругом лужи крови, то красной теплой, то черной и уже застывающей. Тысячи стонов подымаются к небу. Лекари работают, сбросив сюртуки, подвязав передники и засучив рукава до локтей»14.

Ещё при первом осмотре Яков Говоров определил, что рана была «сопряжена с повреждением берцовой кости». А что же Виллие? Он повторно прозондировал рану и, расширив её, сумел извлечь небольшой отломок кости. Налицо имел место огнестрельный оскольчатый перелом. Однако, судя по всему, даже такой именитый эксперт, как Яков Виллие, отнёсся к ранению князя несколько поверхностно: чиновник от медицины принял точку зрения Говорова, предположив, что маленькая рана, скорее всего, была произведена пулей, но никак не осколком гранаты или ядра. О том, что глубоко в тканях мог застрять металлический осколок, Якову Васильевичу почему-то даже не пришло в голову. Видимо, именно поэтому он распорядился лекарю Говорову отправляться обратно в полк, а Багратиону разрешил (наверное, по просьбе самого генерала) уехать на лечение в Москву. После этого Яков Виллие спешно вернулся к исполнению своих обязанностей в воюющей армии, а князя Багратиона он больше не видел и не осматривал.

Чем закончился такой поверхностный осмотр для самого Багратиона – общеизвестно. Хотя любая война списывает самые невосполнимые потери. Списали и эту…

Ещё об одном громком инциденте, связанном якобы с врачебной некомпетентностью. 19 октября 1860 года скончалась супруга Николая I вдовствующая императрица Александра Фёдоровна; 5 ноября тело было предано земле в Петропавловском соборе. После кончины мужа вдова долго болела, тем не менее после её смерти появились слухи, будто во всём виноват её лечащий врач Фёдор Карелль.

Так, фрейлина Мария Фредерикс[107] писала: «По вскрытии тела оказалось, что Императрица Александра Федоровна вовсе не страдала болезнью сердца и легких, как предполагали, – эти органы были совершенно невредимы, – но большая кишка была найдена совсем в плохом состоянии. Несчастный доктор Карель пришел в отчаяние от этой грубой ошибки; она положилась всецело на него, так как пользовавший перед ним Императрицу доктор Мандт постоянно утверждал, что у Ее Величества страдание кишок и что ее периодические биения сердца были только нервным явлением. Поступивший после кончины Николая Павловича к его августейшей вдове лейб-медик Карель стал ее пользовать исключительно от сердца и легких. Карель сейчас же после этого добровольно удалился, его честная, добрая душа не могла перенести такого для него удара; он уехал за границу, где прожил несколько лет, углубившись в науку. Когда Карель возвратился в Петербург, Император Александр II пригласил его опять к себе, в качестве личного, постоянного врача»15.

В связи с тем, что императрица Александра Фёдоровна указала в завещании, чтобы её тело после смерти было вскрыто «ради науки», было проведено патологоанатомическое исследование. Вскрытие тела провели в Александровском дворце Царского Села 21 октября 1860 года.

Из протокола вскрытия: «Патологоанатомическое распознавание: сухожильные пятна на сердце суть останков давно бывшего воспаления околосердечной сумки (Pericarditis). Зернистая печень есть болезнь, существовавшая уже с давнего времени. Непосредственная причина смерти: изнеможение вследствие катарра слизистой оболочки желудка и тонких кишок и начинавшегося застойного процесса в толстых кишках»16. Протокол подписали: профессор практической анатомии В. Л. Грубер, лечащий врач императрицы лейб-медик Ф. Я. Карелль, лейб-медик М. А. Маркус и министр Императорского двора В. Ф. Адлерберг[108].

Однако случившееся не повлияло на выполнение пунктов завещания императрицы, в соответствии с которым лейб-медику Кареллю были переданы «часы с синею эмалью и бриллиантовой цепочкой»17.

C’est la vie…

* * *

У Николая I тоже были свои придворные врачи. И это понятно, куда без лекарей, если, ещё будучи ребёнком, он, как и все дети, чем только не болел.

Родившийся 26 июня 1796 года в Царскосельском дворце, Николай был девятым ребёнком в семье великого князя Павла Петровича и его супруги – Марии Фёдоровны. Через несколько месяцев после рождения «внука Николеньки» скончается его великая бабка – императрица Екатерина II. Но появившегося на свет внука она увидит в тот же день, после чего напишет: «Голос у него бас и кричит он удивительно, длиною он аршин без двух вершков (61 см), а руки немного менее моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом»18.

Его воспитателем был курляндец генерал-майор Матвей Ламсдорф (Ламздорф) – человек твёрдый и бескомпромиссный, который с Августейшим мальцом особо не церемонился, наставляя тумаками и казарменной бранью (иногда дело доходило до шомполов!).

Вспоминая о тех днях, Николай писал в своих записках в 1831 году: «Граф Ламздорф умел вселить в нас одно чувство – страх, и такой страх и уверение в его всемогущество, что лицо матушки было для нас второе в степени важности понятий. Сей порядок лишил нас совершенно счастия сыновнего доверия к родительнице, к которой допущаемы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор… Граф Ламздорф и другие, ему подражая, употребляли строгость с запальчивостью, которая отнимала у нас и чувство вины своей, оставляя одну досаду за грубое обращение, а часто и незаслуженное. Одним словом, страх и искание, как избегнуть от наказания, более всего занимали мой ум. В учении видел я одно принуждение и учился без охоты. Меня часто, и, я думаю, без причины, обвиняли в лености и рассеянности, и нередко граф Ламздорф меня наказывал тростником весьма больно среди самых уроков».

Только грозный граф не на того напал! Николай был настойчив и упрям, а личную свободу ценил больше всего на свете. Потому и учился не ахти. Писать по-русски он начал только в пятнадцать, но с таким ошибками, что домашние не знали, то ли краснеть, то ли смеяться – словом, весь в почившую бабушку Екатерину. Зато по-французски тараторил, как на родном, впрочем, как и по-английски; ещё знал немецкий и польский.

О детских болезнях Николая Павловича говорить не станем, хотя более серьёзные упомянуть стоит. Известно, например, что у наследника с юношеских лет имели место головокружения и «приливы крови» к голове. Неважно было и с вестибулярным аппаратом (страдал морской болезнью и плохо переносил езду по ухабистым дорогам). В детстве его беспокоили «желчь и глисты», а ещё страдал «кашлем и запором».

Следует заметить, «бабушка Екатерина» оказалась права: на фоне «измельчавшего» вконец за последний век рода Романовых Николай Павлович выглядел достойным наследником своего тщедушного папеньки Павла I, в лице которого проявились «вырожденческие» германские гены. Спору нет, пруссаки постарались! Пётр Великий мог гордиться древней славянской кровью, подаренной ему предками. Зато в послепетровскую эпоху «окно в Европу», прорубленное именитым реформатором, оставило по себе заметный след, оказавшись лазейкой появления на российском престоле полубольных немецких отпрысков. Сначала там очутился Пётр II – сын царевича Алексея Петровича и принцессы Софии-Шарлотты Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Затем право на царствование востребовал несчастный Иоанн VI – сын Анны Леопольдовны (племянницы Анны Иоанновны) и принца Антона Ульриха Брауншвейг-Беверн-Люнебургского.

Когда же династию продолжил Пётр III (сын второй дочери Петра I Анны от герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского), славянские гены оказались под угрозой. Ничего удивительного, что наследники Павла I от германской принцессы Софии Марии Доротеи Августы Луизы Вюртембергской без всякого преувеличения являлись немцами с примесью русской крови.

Так вот, о Николае Павловиче. Его няней являлась англичанка Е. Лайон; зато остальные – исключительно немцы: гувернантка Анна Шарлотта Юлиана Адлерберг, воспитательница Шарлотта Карловна Ливен, две камер-юнгферы, две камер-медхен, домашний медик, зубной врач…[109]

В зрелом возрасте императора стали мучить жестокие приступы подагры[110] и боли в спине. Скорее всего, Николай страдал остеохондрозом вследствие возрастных изменений в межпозвонковых хрящах.

Вот что по этому поводу вспоминала фрейлина императрицы Анна Тютчева: «7 декабря [1854 г.]. Сегодня утром я была в Арсенале, когда прошёл император. Он подошел ко мне и спросил, почему вид у меня больной. Я ответила, что у меня болит спина. «У меня тоже, – сказал он, – для лечения я растираю себе спину льдом и советую вам делать то же»»19.

Маркиз де Кюстин писал о русском монархе:

«Лишь изредка проблески доброты смягчают повелительный взгляд властелина, и тогда выражение приветливости выявляет вдруг природную красоту его античной головы… У императора Николая греческий профиль, высокий, но несколько вдавленный лоб, прямой и правильной формы нос, очень красивый рот, благородное, овальное, несколько продолговатое лицо, военный и скорее немецкий, чем славянский, вид. Его походка, его манера держать себя непринужденно внушительны. Он всегда уверен, что привлекает к себе общие взоры и никогда ни на минуту не забывает, что на него все смотрят… Внимательно приглядываясь к красивому облику этого человека, от воли коего зависит жизнь стольких людей, я с невольным сожалением заметил, что он не может улыбаться одновременно глазами и ртом. Это свидетельствует о постоянном его страхе и заставляет сожалеть о тех оттенках естественной грации, которыми все восхищались в менее, быть может, правильном, но более приятном лице его брата, императора Александра. Внешность последнего была очаровательна, хоть и не лишена некоторой фальши, внешность Николая – более прямолинейная, но обычное выражение строгости придает ей иногда суровый и непреклонный вид…»

С юношеских лет домашним врачом Николая Павловича был Василий Петрович (Арчибальд-Вильямс) Крейтон (Крайтон, 1791–1863), который был назначен на должность в мае 1816 года; с декабря 1825 года – лечащий врач императора (вплоть до 1837 года).

После окончания медицинского факультета Эдинбургского университета доктор медицины Крейтон практиковался в лондонских госпиталях; в 1810 году перешёл на русскую службу. По приказу Александра I обследовал Кавказские Минеральные воды (1811 г.); участвовал в локализации эпидемии чумы на Кавказе (1813 г.). Служил в Рижском военно-сухопутном госпитале; одно время занимал должность главного врача этого госпиталя. Во время освободительного похода русских войск был военным врачом и даже участвовал «в деле против неприятеля под местечком Фер-Шампенуаз и под городом Парижем». В Париже был назначен главным врачом военно-временных госпиталей. В 1815 году служил полковым врачом лейб-гвардии Преображенского полка, а потом – старшим доктором Гвардейской кавалерии.

В 1822 году наследник Николай Павлович, «желая вознаградить находящегося при нем доктора коллежского советника Крейтона, за оказанные им Их Высочествам особенные услуги в течение пяти лет, как здесь, так и в бывших вояжах за границею», просил Александра I пожаловать его в лейб-медики^1920. Однако в должности шотландцу… было отказано: так как при Высочайшем дворе вместо положенных по штату четырёх лейб-медиков по списку состояло аж пятнадцать «и сверх того в должности лейб-медиков два».

Крейтону ничего не оставалось, как… жениться. И он связывает себя узами брака не абы с кем, а с некой Софией Николаевной. И всё бы ничего, если не знать девичью фамилию избранницы – Сутгоф. Да-да, девушка оказалась дочерью действительного статского советника Николая Мартыновича Сутгофа (1765–1836), лейб-медика и придворного акушера, то есть одного из влиятельнейших людей империи. Хотя не следует скидывать со счетов, что у Крейтона имелся ещё влиятельный дядюшка – семейный врач Александра I (с 1804 по 1819 гг.) Александр Крейтон.

К Василию Крейтону Николай был очень привязан. Достаточно сказать, что с ним он начинал свой каждый день и с ним же, пожелав спокойно ночи, заканчивал, отходя ко сну. Не говоря уж о многочисленных совместных командировках доктора с великим князем, а потом и императором. По крайней мере, это записано в дневниках самого Николая Павловича.

О степени близости лейб-медика и его Августейшего пациента можно только догадываться. Известно, например, что такие же отношения имели место между наследником престола (будущего Александра II) и его личным доктором Енохиным, с которым тот пил утренний кофе. А дальше легенда гласит, что по восшествии на престол Александра II Енохин не явился поутру к чаепитию. Государю это не понравилось:

– А где Енохин? – спросил он.

– В прихожей, Ваше Величество, дожидается… – ответил секретарь.

– Как? – удивился Александр. – Позвать его сюда!

Когда лейб-медик предстал под царские очи, император спросил:

– Зачем же ты, голубчик, не велел о себе доложить?

– Не смел, Ваше Величество, – ответил Ерохин. – Ведь я имел счастие каждое утро пить кофе с цесаревичем, но к Государю моему без приказания явиться не смею…

Александр от такого ответа был в восторге! Ничего удивительного, что с тех пор чаепития (вернее – кофепития) возобновились…

Ещё одним лечащим врачом Николая I был военный хирург Николай Фёдорович Арендт (1786–1859). В ноябре 1829 года он благополучно излечил у императора пневмонию (воспаление лёгких), после чего получил должность лейб-медика. Но больше известен был тем, что облегчал страдания раненного на дуэли А. С. Пушкина.

Кроме двух названных, домашними врачами Николая I были уже известные нам Мартин (Мартын Мартынович) Мандт (1800–1858) и его ученик, сопровождавший императора в поездках, Филипп Яковлевич Карелль (1806–1886). Последний изначально был приближён ко Двору как личный врач императрицы Александры Фёдоровны (супруги Николая I).

От этих людей зависело не только здоровье, но порой и жизнь царственных особ…

IV

…Самодержавною рукой

Он смело сеял просвещенье,

Не презирал страны родной:

Он знал ее предназначенье.

То академик, то герой,

То мореплаватель, то плотник,

Он всеобъемлющей душой

На троне вечный был работник…

А. С. Пушкин

Царь скончался от «Евпатории в лёгких».

А. Герцен

…Николай Павлович Романов всегда отличался силой и умом. Возможно, именно поэтому российскому императору во всём сопутствовала удача. Впрочем, как считал сам монарх, таким и должен быть настоящий Триумфатор!

Когда убили отца Николая, императора Павла I, ему не было и пяти. Отец и малолетний сын почти не общались: вечно занятому монарху было не до сюсюканий со своими младшими детьми. Однако последний день Павла Петровича Николай запомнит навсегда.

Вечером 11 марта 1801 года Павел неожиданно сам пришёл к «Николаше» пожелать тому спокойной ночи. Мальчику такое внимание со стороны строгого батюшки сильно обрадовало. Они разговорились. В какой-то момент юнец осмелел настолько, что задал отцу, как ему тогда показалось, достаточно взрослый вопрос:

– Папа, почему тебя все называют Павлом Первым?

Отец удивлённо посмотрел на своего маленького сына и охотно ответил:

– Потому, дорогой, что до меня ни в Московском государстве, ни в Российской империи не было ни одного Государя с именем Павел. Вот и выходит, что я – Павел Первый.

– Тогда получается, – зарделся Николаша, – когда я вырасту, то стану Николаем Первым?

– Конечно, – подтвердил Павел и добавил: – Если вступишь на престол…

Больше Николай отца не видел. Но тот последний с ним разговор помнил.

А ещё через какое-то время на его письменном столе воспитатель заметил новый толстый фолиант. Книга называлась «Комментарии» Юлия Цезаря…

Крымская война явилась для Николая I стилетом в сердце: любое движение только ухудшало ситуацию. Вот и в Севастополе: любая военная операция, направленная на перелом в свою пользу, лишь ухудшала положение – город истекал кровью…

С утра 12 февраля 1855 года император отправился в Инженерное училище: там, как ему доложили, не по чину повёл себя комендант генерал Фельдман. Досталось всем, особенно виновнику, но настроение, и без того плохое, было вконец испорчено. А по возвращении в Зимний дворец императора поджидало ужасное известие о поражении русской армии под Евпаторией, в результате которого погибли многие солдаты и лучшие боевые офицеры… Царь в подавленном состоянии меряет шагами дворцовый паркет. «Сколько смертей, сколько жизней пожертвовано даром!..» – неустанно повторяет он.

А что дальше? Именно этот вопрос не даёт Николаю покоя. Ведь эти жертвы будут только расти и расти! И самое страшное – даром. Даром! Но почему? По-че-му?! Выходит, лишь потому, что его внешняя (да и внутренняя – тоже!) политика все тридцать лет правления не стоила и гроша?! И вот это-то по-настоящему убивало.

Он был болен уже с начала месяца: преследовали кашель и лихорадка; а ещё проснулись простреливающие боли в спине… противно ныло в области печени… После известий из Крыма к физическим мучениям прибавились психологические. Теперь Николай почти не спит. Его ночные «прогулки» по скрипучему дубовому паркету стали регулярными.

Туда-сюда, туда-сюда…

Так, наверное, боясь рокового рассвета, ходят смертники в камере Шлиссельбургской крепости в ночь перед казнью… Каховский, Рылеев, Пестель… Нет-нет, этих забыть!..

Туда-сюда, туда-сюда…

Ночь перед казнью… Интересно, какие переживания терзали перед смертью несчастного Луи Капета? Наверняка так же бродил по грязной камере из угла в угол… Чем его последние часы отличались от его, Николая, истязательных ночных бодрствований?

Туда-сюда, туда-сюда…

Даже если лечь и задремать – будет не легче, а ещё хуже: те мертвецы из Севастополя – они уже приходили и что-то настойчиво требовали. Чего же они хотели? Кажется… да-да, вернуть им жизни – много жизней. Как же я вам их верну, помнится, спросил, он. Как отнял, сказали, так и верни!..

Обычно от подобного (а теперь это снилось постоянно) он сначала сильно вздрагивал и лишь потом просыпался. В холодном, липком поту и с дикими глазами. Кошмары – это пытка для провинившегося. На этот раз этим провинившимся был ОН – Помазанник Божий, обрекший умирать своих подданных ни за понюх табака. Даром! Вот ведь дурак!

Николай вскакивает: кто здесь?! Кто крикнул ему это непростительное слово – дурак?! Никого. Он один. Один на один с собою. Значит, сам себя назвал, как и следовало назвать: дурак! Потому что профуфыкал Босфор!

В сердце вновь защемило, появилась лёгкая одышка. Босфор – это пилюля от сердца. Потому что позволяет в мыслях вернуться назад – к тем благодатным дням, когда он был Триумфатором. И всё же Босфор – это лекарство, при приёме которого возникают признаки передозировки: сначала сердце отпускает, а потом сжимает так, что в глазах темнеет… Босфор – это утраченные возможности; то, что он когда-то безвозвратно потерял. Признайся же, признайся, что тебя сегодня унижают и топчут. И хоть бы кто – самые ненавистные: османы, «лягушатники» и эти торгаши. А всё потому, что ты… что ты – давно Не-Триумфатор. Теперь Вы, Ваше Величество, просто никому не нужный изгой, способный только на одно – посылать своих солдат на бессмысленную бойню…

В тот день, когда императору Николаю сообщили о «евпаторийской конфузии», монарх передал ведение государственных дел наследнику – великому князю Александру Николаевичу.

– Теперь вся надежда на тебя, Саша, – скажет Николай сыну и прикроет глаза.

Было не по себе. Отныне он навсегда – Не-Триумфатор.

* * *

Николай Павлович умирать не собирался. Все знали, что у него «железное здоровье», и выкладывать широкой публике подробности царского недомогания было запрещено. Правда, до поры до времени.

Тем не менее, что бы ни говорили, но «тёмные, неясные слухи» о серьёзной болезни императора стали ходить по Петербургу ещё с начала Великого поста, то есть с первых чисел февраля. По крайней мере, об этом упоминали многие современники – в том числе лекарь лейб-гвардейского Семёновского полка Ильинский. Но это, что называется, просочившаяся информация для посторонних. Свои же, родственники и придворные, знали больше, а потому… лишь перешёптывались. И, если судить по дневниковым записям фрейлины Двора г-жи Тютчевой, даже ничего не записывали в свои записные книжки. Например, в дневнике той же Анны Тютчевой встречаем перерыв в записях с 29 декабря 1854 года до 19 января 1855-го. То есть в те самые дни записи отсутствуют. Следовательно, подобная тишина могла свидетельствовать только об одном: Императорский двор находился в большой тревоге.

Немного хронологии. Болезнь монарха началась 27 января 1855 года. Об этом нам говорят дневники Л. Дубельта, П. Киселёва, Д. Милютина. Однако при своём аскетическом образе жизни Николай почти не обращает внимания на первые признаки заболевания и продолжает жить и работать в своём обычном ритме трудоголика.

Из воспоминаний графа Павла Киселева[111]:

«31 генваря, при моем докладе, Государь изволил мне сказать с обыкновенною Его приветливостию: «Ты ведь не забудешь, что нынче понедельник и что мы обедаем вместе». Я отвечал, что простудился и опасаюсь быть неприятным гостем для Императрицы. На что Государь возразил: «Я тоже кашлею, жена с нами обедать не будет, и мы вдвоем будем кашлить и сморкаться». Так и последовало, стол был накрыт в комнате Её Величества, которую застал я на канапе и которая в сей день оставалась на диете, т. е. без обеда. Государь кашлял изредка и жаловался на спинную боль, но был покоен и даже весел, что в последние месяцы в Гатчине и Петербурге я не всегда имел утешение видеть – напротив, он утомлялся и сколько не желал преодолевать душевное беспокойство – оно выражалось на лице его более, чем в речах, который при рассказе о самых горестных событиях заключались одним обычным возгласом: «Твори Бог волю Свою»…

Я, возвратясь домой, почувствовал лихорадочный припадок – остался у себя и по совету доктора Мыновскаго не выходил 15 дней из дома»1.

Свидетельство директора Императорской канцелярии Владимира Панаева[112]:

«Поставленный в такое тяжкое положение, как ни старался Его Величество превозмочь себя, скрывать внутреннее свое терзание, оно стало обнаруживаться мрачностью взора, бледностью, даже каким-то потемнением прекрасного лица его и худобою всего тела. При таком состоянии его здоровья малейшая простуда могла развернуть в нем болезнь опасную. Так и случилось. Не желая отказать гр. Клейнмихелю в просьбе быть посаженым отцом у дочери его, государь поехал на свадьбу, несмотря на сильный мороз, надев красный конногвардейский мундир с лосиными панталонами и шелковые чулки… Этот вечер был началом его болезни: он простудился. Возвратясь, ни на что не жаловался, но ночь провел без сна, стараясь объяснить это Гримму (камердинеру) не болезнью, но неловким положением в постели и простынею, которая под ним часто скидывалась и не давала спать; другую и третью ночь провел тоже беспокойно, но продолжал выезжать. Ни в городе, ни даже при дворе не обращали внимания на болезнь государя; говорили, что он простудился, нездоров, но не лежит… Государь не изъявлял опасения насчет своего здоровья, потому ли только, что в самом деле не подозревал никакой опасности, или же, вероятнее, и для того, чтобы не тревожить любезных своих подданных. По сей последней причине он запретил печатать бюллетени о болезни его. Сия болезнь продолжалась с разными изменениями от последних чисел генваря до 9-го февраля»2.

Граф Киселёв: Государь на другой день, т. е. во вторник 1-го февраля, почувствовал усиление гриппа, не выходил из своего кабинета и спал в течение дня. В среду пошёл к Императрице и выехал в санях к великим княгиням и к больному военному министру. В четверг наперекор докторов своих Манда и Карелля поехал в Михайловский манеж – дабы, как отзывался, проститься с маршевым гвардейским батальоном – при сем случае, когда медики упрашивали Государя не выезжать и посвятить этот день на аккуратное лечение. Он (как утверждают) отвечал им: советуя мне не выезжать, вы исполняете свою обязанность, позвольте же и мне исполнить ту, которая лежит на мне. Это был обычный Его ответ на подобные приглашения: покуда на ногах каждый должен выполнять свою обязанность, а я более других.

По возвращении Государь почувствовал лихорадочной припадок – в ночь или на другой день, т. е. в пятницу он жаловался на тупую боль в боку. Доктора должны обратить внимание на печень, говорил Государь, – тут мой недуг. И затем кашлял и с трудом освобождался от мокрот. Орлов[113], к которому Карелль приезжал ежедневно, говорил мне 10-го числа, что у Государя грипп очень сильный, но что опасности нет»3.

Все эти дни доктор Карелль, несомненно, был возмущён поведением Государя.

– Ваше Величество, в русской армии нет ни одного врача, – говорил он, – который позволил бы солдату выписаться из госпиталя в таком состоянии, в каком Вы находитесь! Да ещё при морозе двадцать три градуса! Вам противопоказано выходить в такую стужу, это недопустимо!..

Но Николай, проигнорировав советы «милейшего медикуса», побывал и в манеже, и по городу ездил, где ему вздумается. Всё это закончилось очень печально.

Киселёв: «15-го, при моем выезде я желал видеть кн. Долгорукова и Орлова, дабы узнать о состоянии здоровья Его Величества, ибо с воскресенья Государь докладов уже не принимал и лежал в постели. Оба мне сказали, что болезнь серьёзная, но что прямой или положительной опасности.

В четверг, 17 февраля, я поехал во Дворец, дабы от камердинера узнать о состоянии Его Величества. Ответ был довольно тёмный: Государь очень жалуется на боль в боку, худо почивал – много кашлял, а теперь успокоился»4.

Как видим, государь император Николай Павлович пациентом был никудышным: непослушным и своенравным. Мнение докторов для него являлось не более чем информацией к размышлению. Всё остальное он решал исключительно сам. И, кто знает, отлежись царь-батюшка недельку на походной кроватке, всё закончилось бы не так трагично. Но закончилось – как закончилось.

Итак, почувствовав так называемую продрому, то есть начальные признаки заболевания (и, скорее всего, это действительно был грипп), Николай не обращает на эти самые признаки никакого внимания. 31-го января он уже кашлял и чувствовал боли в спине; 2-го февраля появилось некое стеснение в груди и одышка (последнее было особо опасно). Два дня царь находится дома, не покидая своего кабинета. Однако 4-го числа, махнув рукой на рекомендации лейб-медикусов, он посещает смотр маршевого гвардейского батальона. Как результат – значительное ухудшение в виде повышения температуры и болей в боку; кашель уже почти постоянный. Всё это вынудило императора в течение четырёх дней (5–8 февраля) не покидать стен Зимнего дворца: он часто ложился, соблюдал диету и прочие предписания докторов.

Ничего удивительного, что уже 9-го числа Николай чувствует себя чуть ли не здоровым и совершает роковой шаг – отправляется на проводы гвардейских батальонов, отправлявшихся в Крым, на войну. 10-го тоже на ногах, выезжает из дворца в город. Вечером того же дня – появление подагрических болей и «лихорадки» (повышение температуры). Утром 11-го доктору Кареллю удаётся убедить Николая не вставать с постели и не посещать церковную службу. Царь соглашается в надежде, что уже завтра ему полегчает.

Но не полегчало. С 12-го февраля начинается развёрнутая картина пневмонии (воспаления лёгких): на фоне выраженной слабости появились приступы лихорадочного жара с ознобом. Частил пульс, при кашле возникали «боли в боку». Вскоре врачи проаскультировали (прослушали) выраженные хрипы в нижней доле правого лёгкого: то были явные признаки нижнедолевой пневмонии. Больше император с постели уже не поднимался. Последующие дни лихорадка и озноб стали бесконтрольными. Жить императору оставалось не так много…

* * *

Так, мы что-то пропустили. Предлагаю ещё раз пробежаться по хронологии болезни. Январь – начало; потом – постепенное ухудшение, связанное, прежде всего, с нарушением больным постельного режима. Когда 11-го числа Николай всё-таки «отлежался», назавтра ему действительно полегчало. И он, как мы помним, с утра даже отправился в Инженерное училище разбираться с комендантом – генералом Фельдманом. А по возвращении… Да, именно в тот день в Зимний дворец пришло ужасное известие о поражении русской армии под Евпаторией. Вот тогда-то Николай, будучи в подавленном состоянии, больше не выходит из кабинета…

Теперь проследим, что о болезни императора Николая I нам в эти дни сообщает камер-фурьерский журнал[114]:

«Суббота, 5 февраля. Сего числа Его Величество почувствовал себя несовершенно здоровым. Прогуливаться не выходил.

Воскресенье, 6 февраля. Поутру Е. В. по несовершенному здоровью прогуливаться и принимать с докладами никого не изволил.

Понедельник, 7 февраля. Первая неделя Великого поста. Во всю неделю кушанье для Е. В. приготовлялось постное. Поутру Е. В. прогуливаться не выходил и принимать никого не изволил. В 12 часов Е. В. в нижнем своем кабинете изволил смотреть ратников вновь формируемого Государственного ополчения, а после принимал с докладом…

Вторник, 8 февраля. Поутру Е. В. прогуливаться не выходил… От 45 минут 12-го часа Е. В. принимал с докладом… Е. В. в большом аванзале изволил смотреть и назначать в полки рекрут.

Среда, 9 февраля. Поутру Е. В. прогуливаться не выходил… 30 минут 10-го часа был у Е. В. с докладом вел. князь Константин Николаевич. Половина 11-го часа Е. В., Гос. – Цесаревич с Гос. – Цесаревною и вел. князьями… в Золотой гостиной комнате изволили слушать Утреню и часы, совершаемые духовником Бажановым[115]; служба окончилась в 20 минут 12-го часа. 5 минут 1-го часа их Величества, Гос. – Цесаревич, Гос. – Цесаревна с вел. князьями… выход имели в малую церковь и слушали божественную литургию, совершаемую духовником Бажановым. Служба кончилась в 5 минут 2-го часа. По окончании литургии Е. В. принимал… и после с Гос. – Цесаревичем изволил иметь выезд в Михайловский манеж осматривать войско и возвратился в 2 часа. В 4 часа Е. В. принимал… за обеденным столом их Величества кушали внизу в почивальне вел. княгини Ольги Николаевны.

Четверг, 10 февраля. Поутру Е. В. прогуливаться выходить не изволил. 20-ть минут 11-го часа имел приезд к их Величествам вел. князь Константин Николаевич с вел. княгинею Александрою Иосифовною и был у Е. В. с докладом. 45 минут 11 – го часа Е. В., Гос. – Цесаревич с Гос. – Цесаревною и вел. князьями… в Золотой Гостиной комнате изволили слушать Утреню и часы, совершаемые духовником Бажановым; служба кончилась 35 минут 12-го часа. От 40 минут 12-го часа Е. В. принимал с докладом… Половина 2-го часа Е. В. с Гос. – Цесаревичем изволил иметь выезд в Михайловский манеж осматривать войска и возвратился 35 минут 3-го часа. За обеденным столом Их Величества кушали в Малиновой комнате ЕЕ Величества.

Пятница, 11 февраля. Е. В. по пробуждении чувствовал себя слабым и потому изволил приказать послать к отцу духовнику и сказать, что он по несовершенному здоровью слушать утреню и часы не может, но постарается быть к преждеосвященной литургии.

По причине лихорадки Е. В. в церкви быть не мог и вечером.

Суббота, 12 февраля. С 12 февраля Е. В. с докладами г. г. министров принимать не изволил, но отсылал дела к Е. В. Государю-Цесаревичу. От 11 часов были у Е. В. на посещении граф Орлов и министр двора граф Адлерберг.

Воскресенье, 13 февраля. Е. В. заболел 10 февраля лихорадкой, которая 11-го числа повторилась. Ночью на 13-е число было мало сна. Лихорадка менее. Голова свободнее. Е. В. выхода к литургии иметь не изволил.

Понедельник, 14 февраля. Е. В. ночью на 14-е число февраля мало спал, лихорадка почти перестала. Голова свободнее. Е. В. выхода к литургии иметь не соизволил.

Вторник, 15 февраля. Е. В. провел ночь на 15-е февраля не много лучше, хотя вчера волнение было. Пульс сегодня удовлетворителен. Кашель, извержение мокроты не сильное.

Среда, 16 февраля. Вчера после лихорадочного движения, сопровождаемого с ревматической болью под правым плечом, Е. В. в эту ночь спал, но не так спокойно. Голова не болит, извержение мокроты свободно, лихорадки нет»5.

Что мы видим? С первых чисел февраля болезнь императора постепенно прогрессировала, с периодическими периодами улучшения. Потом у Николая в состоянии здоровья наступила некоторая стабилизация, он явно пошёл на поправку.

Однако, начиная с 13-го числа, налицо изменения в клинической картине: на первый план выступают психоэмоциональные изменения в виде душевных терзаний, нарушений со стороны сна и поведения. Ещё 12-го февраля монарх посещает Инженерное училище, а уже 13-го не выходит к литургии. Почти оправившийся от гриппа Николай Павлович переживает духовно-нравственный перелом (если хотите – кризис), чем очень смущает своё окружение. Двор в страхе за здоровье Государя, которому то лучше, то хуже. Все перешёптываются, но даже врачи не могут сказать что-либо определённое. В любом случае, после 12-го февраля никакой речи о стабилизации в состоянии здоровья императора речь уже не идёт. Во взгляде каждого единственный вопрос: сможет ли Николай Павлович выбраться из цепких лап страшного недуга?..

* * *

Послушаем фрейлину Императорского двора Анну Тютчеву:

«19 февраля [1855 г.]. 17 февраля я по своему обыкновению к 9 часам утра спустилась к цесаревне… Я ее застала очень озабоченной – император неделю как болен гриппом, не представлявшим вначале никаких серьезных симптомов; но, чувствуя себя уже нездоровым, он вопреки совету доктора Мандта настоял на том, чтобы поехать в манеж произвести смотр полку, отъезжавшему на войну, и проститься с ним. Мандт сказал ему: «Ваше величество, мой долг предупредить Вас, что Вы очень сильно рискуете, подвергая себя холоду в том состоянии, в каком находятся ваши легкие». «Дорогой Мандт, – возразил государь, – вы исполнили ваш долг, предупредив меня, а я исполню свой и прощусь с этими доблестными солдатами, которые уезжают, чтобы защищать нас».

Он отправился в манеж и, вернувшись оттуда, слег. До сих пор болезнь государя держали в тайне. До 17-го даже петербургское общество ничего о ней не знало, а во дворце ею были мало обеспокоены, считая лишь легким нездоровьем. Поэтому беспокойство великой княгини удивило меня. Она мне сказала, что уже накануне Мандт объявил положение императора серьезным. В эту минуту вошел цесаревич и сказал великой княгине, что доктор Каррель сильно встревожен, Мандт же, наоборот, не допускает непосредственной опасности. «Тем не менее, – добавил великий князь, – нужно будет позаботиться об опубликовании бюллетеней, чтобы публика была осведомлена о положении…»

В ту минуту, когда я пишу эти строки, с тех пор прошло только два дня, но мне кажется, что за эти два дня рухнул мир – столько важных и страшных событий произошло за этот короткий срок. 17-го, вернувшись с обеда у моих родителей, я пошла переодеться к вечеру у цесаревны; но пробило 10 часов, никто меня не позвал, и я спустилась в дежурную комнату, чтобы узнать в чем дело. Камеристка сказала мне, что состояние здоровья императора, по-видимому, ухудшилось, что цесаревна, вернувшись от него, удалилась в свой кабинет и что великая княгиня Мария Николаевна, которая проводит ночь при отце, каждый час присылает бюллетени о здоровье императора.

Я отправилась к Александре Долгорукой. M-elles Фредерикс и Гудович, только что вернувшиеся от императрицы, сказали нам, что они издали слышали, как Мандт говорил о поднимающейся подагре, о воспалении в легком. Эти дамы были чрезвычайно встревожены и умоляли нас пойти к цесаревне, чтобы получить точные сведения. Никто ничего не знал, а может быть, никто не смел высказывать вслух своих мыслей или своих опасений по поводу происходящего. Видны были только смущенные и объятые ужасом лица. Александра и я вторично спустились в дежурную комнату, где нам сказали, что цесаревну только что вызвали к императору… Вошел цесаревич со смертельно бледным и изменившимся лицом. Он пожал нам руку, сказал: «Дела плохи» – и быстро удалился. Убедившись, что ничего больше мы не узнаем, мы поднялись наверх. Мария Фредерикс получила более подробные сведения в дежурной комнате императрицы. Подагра поднималась, паралич легких был неминуем. Императрица робко предложила императору причаститься. Он ответил, что причастится, когда ему будет лучше и он в состоянии будет принять святые тайны стоя. Императрица не решилась настаивать, чтобы не встревожить его. Она стала читать возле него «Отче наш», и, когда она произнесла слова: «Да будет воля твоя», он горячо сказал: «Всегда, всегда».

Ночь уже была поздняя, но тревога не давала нам спать… Вернувшись к себе, я нашла записку от графини Антонины Блудовой, писавшей цесаревне от имени своего отца о необходимости немедленно распорядиться служить во всех церквах молебны, чтобы народ был оповещен об опасности, угрожающей жизни императора…

Было часа два или три ночи, но во дворце никто уже не спал. В коридорах, на лестницах – всюду встречались лица испуганные, встревоженные, расстроенные, люди куда-то бежали, куда-то бросались, не зная в сущности куда и зачем. Шепотом передавали друг другу страшную весть, старались заглушить шум своих шагов, и эта безмолвная тревога в мрачной полутьме дворца, слабо освещенного немногими стенными лампами, еще усиливала впечатление испытываемого ужаса.

Умирающий император лежал в своем маленьком кабинете в нижнем этаже дворца. Большой вестибюль со сводами рядом с его комнатами был полон придворными: статс-дамы и фрейлины, высокие чины двора, министры, генералы, адъютанты ходили взад и вперед или стояли группами, безмолвные и убитые, словно тени, движущиеся в полумраке этого обширного помещения… Ежеминутно из комнаты умирающего нам сообщали новые подробности. Несколько лиц из самых близких к императрице, чаще всего Мария Фредерикс, ходили взад и вперед из вестибюля в дежурную комнату, где находились врачи и дежурные и через которую беспрестанно проходили члены императорской семьи. От них мы были осведомлены с часа на час о том, что происходило…

Вся семья теснилась у его изголовья, но он сказал: «Теперь мне нужно остаться одному, чтобы подготовиться к последней минуте. Я вас позову, когда наступит время».

Семья удалилась в соседнюю комнату. При умирающем императоре остались только императрица, цесаревич и Мандт. Император настоятельно просил императрицу отдохнуть, хотя бы ненадолго… Императрица прилегла на кушетке в соседней комнате. Часов в пять приехала великая княгиня Елена Павловна, которую вызвали из Михайловского дворца… Страдания усиливались, но ясность и сознание духа ни на минуту не покидали умирающего. Он позвал к своему изголовью князя Орлова, графа Адлерберга и князя Василия Долгорукова, чтобы проститься с ними, велел позвать несколько гренадеров и поручил им передать его прощальный привет их товарищам. Цесаревичу он поручил проститься за него с гвардией, со всей армией, и особенно с геройскими защитниками Севастополя. «Скажи им, что я и там буду продолжать молиться за них, что я всегда старался работать на благо им. В тех случаях, где это мне не удалось, это случилось не от недостатка доброй воли, а от недостатка знания и умения. Я прошу их простить меня». В пять часов он сам продиктовал депешу в Москву, в которой сообщал, что умирает, и прощался со своей старой столицей. В стране не знали даже, что он болен…

Длинная ночь уже приходила к концу, когда приехал курьер из Севастополя – Меншиков-сын. Об этом еще доложили императору, который сказал: «Эти вещи меня уже не касаются. Пусть он передаст депеши моему сыну». В то время как мы шаг за шагом следили за драмой этой ночи агонии, я вдруг увидела, что в вестибюле появилась несчастная Нелидова. Трудно передать выражение ужаса и глубокого отчаяния, отразившихся в ее растерянных глазах и в красивых чертах, застывших и белых, как мрамор… Никогда она не пользовалась своим положением ради честолюбия или тщеславия, и скромностью своего поведения она умела затушевать милость, из которой другая создала бы себе печальную славу…

Ночь кончалась. Бледный свет петербургского зимнего утра понемногу проникал в вестибюль, в котором мы находились. Приток народа и волнение все возрастали около комнаты, где император в тяжелых страданиях, но в полной ясности ума боролся с надвигавшейся на него смертью. Наступил паралич легких, и, по мере того как он усиливался, дыхание становилось более стесненным и более хриплым. Император спросил Мандта: «Долго ли еще продлится эта отвратительная музыка?» Затем он прибавил: «Если это начало конца, это очень тяжело. Я не думал, что так трудно умирать». В 8 часов пришел Бажанов и стал читать отходную. Император со вниманием слушал и все время крестился. Когда Бажанов благословил его, осенив крестом, он сказал: «Мне кажется, я никогда не делал зла сознательно». Он сделал знак Бажанову тем же крестом благословить императрицу и цесаревича. До самого последнего вздоха он был озабочен тем, чтобы выказать им свою нежность. После причастия он сказал: «Господи, прими меня с миром» и, указывая на императрицу, сказал Бажанову: «Поручаю ее вам», и ей самой: «Ты всегда была моим ангелом-хранителем с того мгновения, когда я увидел тебя в первый раз и до этой последней минуты». Во время агонии он держал еще в своих руках руки супруги и сына и, уже не будучи в состоянии говорить, прощался с ними взглядом. Императрица держалась с изумительным спокойствием и стойкостью до той минуты, когда собственными руками закрыла ему глаза. В десять часов нам сказали, что император потерял способность речи. До тех пор он говорил голосом твердым и громким и с полной ясностью ума…»6

Граф Киселёв: «На другой день, т. е. в пятницу, я послал во Дворец за бюллетенем – мне привезли копию под № 3-м, который изумил меня и растревожил; я немедленно отправился во Дворец, где в нижнем коридоре и впереди – в камердинерской – нашел многих генералов и флигель-адъютантов, а также несколько военных и гражданских сановников.

Здесь мне объявлено, что Государь находится в безнадежном состоянии, что он исповедовался и приобщился. Призывал всех детей и внуков, прощался с Императрицею, выговорил Ей и прочим членам своего Семейства утешительные слова, простился с прислугою своею и некоторыми лицами, которые тут находились и наконец, последний и тихий вздох отделил душу от тленного тела.

Государь 65 миллионов людей скончался смиренно, без страданья, сохранив в последние минуты все силы душевные и все упования христианина»7.

В десять утра 18-го февраля Николай утратил сознание.

Вот что вспоминал цесаревич о последних минутах своего отца: «Мандт пришёл за мной. Государь спросил Бажанова. Причастился при нас всех. Голова совсем свежая. Удушье. Сильные мучения. Прощается со всеми… держу руку. Жал её. К концу чувствуется холод. В четверть первого всё кончено».

Император Николай I скончался…

Анна Тютчева: «Император скончался, по-видимому, в ту минуту, когда завершалась обедня. Выйдя из церкви, я вернулась в вестибюль, где уже толпился народ. Генерал-адъютант Огарев вышел из комнат императора и сказал: «Все кончено». Наступила жуткая тишина, прерываемая глухими рыданиями. Двери из императорских покоев распахнулись, и нам сказали, что мы можем подойти к покойному и проститься с ним. Толпа бросилась в. комнату умершего императора. Это был антресоль нижнего этажа, довольно низкий, очень просто обставленный, который император предпочитал занимать в последние годы своей жизни во избежание высоких лестниц, так как его парадные покои были на самом верху, над покоями императрицы. Император лежал поперек комнаты на очень простой железной кровати. Голова покоилась на зеленой кожаной подушке, а вместо одеяла на нем лежала солдатская шинель. Казалось, что смерть настигла его среди лишений военного лагеря, а не в роскоши пышного дворца. Все, что окружало его, дышало самой строгой простотой, начиная от обстановки и кончая дырявыми туфлями у подножия кровати. Руки были скрещены на груди, лицо обвязано белой повязкой. В эту минуту, когда смерть возвратила мягкость прекрасным чертам его лица, которые за последнее время так сильно изменились благодаря страданиям, подтачивавшим императора и преждевременно сокрушившим его, – в эту минуту его лицо было красоты поистине сверхъестественной. Черты казались высеченными из белого мрамора, тем не менее сохранился еще остаток жизни в очертаниях рта, глаз и лба, в том неземном выражении покоя и завершенности… Я поцеловала руки императора, еще теплые и влажные, и не ушла, а встала около стены у изголовья и оставалась тут, пока проходила толпа, прощаясь с покойником. Я долго, долго смотрела на него, не сводя глаз, словно прикованная тайной, которую излучало это красивое и спокойное лицо, и с грустью оторвалась от этого созерцания»8.

Если вы заметили, в воспоминаниях Анны Тютчевой промелькнуло имя фрейлины Нелидовой. Обойти столь одиозную, на мой взгляд, фигуру было бы несправедливо. Во-первых, эта женщина сыграла в жизни Императора-Триумфатора далеко не последнюю роль; а во-вторых, мне хотелось бы кое-что пояснить читателю, пусть даже если он эпоху «блистательного века» знает как свою собственную.

Дело в том, что Нелидовых в приватном окружении Романовых было как минимум две. А если вещи называть своими именами, то у Павла I, а позже и у его сына, ставшего императором Николаем I, – так вот, у обоих монархов в определённый период их правления имелась прочная любовная связь с одной из фрейлин Нелидовых. Другое дело, что это были совсем разные лица, хотя и близкие родственницы.

Любовница Павла Петровича – это камер-фрейлина Екатерина Ивановна Нелидова (1758–1839), одна из первых выпускниц Смольного института благородных девиц. В 1776 году была назначена фрейлиной к великой княгине Наталье Алексеевне (первой жене Павла), а после её смерти – к великой княгине Марии Фёдоровне. Следует заметить, любовницей Павла Петровича Нелидова стала с одобрения его второй супруги. По словам императора, с Катенькой его соединяла лишь «дружба священная и нежная, но невинная и чистая». Кто знает, быть может, так оно и было на самом деле, однако данный факт не мешал фаворитке влиять на некоторые решения монарха даже после их размолвки. Известно, например, что именно Екатерине Ивановне удалось убедить императора сохранить для Империи орден Святого Георгия Победоносца. Как писал великий князь Николай Михайлович, Нелидова «не имея твёрдых политических убеждений и государственного ума и оставаясь всегда восторженно-сентиментальной институткой, руководилась обыкновенно нравственными и сердечными мотивами».

Тем не менее дворцовые интриги сделали своё дело: после появления в жизни Павла более молодой и чувственной фаворитки Анны Лопухиной, Нелидова удалилась в Смольный монастырь, а потом – в эстляндский замок Лоде, где проживала её подруга, графиня Н. Буксгевден. После трагической смерти Павла I она вернулась в Петербург, навсегда оставшись преданной вдовствующей императрице Марии Фёдоровне, помогая в управлении воспитательными учреждениями. Свой век Нелидова доживала в Смольном, где и скончалась в возрасте 82 лет.

Ну а та, о которой упоминает Тютчева, это Варвара Аркадьевна Нелидова (1814–1897): тоже камер-фрейлина, тайная фаворитка Николая I и вероятная мать его троих внебрачных сыновей. Варвара Нелидова являлась племянницей Екатерины Нелидовой. В 1830 году она, как и её тётушка, закончила Смольный институт благородных девиц.

Характеризуя эту женщину, Анна Тютчева писала: «…Скромная и почти суровая по сравнению с другими придворными. Она тщательно скрывала милость, которую обыкновенно выставляют напоказ женщины, пользующиеся положением, подобным ее. Причиной ее падения не было ни тщеславие, ни корыстолюбие, ни честолюбие, она была увлечена чувством искренним, хотя и греховным, и никто даже из тех, кто осуждал ее, не мог отказать ей в уважении…»

А вот что писал о Нелидовой барон Гримм: «Несмотря на трех детей, которыми она одарила государя, ее лицо сохранило полный блеск молодости. Черты ее, строго правильные, позволяли справедливо и основательно соревноваться с красивейшими женщинами во всей России.

Она не была блистательной красавицей вроде Монтеспан… скорее напоминала собой непреодолимую строгую красоту Ментенон. Подобно Ментенон, сумевшей пленить сердце Людовика XIV, Нелидова пленила Николая не только своей красотой, но и умом. Она умела управлять своим повелителем с тактом, свойственным только женщине. Делая вид, что во всем покоряется, всегда умела направить его на путь, который, по ее мнению, был лучшим… Она могла бы злоупотреблять своим влиянием по части интриг и кумовства, но была далека от этого… и никогда не старалась выставляться на вид, не окружала себя призраками и ореолом власти; ей хорошо был известен гордый и подозрительный характер государя»9.

Варвара Нелидова прожила долгую жизнь (застала царствование Николая II), умерев в 83-летнем возрасте. Похоронена на кладбище Сергиевой Приморской пустыни (в Стрельне).

* * *

Продолжим. Итак, в соответствии с записью в камер-фурьерском журнале, император Николай I скончался «в 20 минут 1 часа пополудни 18 февраля». Камердинеры обмыли тело и положили его на кровать в кабинете. Потом барон Клодт снял с лица усопшего монарха слепок, а художник Гау исполнил портрет…

19 февраля «в девять часов пополудни» было проведено бальзамирование тела. Первое бальзамирование (будет ещё повторное) проводилось без вскрытия трупа[116]. Его провели прозекторы Медико-хирургической академии В. Грубер и Г. Шульц в присутствии министра Императорского двора В. Адлерберга. Протокол подписали «доктор Ф. Карелль, лейб-хирург И. Енохин, лейб-медик М. Мандт, лейб-медик Э. Рейнгольд, лейб-медик М. Маркус».

Фрейлина Анна Тютчева:

«20 февраля. Сегодня была обедня в маленькой церкви и читались молитвы о даровании победы. В час состоялась панихида в комнате, где лежит покойный император. Тело уже набальзамировано, и лицо его страшно изменилось. Он сам сделал все распоряжения на случай своей смерти и… пожелал также, чтобы тело его стояло в одной из зал нижнего этажа, чтобы не омрачать грустными воспоминаниями покоев императрицы. Он запретил затягивать черным залу, где он будет стоять, а также церковь в крепости и потребовал, чтобы тело его было выставлено для прощания в течение только трех недель, вместо шести, как это было принято раньше, чтобы дать возможность приехать из отдаленных мест поклониться праху покойного государя. Траур тоже должен быть ограничен шестью неделями»10.

18 февраля 1855 года (в день смерти императора[117]) в «Санкт-Петербургских полицейских ведомостях» появляется так называемый «Бюллетень № 1» о состоянии здоровья Николая I: «17 февраля 1855 г. Болезнь Его Императорского Величества началась лёгким гриппом; с 10-го февраля, при слабых подагрических припадках, обнаружилась лихорадка. Вчера, с появлением страдания в правом легком, лихорадка была довольно сильна. Ночь Его Величество провел без сна. Сегодня лихорадка несколько слабее и извержение легочной мокроты свободнее».

Вслед за первым появляются ещё три «Официальных бюллетеня».

«Бюллетень № 2»: «17 февраля в 11 часов вечера. Лихорадка Его Величества к вечеру усилилась. Отделение мокроты из нижней доли поражённого правого лёгкого сделалось труднее».

«Бюллетень № 3»: «18 февраля в 4 часа пополуночи. Затруднительное отделение мокроты, коим страдал вчера Государь Император, усилилось, что доказывает ослабевающую деятельность лёгких и делает состояние Его Величества весьма опасным».

«Бюллетень № 4»: «18 февраля в 9 часа пополуночи. Угрожающее Его Величеству параличное состояние лёгких продолжается и вместе с тем происходящая от того опасность. Государь Император сего числа, в 3 ½ часа пополуночи, изволил исповедаться и причаститься Святых Тайн, в полном присутствии духа»11.

Подписи под бюллетенями лейб-медиков Енохина, Карелля и Мандта.

Анна Тютчева: «21 февраля. Сегодня утром я присутствовала на панихиде совершенно больная. Пришлось закрыть лицо государю. Говорят, что оно сильно распухло. Бальзамирование произведено неудачно, и тело начинает разлагаться. Запах был очень ощутителен. Императрица-мать в залу не входила, она присутствовала на панихиде в соседней комнате. Вернувшись к себе, я застала там Лизу Карамзину, Ольгу Смирнову и Антонину Блудову. Эта последняя сказала мне, что необходимо уговорить государя немедленно опубликовать подробности смерти императора Николая, так как в народе уже ходит множество слухов, волнующих массы и могущих повести к беспорядкам. Все поражены внезапностью смерти, весть о которой разразилась как бомба, как удар молнии, тогда как не было помещено ни одного бюллетеня о болезни императора и об опасности, угрожавшей его жизни. Недовольны тем, что тело выставлено в такой маленькой зале, что публике нет к нему доступа. Уже распространяется слух, что тело портится и что пришлось его закрыть. Говорят об отравлении, уверяют, что партия, враждебная войне, хотела отделаться от императора, обвиняют Мандта, которому давно не доверяют, – одним словом, тысячи нелепых слухов, какие часто возникают в моменты неожиданных кризисов, – слухов, которым верят массы, всегда жадные до всего необычайного и страшного. Для них все представляется возможным, кроме того, что действительно есть»12.

Как видим, бальзамирование оказалось неудачным: тело императора покрылось пятнами, несколько вздулось. Всё это стало основанием для различных слухов. После проведенного консилиума, с санкции Александра II, лейб-медиком И. Енохиным была проведена повторная консервация под руководством профессора кафедры анатомии Харьковского университета П. Нарановича.

Тело было погружено на 6 часов в ванну, содержавшую тёплый крепкий раствор углекислой соды. После этого в сосуды была введена смесь скипидара, мёда и воска, предварительно подкрашенная киноварью (для артерий) и венецианской ярью с индиго (для вен). После этого труп на несколько часов был помещён в ванну с водой, подкисленной серной кислотой^13.

* * *

Неудачное бальзамирование монарха всегда чревато серьёзными последствиями.

Участник прощания с покойным в Петропавловском соборе А. Эвальд вспоминал (1895 г.): «Несмотря на то что лицо его в гробу было прикрыто сложенной в несколько раз кисеей, видно было, что оно покрыто большими тёмными пятнами, которые произошли вследствие не совсем удачной бальзамировки»14.

Именно посмертные изменения тела почившего императора вызвали разные толки и слухи о неестественности смерти монарха[118]. Но версия об отравлении Николая почти превратилась в неопровержимый факт после выхода в 1914 году в журнале «Голос минувшего» статьи дипломата А. Пеликана, в которой содержатся воспоминания его деда, Венцеслава Пеликана, в момент кончины Николая I занимавшего пост директора медицинского департамента военного министерства и президента медико-хирургической академии. Свои предположения об отравлении императора Пеликан-старший аргументировал показаниями прозектора Венцеля Грубера[119], вскрывавшего тело Николая, и ссылался на недвусмысленные слова доктора Мандта.

Несколько слов о Мартине (Мартыне) Мандте (1800–1858). Он родился в Пруссии, в семье хирурга. Пойдя по стопам отца, обучался медицине в нескольких немецких университетах, в том числе – Берлинском. Работал окружным врачом в г. Кюстрине.

Впервые Фортуна по-настоящему обласкала этого человека, когда ему было 35 лет. Именно тогда прусскому доктору посчастливилось сопровождать великую княгиню Елену Павловну (сестру императора) в её поездке на минеральные воды. Со своими обязанности «путевого доктора» Мандт прекрасно справился, после чего был приглашён на должность врача великой княгини. Ничего удивительного, что лекарю пришлось переехать в Россию. Очень быстро его имя стало известно в аристократической среде Петербурга, а вскоре он сумел понравиться и императрице, которую тоже стал лечить. В 1839 году Николай I пожаловал Мандта почётным званием лейб-медика; а в 1840 г. – почетным лейб-медиком-консультантом – самой высокой медицинской должностью при Дворе. В 1851 году Манд уже тайный советник (чин, соответствующий IV классу, который среди медиков имели единицы, например, Яков Виллие).

Об уважении к Мандту со стороны императора свидетельствует тот факт, что лейб-медик постоянно жил в Зимнем дворце «в нижнем этаже Зимнего дворца». И это при том, что, как писал внук директора военно-медицинского департамента Венцеслава Пеликана А. Пеликан, «Мандт был вывезен в Россию из Германии императрицей Александрой Феодоровной… В Германии он никаким авторитетом не пользовался и к тамошним ученым силам не принадлежал. Его карьера была исключительно придворная, а не ученая… Говорил он исключительно по-французски и по-немецки»15.

А вот что о Мандте писала фрейлина М. Фредерикс:

«Он своим умом сумел обратить на себя внимание Императора Николая Павловича. Сперва Мандта позвали лечить императрицу; как оказалось, его пользование оказалось удачно, этим он приобрел доверие государя, как медик, и был взят к Высочайшему двору лейб-медиком государыни императрицы. Потом, мало-помалу, стал давать медицинские советы и государю, перешел в лейб-медики его величеству и, в конце концов, сделался необходимым лицом у государя, сопровождал его величество в путешествиях, заменив уже престарелого Н. Ф. Арендта. Доверие государя к Мандту все более и более росло, и, наконец, своим умением вкладываться в человека он достиг звания друга государя. Мандт был действительно нечто необыкновенное. Ума был редкого выдающегося, что и привлекало к нему Николая Павловича. Но хитрость его была тоже выходящая из ряду вон, и умение ее скрывать было тоже необыкновенное. Он был один из таких людей, которых или ненавидели, или обожали. Он вторгался положительно в людей и делал из своих поклонников и поклонниц – особенно из тех, которые могли приносить ему личную пользу – свои инструменты для разных интриг»16.

Говоря же о внешности Мандта, Мария Фредерикс отмечала следующее: «Наружность Мандт имел совершенно мефистофельскую; голова его была маленькая, продолговатая, змеевидная, огромный орлиный нос и проницательный взгляд исподлобья, смех его был неприятный – при всем этом он хромал, ну, ни дать, ни взять – Мефистофель, да и только. Для меня эта личность имела всегда что-то отталкивающее, я просто-напросто боялась его. Но во мне это возбуждало тяжелое чувство… В настоящее время ему бы приписали силу внушения, но тогда об этой силе еще не было и речи. Припоминая внушительный взгляд Мандта и своеобразное ударение пальцем по столу, когда он хотел что-нибудь доказать, смотря несколько секунд упорно вам в глаза, то невольно приходишь к мысли, что действительно Мандт обладал громадною силой внушения, притом он был и магнетизер. Странная, загадочная личность был этот человек»17.

Фрейлине вторит известный русский хирург Николай Иванович Пирогов, который был знаком с немецким доктором ещё до приезда того в Россию. Мандта Пирогов уважал как хорошего специалиста, тем не менее он отмечал нелестные стороны характера пруссака: «тщеславие, карьеризм, несправедливую резкость в суждениях о других»18.

Будучи профессором госпитальной терапевтической клиники Медико-хирургической академии, свою работу в больничных стенах доктор Мандт исполнял бесплатно, получая из казны немалое жалованье по своей основной должности лейб-медика в размере 19 тыс. руб. ассигнациями.

* * *

Теперь о загадочной роли лейб-медика Мандта в последние дни (часы?) жизни императора Николая I.

Начнём с воспоминаний самого Мартина Мандта.

Лейб-медик уверяет, что примерно в 10–11 часов ночи с 17 на 18 февраля он, не теряя надежды на выздоровление Государя и сделав все нужные медицинские предписания, не раздеваясь, прилёг отдохнуть до 3 часов в одной из комнат дворца, оставив у постели больного д-ра Карелля. В половине третьего ночи, когда он встал, чтобы сменить коллегу, ему подали записку от фрейлины Антонины Дмитриевны Блудовой, в которой она писала: «Умоляю Вас, не теряйте времени ввиду усиливающейся опасности. Настаивайте непременно на приобщении св. Тайн. Вы не знаете, какую придают у нас этому важность и какое ужасное впечатление произвело бы на всех неисполнение этого долга. Вы – иностранец, и вся ответственность падет на Вас. Вот доказательство моей признательности за Ваши прошлогодние заботы. Вам говорит это дружески преданная Вам А. Б.»19.

Мандт поспешил к Николаю и после осмотра императора понял, что положение его крайне опасно: наступал паралич лёгких.

Но! Внимание: в своих воспоминаниях сам Мартин Мандт ни о каком яде не сказал ни слова^20.

А вот что по этому поводу писала уже знакомая нам фрейлина Анна Тютчева:

«…Еще некоторые подробности (имею их от графини Блудовой, которая сама слышала их от Мандта). Вечером 17-го графиня пошла к Юлии Федоровне Барановой, чтобы от нее узнать о состоянии здоровья государя. В это время уже начинали говорить об опасности его положения и о том, что следовало бы ему причаститься. Графиня Блудова написала Мандту, напоминая ему, что он дал слово государю предупредить его и предложить причаститься, как только он заметит, что жизни его грозит опасность. Так было условлено между императором и его врачом уже много лет назад. Графиня Блудова это знала. В час ночи она сама отнесла записку к двери Мандта, который только что на минуту прилег отдохнуть, но в 2 часа должен был вернуться к августейшему больному. Он потом рассказал графине Блудовой, что, войдя к императору, он сказал:

– Ваше величество, я только что встретил своего старого друга, и он меня просил повергнуть к стопам вашего величества его почтительнейшую просьбу.

– Кто это? – спросил император.

– Бажанов, – ответил врач.

– Ваш друг? – спросил государь. – С каких пор?

– Со смерти великой княжны Александры[120], – сказал Мандт, думая этими словами направить мысли государя к смерти. Но император молчал.

– Не желаете ли вы, ваше величество, чтобы Бажанов пришел помолиться с вами?

Император не отвечал. Мандт приложил стетоскоп к его груди и стал выслушивать.

– Плохо, ваше величество, – сказал врач.

– В чем же дело, – спросил государь, – образовывается новая каверна?

– Хуже, ваше величество.

– Что же?

– Начинается паралич.

При этих словах государь вдруг выпрямился, уставил на Мандта взгляд властный и проницательный и сказал твердым голосом:

– Так это смерть?

Мандт рассказывает, что несколько мгновений он не мог произнести ни слова, потом сказал:

– Ваше величество, вы имеете перед собой только несколько часов.

Император откинул назад голову, повернулся к стене и, казалось, глубоко сосредоточился. После чего сказал:

– Пусть позовут Бажанова.

Когда вошел наследник:

– Я велел позвать Бажанова, – сказал он, – но, главное, не испугайте императрицу.

…Через несколько минут появилась императрица:

– А она все-таки пришла, – сказал государь.

Большинство этих подробностей я узнала от самой цесаревны, от цесаревны, которая с сегодняшнего утра уже императрица…»21

Что мы видим – вернее, не видим? Никаких упоминаний о яде. Всё что угодно – но только не это.

В начале ночи с 17-го на 18-е февраля 1855 года вся семья собралась у постели умирающего монарха.

Анна Тютчева: «Вся императорская семья стояла на коленях вокруг кровати. Император сделал цесаревичу знак поднять цесаревну, зная, что ей вредно стоять на коленях. Таким образом, даже в эти последние минуты его сердце было полно той нежной заботливости, которую он всегда проявлял по отношению к своим. Предсмертное хрипение становилось все сильнее, дыхание с минуту на минуту делалось все труднее и прерывистее. Наконец, по лицу пробежала судорога, голова откинулась назад. Думали, что это конец, и крик отчаяния вырвался у присутствующих. Но император открыл глаза, поднял их к небу, улыбнулся, и все было кончено! При виде этой смерти, стойкой, благоговейной, можно было думать, что император давно предвидел ее и к ней готовился. Отнюдь нет. До часа ночи того дня, когда он скончался, он не сознавал опасности и так же, как и все окружающие, смотрел на свою болезнь как на преходящее нездоровье»22.

Яду мне, яду!.. Интересно, откуда растут ноги этой абракадабры?..

* * *

Документы указывают на два источника.

Первый, как уже было упомянуто, это воспоминания Венцеслава Венцеславовича Пеликана, озвученные его внуком, Александром Пеликаном, в журнале «Голос минувшего» (1914 г., № 2).

Пеликан-младший пишет: «Мандт дал желавшему во что бы то ни стало покончить с собою Николаю яду. Обстоятельства эти хорошо были известны деду, благодаря близости к Мандту, а также и благодаря тому, что деду из-за этого пришлось перенести кой-какие служебные неприятности. Незадолго до кончины Николая I профессором анатомии в академию был приглашен из Вены прозектор знаменитого там профессора Гиртля, тоже знаменитый уже анатом Венцель Грубер. По указанию деда, который в момент смерти Николая Павловича соединял в своем лице должность директора военно-медицинского департамента и президента Медико-хирургической академии, Груберу поручено было бальзамировать тело усопшего императора. Несмотря на свою большую ученость, Грубер в житейском отношении был человек весьма недалекий, наивный, не от мира сего. О вскрытии тела покойного императора он не преминул составить протокол и, найдя протокол этот интересным в судебно-медицинском отношении, отпечатал его в Германии. За это он посажен был в Петропавловскую крепость, где и содержался некоторое время, пока заступникам его не удалось установить в данном случае простоту сердечную и отсутствие всякой задней мысли. Деду, как бывшему тогда начальником злополучного анатома, пришлось оправдываться в неосмотрительной рекомендации…

К Мандту дед до конца своей жизни относился доброжелательно и всегда ставил себе в добродетель, что оставался верен ему в дружбе даже тогда, когда петербургское общество, следуя примеру двора, закрыло перед Мандтом двери, дед один продолжал посещать и принимать Мандта. Вопрос этический, выступавший с такой рельефностью в данном случае, не раз во времена студенчества затрагивался нами в присутствии деда. Многие из нас порицали Мандта за уступку требованиям императора. Находили, что Мандт как врач обязан был скорее пожертвовать своим положением, даже своей жизнью, чем исполнить волю монарха и принести ему яду. Дед находил такие суждения слишком прямолинейными. По его словам, отказать Николаю в его требовании никто бы не осмелился. Да такой отказ привел бы еще к большему скандалу. Самовластный император достиг бы своей цели и без помощи Мандта: он нашел бы иной способ покончить с собой, и, возможно, более заметный».

Итак, насчёт каких-то подозрений со стороны прозектора Грубера Пеликан, как мы видим, не высказал ничего определённого. Хотя, насколько известно, Грубер при вскрытии тела царя всё-таки обнаружил кое-что действительно интересное – подковообразную почку. И, как поговаривали, поспешил опубликовать об этом статью в Германии, за что, если верить всё тому же Пеликану (или Пеликанам?), «посажен был в Петропавловскую крепость».

Однако насчёт статьи имеются серьёзные сомнения. Так, уже после революции исследовательница Н. С. Штакельберг активно занялась поисками этой злополучной статьи в немецкой печати и… ничего не нашла^23. Не писал патанатом Грубер никакой работы! Статья оказалась, говоря сегодняшним языком, фейком.

Да и про Мандта Пеликан пишет тоже достаточно смело: «Мандт дал желавшему во что бы то ни стало покончить с собою Николаю яду». Но вот ведь какое дело: сам лейб-медик, как уже было сказано, об этом нигде не обмолвился.

Второй источник не менее одиозный. Это воспоминания некоего полковника Генерального штаба, адъютанта цесаревича Александра Николаевича по части Генерального штаба[121] Ивана Савицкого.

Вот что Савицкий пишет о Николае I:

«Тридцать лет это страшилище в огромных ботфортах, с оловянными пулями вместо глаз безумствовало на троне, сдерживая рвущуюся из-под кандалов жизнь, тормозя всякое движение, безжалостно расправляясь с любым проблеском свободной мысли, подавляя инициативу, срубая каждую голову, осмеливающуюся подняться выше уровня, начертанного рукой венценосного деспота. Окруженный лжецами, льстецами, не слыша правдивого слова, он очнулся только под гром орудий Севастополя и Евпатории. Гибель опоры трона раскрыла царю глаза, обнаружив всю пагубность, ошибочность его политики. Для одержимого непомерным тщеславием, самомнением деспота легче оказалось умереть, наложить на себя руки, чем признать свою вину. Военные демонстрации союзнического флота на Балтике, в Черном море, у дальневосточных берегов ясно показали уже к весне 1855 г. полное преобладание союзников на море, а их десант в Крыму и неудачная попытка сбросить его в море показали, что и на суше союзники также имеют решающее превосходство. И хотя война еще длилась, более того, борьба шла по нарастающей, ее исход был ясен даже для Николая I…

Немец Мандт – гомеопат, любимый царем лейб-медик, которого народная молва обвинила в гибели (отравлении) императора, вынужденный спасаться бегством за границу, так мне поведал о последних минутах великого повелителя: «вызвал меня к себе Николай 1 и заявил:

– Был ты мне всегда преданным, и потому хочу с тобою говорить доверительно – ход войны раскрыл ошибочность всей моей внешней политики, но я не имею ни сил ни желания измениться и пойти иной дорогой, это противоречило бы моим убеждениям. Пусть мой сын после моей смерти совершит этот поворот. Ему это сделать будет легче, столковавшись с неприятелем.

– Ваше Величество, – отвечал я ему. – Всевышний дал Вам крепкое здоровье, и у Вас есть и силы и время, чтобы поправить дела.

– Нет, исправить дела к лучшему я не в состоянии и должен сойти со сцены, с тем и вызвал тебя, чтоб попросить помочь мне. Дай мне яд, который бы позволил расстаться с жизнью без лишних страданий, достаточно быстро, но не внезапно…»24

И как вам такая интерпретация событий?

Моя любимая тактика – порассуждать.

А рассуждения в данном случае сходятся к одному: перед нами строки, в которых отражена неприкрытая ненависть к русском самодержцу. И если в случае с Пеликанами сквозит некая неудовлетворённость российскими порядками (например, практически «не за что» в самодержавной России якобы могли упечь в Петропавловскую крепость), то Савицкий – образчик заклятого русофоба. И вот это-то, последнее, меня как раз и насторожило. А когда присмотрелся – всё понял: так это и есть самая что ни на есть русофобия.

Оба автора, хотя и достигли определённых карьерных высот в Российской империи, вряд ли питали к монархии любовь. Хотя бы потому, что один – этнический поляк, другой – литовец. Император Николай Павлович удерживал строптивую Польшу в железной узде; в 1831-м дошло до жестоких кровопролитий. И это при том, что польскому дворянству при Романовых жилось достаточно вольготно. Но их ненависть была чуть ли не генетической – пожалуй, с тех самых пор, когда крещённая князем Владимиром-Красное Солнышко, в год Великого Раскола (1054 г.) Русь сделала выбор в пользу православного христианства. И это напрямую сказалось на братских отношениях между соседями: католической Польше был непонятен выбор русов. С тех пор между русскими и поляками будто кошка пробежала, начались распри.

Савицкий же, в отличие от поляка Пеликана, был литовцем, из старинной дворянской семьи. И пусть, что закончил Пажеский корпус и Академию Генерального штаба, но, уже будучи в отставке, принял активное участие в польском восстании 1863 года на землях бывшей Речи Посполитой, а после его подавления остался в эмиграции. Именно тогда он и начал писать свои «разоблачительные» воспоминания, наполненные желчью в адрес российского Трона.

Заострю внимание читателя вот на эти строки: «Для одержимого непомерным тщеславием, самомнением деспота легче оказалось умереть, наложить на себя руки, чем признать свою вину. Военные демонстрации союзнического флота на Балтике, в Черном море, у дальневосточных берегов ясно показали уже к весне 1855 г. полное преобладание союзников на море, а их десант в Крыму и неудачная попытка сбросить его в море показали, что и на суше союзники также имеют решающее превосходство…»

Эти строки писал враг. Личный враг российского самодержца и Российской империи в целом. Подлый, лицемерный и злой. Ничем не отличавшийся от тех, кто был до него и после – вплоть до наших дней. И вполне закономерно, что в глазах этого нувориша император Николай Павлович просто обязан был отравиться!

В своём «творческом порыве» литовец-инсургент даже не задумывается над хронизацией событий, жонглируя датами, как клоун на арене. Ничего удивительного, что, по Савицкому, разговор между монархом и его лейб-лекарем происходит 3 марта 1855 года по новому стилю, то есть 21 февраля – по старому, через три дня после кончины императора. Так что он просто явно перевирает! И с датами, и с событиями, что нашло отражение в заключительных умозаключениях.

Именно поэтому каждому исследователю, имеющему дело с подобными «экспертами», следует быть не только аккуратным, но и осторожным: ложь опасна уже своим существованием.

Вот ещё один «эксперт» – извечный эмигрант Герцен. Враг Российской империи до мозга костей. В своём «Колоколе» (1859 г.) он, ничтоже сумняшеся, сообщал, что Николай I отравился с помощью Мандта. Браво! Как будто рядом свечку держал. Ну да, ведь этому жителю Лондона было лучше знать, кто кого отравил в далёкой России, к которой Герцен к тому времени не имел никакого отношения, кроме как клеветнического. Другое дело, что подобному типу при Императорском дворе не доверили бы даже свечку…

Так что – неубедительно, господа. Неубедительно.

* * *

Тогда что же убедительно, спросит кто-то. Убедительно – это оперировать исключительно фактами.

А факты таковы.

В январе-феврале 1855 года в Санкт-Петербурге бушевала эпидемия гриппа. Если верить тогдашним специалистам, грипп у заболевших протекал очень тяжело, с частыми случаями осложнений, в том числе – в виде пневмоний, нередко заканчивавшихся смертельным исходом. Заболел и император. И воспоминания графа Киселёва (см. выше) это полностью подтверждают (Николай, как и Киселёв, сморкался и кашлял: «Я тоже кашлею, жена с нами обедать не будет, и мы вдвоем будем кашлить и сморкаться»).

Картина простудного заболевания у императора развивалась почти классическая: постепенное ухудшение; улучшение наблюдалось при соблюдении постельного режима. Николай проявил себя как злостный нарушитель последнего. Отсюда и результат: грипп дал осложнение в виде правосторонней нижнедолевой пневмонии. При отсутствии качественного антибактериального лечения в условиях того времени пневмония очень часто заканчивалась летальным исходом. Не стал исключением и российский монарх.

Бальзамирование тела усопшего оказалось неудачным, хотя и было проведено дважды. Ткани тела, меняя свой внешний вид, стали быстро разлагаться. Последнее обстоятельство явилось причиной разного рода слухов; в городе заговорили об отравлении императора.

Теперь – внимание! Нельзя исключить (и я могу это вполне допустить), что в какой-то момент Николай, измученный своим недугом, будучи наедине с Мандтом, не выдержал и бросил примерно следующее: «Уж дал бы яду, что ли…» Однако это ни о чём не говорит. Хотя бы потому, что нет ни одного серьёзного документа, который бы зафиксировал, что лично он, доктор Мандт, всё-таки дал смертельную отраву императору. В своих воспоминаниях лейб-медик об этом тоже не обмолвился, даже косвенно. Публикации Пеликана и Савицкого – это ни о чём, по сути, фольклор. Сам же Николай, без «помощи» своего лейб-медика отравиться не мог. Да он и не собирался сводить счёты с жизнью! Ведь его личный врач уже всё сказал: жить осталось считанные часы. Поэтому Николаю было не до глупостей: он собирает вокруг себя детей и внуков, благословляет их, говоря с каждым отдельно. Очень долго его сознание остаётся ясным… Последними словами монарха были: «Держи всё-всё!». Это он скажет сыну Александру, без пяти минут российскому Самодержцу…

Конечно, Николай был обессилен болезнью, измождён. Плохие вести из Крыма об очередном поражении русских войск подорвали его здоровье ещё больше. Но! Ни о каком «позоре» не могло идти и речи. Операции вероломных союзников на Камчатке и Балтике оказались для них крайне неудачными. А об успехе русских войск в Закавкавказье и говорить не приходится. Там в июле 1854 года у местечка Кюрюк-Дара части под командованием генерала Бебутова[122] одержали победу над численно превосходящими отрядами Мустафы-Зариф-паши. Турецкая армия в Закавказье перестала существовать.

Поэтому вести речь о каком-то разгроме российской армии и капитуляции мог только – правильно, конченый русофоб. Крымская война оказалась для нас тяжёлой и кровавой. Но отнюдь не разгромной настолько, чтобы российский монарх решился свести счёты с жизнью. Всё это – от лукавого.

Тогда почему после кончины императора его лейб-медик спешно бежал за границу, спросит кто-то. Так вот, Мартин Мандт не сбегал. И всё это отражено в архивах.

Судите сами. Мандт получил заграничный паспорт только 30 июня 1855 года – через четыре с половиной месяца после смерти своего именитого пациента. Что же послужило поводом для отъезда за границу? Как оказалось… желание Мандта посетить «на несколько времени Германию, Австрию и Италию». И это первое. А во-вторых, поездка эта была санкционирована вдовствующей императрицей Александрой Фёдоровной. В результате, доктору Мандту был выдан не только заграничный паспорт, но и дорожный экипаж от Конюшенного ведомства^25. Мало того, прикреплённого к Военному ведомству доктора никто не увольнял, ибо все знали, что он совершал поездку всего лишь «на несколько времени».

Тем не менее после возвращения в Россию (конец 1855 г.) было очевидно, что успешная придворная карьера Мартина Мандта закончилась: с новым императором наступали новые порядки и приходили новые люди. Кроме того, «нехорошие» слухи вокруг имени лейб-медика почившего в Бозе Николая I продолжали множиться. Поэтому Мандту ничего не оставалось, как покинуть Россию (причём какое-то время лейб-медик продолжал числиться по Военному ведомству, получая жалованье и сохраняя все свои должности). В любом случае, ни о каком бегстве «злостного отравителя» Мандта из России не было, всё это полная чушь!

* * *

И ещё один момент.

Вернёмся к воспоминаниям директора Императорской канцелярии Владимира Панаева, где тот называет непосредственную причину, по которой император, махнув на все запреты своих лейб-медиков, умчался из дворца: «Не желая отказать гр. Клейнмихелю в просьбе быть посаженым отцом у дочери его, государь поехал на свадьбу, несмотря на сильный мороз, надев красный конногвардейский мундир с лосиными панталонами и шелковые чулки… Этот вечер был началом его болезни: он простудился… Государь не изъявлял опасения насчет своего здоровья, потому ли только, что в самом деле не подозревал никакой опасности, или же, вероятнее, и для того, чтобы не тревожить любезных своих подданных».

Что же побудило Николая Павловича совершить столь опрометчивый поступок? Давайте разберёмся. Однако для этого следует знать о той роли, которую играл при Дворе граф Клейнмихель.

Пётр Андреевич Клейнмихель (1793–1869) начинал военную карьеру в Отечественную войну 1812 года, когда был назначен адъютантом генерала Аракчеева, возглавлявшего Императорскую канцелярию. Одно время являлся начальником штаба военных поселений; с 1826 года – генерал-адъютант в свите нового императора Николая I.

Будучи человеком пронырливым, г-н Клейнмихель быстро понял, что, даже будучи рядом с императором и громко стуча каблуками, высокую карьеру вряд ли сделать. Поэтому он быстро смекнул: для подбора ключика к сердцу монарха следовало заходить с заднего хода. А брешь для входа имелась, причём довольно широкая. Николай Павлович (впрочем, как и его папенька Павел I и известный братец-ловелас Александр II) был неравнодушен к хорошеньким фрейлинам. С ними он беззастенчиво заигрывал, играл в жмурки и даже пощипывал за… Хотя это и не так важно: главное, что эти очаровательные проказницы его страшно волновали. И, как ушлый царедворец, Клейнмихель одним из первых понял, куда следует бить, чтобы сделаться для монарха по-настоящему незаменимым.

Пётр Клейнмихель имел два брака. И оба – со своими странностями.

Впервые он связал себя узами Гименея в 1816 году, когда женился на некой Варваре Кокошкиной. Причём, как утверждали современники, похитил девицу прямо из церкви, за что был арестован на две недели^26.

Вот что по этому поводу вспоминал сенатор Константин Фишер:

«Первая жена его была Кокошкина, вышедшая за него против воли родителей. Он оказался несостоятельным обратить эту девицу в супругу и вдобавок требовал от неё благосклонного приёма волокитства Аракчеева; он насильно сажал её к окну, когда Аракчеев проезжал мимо, и щипками заставлял её улыбаться. Так по крайней мере рассказывала она сама. Начались домашние распри, в которых утешил её двоюродный брат Булдаков. Клейнмихель жаловался Аракчееву, и Булдакову было высочайше запрещено жить в том городе, в котором живёт г-жа Клейнмихель, но она сама стала ездить туда, где жил Булдаков: отсюда – юридическая компликация. Наконец Клейнмихель… вошёл с ней в сделку. Она уступала ему свое приданое, а он обязывался быть виновным в нарушении брачной верности, и они развелись»27.

Неудачный брак сильно напугал обманутого мужа. Ничего удивительного, что повторно жениться Клейнмихель осмелился лишь через шестнадцать лет, когда жениху было под сорок. Его новой избранницей стала молодая (21 года), богатая и бездетная вдова Клеопатра Хорват, ур. Ильинская. Судя по воспоминаниям военного инженера барона Андрея Дельвига (двоюродного брата поэта Антона Дельвига), вторая жена Клейнмихеля «была женщина умная, но в ней, при её недостаточном образовании, видна была провинциалка, желающая выказать себя барыней большого света»28.

Однако это ничего не значило. У бездетной вдовушки, как вскоре понял Клейнмихель, имелся самый ценный капитал в лице родственницы, Вареньки Нелидовой, к которой с какого-то времени стал присматриваться император Николай. Родная сестра Клеопатры, Елизавета Петровна Ильинская, была замужем за Аркадием Аркадьевичем Нелидовым – родным братом Варвары. Женившись на своей Клеопатре, Клейнмихель таким образом становился свояком Аркадия. Выпускница Смольного института, Варвара Нелидова стала жить в служебной квартире Клейнмихелей, размещавшейся в Главном штабе на площади против Зимнего дворца. Ловкому царедворцу оставалось не так много: стать неким поверенным между фрейлиной-любовницей и императором Николаем.

Сенатор Фишер: «В этот раз сила его [Клейнмихеля] была огромна… Раз, будучи вечером у графини, когда назначен был маскарад в зале Дворянского собрания или Большого театра, застал я у графини фрейлину Нелидову. Граф подходил к ней беспрестанно и о чём-то просил её, – как видно было, безуспешно. Слышал я раза два слово «поезжай», на что она ответила, смеясь: «Отвяжитесь от меня!» Из кабинета графа проведён был подземный электромагнитный телеграф, тогда ещё единственный, в Зимний дворец. В кабинете сидел безвыходно офицер инженерный, который по временам выходил в гостиную с докладом: «Государь стучит!» В этот вечер офицер вбегал каждые десять минут, и каждый раз Клейнмихель удваивал усилия упросить Нелидову. Наконец, уже около одиннадцати часов, она сказала вслух: «Ну хорошо, хорошо! Надоели вы мне!» Граф побежал стремглав в кабинет, сказав Нелидовой: «Ах, спасибо, душенька!»…»29

Генерал от инфантерии, генерал-адъютант, граф Клейнмихель долгое время являлся главнокомандующим путями сообщения и публичных зданий. Следовательно, властью обладал немалой. Но основная власть этого человека заключалась в исключительном к себе доверии со стороны Государя. И связано это было с той деликатной миссией, которую выполнял граф по отношению к монарху.

А суть в том, что супружеская пара Клейнмихелей была бесплодной. Тем не менее у них было пятеро сыновей и три дочери. Шептались, когда очередная пассия Николая оказывалась «в интересном положении», графиня Клеопатра Петровна Клейнмихель, искусственно увеличивая объём талии, имитировала беременность. Как только любовница императора разрешалась от бремени, Клеопатра Петровна оповещала о рождении очередного сына или дочери (естественно, давая детям свою фамилию). Вот и внебрачный тандем Николай-Нелидова оказался на редкость плодовитым: Варвара Аркадьевна родила (как поговаривали, от именитого любовника) троих сыновей[123].

И вот мы подошли к главному. Что там писал Панаев: «Не желая отказать гр. Клейнмихелю в просьбе быть посаженым отцом у дочери его, государь поехал на свадьбу, несмотря на сильный мороз». Вот оно! Из дочерей Клейнмихелей замуж в феврале 1855 года могла выходить только старшенькая, 21-летняя Елизавета, которая в декабре того же года родила первенца – сына Колю. Её мужем стал 24-летний поручик кавалергардского Ея Императорского Величества полка Николай Густавович Пилар фон Пильхау.

Я вас ещё не запутал? Тогда продолжим. Но на сей раз – не так быстро, шаг за шагом.

Итак, главный хранитель императорских интимных тайн граф Клейнмихель и его супруга Клеопатра Петровна, как выясняется, взращивали не только внебрачных царских сыновей, но и дочерей. И это первое.

Во-вторых, Николай Павлович, несомненно, знал о существовании Елизаветы, своей внебрачной дочери, выросшей в семье Клейнмихелей. (Знали об этом или нет сами Августейшие отпрыски, остаётся тайной за семью печатями.)

В-третьих, у якобы бездетного Клейнмихеля зимой 1855 года старшая дочь собралась замуж за уважаемого в аристократических кругах поручика фон Пильхау.

Ну и в-четвёртых. Приглашая императора на свадьбу, граф Клейнмихель прекрасно отдавал себе отчёт в том, что это приглашение на свадьбу… внебрачной дочери Николая! Царь пообещал, что непременно будет. Вот почему он, позабыв обо всём (в том числе – о гриппе!), полураздетый помчался из дворца на эту церемонию. Он мчался на свадьбу Елизаветы – родной дочери!

В этом, на мой взгляд, и есть разгадка такого поведения монарха в те роковые дни.

Роль случая велика: не будь этого бракосочетания, возможно, 58-летний император смог бы прожить ещё как минимум два, а то и три десятка лет…

* * *

Резюмируя сказанное, делаем следующие ВЫВОДЫ:

1. Изначальная причина заболевания императора Николая I – грипп.

2. Острое простудно-инфекционное заболевание осложнилось серьёзной патологией лёгких в виде правосторонней нижнедолевой пневмонии.

3. Смерть наступила от отёка легких («паралича лёгких»).

Сегодня обстоятельства смерти императора Николая Павловича Романова тщательно изучены, впрочем, как и архивные документы тех лет.

Вот что по этому поводу пишет судебно-медицинский эксперт, доктор медицинских наук профессор Юрий Молин: «Совершенно очевидно, с врачебной точки зрения, что угнетенное состояние императора, о котором так много писали современники, совсем не свидетельствует в пользу версии о суициде. Такие психические реакции постоянно наблюдаются при заболеваниях, сопровождающихся общей интоксикацией, например при вирусных инфекциях, в том числе гриппе, осложнившемся воспалением легких, которое, судя по симптомам, незадолго до смерти, несомненно, перенес Николай I. Причём бесспорные признаки тяжелой, закономерно прогрессировавшей пневмонии описаны настолько четко и образно, что не могут вызвать сомнение в диагнозе у любого, даже начинающего профессиональный путь врача…»30

И последнее – для тех, у кого остались хоть какие-то сомнения.

Незадолго до своей смерти император Николай I исполнил долг христианина – приобщился Святых Тайн. После этого даже мысль о самоубийстве кощунственна по определению, это тяжкий грех. Прощаясь с цесаревичем, Николай сказал ему: «Мне хотелось… оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое… Теперь иду молиться за Россию и за вас…»

Ответьте: мог так говорить самоубийца?!

А теперь предлагаю ознакомиться с завершающей частью Духовного завещания Николая I:

«Прошу всех, кого мог умышленно огорчить, меня простить. Я был человеком со всеми слабостями, коим люди подвержены, старался исправиться в том, что за собой худого знал… прошу искренне меня простить… Прошу всех меня любивших молиться об упокоении души моей, которую отдаю милосердному Богу, с твердой надеждой на Его благость и предаваясь с покорностью Его воле. Аминь!»31.

Как известно, самоубийца после себя обычно оставляет так называемую предсмертную записку, являющуюся неким свидетельством того, что им сей тяжкий грех совершён добровольно, и чтобы за содеянное никто не пострадал (или наоборот – пострадал).

Духовное завещание императора Николая I – это нечто обратное: оно своего рода гарантийный документ того, что человек, писавший его, являлся смиренным христианином, душа которого была всецело отдана Всевышнему. Такой человек не мог наложить на себя руки по определению. И данное обстоятельство – неоспоримый факт!

Итак, друг мой, читатель, никакого отравления не было.

И это – четвёртый, окончательный вывод. Та самая заплутавшая точка над «i», которую мы сейчас и поставим…

Москва-Севастополь-Ялта (Харакс) – Вятские Поляны-Москва. 2019 г.

Презумпция виновности, или За что был расстрелян поэт Гумилёв[124]

Во время гражданской войны история сводится к нулю, а география – к подворотне.

Дон-Аминадо

I

…Кронштадт начинается с улицы Красной. Красивая, значит, подскажет мне кто-то. Красивая. Только к названию улицы красота её не имеет никакого отношения.

Если забыли, напомню: и германский Гамбург, и французский Тулон и, конечно, японская Йокогама испокон веков встречали своих и чужеземных моряков кратковременной радостью – улицами «красных фонарей». Вот и Кронштадт, дабы не отличаться от зарубежных собратьев, когда-то радовал морских трудяг… улицей Красной. Ибо в старые добрые времена каждый матрос прекрасно знал: Красная упирается в два известных кронштадтских борделя.

Но всё это в прошлом. За минувший век многое изменилось. К слову, в Кронштадте чуть ли не каждая улочка, поменяв название в честь того или иного «героя» большевистского толка, в конце концов обрела-таки прежнее пристойно-заслуженное имя. А вот улицу Красную не переименовывали. Отчасти потому, что для канувшей в Лету Советской власти красный цвет был тождественен любимому ею кумачу. С другой стороны, Кронштадт – не какой-нибудь чопорный Гамбург или разнузданный Тулон. Кронштадт – гордость и слава нашего флота, символ доблести русских моряков, умытая кровью неприступная Цитадель на острове Котлин. Давно позабыты бордели на Красной, ставшей с годами летописной страницей героической крепости. Пройдитесь по старым кронштадтским улицам, и вы непременно услышите тихий шёпот парусов Беллинсгаузена, трубный бас броненосцев Макарова и победный рёв малюток-субмарин.

Помнят они и другое. Например, беспощадную резню в семнадцатом, устроенную офицерам флота взбунтовавшимися матросами.

Из воспоминаний очевидца событий Георгия Князева: «…Все, что произошло в Кронштадте, можно назвать массовым безумием, бешенством крови, бунтовщики дошли до исступления. Они не только резали на куски и жгли на кострах офицеров, но и просто разрывали живых на части, а потом топтали и жгли. Адмирала Вирена разрубили на куски и сожгли. Больше 100 офицеров были убиты таким образом. Никто ничего не мог поделать с этой частью кронштадтского гарнизона… Сами солдаты старались усмирить разбушевавшихся…»

Не забыли они и страшные будни «антибольшевистского мятежа», утопленного в крови всё тех же матросов. Буйный и разнузданный двадцатый век прошёлся по Кронштадту словно раскалённым снарядом японской миноноски. Угодив в цель, тяжёлая стальная болванка больно ударила прямо в матросское сердце.

Кронштадт начинается с улицы Красной. Красивой и тихой, утопающей в зелени. Кронштадт – не Гонконг и не Рио. Кронштадт – город-кремень, где даже улица, если названа Красной, то отнюдь не случайно: здесь она обильно полита кровью. Кровью русских моряков.

Вспомним, как это было…

* * *

Из Петрограда

Копия ЦК РКП 11 февраля 1921 г.

«По докладу Аврова по сведениям, имеющимся Петрогубкоме, продовольственное положение гарнизона критическое. Очень часто красноармейцы просят милости по домам. Последние дни частях округа констатируется большое количество обмороков. На почве истощения обмороки принимают массовый характер. Все это, а также продовольственное состояние Петрограда, очень скверное, заставляет обратиться к вам, чтобы вы повлияли на улучшение снабжения военного округа.

№ 10 °Cекретарь ГУБКОМА ЗОРИН»1.

Всё началось не с Кронштадта. Кронштадту лишь суждено было стать острием той тяжёлой булавы, которую за годы Гражданской войны выковали «кремлёвские мечтатели». Основу сего смертельного оружия составили непростые социально-политические и экономические противоречия, приведшие большевиков к краю пропасти. Нищета, болезни и, главное, голод явились куда более опасными противниками, нежели Колчак и Врангель. В деревнях крестьяне пухли с голода, в городах без хлеба сидели тысячи безработных рабочих. В феврале 1921-го в одном только Питере прекратили работу почти сто фабрик и заводов; встали даже такие флагманы советской индустрии, как Сестрорецкий и Путиловский заводы. Население Петрограда, по сравнению с дореволюционным, сократилось в три раза! Не лучше обстояли дела и в Москве.

Вскоре в крупных городах начались стихийные забастовки. Рабочие недовольны не только массовыми увольнениями, но и регулярным сокращением продовольственных пайков. Голод, смертельными объятиями сковавший Украину, Поволжье, Урал¸ добрался и до центра. Улицы заполонили людские демонстрации. Лозунг один: «Хлеба! Советы – без большевиков!».

Когда на стихийный митинг вышли рабочие Трубочного, Балтийского и Кабельного заводов, власти поспешили объявить выступление «контрреволюционным мятежом». «Революцией в революции» назвал те февральские будни Роман Гуль.

В городе было введено военное положение, проведены аресты наиболее активных демонстрантов. И не только. «Под шумок» взяли некоторых видных социалистов, например, одного из меньшевистских лидеров Ф. Дана. Побеспокоились власти и о другом: наконец-то стали отоваривать продовольственные карточки. Рабочие с изумлением глядели на… мясо, шоколад и сгущёнку. Кому-то даже выдали сапоги и ботинки. Не сон ли?! Как оказалось, вовсе не сон, а самая что ни на есть явь! Рабочие волнения, хоть и с трудом, но всё же удалось загасить.

Однако новость о беспорядках на улицах «колыбели Революции» быстро докатилась до Кронштадта. К тому времени кронштадтский гарнизон насчитывал 26 тысяч человек – грозная сила, если считать, что в гавани на якорях стояли два мощных линкора («Петропавловск» и «Севастополь»), вооружённых 12-дюймовыми орудиями; а также в полной боевой готовности ждали своего часа несколько боевых кораблей[125].

Как любая большая драка начинается с маленькой стычки, так и «Кронштадтский мятеж» вспыхнул с незначительного, на первый взгляд, общегарнизонного митинга. Поводом к митингу, как известно, послужили перевыборы в местный Совет. «Кронштадтское восстание, – вспоминал позже член Ревкома И. Орешин, – вспыхнуло под предлогом замены старого Совета, полномочия которого истекли, новым, выбранным на основе тайного голосования».

Произошло это 1 марта, в центре города – на Якорной площади. Именно в тот день перед кронштадтцами должен был выступить председатель ВЦИК Михаил Калинин…

* * *

Небольшое отступление. В яркой когорте революционеров-ленинцев, всех этих «непримиримых» и «идейных» каменевых, зиновьевых и бухариных, Калинин, согласитесь, выглядит несколько обособленно: тихий человечек в очках и с бородкой, этакая беспечная овечка, невинный «мужичок-моховичок». Честно говоря, и я так считал до недавнего времени. Пока не познакомился поближе с кронштадтскими событиями марта 1921-го. А события те прямо указывают на виновника трагедии, разыгравшейся тогда на острове Котлин[126].

Итак, большевики, извещённые комиссаром Балтфлота Н. Кузьминым о «брожении» в крепости, делегируют туда Калинина. Ещё всё относительно спокойно. Ещё ненависть и отчаяние в распахнутых кингстонах матросских душ не достигли критической массы. Ещё всё можно решить по мирному. В конце концов, ведь именно они, кронштадтцы, стояли у истоков Октябрьской революции; они же в Гражданскую шли под белогвардейские пули.

Качели противостояния застыли в горизонтальном положении. Одно неверное движение – и равновесие обернётся гримасой ненависти. На противоположной от большевиков стороне – крепкая мужицкая злость. Злость на всё. И на то, что пролитая за Советы кровь, выходит, была отдана впустую; и на то, что в родных деревнях, как сообщают в письмах матросам родные (две трети матросов – вчерашние деревенские ребята), царят нищета и голод, кое-где процветает каннибализм, свирепствуют большевистские продотряды, обирающие крестьян подчистую. Выкапывается и сдаётся даже посаженная накануне резаная картошка. Пережившие очередную зиму отчётливо понимают, что следующую не осилить. В сёлах и деревнях исчезли кошки; крысы – за радость, да и тех не сыскать. Съедается всё – старые хромовые сапоги, ремни, любая падаль. С отчаяния крестьяне берутся за вилы и до последнего отбиваются от наседавших продотрядовцев; частенько с вилами в руках погибают буквально у собственного порога.

Можно представить, что творилось в Питере и Москве в 1921-м. Сохранились, например, дневниковые записи Зинаиды Гиппиус, сделанные за два года (в конце 1918-го) до описываемых событий:

«15 декабря, суббота. …Сегодня выдали, вместо хлеба, ½ фунта овса. А у мешочников красноармейцы на вокзале все отняли – просто для себя. На Садовой – вывеска: «Собачье мясо, 2 р. 50 к. фунт». Перед вывеской длинный хвост. Мышь стоит 20 р… Многие сходят с ума. А может быть, мы все уже сошли с ума?..

29 декабря, суббота. Мы ещё живы, но уже едва-едва, все больны… Вместо хлеба – ¼ фунта овса. Кусок телятины у мародера – 600 р. Окорок – 1000. Разбавленное молоко 10 р. бутылка, раз-два в месяц. Нет лекарств, даже йода… Почти все питаются в «столовках», едят селедки, испорченную конину и пухнут»2.

Однако пухли, заметим, не все. Например, не жаловались на жизнь питерские чиновники. В ноябре 1919 года на одном из заседаний не выдержал даже Максим Горький, высказавший в сердцах: «Нужно, черт возьми, чтобы они либо кормили, либо – пускай отпустят за границу. Раз они так немощны, что ни согреть, ни накормить не в силах. […] А провизия есть… есть… В Смольном куча… икры – целые бочки… В Петербурге жить можно… Можно… Вчера у меня одна баба из Смольного была… там они все это жрут, но есть такие, которые жрут со стыдом…»3

Впрочем, в Кремле не собирались сгорать от стыда…

* * *

…«Старосту»[127] встретили вполне пристойно – «бурными аплодисментами». И когда прибыл в Кронштадт, и когда на площади выходил из громоздкого правительственного лимузина.

«Душа Революции» – Балтфлот, – гудит. Кронштадтцы ждут, что скажет им тов. Калинин. Повторюсь, ни о каком мятеже речь пока не идёт! Скажи им Калинин «правильные» слова, пообещай скорую отмену «змеюки-продразвёрстки» (и отменят ведь через несколько дней!), глядишь, и не было бы ничего – ни стрельбы, ни штурма, ни крови. Разошлись бы матросики – как пить дать, разошлись. Потому что ничего им и не оставалось, как, поверив в очередную большевистскую байку, разойтись по казармам и кубрикам.

«…Если бы товарищ Калинин объявил в это время, т. е. на Якорной площади, так называемый нэп, было бы тогда успокоение и компромисс… был бы найден и восстания не было бы», – вспоминал позже председатель Ревкома Степан Петриченко^4.

Однако все получилось совсем не так. «Мужичок-моховичок», испугавшись толпы, решил отделаться общими фразами о «великих достижениях» Советской власти, её гордости – Балтийском флоте, «несокрушимой и легендарной» Красной армии – и прочее в том же духе.

– Надоело! – загудели матросы. – Хватит балаболить, Калиныч, зубы заговаривать! Скажи-ка лучше, когда отменят продразвёрстку? Сколь можно мужика душить?! Вот наши требования: долой продразвёрстку, долой продотряды, даёшь свободную торговлю, требуем свободного переизбрания Советов!..

По накалу страстей, по тяжёлым, серьёзным взглядам понял чиновник: «политинформацией» тут не отделаться. Так ничего и не ответив матросам по существу заданных вопросов, тов. Калинин предпочёл ретироваться. Вяло помахав большевикам-соратникам хилой ручонкой, в тот же день «усмиритель» сел в лимузин и умчался восвояси. На обратном пути всё ругал себя: «Вот дурья голова, с женой припёрся. Могли ведь и к стенке поставить! Мятеж!!!»

Прибыв в Питер, так и заявил:

– Мятеж!

Вскоре в Петрограде и в столице[128] заговорили о «белогвардейском кронштадтском мятеже»…

* * *

Из ПЕТРОГРАДА СМОЛЬНОГО

Поступила для расшифровки 28/2 1921 г.

в 23 час… мин. Москва, Кремль

«Кронштадте два самых больших корабля Севастополь Петропавловск приняли эсеровские черносотенные резолюции предъявив ультиматум 24 часа. Среди рабочих Питера положение по-прежнему очень неустойчивое. Крупные заводы не работают. Предполагаем со стороны эсеров решение форсировать события.

ЗИНОВЬЕВ^5».

На том же митинге (по некоторым данным, на нём присутствовало до 16 тысяч человек!) моряки и красноармейцы Кронштадта под лозунгом «Власть Советам, а не партиям!» приняли резолюцию о поддержке рабочих Петрограда. Резолюция содержала полтора десятков пунктов, в том числе – о перевыборах Советов и об исключении из Советов коммунистов, о предоставлении свободы слова, собраний и союзов всем партиям, о свободе торговли, о разрешении крестьянам свободно пользоваться своей землёй. Для поддержания порядка в Кронштадте был стихийно создан Временный революционный комитет – Ревком. Возглавил его старший писарь с линкора «Петропавловск» Степан Петриченко; его замом стал матрос В. Яковенко. Туда же вошли машинный старшина Архипов, мастер электромеханического завода Тукин и заведующий третьей трудовой школой инженер-механик Орешин (чуть позднее состав Ревкома расширится до 16 человек).

Из воззвания Временного революционного комитета Кронштадта:

«Товарищи и граждане! Наша страна переживает тяжёлый момент. Голод, холод, хозяйственная разруха держат нас в железных тисках вот уже три года. Коммунистическая партия, правящая страной, оторвалась от масс и оказалась не в состоянии вывести её из состояния общей разрухи. С теми волнениями, которые последнее время происходили в Петрограде и Москве и которые достаточно ярко указали на то, что партия потеряла доверие рабочих масс, она не считалась. Не считалась и с теми требованиями, которые предъявлялись рабочими. Она считает их происками контрреволюции. Она глубоко ошибается. Эти волнения, эти требования – голос всего народа, всех трудящихся…»

2-го марта были арестованы комиссар Балтфлота Н. Кузьмин[129], председатель городского Совета П. Васильев и комиссар штаба бригады линкоров Коршунов. Вечером того же дня большая часть коммунистов из состава Особого отдела, Ревтрибунала и партийной школы, выполняя директиву из центра, по льду ушла в сторону Ораниенбаума (нынешний Ломоносов). Оставшиеся в Кронштадте большевики либо примкнули к восставшим, либо были арестованы.

«За три года большевистский Кремль, как неповоротливая кормилица, навалившись всем телом, оказывается, заспал-задушил революцию, – точно подметил Роман Гуль. – И перед тем, как задохнуться, ее все ж свело судорогами Кронштадтского восстанья. Это был парадокс. Революционный авангард авангардов, краеугольный камень октября, кронштадтские матросы, которых Троцкий со свойственной ему безвкусицей назвал «красой и гордостью революции», этот… матросский гарнизон Кронштадта с оружием в руках поднялся против Кремля»6.

Тем не менее выступление кронштадтских матросов было стихийным, своего рода всплеском; говоря языком Гуля – «судорогой», против произвола Советской власти, её неспособности обеспечить нормальную человеческую жизнь – по крайней мере, жизнь не впроголодь. Сказанное подтверждают и выводы руководителя следствия – особоуполномоченного ВЧК Якова Агранова.

«…Движение, – писал он в докладе в адрес Президиума ВЧК, – возникло стихийным путём и представляло собой неорганизованное восстание матросской и рабочей массы… Задачей моего расследования было выяснение роли отдельных партий и групп в возникновении и развитии восстания и связи организаторов и вдохновителей этого восстания с контрреволюционными партиями и организациями, действующими на территории Советской России и за рубежом. Но установить подобные связи не удалось»7.

Всё указывало на стихийность событий…

* * *

Приказ по Петроградскому военному округу № 016

5 марта 1921 года

«…1) Ввиду восстания в Кронштадте приказываю восстановить 7 армию, подчинив ее непосредственно главнокомандованию; 2) временное командование 7 армией возложить на тов. Тухачевского с оставлением в должности командзапа; 3) вр. командарму 7 тов. Тухачевскому подчинить во всех отношениях все войска Петроградского округа, командующего войсками Петроградского округа и командующего Балтфлотом […] 6) вр. командарма 7 тов. Тухачевского назначить членом Комитета обороны гор. Петрограда вместо тов. Аврова…8) вр. командарму 7 в кратчайший срок подавить восстание в Кронштадте; 9) 5-го марта предупредить Кронштадт, что если в течение 24 часов возмущение не будет прекращено, то будут открыты военные действия…

5-го марта 1921 года № 28. Предрев[воен]совета Республики ТРОЦКИЙ, Главком С. КАМЕНЕВ, Наштаресп ЛЕБЕДЕВ»8.

По-настоящему тучи сгустились 4 марта, когда созданный большевиками Комитет обороны Петрограда предъявил Кронштадту ультиматум: в случае продолжения бунта порядок будет наведён силой.

Крепость приняла решение защищаться. Ревком, открыто играя на матросском самолюбии, заявляет о намерении в случае невыполнения властями требований восставших установить на острове некую «независимую Кронштадтскую Республику». И тут же от слов переходит к делу. Вскоре в Кронштадт прибывают корреспонденты – представители западноевропейской и эмигрантской прессы. Вечером 8 марта в крепости уже комиссия американского Красного Креста во главе с бывшим командиром линкора «Севастополь» капитаном первого ранга бароном П. В. Вилькеном. Барон предлагает Ревкому помощь продовольствием и медикаментами.

Одновременно из Ревеля к кронштадтцам обращается находящийся в эмиграции председатель Учредительного собрания В. Чернов. Он просит разрешения приехать в Кронштадт с тем, чтобы организовать борьбу против Советской власти под флагом Учредительного собрания. Как уверял Чернов, в случае принятия этого предложения последует и вооружённая помощь. Однако Ревком это предложение отклонил.

Зато благополучно завершились переговоры членов Ревкома Орешина и Архипова с финскими властями, пропустившими через свою территорию в Кронштадт почти 400 пудов продовольствия.

* * *

Приказ командования 7-й армии Северной и Южной группам о штурме Кронтштадта

Петроград. 17 марта 1921 г. 4 ч. 50 м.

«Приказываю решительно развить первоначальный успех штурма, для чего: Первое. Командсевгруппы временно ограничиться пассивным действием против Тотлебен и Кр[асноармей]ский, а главный удар нанести по Северо-Западной части города Кронштадта содействуя Южгруппе. Второе. Командюжгруппе сегодня же окончательно завладеть гор[одом] и ввести в нем железный порядок. По занятии гор[ода] стремительным ударом овладеть остальной частью острова Котлина и бат[ареей] Риф. Третье. При содействии в гор[оде] широко применять артиллерию в уличном бою. Четвертое. Инспектарму артиллерии не позже завтрашнего дня атаковать линкоры «Петропавловск» и «Севастополь» удушливыми газами и ядовитыми снарядами…

О времени получения сего распоряжения донести…

Командарм семь Тухачевский

Наштарм семь Перемытов»9.

Пятого марта в Питер прибывает герой Гражданской войны Михаил Тухачевский. Его тут же назначают командующим восстановленной по приказу Троцкого 7-й армией и приказывают не позднее 8-го марта мятеж подавить. Дата выбрана не случайно: 8 марта в Москве открывался X съезд ВКП(б). Большевистскому руководству не терпелось уже на съезде объявить о подавлении контрреволюционного мятежа.

В распоряжении Тухачевского были вновь созданные Южная (Ораниенбаумская) и Северная (Сестрорецкая) группы.

Состав Южной группы (командующий Александр Седякин):

– сводная дивизия (командир дивизии Павел Дыбенко): 32-я бригада (М. Рейтер), 167-я бригада (Н. Бобров) и 187-я бригада (И. Федько);

– 27-я Омская дивизия (Витовт Путна).

Слабее всех выглядела, пожалуй, 187-я бригада Федько, включавшая некоторые сводные полки из так называемых «неблагонадёжных». Так, основу 561-го пехотного полка составляли бывшие белогвардейцы и махновцы.

С учётом резерва (около 4 тысяч бойцов) численность личного состава Южной группы приближалась к 10 тысячам человек.

Северная группа (командующий Евгений Казанский) преимущественно состояла из питерских красных курсантов военных училищ и сборов.

Шестого марта по заданию кронштадтского Ревкома в Питер для разъяснения партийному руководству требований кронштадтцев отправлена беспартийная делегация гарнизона во главе с членом Ревкома, матросом-электриком с линкора «Севастополь» Сергеем Вершининым. Всех членов делегации, включая Вершинина, объявленных вне закона, расстреляли. Семьи кронштадтских моряков, проживавших в Питере, были взяты в заложники. Так, за решёткой оказались жена и четверо сыновей примкнувшего к восставшим начальника артиллерии крепости бывшего царского генерала А. Козловского, находившегося в то время на линкоре «Петропавловск».

До нас дошёл документ, подтверждающий, что один из сыновей генерала, 17-летний Павел Козловский, по мужеству и силе духа оказался вполне взрослым человеком:

«Следователю Особого Отдела тов. Быкову

[от] арестованного] Павла Александровича Козловского

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу сообщить мне обвинение, вследствие которого я арестован и содержусь два месяца под строгим надзором.

В случае же, если обвинений нет и взят я как заложник – прошу:

1. Освободить мать под расписку о невыезде из г. Петрограда.

2. Снять строгий надзор и 3. Соединить братьев по двое.

Неоднократно подавая заявления и не видя результата, принужден прибегнуть к голодовке в ожидании ответа.

Арестованный 6 отделения (11 комн[ата]) П. Козловский 11/V-21 г.

P.S. Голодовку объявил с 9 мая (понедельник)»10.

Генерал Козловский уйдёт в Финляндию одним из первых. В концлагере под Архангельском окажутся все его дальние родственники. Супругу генерала Козловского, Наталью Константиновну, приговорят к принудительным работам сроком на 5 лет с содержанием под стражей, сыновей – к году лагерей.

* * *

Седьмого вечером Кронштадт был обстрелян со стороны Лисьего Носа и с форта Красная Горка. Кронштадт огрызался редкими выстрелами с «Севастополя». Утром восьмого на штурм города по льду Финского залива бросили три тысячи курсантов. Едва раздались первые выстрелы, Ленин на съезде уже заявил: «…Это восстание… будет ликвидировано в ближайшие дни, если не в ближайшие часы». И в тот же день поставил вопрос об отмене продразвёрстки.

В «ближайшие часы» не получилось. Штурм был отбит. На окровавленном льду остались десятки безусых курсантиков в белых саванах маскхалатов.

Но кронштадтцы продолжали надеяться на мирный исход событий. Как только новость об отмене продразвёрстки, о снятии продотрядов и о разрешении свободной торговли докатилась до Кронштадта, в Питер была отправлена новая делегация во главе с членом Ревкома – матросом с линкора «Севастополь» Г. Перепёлкиным (отвечал в Ревкоме за агитационную работу). Этих парламентариев ждала та же участь, что и первых: арест и расстрел.

Вскоре прошёл слух: в Ораниенбауме взбунтовались красноармейцы – они не хотели воевать с «братишками». Троцкий негодовал!

– Расстреливать на месте всех паникёров и дезертиров! – брызгая слюной, пугал он собственное окружение. – Шире используйте заградотряды!..

Озверевшие комиссары отдали приказ расстрелять каждого пятого. Кончилось тем, что за один день расстреляли сорок одного красноармейца 237-го Минского пехотного полка. Тогда же расправились и с тридцатью тремя бойцами 235-го Невельского полка. Десятки человек оказались арестованными.

В ночь на 16 марта после интенсивного артиллерийского обстрела со стороны Ораниенбаума начался новый штурм крепости. Одновременно с севера и юга к Кронштадту в полной тишине двинулись войсковые колонны. В голове каждой шли ударные группы в белых маскхалатах, снабжённые перекидными мостками и штурмовыми лестницами. На салазках везли пулемёты.

Когда атакующих заметили, было поздно. Почти сутки шли ожесточённые уличные бои.

«15 марта во второй половине дня я выяснил в штабе обороны у заместителя Петриченко товарища Яковенко, что ревком организовал отряды прикрытия из всех частей гарнизона, которые в случае штурма крепости будут защищать ее, пока отходящие части не достигнут финского берега, – вспоминал кронштадтский матрос Иван Ермолаев. – 16 марта отряды прикрытия заняли свои позиции. Была приведена в боевую готовность артиллерия кораблей и фортов, и отход начался»11.

К утру 18-го Кронштадт пал.

* * *

Зададимся вопросом: как части Тухачевского смогли ворваться в Кронштадт? Каким образом они вошли в эту неприступную крепость?!

Судите сами. В распоряжении «мятежников» было два линкора, несколько других боевых кораблей, почти полторы сотни орудий береговой обороны, свыше ста пулемётов. О чём это говорит? Да о том, что, открой все эти орудия шквальный огонь по льду залива (благо, снарядов в кронштадтских арсеналах было немерено!), и вокруг острова Котлин образовалось бы ледяное крошево. На худой конец, взломать лёд можно было и расставленными с короткими промежутками минами. Всё. Ни о каком штурме (по крайней мере, до лета) уже не могло быть и речи.

Однако что-то матросам помешало устроить вокруг острова кровавую мешанину. Что же?

Кто-то виною всему называет бронебойные снаряды, из которых стреляли линкоры. Рассчитанные на крепкую броню, они, без труда прошивая лёд, уходили в глубь, оставляя на поверхности лишь небольшие воронки. Им вторят другие, утверждающие, что большинство опять же корабельных снарядов оказалось ненадлежащего качества, по причине чего многие из них, мол, просто-напросто не взрывались. Третьи уверяют, что, будь с матросами побольше грамотных офицеров, Кронштадт бы отстояли; но так как обороной руководили сами же матросы, отсюда и закономерный финал. (С началом боевых действий руководство Ревкома «за нерешительные действия» отстранило бывшего генерала Козловского от командования «восстанием».)

Зато мало кто ссылается на другое. Например, на нежелание проливать кровь. Свою и чужую – кровь вчерашних друзей и соратников. Именно поэтому, когда в Кронштадте узнали, что на X съезде партии приняли решение отменить ненавистную продразвёрстку (заменили продналогом) и разрешить «свободную торговлю», конфликт был исчерпан. Потому-то во время штурма на некоторых участках прорыва начинались братания моряков и красноармейцев – им нечего было делить, этим русским мужикам-землепашцам. «Братишки» явно не желали стрелять друг в друга.

И это предусмотрели большевики. Едва заприметив подобные братания, комиссары отдавали приказ стрелять и в тех, и в других. Вот когда началась массовая бойня!

Кто был в Кронштадте, знает: одолеть штурмом его неприступные кирпичные стены невозможно. Но, как оказалось, стены не одолевали: их обошли. Через знаменитые «Кронштадтские ворота» на въезде в город со стороны Питера. Окутав район «Ворот» колючей проволокой и проведя по ней ток, защитники и не думали, что по вине шального осколка провод с током окажется перебитым, и красноармейцы Тухачевского через эту брешь лавиной хлынут в город. Тяжелее всего оказалось взять 6-й форт. Положив там почти два полка, красные озверели. Когда штурмующие ворвались, наконец, в форт, стороны сошлись в рукопашной. Дрались без малого час, пленных не брали.

В результате боёв свыше тысячи «мятежников» оказались убитыми; раненых насчитали более двух тысяч. Потери войск командарма Тухачевского: 527 убитых и 3 285 раненых.

* * *

Выжигать «контру» калёным железом большевики хорошо научились ещё в Гражданскую. Потому-то, овладев «неприступной крепостью», тут же принялись «выжигать». Вот уж где, действительно, с «контрой» не церемонились!

Взятых в плен ждала незавидная участь. Уже в первый день всех пленников построили в одну шеренгу на Усть-Рогатке в кронштадтской гавани и выстрелами в затылок расстреляли каждого второго. На виду у экипажей кораблей – чтоб неповадно было! А на дверях Офицерского собрания в Кронштадте появился список первой партии казнённых из 957 имён. И это без учёта бессудных убийств. Расстреливали также в Ораниенбауме, Гатчине, Царском Селе…

«По распоряжению Троцкого была учинена форменная резня, – писал В. Успенский. – Кровь текла по улицам Кронштадта, смешиваясь с весенними ручьями… Это была дикая свирепая вакханалия, которой нет никаких оправданий. Не с лучшей стороны проявил себя и Тухачевский… Когда ему впоследствии напоминали о кронштадтской резне, отделывался короткой фразой: «Я выполнял приказ»…»12

Каждый кронштадтский матрос объявлялся преступником, и его ждал Революционный Трибунал. Участие задержанного в вооружённом мятеже было для большевиков делом десятым. Многоговорящий факт: в протоколах допросов «мятежников» отсутствуют отметки о том, что кто-то из них был пленён с оружием в руках. Это указывает лишь на одно: пленных (тех, кто был взят с оружием) не судили – их расстреливали по горячим следам, чаще – прямо на месте.

В самом худшем положении оказались раненые повстанцы. На их страшные предсмертные стоны и крики никто не обращал внимания. Обескровленные, умирающие «братишки» тихо угасали в кронштадтских переулках, в развалинах, а то и прямо в кровавых лужах на льду. Никто из них помощи так и не дождался. Таков был приказ…

Через несколько дней начались открытые судебные процессы. Особенно досталось матросам с линкоров «Петропавловск» и «Севастополь». Так, уже 20 марта 1921 года 13 человек с «Севастополя» за участие в мятеже и вооруженном восстании приговорили к расстрелу. В тот же день заседание «чрезвычайной тройки» отправило на смерть ещё 167 моряков, теперь уже – с «Петропавловска». Следующий день не принёс арестованным никакой надежды. По постановлению всё той же «тройки» было расстреляно 32 матроса с линкора «Петропавловск» и 39 – с «Севастополя». Почти каждый день в кронштадтской гавани звучали выстрелы.

В общей сложности расстреляли несколько тысяч (есть другие цифры: не менее десяти тысяч человек!). Огромная масса (предположительно от шести до семи тысяч) восставших матросов оказалась в тюрьмах и концлагере, устроенном специально для «кронштадтских мятежников» под Архангельском…

Через год после кровавых событий в Кронштадте развернёт кипучую деятельность так называемая эвакуационная комиссия. В задачу данной комиссии входило не только массовое выселение жителей острова, но и своего рода «фильтрация» их на «жителей» и «кронмятежников». Не удивительно, что из зарегистрированных 2 756 человек последних (вместе с членами их семей) оказалось 2 048 – две трети! Этим «третям» также суждено будет пополнить нары специального концлагеря для «кронмятежников».

* * *

И всё же многие моряки ушли в Финляндию. Отход прикрывали специальные группы, набранные по жеребьёвке. В результате, к соседям добрели почти восемь тысяч человек.

Голодных и обмороженных (часть людей проделала весь двадцатикилометровый путь в одних заледенелых обмотках!), поначалу беженцев распределили в бараках за колючей проволокой в Туркинсаари, в строгой изоляции от местного населения (власти боялись эпидемии). На их счастье, у моряков нашёлся добрый попечитель – американский Красный Крест. В день каждому «кронштадтцу» выдавали 700 грамм хлеба, 13 грамм топлёного масла, жидкий суп, бобы и даже какао. Русские эмигранты помогали одеждой и обувью. Тем и выжили.

Когда в 1922 году Советское правительство объявило амнистию, из общего количества беженцев вернулось более половины. Но амнистия, как потом выяснилось, не распространялась на наиболее активных повстанцев, например, членов революционных «троек».

«В числе 19 арестованных моряков был и я, – вспоминал Иван Ермолаев. – Больше года мы сидели в тюрьме на Шпалерной в Петрограде, ожидая решения нашей участи. За все это время нам не предъявили никакого обвинения, не вызывали на допросы. В конце концов мы объявили голодовку. Нас разместили в подвале тюрьмы по одиночным камерам. Осматривая свое новое «жильё», я обнаружил на стенке камеры нацарапанную чем-то твердым надпись: «Здесь сидел в ожидании расстрела член ревкома мятежного Кронштадта матрос с «Севастополя» Перепелкин. 27 III-21»… Через пять дней мы прекратили голодовку – нам, всем девятнадцати, был объявлен приговор: три года ссылки в Соловецкий концлагерь. …Уже на Соловках, нам рассказывали прибывшие в ссылку, что, будучи в Бутырской тюрьме, они слышали, что из Петрограда туда был доставлен под усиленным конвоем матрос, участник кронштадтского мятежа Яковенко. Скорее всего, его расстреляли»13.

Кронштадтская «судорога» обошлась её участникам дорого. Даже тем, кому удалось уйти за кордон. Нелёгкой выдалась у них судьба. Лишь единицам из так называемых «невозвращенцев» удалось, женившись на местных, завести семьи, поменять родной язык на чуждый финский и не вспоминать, что был когда-то «кронштадтским матросом». А вот остальные… Кому как выпало.

Судьба председателя кронштадтского Ревкома Степана Петриченко достойна пера автора «бондианы». Судите сами.

Уроженец Калужской губернии, Степан Максимович Петриченко (1892–1947) в годы Первой мировой войны служил на линкоре «Петропавловск», входивший в состав Балтийского флота. Революционный Февраль встретил на Эстонском острове Нарген (Найссаар), где в декабре 1917 года революционные матросы провозгласили свою «Советскую республику матросов и строителей». Ими же было организовано местное самоуправление, просуществовавшее под красно-чёрным флагом «анархо-коммунистов» до захвата Таллина немцами в феврале 1918 года.

За свои «вольные» мысли, открытое проявление недовольства по поводу пораженческой политики Ленина и заключения Брестского мира ему было предложено покинуть корабль. Оказавшись, что называется, на вольных хлебах, Петриченко не растерялся, отбыв на войну с гетманом Скоропадским. Однако до Украины не доехал – угодил в кутузку: повезло – не расстреляли.

Бывший руководитель Наргенской «республики» Степан Петриченко вновь почувствует силу матросской массы весной двадцать первого. Правда, в Кронштадте всё закончится намного печальнее…

Как встретили финны беглых кронштадтцев, мы знаем. К концу лета 1922 года в Финляндии осталось не более трёх тысяч «мятежников», да и то в большинстве своём не матросов, а солдат из крестьян. Засобирался домой и бывший «анархо-коммунист» Петриченко. Для начала съездил в Ригу, где посетил посольство РСФСР. Ходили слухи, что там его завербовали люди из ГПУ, сделав агентом Разведупра РККА в Финляндии.

Когда о его «гнусном замысле» уехать в Россию узнали бывшие члены Ревкома, на имя полицмейстера Выборга поступил донос. Вскоре Петриченко был арестован: впереди его ждали несколько месяцев финской тюрьмы.

Выйдя на свободу, Петриченко какое-то время работал на местных лесопилках, много плотничал. Но тяга к Родине с годами только усиливалась. В августе 1927 года он вновь приезжает в Ригу и в советском посольстве пишет заявление на имя… своего давнего знакомого Михаила Калинина. Просьба одна: вернуться домой. Однако в это время его плотно опекает ОГПУ. Чекисты, как всегда, действуют методом кнута и пряника. «Пряником» в данном случае оказалась кратковременная поездка в СССР, «кнутом» – окончательная вербовка (теперь в агентурных списках ОГПУ он значился как «Берг») и возвращение в Финляндию.

До 1931 года вчерашний матрос работал на целлюлозной фабрике в приграничном районе. После увольнения по сокращению штатов переехал в Хельсинки. Когда Страну Советов обуял ««Большой террор»», Петриченко, возмущённый творящимся на родине беззаконием, попытался выскользнуть из сетей советской разведки. Однако выбрал для этого не самое лучшее время: заставили работать. Постепенно втянулся, тем более что в воздухе запахло новой войной.

Так, благодаря его разведданным, было ликвидировано несколько шпионских групп, направленных на советскую территорию. В январе 1941 года именно Петриченко сообщил о военных приготовлениях в Финляндии, о тайной миссии на её территорию фашистских офицеров-инструкторов; от него же была получена информация о прибытии в приграничный район Петсамо немецкой дивизии, а позже – о приведении Суоми в полную боевую готовность.

Секретные донесения прекратились с арестом «шпиона» финскими властями всё в том же 1941 году. На этот раз в тюрьме Петриченко просидел три года. Его освободили лишь в сентябре 1944-го, когда было подписано соглашение о перемирии между СССР, Великобританией и Финляндией. Однако ненадолго. Уже через полгода Петриченко арестовали советские контрразведчики из СМЕРШа.

Следствие по делу Петриченко поначалу вёл старший следователь контрразведки СМЕРШ капитан Новосёлов. Потом оно оказалось в Особом совещании НКВД СССР, где «тянуть резину» не любили.

Из Приговора от 17 ноября 1945 года: «Петриченко Степана Максимовича за участие в контрреволюционной террористической организации и принадлежность к финской разведке заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на 10 лет, считая срок с 24 апреля 1945 года».

Через два года бывший кронштадтский матрос Петриченко скончается на этапе из Соликамского лагеря во Владимирскую тюрьму.

Посмертной эпитафией этому человеку, на мой взгляд, могли бы стать его же строки, написанные в одном из донесений:

«В моей костяной коробке все перевернулось вверх тормашками. Но уверяю, что все, что я делал, делал искренне, честно: отдавал свои силы, энергию и жизнь, будучи убежден, что служу мозолистыми руками за интересы рабочих и крестьян. Я не карьерист и не честолюбец. Я не преследовал никаких, абсолютно никаких личных целей…»14

Не знаю, как вы, но я ему, почему-то, верю…

* * *

26 июля 1938 г. Сов. секретно

Тов. СТАЛИНУ

Посылаю список арестованных, подлежащих суду Военной коллегии по первой категории. ЕЖОВ

СПИСОК ЛИЦ, ПОДЛЕЖАЩИХ СУДУ ВОЕННОЙ КОЛЛЕГИИ ВЕРХОВНОГО СУДА СОЮЗА ССР[130]

1. АГРАНОВ Яков Саулович…

20. БУБНОВ Андрей Сергеевич…

44. ДЫБЕНКО Павел Ефимович…

91. ПЕРЕМЫТОВ Алексей Макарович…

109. СЕДЯКИН Александр Игнатьевич…

125. УНШЛИХТ Иосиф Станиславович…

Начальник 1-го специального отдела НКВД СССР,

старший майор государственной безопасности И. ШАПИРО

А теперь о тех, кто подавлял мятеж.

Помните курсантов, которые, первыми ринувшись на штурм Кронштадта, остались лежать на разбитом кронштадтском льду? Их посылал на смерть командующий Южной группой войск 7-й армии Александр Седякин. Герой Первой мировой (был дважды ранен, закончил войну штабс-капитаном), Александр Игнатьевич Седякин (1893–1938) после Октябрьской революции поддержал власть большевиков. С 1918-го – в Красной армии, воевал против Колчака, Деникина и Врангеля. В период оборонительных боёв в Северной Таврии в июне 1920-го командир 15-й Инзенской стрелковой бригады Седякин получил тяжёлое ранение. Выйдя из госпиталя, возглавил 10-ю запасную стрелковую бригаду.

При подавлении Кронштадтского мятежа Седякин, как мы знаем, командовал Южной группой войск 7-й армии (комиссаром группы был К. Ворошилов). При штурме крепости части Седякина (в состав группы входило до 13 тысяч штыков!) первыми ворвались в город. Именно он, командующий Южной группой, догадался поддержать пехоту лихой кавалерийской атакой, что и решило исход боя. После подавления восстания был назначен начальником Кронштадтского гарнизона, в чьём ведении было казнить-миловать бывших мятежников. Но для краскома Седякина намного дороже значило партийное доверие, вылившееся в награждении военачальника первым для него орденом Красного Знамени. (Этим же орденом за кронштадтский штурм наградят почти всех командиров частей и соединений, принимавших участие в операции по подавлению мятежа, в том числе – комиссара Южной группы Клима Ворошилова).

После известных событий в Кронштадте Александр Седякин будет назначен комендантом Петрограда (благо, опыт имелся: после взятия мятежного Кронштадта какое-то время исполнял обязанности коменданта крепости); позже – первым командующим Карельским фронтом. С 1924 года – командующий войсками Приволжского военного округа; с 1927-го – заместитель начальника Главного управления РККА, инспектор пехоты и бронесил РККА. В 1934 году станет заместителем начальника Генерального штаба РККА, инспектором высших военно-учебных заведений РККА (тогда же становится членом Военного совета при Народном комиссаре обороны СССР).

Супругой героя Гражданской войны была Валентина Александровна Седякина-Дыбенко — бывшая жена не менее известного «героя» Павла Дыбенко. (Поговаривали, что именно из-за неё Дыбенко в своё время порвал отношения с Александрой Коллонтай.) Валентина Дыбенко не долго колебалась, когда в её жизни появился бывший царский офицер, цитировавший поэтов Серебряного века и умевший галантно ухаживать. Уйдя к другому, ей удалось сохранить хорошие отношения и с Дыбенко.

«Большой террор» командарм II ранга Седякин встретит в должности начальника Управления противовоздушной обороны РККА. Его арестуют в декабре 1937-го, якобы за участие в троцкистском и военно-фашистском заговоре в Красной армии. Допрашивали и пытали; впрочем, как и прочих командиров-героев Гражданской войны. Жарким «расстрельным» летом 1938-го Седякина расстреляют сразу после вынесения приговора (по всей видимости, в подвале Военной коллегии Верховного суда на Никольской, 23.)

Валентину Седякину-Дыбенко расстреляют («за шпионаж») в конце августа 1938-го. В «женском списке» жён «врагов народа», подписанном Сталиным и Молотовым 20 августа, она будет под номером «4». Вместе с ней там окажутся Галина Егорова, Елизавета Косиор, Валентина Агранова, Инна Артузова, Евгения Эйхе-Рубцова и другие…

Тем же летом 1938-го вместе с Седякиным у расстрельной стены окажутся многие из тех, кто в двадцать первом вместе с ним штурмовал мятежный Кронштадт. Например, Андрей Бубнов, Витовт Путна, Алексей Перемытов, Александр Федько…

Если внимательно присмотреться к приказам по 7-й армии Тухачевского, связанными с распоряжениями в связи с кронштадтскими событиями, невольно натыкаешься на фамилию начальника штаба А. Перемытова. Кто он, этот начштарм-7.

Алексей Макарович Перемытов (1888–1938), как и Михаил Тухачевский, был из военспецов, которым так благоволил Троцкий. Уроженец Тамбовской губернии, он закончил Козловское коммерческое училище и, по всей видимости, планировал посвятить себя торговому делу. Однако то ли под влиянием русско-японской войны, то ли по какой другой причине тамбовский паренёк вдруг поступает в Казанское пехотное юнкерское училище, после окончания которого некоторое время служит офицером 14-го Сибирского стрелкового полка.

Мировую войну Перемытов встретил слушателем Николаевской военной академии, откуда был мобилизован в свой полк. В 1917 году он уже капитан, незадолго до Октябрьского переворота переведённый в Генеральный штаб на должность старшего адъютанта штаба 4-й Финляндской стрелковой дивизии.

В апреле 1918 года бывший царский офицер добровольно вступает в Красную армию. С ноября того же года назначается начальником оперативного отделения штаба Южного фронта, через месяц – начальником оперативного управления штабов Южного, а позже – и Западного фронтов. Военспеца быстро замечают и вводят в состав Генштаба РККА.

С началом Кронштадтской эпопеи генштабиста Перемытова утверждают временно исполняющим делами (Врид) начальника штаба 7-й армии. За подавление «мятежа» на груди Алексея Макаровича засверкал престижный орден Красного Знамени. С тех пор Перемытов, по сути, бессменный начальник штаба окружного уровня: Северо-Кавказского, Московского, Белорусского. В период с 1932 по 1935 годы был преподавателем Военной Академии им. М. В. Фрунзе (по совместительству – начальником кафедры оперативного искусства).

«Большой террор» Александр Перемытов встретит начальником штаба Белорусского военного округа. Арестован в феврале 1938 года, по месту жительства в Смоленске (ул. Карла Маркса, д.20, кв.8). 28 июля 1938 года по обвинению в участии в военном заговоре героя Гражданской войны расстреляют в печально знаменитой Коммунарке.

Евгений Сергеевич Казанский (1896–1937) происходил из семьи священника, бывший штабс-капитан. Как этого человека занесло в Красную армию, уму непостижимо. За подавление Кронштадтского мятежа (возглавлял Северную группу) был награжден орденом Красного Знамени и Почетным революционным оружием. После окончания Гражданской войны, будучи начальником 1-й Петроградской пехотной школы, одновременно окончил Военную Академию РККА. В конце двадцатых-начале тридцатых годов являлся командиром ряда стрелковых дивизий (1-й и 2-й Туркестанской, 2-й Кавказской, 13-й стрелковой). С 1932 года – служба в Управлении военно-учебных заведений РККА (в 1934 стал начальником Управления). К 1937 году Казанский – командир 5-го стрелкового корпуса Белорусского военного округа и член Военного Совета при наркоме обороны СССР.

А потом – всё по обычному сценарию той поры: в мае 1937-го по ложному обвинению в участии в военно-фашистском заговоре его арестуют, а уже в сентябре того же года – расстреляют…

Андрей Сергеевич Бубнов (1884–1938) членом РСДРП стал в 1903 году, заслужив среди партийцев лихую кличку «Химик». В дни Октябрьского переворота большевики ввели старого партийца в состав Политбюро ЦК РСДРП (б) и Военно-революционный партийный центр по руководству вооружённым восстанием. В 1918 году Андрей Бубнов был назначен Председателем Всеукраинского Центрального военно-революционного Комитета. С 1924 года – начальник Политуправления РККА; был секретарём ЦК партии, членом ВЦИК, ЦИК СССР. С сентября 1929 года – бессменный Нарком просвещения РСФСР.

17 октября 1937 года Бубнова арестуют. 1 августа 1938-го военной коллегией Верховного суда СССР его приговорят к расстрелу. Расстреляют в тот же день, что и Александра Седякина.

В отличие от предыдущих военачальников, отличившихся при подавлении «кронштадтского мятежа», наш следующий герой окунулся в карательную операцию на берегу Финского залива, имея на груди уже два ордена Красного Знамени.

Витовт Казимирович Путна (1893–1937) происходил из семьи литовского крестьянина. С началом Первой мировой – в действующей армии. В 1917-м прапорщик Путна становится большевиком; в апреле 1918-го вступает в Красную армию. Всю Гражданскую войну Витовт Путна – на фронте: военком Витебского военного комиссариата, комиссар дивизии, командир полка, бригады. Особо отличился в бытность начальником 27-й стрелковой дивизии на Восточном фронте.

После войны Путна работал в центральном аппарате РККА. В 1923 году возглавил Московскую пехотную школу. Тогда же был командирован в Китай, став первым руководителем Калганской группы военных советников. В конце двадцатых – начале тридцатых годов являлся военным атташе в Японии, Финляндии, Германии. В 1931-м стал командующим Приморской группой войск ОКДВА.

Арест комкора Путны придётся на тот период, когда он работал военным атташе в Великобритании (был отозван на родину, где его и арестовали). Под пытками «сознался» в участии в троцкистском военно-фашистском заговоре во главе с маршалом Тухачевским. Специальным присутствием Верховного суда СССР 11 июня 1937 был приговорен к смертной казни. Расстрелян в ночь на 12 июня в небезызвестном подвале Военной коллегии Верховного суда СССР.

Какие громкие имена! Поистине – «былинные». Но над всеми этими былинниками «в пыльных шлемах» подлинной скалой возвышается один. Когда-то на его имя равнялись молодые красные командиры, но после 1937-го власти предали маршальскую фамилию самой большой большевистской анафеме – незаслуженному забвению. Михаил Тухачевский. Даже в звуке этой фамилии слышится какой-то тяжёлый, «тукающий» звук пулемёта. Кто знает, а вдруг неспроста? Ведь, где появлялся красный командир Тухачевский, пулемёты тукали не смолкая…

После подавления «мятежа» командующий 7-й армией Тухачевский назовёт свою поездку в Кронштадт «гастролью». Неплохой скрипач, за годы войны он научился воспринимать человеческую смерть под призмой философии. Такими же философами, если помните, были палач Сансон и доктор Гильотен. Один – скрипач, другой – знаток всех тонкостей игры на клавесине.

Вскоре советскому военачальнику поручат новое ответственное задание. Получив его, он двое суток будет мертвецки пьян. Таким его никто из близких не видел ни до, ни после. Впереди Тухачевского ждал восставший Тамбов…

Из когорты «былинников» легендарного маршала расстреляют первым…

II

Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела…

Крикну я… но разве кто поможет,

Чтоб моя душа не умерла?

Только змеи сбрасывают кожи,

Мы меняем души, не тела.

Н. Гумилёв

В августе 1922 года Президиум ВЧК опубликовал «Сообщение о раскрытии в Петрограде заговора против Советской власти». В этом документе руководство ВЧК с некой гордостью доводило до граждан успехи своего неусыпного труда, а именно – о ликвидации на территории Петрограда и прилегающих областей «нескольких боевых контрреволюционных организаций», которые, судя по сообщению, представляли собой «единый заговорщический фронт, подготовляющий (с конца 1920 г.) вооружённое восстание в Петрограде».

Руководящим «ядром» этого фронта, его, так сказать, направляющей дланью якобы являлась так называемая Петроградская боевая организация, возглавляемая неким Комитетом. Как выяснилось, в Комитет входили профессор географии В. Таганцев, бывший полковник В. Шведов, а также «агент иностранных разведок» Ю. Герман. К сообщению ВЧК прилагался список из 61 фамилии.

Несмотря на то что многие показания «членов» этой «Боевой организации» были, что называется, «притянуты за уши», каждый из них понёс суровое наказание. Кого-то расстреляют, кого-то надолго отправят «в места не столь отдалённые».

За участие именно в этой организации поплатился жизнью и известный поэт Николай Гумилёв. Его вина так и не была доказана. Вину поэта доказала… пуля.

…Сказать по правде, в «застойные» советские годы я знал о Гумилёве совсем немного. Например, что поэт какое-то время был женат на Анне Ахматовой, от брака с которой имел сына – Льва Гумилёва, ставшего впоследствии известным историком. Если кто знал больше – честь тому и хвала.

Зато к «всезнайкам», уверяющим, будто с младых ногтей увлекались поэзией Гумилёва, всегда относился настороженно: врут! Ну не печатался в нашей стране во времена засилья ВКП(б) – КПСС Гумилёв, и не было на стеллажах советских книжных магазинов даже самых скромно-тонюсеньких его томиков. Сборник каких-нибудь уважаемых советских стихотворцев – нате вам полный набор! А вот Гумилёва не было. Хорошо уже то, что после «оттепели» широкому читателю открыли Ахматову, Цветаеву, Есенина. Гумилёва же – нет. Слишком уж обиженной оказалась на него Советская власть – и на него самого, и на его «белогвардейское» творчество. Как однажды удачно выразился по этому поводу А. Чернов, «советская власть 70 лет не могла простить то, что она его расстреляла»1.

Многие считали Гумилёва излишне сентиментальным, этаким задумчивым мечтателем. Но следует понимать: то была особая порода мечтателей – поэтов волошинско-цветаевской поры.

«Он был удивительно молод душой, а может быть, и умом, – писал о Гумилёве Владислав Ходасевич. – Он всегда мне казался ребенком. Было что-то ребяческое в его под машинку стриженной голове, в его выправке, скорее гимназической, чем военной. То же ребячество прорывалось в его увлечении Африкой, войной, наконец – в напускной важности, которая так меня удивила при первой встрече и которая вдруг сползала, куда-то улетучивалась, пока он не спохватывался и не натягивал ее на себя сызнова. Изображать взрослого ему нравилось, как всем детям. Он любил играть в «мэтра», в литературное начальство своих «гумилят», то есть маленьких поэтов и поэтесс, его окружавших. Поэтическая детвора его очень любила. Иногда, после лекций о поэтике, он играл с нею в жмурки – в самом буквальном, а не в переносном смысле слова. Я раза два это видел. Гумилев был тогда похож на славного пятиклассника, который разыгрался с приготовишками. Было забавно видеть, как через полчаса после этого он, играя в большого, степенно беседовал с А.Ф. Кони – и Кони весьма уступал ему в важности обращения»2.

Зададимся вопросом: а так ли уж безвинно Николай Гумилёв принял смерть от пули палача? И в чём, наконец, была (если была) его вина? Ведь за десятки «перестроечных» лет у нас сложилось вполне твёрдое убеждение, что поэта «поставили к стенке» чуть ли не для проформы – так сказать, «для галочки». Но так ли это? Предлагаю разобраться, как и за что погиб поэт Николай Гумилёв…

Начну опять же с вопроса: а был ли вообще знаменитый «таганцевский заговор»? Не выдумки ли это «лубянских делопроизводителей»? Ведь именно участие в нём, в конечном счёте, и предопределило судьбу поэта. Так вот, заговор, как теперь хорошо известно, действительно, имел место быть. И это – правда. Как и то, что Гумилёв являлся одним из активных заговорщиков так называемой Петроградской боевой организации (ПБО). Так уж сложилось – и для самого профессора Таганцева, и для поэта Гумилёва, и для многих других – тихо пискнуть невпопад в громком хоре здравниц в честь Советской власти.

Весь трагизм заговорщиков заключался в том, что их писк, раздавшийся в период замешательства этой самой Советской власти в дни «кронштадтского мятежа», прозвучал как бы в мёртвой тишине всеобщего молчания. Оттого-то, срезонировав в пустоте, писк неожиданно превратился в грохот, в этакий угрожающий гул, взвинтив и без того расшатанные нервы как «кремлёвских мечтателей», так и их лубянских помощников. «Таганцевский писк», пройдя через рупор кронштадтских событий, неожиданно показался серьёзной угрозой для всей системы под названием «Советская власть». А любая система, как мы знаем, не прощает собственной слабости – особенно тем, по чьей вине её проявляет. Так был ли всё-таки «писк»?

Конечно, был. Другой вопрос, что не совсем такой, каким он виделся на Лубянке, где его взрастили до гигантско-вычурных размеров. И тем не менее всё, о чём трезвонили большевики многие годы, в той или иной степени… было.

* * *

Что же так напугало власть – неужели, в самом деле, сервантовские «ветряные мельницы»? Отнюдь. Испанскими бродягами здесь и не пахло, хотя романтизма в этой истории хватило бы и на десяток подобных Сервантесу.

Петроградская боевая организация возникла ещё до кронштадтских событий. Целью её создания было, по сути, медленно, но верно сбросить с шеи измордованного народа ярмо большевизма. Подоплекой создания ПБО была полная уверенность в том, что Совдепия – ненадолго; а её падение – дело ближайшего времени. Если большевики вдруг надумают покинуть Петроград, что будет дальше? Кто, к примеру, возглавит власть в городе? Именно об этом и задумывались члены организации.

Как видим, цель организаторов заговора была вполне патриотичной; если же посмотреть на это дело чекистским взглядом, то ПБО представлялась самой что ни на есть «гидрой» контрреволюции. Да и возглавлялась «гидра», как выяснили позже те же чекисты, неким Комитетом, в который входили упомянутые выше профессор В. Н. Таганцев, бывший артиллерийский полковник В. Г. Шведов и ещё один бывший офицер (а по совместительству агент финской разведки) Ю. П. Герман.

В подчинении Комитета находились три группы: профессорская, офицерская и так называемая «Объединённая организация кронштадтских моряков». Высшее положение в сей иерархии, конечно же, занимала профессорская группа. В ней числились известный финансист князь Д. И. Шаховской; бывший царский сенатор, а в то время – ректор Петроградского университета, профессор Н. И. Лазаревский; бывший царский министр юстиции С. С. Манухин и другие. Профессорская группа являлась неким идеологическим ядром организации, в функции которой входило прогнозирование государственного и хозяйственного переустройства России после скорого, по мнению её членов, свержения власти большевиков. Группа была тесно связана с зарубежным Центром в Париже.

Руководителем офицерской группы являлся сподвижник генерала Юденича подполковник П. П. Иванов. Если профессора больше мудрствовали, то цели офицеров были более конкретными: ближайшая – подготовка вооружённого восстания в Петрограде; конечная – свержение в городе и области большевистской власти. Вот так, ни много, ни мало – свержение существующей власти. К слову, Петроград был разбит на районы, во главе которых в случае мятежа должны были встать опытные офицеры.

Ну и «Объединённая организация кронштадтских моряков». Эта группа была создана позже, из бывших участников «кронштадтского мятежа», пробравшихся в Петроград из Финляндии по заданию руководителя кронштадтского восстания Петриченко с целью подпольной борьбы, в частности – совершения террористических актов и общей политической дестабилизации в регионе. Так, группа планировала взрыв Нобелевских складов, уничтожение памятников большевистских деятелей (не глупость ли?!), убийство видных партийных деятелей (в частности, бывшего комиссара Балтфлота Кузьмина) и пр.[131]

И не только. «Братишки», например, не брезговали и откровенными грабежами. Как показал на следствии один из заговорщиков, некто Орловский, он и ещё несколько соучастников «хотели устроить налёт на поезд Красина и забрать всё золото и ценности».

Руководил группой бывший матрос с линкора «Петропавловск» М. А. Комаров. Существовали «кронштадтцы» исключительно на деньги ПБО.

«Организация эта, – писал Эльвенгрен[132], – объединяла (или вернее, координировала) действия многочисленных (мне известно десять), совершенно отдельных самостоятельных групп (организаций), которые, каждая сама по себе, готовились к перевороту»3.

Таким образом, если кто-то до сих пор считал, что «заговора» не существовало, может не сомневаться: заговор был.

Владимир Николаевич Таганцев (1886–1921) к началу 1921 года являлся приват-доцентом Петроградского университета. Известный географ, а по политическим пристрастиям – кадет, – профессор Таганцев был сыном известного в своё время сенатора-юриста Н. С. Таганцева. Последний, к слову, хорошо знал семью Ульяновых. Именно он в 1887 году помог Марии Александровне (матери Ленина) устроить свидание с арестованным старшим сыном Александром незадолго до его казни.

Как бы чекисты ни пристёгивали Таганцеву верховенство в ПБО, уже по определению, по самой личности ясно: профессор тянул разве что на теоретического лидера антибольшевистского заговора.

Тем не менее Яков Агранов, возглавивший следствие по этому делу, к восставшим был категоричен: «В 1921 году 70 % петроградской интеллигенции были одной ногой в стане врага. Мы должны были эту ногу ожечь»4.

«О заговоре Таганцева, – писала И. Одоевцева, – при всей их наивной идеалистической конспирации – знали (так же, как когда-то о заговоре декабристов) очень и очень многие. Сам Таганцев, (как, впрочем, и Гумилев) был прекраснодушен и по природе не заговорщик… Я даже знаю, как там всё было устроено: у них были ячейки по восемь человек, и Гумилев стоял во главе одной из таких ячеек»5.

Вот и промелькнуло имя Гумилёва (о нём чуть позже). Понятно, что группа Таганцева состояла из представителей самой что ни на есть фрондирующей интеллигенции, но никак не руководителей заговора. Подлинные руководители – это бывшие кадровые офицеры: Ю. Герман (кличка «Голубь») и присланный ему в подмогу в начале 1921 года В. Шведов. «Таганцев & К» лишь придавали всей подпольной структуре этакую фактурность и политическую значимость в глазах Запада.

А дальше следовало действовать…

* * *

Теперь о Гумилёве. Он вернулся в Россию в самый канун горячих событий – в марте 1918-го, когда политическое противостояние в стране достигло своего апогея, а общество оказалось расколотым на «красных» и «белых» – на большевиков и всех остальных, кто не с ними.

А ведь всё могло пойти совсем не по тому сценарию, в котором поэту Гумилёву суждено было сыграть роль злостного заговорщика. Да и сценарий, по правде говоря, был написан Фортуной для него совсем другой – где этот стройный красавец, с аксельбантами и в офицерских погонах, играл роль штабного офицера русского экспедиционного корпуса во Франции. Повторяться, доказывая, что Фортуна – капризница ещё та, не буду. Но в судьбе Гумилёва не последнюю роль сыграла даже не она, а другая коварная блудница – Революция. В данном случае – большевистская. Не будь её, всё у поэта сложилось бы по-другому.

Вообще, Николай Гумилёв не был кадровым военным: офицером его сделали трагические события 1914 года. Мало того, ещё за семь лет до этого молодому поэту был выдан так называемый «белый билет», который гласил буквально следующее: «Сын Статского Советника Николай Степанович Гумилёв явился к исполнению воинской повинности при призыве 1907 года и, по вынутому им № 65 жребья, подлежал поступлению на службу в войска, но, по освидетельствованию, признан совершенно неспособным к военной службе, а потому освобожден навсегда от службы. Выдано Царскосельским уездным по воинской повинности Присутствием».

Однако уже 28 июля 1914 года (в первый день начала Мировой войны), когда Австро-Венгрия объявила войну Сербии, сотрудник журнала «Аполлон» Гумилёв расстаётся с коллегами по цеху и начинает плутать по медицинским кабинетам. Цель – одна: вопреки своему нездоровью, попасть на фронт. Однако врачи-окулисты бесстрастны: у Гумилёва высокая степень астигматизма[133]. Незрячему солдату, уверяют они, в действующей армии не место.

Выручил знакомый доктор Воскресенский, предложивший нестроевую.

– Это как? – насторожился Гумилёв.

– Ну, если, скажем, с таким астигматизмом в мирное время вас служить и на порог не пустили бы, то в военное – другое дело, можно в нестроевую часть. Например, служить в санитарном поезде…

– В тылу не хотелось бы, – сник поэт. – Ведь я неплохой стрелок…

– Ох, батенька, наверняка завираете… – рассмеялся Воскресенский.

Как бы то ни было, после прохождения медицинской комиссии Гумилёву был выдан интересный с точки зрения юриспруденции документ, больше похожий не на свидетельство о годности, а на некую «филькину грамоту».

Судите сами: «Сим удостоверяю, что сын Статского Советника Николай Степанович Гумилев, 28 л. от роду, по исследовании его здоровья оказался не имеющим физических недостатков, препятствующих ему поступить на действительную военную службу, за исключением близорукости правого глаза и некоторого косоглазия, причем, по словам г. Гумилева, он прекрасный стрелок».

Как есть, «филькина грамота». Тем не менее Гумилёв на седьмом небе от счастья: он поедет на фронт! 30 сентября 1914 года вольноопределяющийся (доброволец) Николай Степанович Гумилёв прибывает в расположение своей части.

Поначалу этому человеку здорово везло.

Будучи зачислен охотником (добровольцем) в 6-й запасной эскадрон, он оказался определен во 2-й маршевый эскадрон лейб-гвардии Уланского Ея Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны полка, который уже в сентябре был переброшен на Западном фронт, к границам с Восточной Пруссией. «Филькина грамота» не подвела: гвардейского вольноопределяющегося отправляют служить рядовым кавалеристом в составе полковой разведки.

Свой первый бой Гумилёв принял 17 октября, у Владиславова[134] (Литва). В ноябре 1914-го Гумилёв участвует в рейдах по неприятельским тылам.

Из письма Гумилёва товарищу, Михаилу Лозинскому:

«Пишу тебе уже ветераном, много раз побывавшим в разведках, много раз обстрелянным и теперь отдыхающим в зловонной ковенской чайной. Все, что ты читал о боях под Владиславовом и о последующем наступленье, я видел своими глазами и во всем принимал посильное участие. Дежурил в обстреливаемом Владиславове, ходил в атаку (увы, отбитую орудийным огнем), мерз в сторожевом охраненье, ночью срывался с места, заслыша ворчанье подкравшегося пулемета, и опивался сливками, объедался курятиной, гусятиной, свининой, будучи дозорным при следовании отряда по Германии. В общем, я могу сказать, что это лучшее время моей жизни. Оно несколько напоминает мои абиссинские эскапады, но менее лирично и волнует гораздо больше…»

В дальнейшем «охотник» Гумилёв воевал отважно, заслужив два Георгиевских креста[135] и унтер-офицерское звание. В марте 1916 года приказом Главнокомандующего Западным фронтом № 3332 Николай Гумилёв был произведён в прапорщики с переводом в 5-й Гусарский Александрийский полк.

Тогда же, весной 1916-го, наш герой, простудившись, подхватил тяжёлую пневмонию, по причине чего был отправлен в тыловой госпиталь. Лечение проходило тяжело, но, к счастью, всё закончилось выздоровлением. Благо лечили боевого разведчика в лазарете Большого царскосельского дворца, где обязанности старшей медсестры исполняла сама императрица Мария Фёдоровна (великие княжны Ольга и Татьяна служили там сёстрами милосердия).

Общение с царской семьёй не пройдёт для Гумилёва бесследно. Когда летом 1918-го ему сообщат о расстреле большевиками Романовых, он скажет:

– Я им этого никогда не прощу!..

И не простит. Правда, месть Гумилёва будет носить какой-то пассивно-выжидательный характер…

Февральские события спутали все карты: полк, в котором служил прапорщик Гумилёв, оказался расформирован. Летом 1917-го по линии военного министерства он уезжает на Салоникский фронт в качестве военного корреспондента газеты «Русская воля». Однако до Балкан он так и не доехал (а что ему, собственно, там было делать?), остановившись на полпути, в Париже. Во французской столице вчерашнего фронтовика оставляют служить офицером для поручений при Военном комиссаре (генерале Раппе) Временного правительства во Франции (июнь-сентябрь 1917 г.). Служба, конечно, ответственная, зато, согласитесь, не пыльная и даже почётная. Именно в этот период штабист Гумилёв отличился в одной щекотливой операции, которую, возможно, ему позже и не простила власть рабочих и крестьян.

Дело в том, что после выхода печально известного «Приказа № 1» русские части из экспедиционного корпуса во Франции, размещённые в военном лагере Ля Куртин (департамент Крёз, неподалёку от Лиможа), поддавшись растлению большевистских агитаторов, провозгласили власть Советов. В сентябре 1917 года ситуация вышла из-под контроля, солдаты подняли бунт: изгнав офицеров, они стали требовать отправки домой, в Россию.

Так вот, не кто иной, как Гумилёв вёл переговоры с руководителями бунтовщиков. Однако все доводы офицера о присяге и чести ни к чему не привели.

Бунт на фронте во все времена подавляется жестоко и быстро. Не стала исключением и ситуация в Ля Куртин. Говорят, когда поступила команда расстрелять бунтовщиков из пушек, Гумилёв стоял на артиллерийской батарее. Дождавшись докладов от командиров расчётов о готовности, он, сняв фуражку, перекрестился и со словами: «Господи, спаси Россию и наших русских дураков!», – подал сигнал об открытии огня…

Результатом подавления беспорядков русских солдат во Франции стали девять убитых, полсотни раненых. Гумилёву же было приказано написать на имя российского военного министра Терещенко обстоятельный рапорт. Написал. И в качестве основной причины «бунта» назвал «ленинскую пропаганду и пагубное влияние русских эмигрантов на солдатскую массу».

В январе 1918 года прапорщик Гумилёв переводится в шифровальный отдел Русского правительственного комитета в Лондоне (по сути, на ключевую разведывательную должность за рубежом). Однако в британской столице Гумилёв пробыл недолго. Весной 1918-го он уже в России…

* * *

Итак, штрих первый. Николай Гумилёв к моменту своего возвращения на родину отнюдь не являлся наивным поэтом-мечтателем, жившим исключительно в тесном мире сладких поэтических грёз. Это был повидавший мир и познавший войну зрелый человек, трезво оценивавший как события, происходившие вокруг него, так и людей, боровшихся в этих событиях за выживание.

Впрочем, ему в то время было не до грёз. Шифровальный отдел Русского правительственного комитета оказался распущенным, впереди маячила неопределённость. Оставаться в Лондоне не было ни возможности, ни средств; уехать же в Париж было нельзя: французские власти временно закрыли границы не только для проезда иностранцев, но даже для транзита.

Небольшое отступление.

Если сравнить боевой путь Николая Гумилёва с прочими творческими личностями «Серебряного века» и предреволюционного периода, то, получается, его даже не с кем сравнивать: Гумилёв как есть – герой! Причём – без всякого пафоса и ложного восхваления. Даже битый-перебитый Гражданской войной, невзгодами и эмиграцией Сергей Эфрон (муж Марины Цветаевой, один из белогвардейской стаи «белых лебедей») – и тот не выдерживает с нашим героем никакого сравнения. Рядом с Гумилёвым можно поставить разве что поэта Беню Лившица[136], его ученика, который, уйдя добровольцем на фронт, заслужит Георгиевский крест, но будет тяжело ранен. Зато остальные…

Остальные – хоть плачь! Что ни поэт – то дезертир.

Сергей Есенин с весны 1916 года служил санитаром Царскосельского военно-санитарного поезда № 143 Её Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны; потом – санитаром в госпитале Царского села № 17 (одновременно нёс службу в канцелярии госпиталя).

Однако после Февральской революции многое изменилось – в том числе и отношение ратника Есенина к военной службе. 20 марта 1917 года его отправляют в школу прапорщиков, выдают командировочное предписание и проездные документы. После чего, получив «бесплатный проезд», «мужицкий поэт» навсегда растворяется в многомиллионной армии дезертиров.

…Я бросил мою винтовку,

Купил себе «липу», и вот

С такою-то подготовкой

Я встретил 17-й год…

Война «до конца», «до победы»,

И ту же сермяжную рать

Прохвосты и дармоеды

Сгоняли на фронт умирать.

Но все же не взял я шпагу…

Под грохот и рев мортир

Другую явил я отвагу —

Был первый в стране дезертир…

Это строки из есенинской поэмы «Анна Снегина». Поэт написал её в 1925 году – через четыре года после расстрела дважды Георгиевского кавалера Николая Гумилёва…

Ещё один «герой» своего времени из когорты «пламенных поэтов» – Владимир Маяковский. В марте 1917-го будущий «рупор революции» проходил службу в 1-й Учебной автомобильной роте. Сначала нравилось – и учиться, и маршировать, и даже подчиняться. Но потом надоело – особенно козырять нудным и задиристым командирам и начальникам. А от вида вонючих железных лимузинов просто мутило. Хотелось писать и ораторствовать. Даже несмотря на то что командир автошколы генерал Пётр Секретёв относился к поэту по-отечески, наградив курсанта Маяковского в январе 1917 года серебряной медалью «За усердие».

Однако такое к себе отношение последний явно недооценил, организовав в военной школе бунт, после чего бежал из части одним из первых. И это понятно: Маяковскому больше импонировали другие – те, кто «грозно рычал» с трибун. «Рычать» – это ведь не кровь за Отчизну проливать.

Ничего удивительно, что, став дезертиром, поэт правдами и неправдами хлопочет о признании его негодным к военной службе. И добивается-таки этого, разрубив дамоклов меч смертельной опасности быть убитым на фронте…

Штрих второй. Несмотря на утверждения многочисленных биографов Гумилёва о том, что поэт вернулся в Россию, изнывая от тоски по Родине, придётся их огорчить: это далеко от действительности. Николай Степанович вернулся домой (в хаос и разруху) не по зову сердца, а исключительно по воле командования, выполняя приказ военного руководства. Продолжая некоторое время оставаться офицером, он по-прежнему получал денежное довольствие, на что, собственно, и жил.

Но была ещё одна немаловажная причина отбыть офицеру штаба из сытого Лондона в голодный Петроград. Мы совсем забыли о семье нашего героя. На тот момент в Петрограде находились все его родные – больная мать, брат с сестрой, жена, сын. Таким образом, Гумилёв оказался в плену обстоятельств, у него просто-напросто не оставалось выбора.

Мысленно вчерашний штабной офицер уже смирился с перспективой жить бок о бок с большевиками, даже при всём том, что он их ненавидел. Пока лишь просто ненавидел. Ненавидеть люто и до глубины души он начнёт через год-другой жизни в Совдепии. Выжить же при большевиках в те годы мог лишь человек далеко не слабонервный и, главное, сытый. Ни того, ни другого новая власть не гарантировала.

* * *

С августа 1918 года (покушения на Урицкого и Ленина) Советская власть устроила для российского обывателя настоящую жизнь на выживание: аресты, расстрелы, взятие заложников. Были закрыты все оппозиционные газеты и журналы; шпионаж и доносы стали обыденностью. Набирал обороты «военный коммунизм».

В этих, поистине адских, условиях Муза для Гумилёва стала единственной отдушиной, в тиши которой он мог укрыться от суровой действительности. Семейный особняк в Царском Селе реквизировали, жильцов выставили вон. Без работы, без крыши над головой особо не попишешь. Едва-едва удалось заполучить съёмное жильё. Опять же с трудом устроился «совслужащим», по совместительству – редактором. Скудного госпайка едва хватало, чтобы не падать от голодных обмороков.

«Как-то он позвал к себе, – вспоминал Корней Чуковский. – Жил он недалеко, на Ивановской, близ Загородного, в чьей-то чужой квартире. Добрел я до него благополучно, но у самых дверей упал: меня внезапно сморило от голода. Очнулся я в великолепной постели, куда, как потом оказалось, приволок меня Николай Степанович, вышедший встретить меня у лестницы черного хода (парадные были везде заколочены).

Едва я пришел в себя, он с обычным своим импозантным и торжественным видом внес в спальню старинное, расписанное матовым золотом, лазурное блюдо, достойное красоваться в музее. На блюде был тончайший, почти сквозной, как папиросная бумага, – не ломтик, но скорее, лепесток серо-бурого, глиноподобного хлеба, величайшая драгоценность тогдашней зимы.

Торжественность, с которой еда была подана (нужно ли говорить, что поэт оставил себе на таком же роскошном блюде такую же мизерную порцию?), показалась мне в ту минуту совершенно естественной. Здесь не было ни позы, ни рисовки. Было ясно, что тяготение к пышности свойственно Гумилеву не только в поэзии и что внешняя сторона бытовых отношений для него важнейший ритуал…

Около этого времени, – кажется, в 20-м году – у него родилась дочь Елена – болезненная, слабая девочка, и перед ним встала задача, почти непосильная в ту пору ни для малых, ни для великих поэтов: ежедневно добывать для ребенка хоть крохотную каплю молока. Мое положение было не легче: семья моя состояла из шести человек и ее единственным добытчиком был я.

С утра мы с Николаем Степановичем выходили на промысел с пустыми кульками и склянками… Выдавались такие месяцы, когда в неделю мне приходилось вести одиннадцать литературных кружков – в том числе и в Горохре (Городская охрана), в Балтфлоте, в артели инвалидов, в Доме искусств. Гумилев вел кружки в Пролеткульте, в Институте живого слова, в «Звучащей раковине» и проч. Мы оба – у военных курсантов.

В «Чукоккале» об этом массовом насаждении литературных кружков сохранилась такая эпиграмма:

Широкий путь России гению

Сулят счастливые ауспиции.

Уж Гумилев стихосложению

Китайцев учит из милиции…

Но Гумилев был не склонен к малодушному ропоту. Иногда мне казалось, что он даже как будто радуется широкой возможности приобщить молодежь к поэзии, хотя, конечно, в глубине души предпочел бы всецело отдаться своему призванию поэта. […]

Натура энергичная, деятельная, отлично вооруженная для житейской борьбы, Гумилев видел даже какую-то прелесть в роли конквистадора, выходящего всякий день на добычу. На первый взгляд он был хрупок и слаб, но мускулы у него были железные»6.

* * *

Через два года Гумилёва было не узнать. Истощённый, с землистым цветом лица и мешками под глазами, он представлял из себя тип человека, который люто ненавидел Советскую власть. До одури, до умопомрачения. От «идола металлического», как он себя когда-то называл, не осталось и следа. В голове единственная мысль: выжить любой ценой, а по возможности – как можно быстрее бежать за границу!

Моя мечта летит к далекому Парижу,

К тебе, к тебе одной.

Мне очень холодно. Я верно не увижу

Подснежников весной.

Мне грустно от луны. Как безнадежно вьется

Январский колкий снег.

О, как мучительно, как трудно расстается

С мечтою человек.

Мучимый ежедневным страхом быть арестованным, поэт тем не менее едва сдерживается, чтобы не сорваться.

«Гражданского мужества у Гумилева было больше, чем требуется, – писала И. Одоевцева. – Однажды на вечере поэзии у балтфлотцев, читая свои африканские стихи, он особенно громко и отчетливо проскандировал:

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего государя.

По залу прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочило. Гумилев продолжал читать спокойно и громко, будто не замечая, не удостаивая вниманием возмущенных слушателей. Кончив стихотворение, он скрестил руки на груди и спокойно обвел зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов.

Гумилев ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него.

И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, загрохотали.

Всем стало ясно: Гумилев победил. Так ему здесь еще никогда не аплодировали.

– А была минута, мне даже страшно стало, – рассказывал он, возвращаясь со мной с вечера. – Ведь мог же какой-нибудь товарищ-матрос «краса и гордость красного флота», вынуть свой небельгийский пистолет и пальнуть в меня, как палил в «портрет моего государя». И, заметьте, без всяких для себя неприятных последствий. В революционном порыве, так сказать… Только болван не видит опасности и не боится ее. Храбрость и бесстрашие не синонимы. Нельзя не бояться того, что страшно. Но необходимо уметь преодолеть страх, а главное, не показывать вида, что боишься. Этим я сегодня и подчинил их себе. И до чего приятно. Будто я в Африке на львов поохотился. Давно я так легко и приятно не чувствовал себя»7.

Ну что ж, вполне доходчиво: «будто на львов поохотился». По крайней мере, бескровно. Никакой эзопов язык не способен скрыть истинного отношения Гумилёва к новой власти. А если бы «львы» оказались более проворными?

Ещё беспощаднее он к «большевизанствующим» коллегам по цеху:

Мне муза наша с детских лет знакома,

В хитоне белом, с лирою в руке.

А ваша муза в красном колпаке,

Как проститутка из Отделнаркома…

В качестве и уровне муз поэт Гумилёв разбирался как никто…

* * *

Ситуация усугубляется полной неразберихой в личной жизни. В те дни у Гумилёва молодая жена – Анна Энгельгард (с Ахматовой он развёлся в 1918-м). В голодные зимы она с дочкой Леночкой уезжает в Бежецк к родственникам мужа (там же живёт с бабушкой и сын Гумилёва от первого брака Лёвушка). Гумилёву жить одному проще и легче. Но Анна в Бежецке рассорилась с сестрой Николая и засыпала супруга письмами с угрозами, что если она останется там и дальше, то непременно «повесится или отравится».

Для него же это не самое лучшее время, чтобы везти в Петроград жену и двухлетнюю дочь. В конце мая по городу прокатилась первая волна арестов членов антибольшевистского подполья (в отличие от тридцатых годов, тогда это подполье действительно существовало). Гумилёв ходит сам не свой, изо дня на день ожидая ареста. Тем не менее он перевозит семью в Петроград. Боясь за девочку, он тут же отправляет её в детский дом в Парголово (пригород Петрограда). На душе поэта мрачно, сердце сжимается под тяжестью нехороших предчувствий.

Хотя некие нотки усталости и даже тревоги в стихах Гумилёва явственно слышались уже с семнадцатого года:

Нежно-небывалая отрада

Прикоснулась к моему плечу,

И теперь мне ничего не надо,

Ни тебя, ни счастья не хочу.

Лишь одно бы принял я не споря —

Тихий, тихий золотой покой

Да двенадцать тысяч футов моря

Над моей пробитой головой.

Что же думать, как бы сладко нежил

Тот покой и вечный гул томил,

Если б только никогда я не жил,

Никогда не пел и не любил.

В те дни он часто повторял это своё стихотворение. Сердечные «тиски» в груди Гумилёва и жажда «золотого покоя» появились не на пустом месте. Была в его жизни одна тайна. И он много бы дал, лишь бы не было ни тайны, ни… лиц, затянувших поэта в мутный водоворот политических событий. Впрочем, он больше винил не столько кого-то, сколько себя – за легкомысленную близорукость.

Осенью 1920-го Гумилёв каким-то образом тайно встретился с бывшим царским офицером Юрием Германом. Опытный разведчик, Герман тут же смекнул, что Николай – тот, кто ему нужен, предложив поэту «добывать разные сведения и настроения и раздавать листовки». Работа, подчеркнул Герман, будет, конечно, хорошо оплачена. Неожиданно для себя Гумилёв загорелся, встречно предложив собеседнику организовать в Петрограде… «активное восстание». Однако потребовал за это слишком большую сумму. Словом, предварительный разговор так и остался разговором. Поэта больше не тревожили, и постепенно он как бы отошёл от заговорщиков.

Всё обострилось с началом кронштадтских событий, когда восставшим позарез понадобилась поддержка из Питера. По подсказке профессора Таганцева полковник Шведов разыскал Гумилёва и предложил в случае необходимости «помочь с прокламациями».

Из воспоминаний члена ячейки Гумилёва поэта Георгия Иванова:

«Однажды Гумилев прочел мне прокламацию, лично им написанную. Это было в кронштадтские дни. Прокламация призывала рабочих поддержать восставших матросов, говорилось в ней сто-то о «Гришке Распутине» и «Гришке Зиновьеве». Написана она была довольно витиевато, но Гумилев находил, что это как раз язык, «доступный рабочим массам»…»

Тогда же, вспоминал Иванов, Гумилёв сказал: «…Ждать нечего. Ни переворота не будет, ни Термидора. Эти каторжники крепко захватили власть. Они опираются на две армии: красную и армию шпионов. И вторая гораздо многочисленнее первой. Я удивляюсь тем, кто составляет сейчас заговоры… Я не трус. Борьба моя стихия, но на работу в тайных организациях я бы теперь не пошел»8.

После того как Гумилёв ответил вербовщикам согласием, ему было выделено 200 000 рублей и лента для ротатора для печатания антисоветских листовок. От ленты поэт отказался, но пообещал организовать «группу преданных людей». Пообещал и… принялся за дело.

Причастность Гумилёва к заговору, а также наличие у него крупной суммы денег подтверждает и жена Георгия Иванова, уже цитируемая мною Ирина Одоевцева:

«Об его участии в заговоре я узнала совершенно случайно… Я, как я это часто делала, слушая то, что меня не особенно интересовало, слегка вдвигала и выдвигала ящик его письменного стола. Я совершенно не умела сидеть спокойно и слушать, сложа руки.

Не рассчитав движения, я вдруг совсем выдвинула ящик и громко ахнула. Он был туго набит пачками кредиток.

– Николай Степанович, какой вы богатый! Откуда у вас столько денег? – крикнула я, перебивая чтение.

Гумилев вскочил с дивана, шагнул ко мне и с треском задвинул ящик, чуть не прищемив мне пальцы.

Он стоял передо мной бледный, сжав челюсти, с таким странным выражением лица, что я растерялась. Боже, что я наделала!

– Простите, – забормотала я, – я нечаянно… Я не хотела… Не сердитесь…

Он как будто не слышал меня, а я все продолжала растерянно извиняться.

– Перестаньте, – он положил мне руку на плечо. – Вы ни в чем не виноваты. Виноват я, что не запер ящик на ключ. Ведь мне известна ваша манера вечно все трогать. – Он помолчал немного и продолжал, уже овладев собой. – Конечно, неприятно, но ничего непоправимого не произошло. Я в вас уверен. Я вам вполне доверяю… Так вот…

И он, взяв с меня клятву молчать, рассказал мне, что участвует в заговоре. Это не его деньги, а деньги для спасения России. Он стоит во главе ячейки и раздает их членам своей ячейки.

Я слушала его, впервые понимая, что это не игра, а правда. Я так испугалась, что даже вся похолодела.

– Боже мой, ведь это безумно опасно!..

Он перебил меня.

– Перестаньте говорить жалкие слова. Неужели вы воображаете, что можете переубедить меня? Мало же вы меня знаете. Я вас считал умнее. – Он уже снова смеялся. – Забудьте все, что я вам сказал и никогда ни о чем таком больше не спрашивайте. Поняли?

Я киваю.

– И клянетесь?

– Клянусь.

Он с облегчением вздыхает.

– Ну, тогда все в порядке. Я ничего вам не говорил. Вы ничего не знаете. Помните – ровно ничего. Ни-че-го! А теперь успокойтесь и вытрите глаза. Я вам сейчас чистый носовой платок из комода достану.

И все же, с этого дня я знала, что Гумилев действительно участвует в каком-то заговоре, а не играет в заговорщиков»9.

Однако вот что интересно. Несмотря на связь Гумилёва с заговорщиками, результатом его деятельности, если верить показаниям Таганцева, явился… пшик! Как утверждал профессор, Гумилёв, хотя и взял для подпольной работы деньги, обещая в будущем организовать боевую группу, и согласился выпустить прокламации, но не написал, не организовал. Он вообще ничего не сделал. Поэт, судя по всему, лишь имел намерение что-либо сделать в борьбе с большевиками, был готов – и только.

Вот и вердикт чекистов в отношении него довольно сух и беден: Гумилёв «взял на себя активное содействие в борьбе с большевиками и составлении прокламаций контрреволюционного содержания»…

* * *

18 марта 1921 года для кронштадтских мятежников всё было кончено. Тогда мало кто помнил, как пятьдесят лет назад (в тот же день!) точно так же французские власти потопили в крови парижских коммунаров; по жестокости и кровопролитию Кронштадт и Париж мало уступали друг другу.

Тем временем маховик террора, набрав обороты, закрутился в полную силу. 30 мая 1921 года при переходе финской границы был застрелен руководитель ПБО Юрий Герман; 5 июня арестовали профессора Таганцева. Гумилёв понимает: вот-вот придут за ним. И пришли. Но поэта по искомому адресу не оказалось.

В этот период коварная Фортуна, как бы оттягивая зловещий конец, окрылила надеждой. Июнь 1921 года Гумилёв проводит… в Крыму. Незадолго до этого он сблизился с неким Владимиром Павловым. Тоже из «бывших» (кто тогда в интеллигентской среде был не из «бывших»?), кадровый военный, ставший при Советах военспецом. Но главное – не это. Главное, что Павлов при новой власти был назначен флаг-секретарём нового командующего ВМС РСФСР вице-адмирала А. В. Немица. Таким образом, оказавшись в адмиральской свите, Гумилёв с товарищем отправился в инспекционную поездку в Севастополь. Вырвавшись из семейной рутины, он вновь почувствовал себя в родной стихии. В Крыму он читает лекции о поэзии, пишет стихи и даже навещает тёщу (мать Ахматовой). Там же Гумилёв выпустил свой последний прижизненный сборник стихов «Шатёр». Очутившись в Феодосии, он случайно встретился с «заклятым другом» Максом Волошиным, и старые соперники, наконец-то, пожали друг другу руки.

Загорелый и отдохнувший, в начале июля Гумилёв со свитой прибывает в Москву. Здесь, к слову, у него случился мимолётный роман с поэтессой Ольгой Мочаловой. Из дневника двоюродной сестры Мочаловой, Варвары Мониной: «Встретила Ольгу в Доме Герцена с Гумилевым. Она вдруг – красивая. Вся – обожженность. Вероятно, мимолетная интимность. Не по-женски»10.

Через несколько дней поэт уже в Петрограде. Весь июль он занят, в общем-то, одним – организацией Клуба поэтов (заметьте, ни о какой политике за несколько дней до ареста Гумилёв, как уверяли знавшие его, даже не помышлял). Там же, в Клубе поэтов, на очередном вечере он знакомится с молодой поэтессой Ниной Берберовой и вновь с головой окунается в волнующий омут любви. (Приходится признать: любимец Муз обожал юных поэтесс.)

Штрих третий. И всё-таки мы ошибаемся: музы музами, но Гумилёв ни на секунду не забывал о поручении. Он ждал событий. Факты? Пожалуйста.

Эмигрировавший в Финляндию профессор Петроградского университета и бывший член редколлегии издательства «Всемирная литература» (там работал и Гумилёв) Борис Сильверсван, вспоминал, как однажды поэт предложил ему вступить в некую подпольную организацию, которой тот якобы руководил.

«Он сообщил мне тогда, – пишет Сильверсван, – что организация состоит из пятерок, членов каждой пятерки знает только ее глава, а эти главы известны только одному Таганцеву; вследствие летних арестов в этих пятерках оказались пробелы, и Гумилев стремился к их заполнению; он говорил мне также, что разветвления заговора весьма многочисленные и захватывают влиятельные круги Красной Армии…»11

Переполненные одиночеством бессонные ночи пугают страшными мыслями о близкой смерти. Незадолго до ареста Гумилёв жаловался Одоевцевой:

«…– Я в последнее время постоянно думаю о смерти. Нет, не постоянно, но часто. Особенно по ночам. Всякая человеческая жизнь, даже самая удачная, самая счастливая – трагична. Ведь она неизбежно кончается смертью. Ведь как ни ловчись, как ни хитри, а умереть придется. Все мы приговорены от рождения к смертной казни. Смертники. Ждем – вот постучат на заре в дверь и поведут вешать. Вешать, гильотинировать или сажать на электрический стул. Как кого. Я, конечно, самонадеянно мечтаю, что:

Умру я не на постели

При нотариусе и враче…»12

Будто в воду смотрел. Не сложилось – ни умереть в собственной постели, и уж тем более – при нотариусе и враче. Август оказался для Гумилёва роковым. Третьего числа на питерской конспиративной квартире был убит полковник Шведов (если помните, за два месяца до этого убили Голубя). В тот же день команда чекистов во главе с неким Мотовиловым ворвалась в квартиру Гумилёва: пусто! (В квартире на Преображенской 5/7 поэт был лишь прописан и практически там не появлялся.) Странно, оперативникам не сразу пришло в голову искать поэта в «Доме искусств», где нашли приют многие его коллеги по цеху.

«В конце лета я стал собираться в деревню на отдых, – вспоминал хорошо знавший Гумилёва Владислав Ходасевич. – В среду, 3 августа, мне предстояло уехать. Вечером накануне отъезда пошел я проститься кое с кем из соседей по «Дому искусств». Уже часов в десять постучался к Гумилеву. Он был дома, отдыхал после лекции. Мы были в хороших отношениях, но короткости между нами не было. И вот, как два с половиной года тому назад, меня удивил слишком официальный прием со стороны Гумилева, так теперь я не знал, чему приписать необычайную живость, с которой он обрадовался моему приходу. Он выказал какую-то особую даже теплоту, ему как будто бы и вообще несвойственную. Мне нужно было еще зайти к баронессе В. И. Икскуль, жившей этажом ниже. Но каждый раз как я подымался уйти, Гумилев начинал упрашивать: «Посидите еще». Так я и не попал к Варваре Ивановне, просидев у Гумилева часов до двух ночи. Он был на редкость весел. Говорил много, на разные темы. Мне почему-то запомнился только его рассказ о пребывании в царскосельском лазарете, о государыне Александре Федоровне и великих княжнах. Потом Гумилев стал меня уверять, что ему суждено прожить очень долго – «по крайней мере до девяноста лет». Он все повторял:

– Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше.

До тех пор собирался написать уйму книг. Упрекал меня:

– Вот, мы однолетки с вами, а поглядите: я, право, на десять лет моложе. Это все потому, что я люблю молодежь. Я со своими студистками в жмурки играю – и сегодня играл. И потому непременно проживу до девяноста лет, а вы через пять лет скиснете.

И он, хохоча, показывал, как через пять лет я буду, сгорбившись, волочить ноги и как он будет выступать «молодцом».

Прощаясь, я попросил разрешения принести ему на следующий день кое-какие вещи на сохранение. Когда наутро, в условленный час, я с вещами подошел к дверям Гумилева, мне на стук никто не ответил… Я был последним, кто видел его на воле. В его преувеличенной радости моему приходу, должно быть, было предчувствие, что после меня он уже никого не увидит»13.

Его арестуют в ночь на четвёртое, тут же отправив в ПетроЧК, на Гороховую, 2. Потом будет камера № 77 на Шпалерной, 25. Оттуда Гумилёва увезут на расстрел…

* * *

Выписка из протокола заседания Президиума Петрогуб. ЧК от 24. 08. 21 года:

«Гумилев Николай Степанович, 35 лет, б. дворянин, филолог, член коллегии издательства «Всемирная литература», женат, беспартийный, б. офицер, участник Петроградской боевой контрреволюционной организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров, которые активно примут участие в восстании, получил от организации деньги на технические надобности.

Приговорить к высшей мере наказания – расстрелу».

Штрих четвёртый. Кто «сдал» Николая Гумилёва? Вопрос, согласитесь, прямой и жёсткий, но на то есть веские основания. Так, достоверно известно, что накануне ареста на поэта поступило два доноса. Кто эти доносчики?! Я бы с удовольствием написал сейчас их фамилии жирными буквами – хотя бы для того, чтобы имена негодяев узнал каждый. С удовольствием! Но… не могу.

Когда-то эти доносы, которым суждено было сыграть в жизни поэта роковую роль, мирно покоились в «Деле № 214224» (так называемом «Деле Гумилёва»). А потом их кто-то когда-то изъял. С абсолютной точностью можно лишь сказать, что доносы не стряпали ни Таганцев, ни Шведов и, уж конечно, не Герман. (Двое последних были убиты при задержании; Таганцев же стал давать показания против Гумилёва только через три дня после ареста поэта, когда чекисты пригрозили устроить пытку жены и детей профессора у него на глазах[137].)

Вот что вспоминал по этому поводу Ходасевич:

«На Пасхе вернулся из Москвы в Петербург один наш общий друг, человек большого таланта и большого легкомыслия. Жил он как птица небесная, говорил – что Бог на душу положит. Провокаторы и шпионы к нему так и льнули: про писателей от него можно было узнать все, что нужно. Из Москвы привез он нового своего знакомца. Знакомец был молод, приятен в обхождении, щедр на небольшие подарки: папиросами, сластями и прочим. Называл он себя начинающим поэтом, со всеми спешил познакомиться. Привели его и ко мне, но я скоро его спровадил. Гумилеву он очень понравился.

Новый знакомец стал у него частым гостем. Помогал налаживать «Дом поэтов» (филиал Союза), козырял связями в высших советских сферах. Не одному мне казался он подозрителен. Гумилева пытались предостеречь – из этого ничего не вышло. Словом, не могу утверждать, что этот человек был главным и единственным виновником гибели Гумилева, но, после того как Гумилев был арестован, он разом исчез, как в воду канул. Уже за границей я узнал от Максима Горького, что показания этого человека фигурировали в гумилевском деле и что он был подослан»14.

Кто был тот провокатор и доносчик? Без наличия бумажного клочка-доноса все рассуждения на эту тему являются не более чем гаданием на кофейной гуще…

Штрих пятый. Николай Гумилёв никого не выдавал. Им были названы имена убитого Германа, полковника Шведова (дабы запутать следователей, назвал лишь его псевдоним – Вячеславский), Таганцева (после ознакомления с протоколом допроса того, он понял, что отпираться бессмысленно). Потом пошли в ход «некая кучка прохожих», какие-то «неизвестные бывшие офицеры» и т. п.

Многие из знакомых Гумилёва, кого он привлекал в свои «пятёрки», в те дни стали ждать ареста. Но, как вспоминал Георгий Иванов, «никто из них не был арестован, все благополучно здравствуют: имена их были известны только ему одному»15.

Не это ли вызывающее укрывательство (и даже издевательство над следствием!) так взбесило чекистов?

Штрих шестой. Чекисты ничуть не сомневались, что поэт Николай Гумилёв действительно совершил преступление. Не сомневались они и в том, что основная его вина заключалась в контрреволюционной деятельности (во все времена – самое тяжкое преступление).

А вот и «изюминка»: не за это расстреляли Гумилёва. Поэта казнили за другое!

Сколько ни бились следователи, ничего существенного вменить ему не смогли. Остановились на малом: якобы своевременно не донёс органам Советской власти о тех, кто предлагал ему вступить в некую подпольную офицерскую организацию.

Что дальше? А… всё. За это и расстреляли.

Да, был так называемый «таганцевский заговор»; да, поэт Гумилёв тесно общался с заговорщиками, хотя, согласитесь, находился в подпольной организации далеко не на первых ролях. Тогда откуда пошла молва, что Гумилёв не имел к ПБО никакого отношения? Повторюсь, имел. А вот расстреляли его… при отсутствии состава преступления.

Бывает ли такое?! Бывает. К примеру, могу навскидку назвать сразу троих «контрреволюционеров», казнённых не за что: Людовик XVI, Николай II и… поэт Гумилёв. Позже совершённое Гумилёвым назовут «прикосновенностью к преступлению». Именно так по советскому уголовному праву будет квалифицировано деяние поэта в виде недонесения. Хотя, по тому же законодательству, недонесение не есть соучастие.

Доказательством невиновности Николая Гумилёва является «Дело № 214224», заведённое на него питерскими чекистами. Николая Гумилёва расстреляли не за контрреволюционную деятельность. Поэта приговорили к высшей мере за «прикосновенность к преступлению».

Штрих седьмой. Не раскрою большого секрета, сказав, что жизнь человеческая в Стране Советов, особенно на первых этапах её становления, мало что значила. Достаточно сказать, что новое государство в течение пяти лет – с 1917 по 1922 годы – существовало без законов. Власть осуществлялась по постановлениям Съезда Советов, декретам, циркулярам, инструкциям, указаниям и приказам – но только не по законам. В те годы в РСФСР не было законов! Уникальный, по сути, случай: нескольк лет страна жила по ленинским циркулярам и постановлениям ВЦИК! Вот оно откуда, то самое беззаконие! Вот откуда «красный террор», «военный коммунизм» и прочие нововведения ленинской Опричнины.

Взять, к примеру, заложничество. Самое наилюбимейшее для большевиков занятие. В годы Гражданской войны этих бедолаг-заложников расстреляно было не сто-двести – тысячи ни в чём не повинных людей. Вспомним «кронштадтский мятеж», когда семьи моряков, проживавшие в Петрограде, оказались невольными заложниками новой власти. А ведь захват заложников, их содержание под стражей, казнь и пытки были запрещены международной Гаагской конвенцией ещё в 1907 году, за десять лет до Октябрьского переворота. Для всех европейских стран заложничество считалось тяжким военным преступлением – но только не для большевистской России. Государство, официально объявившее «красный террор», плевать хотело на какую-то Гаагскую конвенцию!

Впрочем, выручала царская судебная практика. Вплоть до 3 ноября 1918 года, в соответствии с декретами о суде № 1 от 24 ноября 1917 года и № 2 от 7 марта 1918 года, судами могли применяться Уголовные уложения 1845 и 1903 гг., а вместе с ними и прочие дореволюционные нормативно-правовые акты, если, конечно, такое законодательство «не отменялось революцией и не противоречило революционной совести».

Смертная казнь в РСФСР вплоть до двадцатого года то отменялась, то вводилась. После знаменитого декрета II Всероссийского съезда Советов 26 октября 1917 года «Об отмене смертной казни» она была вновь введена постановлением Совнаркома от 23 февраля 1918 года «Социалистическое Отечество в опасности». Лишь 17 января 1920 года ВЦИК и Совнарком приняли постановление об отмене смертной казни. Но это, как показало время, было лишь на бумаге. Потому что для любого закона всегда найдётся маленькое «но». Подвести под расстрел в бесправном государстве какого-то поэта, как мы теперь понимаем, не представляло никакого труда.

Вот, к слову, выдержка из постановления СНК о «красном терроре» от 5 сентября 1918 года: «подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам»… Подумаешь, «прикосновенность»? Не донёс – значит, соучастник!

Может, после отмены смертной казни людей стрелять перестали? Если бы! На дворе разгул «военного коммунизма», и теперь к стенке ставят «за пособничество», соучастие в террористических актах, в вооружённой борьбе против государства. Таким образом, при отсутствии законов «прикосновенность» для большевиков безусловно означала «соучастие». Гумилёв был обречён…

Какое отравное зелье

Влилось в моё бытие!

Мученье моё, веселье,

Святое безумье мое.

Эти стихотворные строки – последние, написанные поэтом незадолго до расстрела…

* * *

Если в те дни кто и сомневался в виновности Гумилёва, то только – не ОН!

ОН – это Яков Саулович Агранов (Янкель Шмаевич Соренсон, 1893–1938). Именно Агранову, особоуполномоченному особого отдела ВЧК, и было поручено расследование как «кронштадтского мятежа», так и «петроградского заговора».

Сын лавочника из-под Гомеля, юный Янкель, выучившись на бухгалтера, собирался пойти по стопам отца. Но бурные события в стране помешали его планам. В армию тщедушного эпилептика не взяли, пришлось заняться политикой. Свою политическую деятельность Яков Агранов начинал эсером, однако за два года до Октябрьского переворота он очутился в Енисейской ссылке, где сошёлся с большевистскими лидерами – Сталиным и Каменевым. Тогда же вступил в РСДРП(б).

После Октября карьера его стремительна. В 1918-м – секретарь Малого Совнаркома; в 1919-м – сотрудник секретариата Совнаркома РСФСР. Уже тогда проявил себя преданнейшим «человеком Сталина», циничным и безжалостным аппаратчиком. К примеру, в качестве уполномоченного Совнаркома он вместе со Сталиным выезжал в Царицын для организации продотрядов.

Однако работа в центральном аппарате являлась для Агранова лишь ширмой: истинным призванием этого нувориша, как оказалось, была работа в ЧК. Как-то уж так получилось, что Яков Агранов (по годам – мальчишка!), быстро втершись в доверие к Дзержинскому (не с подачи ли Сталина?), на какое-то время стал его личным секретарём, а потом – тем самым особоуполномоченным особого отдела ВЧК. В то время от одного лишь его имени пригибались все гражданские и военные чиновники.

С 1920 по 1921 годы партаппаратчик и по совместительству чекист Агранов трудился заместителем начальника Управления особых отделов ВЧК, подчиняясь непосредственно заместителю председателя ВЧК Иосифу Уншлихту. Именно в этой должности он во главе опергруппы и прибыл в восставший Кронштадт.

К тому времени, когда Яков Агранов возглавил кампанию по искоренению «таганцевского заговора», он ещё не был тем, в кого превратится лет этак через десять – в Опричника высочайшего полёта, этакого Малюту Скуратова раннего сталинского террора. В двадцатые он дружил с Сергеем Есениным, Михаилом Булгаковым и Владимиром Маяковским (к слову, последний застрелится из пистолета, подаренного Аграновым), был завсегдатаем «литературных салонов» Лили Брик и Зинаиды Райх, где все называли его «милый Янечка».

Как многие жестокие люди, «Янечка» любил живопись, театр, музыку (играл на скрипке), и в 1921 году лишь оттачивал мастерство палаческого ремесла. Именно он, Агранов, будет составлять списки «золотой интеллигенции», подлежащей высылке из РСФСР в 1922 году (Н. А. Бердяев, Н. О. Лосский, М. А. Осоргин и пр.), заслужив неприятное для него прозвище «продавца билетов на «философский» пароход».

Правда, Агранов сумел показать себя и грамотным контрразведчиком, приняв самое деятельное участие в разработке и проведении операции «Трест» и ликвидации «Народного Союза защиты Родины и Свободы» Бориса Савинкова.

После расправы над «таганцевцами» Агранову будет поручено спланировать «дело партии эсеров», «троцкистский заговор» (1929 г.), а после убийства Кирова – «дело ленинградского террористического центра». Он же станет (уже в качестве комиссара госбезопасности I ранга) застрельщиком так называемых «Московских процессов» в 1936 году.

Помните знаменитого чекиста Якова Блюмкина, убившего немецкого посланника Мирбаха? Так вот, в 1929 году его лично расстрелял тов. Агранов.

А Гумилёв… Гумилёв явился разменной монетой в его коварной игре в кошки-мышки, в которой у мышки выжить не оставалось ни шанса[138].

Правда, в отличие от чекиста, поэт об этом даже не догадывался. А потому на очередном допросе на аграновский коварный вопрос, брал ли тот от Таганцева деньги на «технические надобности» (Таганцев на допросе заявил: «На расходы Гумилёву было выдано 200 000 рублей советскими деньгами»), чистосердечно признался:

– Да, получал…

Эти два слова стоили Гумилёву жизни…

Штрих восьмой. Ну хорошо, поэт признался. Пусть по советским тогдашним канонам «прикосновенность» приравнивалась к «соучастию». Но ведь смертная казнь уже год как была отменена, правильно? Правильно.

Но мы забыли об одном обстоятельстве, которым и воспользовались большевики: в связи с кронштадтскими событиями на тот момент в Петрограде по-прежнему действовало военное и осадное положения. А при военном положении с «контрреволюцией», как хорошо известно, никогда не церемонились, расправляясь беспощадно и быстро.

Случись всё это с Гумилёвым в Москве или, скажем, в провинциальном Саратове, глядишь, и отделался бы двумя годами исправительных работ где-нибудь под Архангельском. Но всё произошло в осадном Питере, поэтому ни с заговорщиками, ни с соучастниками (а всяких «прикосновителей» не могло быть по определению!) никто не собирался долго цацкаться. И после признания поэта в том, что брал-де от Таганцева деньги, следствие потеряло к поэту всякий интерес: его судьба была решена.

* * *

Когда в городе появились тревожные слухи, кое-кто всполошился. Например, пролетарский писатель Максим Горький, знавший Гумилёва по редколлегии издательства «Всемирная литература». Он напрямую связался с «железным Феликсом». Но Дзержинский довольно холодно отреагировал на столь горячее участие Алексея Максимовича в судьбе поэта и дал понять, что освобождать «соучастника и террориста» не намерен.

Тогда Горький вспомнил о нужных связях «подруги дней суровых» – актрисы Марии Андреевой. Та хорошо знала наркома просвещения Луначарского. Однажды поздней ночью на квартиру наркома явилась какая-то женщина и потребовала срочно разбудить Анатолия Васильевича по срочному делу.

«Когда Луначарский проснулся, – вспоминал его секретарь А. Колбановский, – и, конечно, ее узнал, она попросила немедленно позвонить Ленину. «Медлить нельзя. Надо спасать Гумилева. Это большой и талантливый поэт. Дзержинский подписал приказ о расстреле целой группы, в которую и входит Гумилев. Только Ленин может отменить его расстрел».

Андреева была так взволнована и так настаивала, что Луначарский наконец согласился позвонить Ленину даже и в такой час.

Когда Ленин взял трубку, Луначарский рассказал ему все, что только что услышал от Андреевой. Ленин некоторое время молчал, потом произнес: «Мы не можем целовать руку, поднятую против нас», – и положил трубку»16.

Как видим, когда дело касалось покушения на Власть, «дедушка Ленин» был непреклонен.

…По делу ПБО было арестовано свыше двухсот человек. По постановлению Петроградской чрезвычайной комиссии от 29 августа 1921 года Таганцев, Лебедев, Орловский и многие другие (всего 87 человек) были расстреляны, остальные «отделались» различными сроками лишения свободы. В числе расстрелянных оказался и Николай Гумилёв.

Их расстреляли в каком-то овраге на окраине Ржевского полигона под Петроградом. Рассказывали, что Гумилёв перед расстрелом был спокоен и хладнокровно выкурил сигарету.

Г. В. Иванов донёс до нас воспоминания одного из близких к чекистским кругам человека: «Этот ваш Гумилев… Нам, большевикам, это смешно. Но, знаете, шикарно умер. Я слышал из первых рук. Улыбался, докурил папиросу… Фанфаронство, конечно. Но даже на ребят из особого отдела произвел впечатление. Пустое молодчество, но все-таки крепкий тип. Мало кто так умирает. Что ж – свалял дурака. Не лез бы в контру, шел бы к нам, сделал бы большую карьеру. Нам такие люди нужны»17.

Так погиб Гумилёв…

В красной рубашке, с лицом как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими,

Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

* * *

Однажды кто-то сказал, что после смерти Гумилёва на земле сделалось как-то грустнее. Наверное, точно так же было, когда убили Пушкина, а вслед за ним – и Лермонтова. Говорят, Жорж Дантес отличался добрым нравом, слыл хорошим товарищем и, в общем-то, был не совсем уж дурным человеком. Любящий муж и заботливый отец, он даже сумеет на склоне лет побывать у себя на родине мэром небольшого городка. Через много лет после той дуэли Дантес тихо скончается в собственной постели.

Ходили слухи, (по крайней мере, так вспоминали современники), что, будучи на Кавказе, юный поэт Лермонтов прямо-таки напрашивался на какой-нибудь скандал. Потеряв голову от некой Эмилии Верзилиной (считается, что эта «роза Кавказа» явилась прототипом княжны Мэри), юный поручик окончательно рассорился с одним из товарищей – майором Николаем Мартыновым, в адрес которого поэт частенько посылал язвительные шутки.

– Господин Лермонтов, я вас уже не раз просил удержаться от шуток на мой счёт, по крайней мере, в присутствии дам, – не выдержал как-то Мартынов.

– Вы это серьёзно? – полез в бутылку Лермонтов. – В таком случае можете потребовать у меня удовлетворения.

– Я вас вызываю…

Первый выстрел был за Мартыновым. Пуля из его пистолета, ударив в грудь поэта, пробила сердце и застряла в лёгких. Набежавшая туча размыла кровавую лужицу под боком убитого гения…

Как бы то ни было, но Дантес вкупе с Мартыновым навсегда останутся исключительно в облике поэтоубийц. Кого-то всегда будут помнить героями; кого-то – известными писателями или живописцами… Но этих двоих потомки запомнят именно такими, независимо от их заслуг и званий. Это и есть запятнанная репутация.

Поэта Гумилёва никто не вызывал на дуэль. И это было обиднее всего. Ведь смерть на поединке намного честней, нежели расстрел в безвестном овраге (хотя бывает ли убийство честным?).

Безоружного Гумилёва просто расстреляли.

А за несколько дней до расстрела Анна Ахматова напишет:

Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать.

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля.

Как страшны они, эти пророческие строки…

* * *

Вердиктный (окончательный) штрих. И вновь зададимся вопросом: был ли виновен поэт Гумилёв? Сразу оговоримся: никто и ничто не вправе определить вину человека, кроме как суд. Только судебный вердикт даёт право говорить о виновности. Именно поэтому мы можем лишь рассуждать — не более.

Итак, виновен или нет? Фактически – да. Виновен в том, что позволил втянуть себя в антибольшевистский (читай – антигосударственный) заговор. Как теперь знаем, Гумилёв финансировался верхушкой заговорщиков с целью распространения «прокламаций контрреволюционного содержания», а также имел намерение организовать боевую группу.

А вот юридически… Любые разговоры о юридической стороне дела на тот момент, когда в Стране Советов законодательство как таковое едва-едва зарождалось, не выдерживают никакой критики. Даже тот факт, что при допросах Гумилёва не было проведено ни одной очной ставки, говорит о многом.

Тем не менее оказаться замешанным в «контрреволюционном заговоре» в городе, находившемся на военном и осадном положении, и в государстве, где, согласно постановлению Совнаркома о «красном терроре», могли «поставить к стенке» только за классовую принадлежность, означало только одно: смерть!

Пусть поэт Гумилёв был виновен. Но и в таком случае степень его вины никак не соответствовала суровости назначенного ему наказания. Даже если все его приготовления, осторожная агитация, намерение и готовность выступить против большевиков расценивать как активное участие в незаконченном преступлении (заговорщики не достигли поставленных целей), то и при такой квалификации преступления не могло быть и речи о высшей мере наказания.

Большевики не любили много разглагольствовать. Они предпочитали действовать, причём решительно, молниеносно, напористо, не боясь ошибиться или поддаться искушению пролить слезу над «безвинно убиенными». Советская власть, считали они, должна быть стальной, как и её вожди; а всё прочее – голод, разруха и кровь – окупится сторицей. Прояви чуточку милосердия – и всё полетит вверх тормашками. Отсюда и «красный террор», и «военные положения».

Оказавшись «заговорщиком» в «чрезвычайном» районе, Николай Гумилёв был расстрелян в связи с особыми условиями военного положения, а именно – по законам военного времени. Если же говорить простым языком, этот человек оказался не в то время и не в том месте. Поэт пал жертвой обстоятельств. Да, бывает и такое. И добавить к этому больше нечего…

* * *

Как известно, в протоколах допросов Николая Гумилёва фигурирует фамилия некоего следователя Якобсона. Расстрельное дело подписано этой же фамилией. И всё бы ничего, если б не маленькое недоразумение: в недрах ЧК в те годы никакой Якобсон не числился. Якобсон, уверяет писатель Ю. Зобнин, и есть Агранов, оставивший под расстрельным списком свой дьявольский псевдоним.

Не буду оригинален, если скажу, что Зло частенько прячется под маской лицемерия. Выходит, Якобсон – маска, которой прикрылось истинное Зло – чекист Агранов, отправивший поэта на эшафот…

Так уж издавна повелось, что расстрельщик поэта навеки связан с именем последнего. И не важно, кем они, поэтоубийцы, были при жизни и чем занимались: каждый из них после того дня аккуратно пополнял собою Список Негодяев. Навсегда и во веки веков.

Понимал ли это особоуполномоченный ЧК Яков Агранов? Не сомневайтесь, не мог не понимать. И мучился терзаниями. С одной стороны, не давало покоя яростное желание разделаться с талантливым человеком, жившим по собственным законам чести, впитанным с молоком матери. С другой, ох как не хотелось чекисту Агранову навсегда быть «приклеенным» к убийству поэта. Тогда-то в его хитроумной головушке и родилась иезуитская мысль спрятаться за маской Якобсона. Именно мифическому Якобсону, по замыслу кукловода, и суждено было остаться на века человеком, отправившем на смерть поэта Гумилёва.

Не вышло. То ли молод был, то ли где-то ошибся. А потому прочно, словно стальными наручниками, оказался связан с самой известной своей жертвой…[139]

Природа жестока и последовательна. После убийства гения одним негодяем на земле становится больше. Мы не знаем, как свою победу в неравной схватке отметил чекист Агранов – стаканом самогона или снотворной пилюлей. Для него гораздо страшнее, пожалуй, был миг преодоления невидимой черты, навсегда определивший жизненное кредо поэтоубийцы.

Так он в обнимку со Злом пройдёт до «Большого террора», став первым заместителем наркома внутренних дел и начальником ГУГБ НКВД. Под личным контролем Агранова будут проводиться допросы Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова, Тухачевского. Не пощадит никого, считая самым честным только себя.

Позади дважды орденоносца Красного Знамени останутся реки крови, впереди будет ждать Океан, потопивший и его самого. Топор террора не потерпит игры в поддавки, он будет рубить тяжело и жестоко, обезличивая «героев» и «палачей», «самых преданных» и «самых непримиримых». Созданное не без помощи Агранова кровавое Чудовище однажды обернётся против него же…

Судьбу Агранова решит указание Сталина, данное наркому Ежову в конце 1936 года: «Агранов – это неискренний человек, провокатор. Надо еще посмотреть, как он вел следствие по делу об убийстве товарища Кирова, может быть, так, чтобы запутать все дело. Ягода всегда делал на него ставку».

Позже генсек уже открыто натравливал Ежова на бывшего соратника: «Ты – нарком, решай сам. Раз человек запачкался, его надо убрать».

Гумилёвский расстрельщик закончит в муках и унижении. Но не это главное. Справедливость восторжествует уже в том, что Агранова исключат из ВКП(б) с вполне заслуженной формулировкой: «за систематические нарушения социалистической законности».

Итак, Гумилёва послал на смерть «нарушитель законности», по сути, «отморозок» от правосудия, кровавый палач. Жаль, что с уходом палача его жертвы не возвращаются. Остаётся лишь некая пустота, а также отчаяние и, конечно, память. А ещё – стихи:

Откуда я пришел, не знаю…

Не знаю я, куда уйду,

Когда победно отблистаю

В моем сверкающем саду.

Когда исполнюсь красотою,

Когда наскучу лаской роз,

Когда запросится к покою

Душа, усталая от грез…

Всегда живой, всегда могучий,

Влюбленный в чары красоты.

И вспыхнет радуга созвучий

Над царством вечной пустоты.

С гибелью каждого русского поэта по чуть-чуть умирает Россия. Впрочем, как и её народ…

Москва-Санкт-Петербург-Кронштадт-Вятские Поляны-Москва. 2012 г.

«Вятский Поддубный», или Тайна длиною в век

Памяти первого директора

Вятскополянского исторического музея П. П. Бякова.

…Лучше нет иметь дело с молчунами. Такие не спешат, не выпячиваются и, не ссылаясь на нехватку времени, дают собеседнику возможность полностью высказаться. С молчунами легко – они слушают. А слушая – думают. Нет, это не китайская мудрость – всё давно доказано жизнью.

Знакомый следователь с умными и усталыми глазами был как раз из молчунов. К другому бы не пошёл. С такими, кто много говорит, каши не сваришь. Особо не потеряешь, зато рискуешь лишиться самого ценного – времени. А этого как раз и не хотелось. Тем более что тайна, которую мне предстояло раскрыть, и без того растянулась почти на столетие.

Несмотря на то что встретились как старые знакомые, ещё на пороге почувствовал напряжение. Его. Сдвинутые плечи, слегка ускользающий взгляд. В маленьком городе, в котором родился и вырос, трудно быть сыскарём. Ты знаешь всяк и каждого, и тебя тоже. Поди откажи соседу, школьному другу или кумовьям, если вдруг что. В такой работе альтернативы не бывает – всё по закону. И это не так легко, как может показаться. Да и не каждый на такое способен. Напряжённые плечи – полное тому доказательство.

Однако по мере изложения моего дела лицо собеседника светлеет, плечи расправляются. Понимая, что явился к нему не с какой-то «просьбочкой», а совсем с другим, он не скрывает вздоха облегчения. А это уже полностью меняет «климат» взаимного общения.

– Н-да, интересно… И даже очень! – неожиданно улыбается знакомый. – Однако вряд ли чем смогу помочь. Скажу честно, даже не знаю – как. Может, справиться в районном суде? А что – вариант. Ведь дело и впрямь интересное…

В тот день как-то везло. Если уж идти в суд, подумал тогда, то не следует терять времени. А говорить – так с самим председателем. Вот и ещё одна приятная новость. Вернее – даже две. Первая: подоспел аккурат в час приёма судебного начальника; и вторая: этот самый начальник пусть и дальний, но знакомый. Всё это вкупе внушало определённый оптимизм. Жизнь научила полагаться только на себя, поэтому непосредственной помощи от кого-то я не искал. В данном случае мои контакты сводился к единственному – к подсказке. Необходимо было выбрать верное направление поиска, следуя которому – выйти к цели. Иначе рисковал оказаться в положении крутящейся юлы, которая при любом раскладе остаётся на одном месте. Главное, внушал себе, не дать себя втянуть в многомесячные бесполезные переписки с различными ведомствами и инстанциями, которые на все твои запросы, будто сговорившись, будут издевательски «отфутболивать» от одного адресата к другому. Как говорится, плавали – знаем! Хотелось создать некую продуманную цепочку, которая бы побыстрее вывела к желанной цели.

Второй фигурой в этой цепочке (если, конечно, это была именно цепочка, на что я сильно надеялся) следовало стать председателю Вятскополянского районного суда Кировской области. Подождать пришлось немного, всего минут двадцать, что для данного ведомства почти ничего. За что опять-таки судьбе спасибочко.

И вот я в просторном кабинете, где кипы дел и бумаг. Но всё стопочками, по-деловому, как, наверное, и должно быть. С трудом узнаю в серьёзном чиновнике когда-то шустрого, весёлого юношу, которого помню ещё школяром. Да и он, не сомневаюсь, тоже узнал меня. Хотя, наверное, не сразу, а лишь по фамилии; возможно, потому и принял. Но во взгляде и поведении официоз. В самом деле, не в гости же на пельмени заявился – на приём. А раз так – давай, выкладывай! Но перед тем как начать говорить, замечаю уже виденное сегодня: напряжённо-согбенные плечи; серьёзный взгляд, выработанный долгими годами работы в судебном ведомстве; отрывочность фраз…

И я его понимаю. Судье в маленьком городке ещё сложнее, чем сыскарю. Вот явился знакомый человек из далёкого прошлого. И?.. Что, спрашивается, ему здесь нужно? Таких «знакомых» ежедневно – десятки. Вывод: лучше бы они не приходили вовсе. И это мне тоже понятно. А потому стараюсь быстро перейти к сути моего визита. Какое-то время сидящий напротив меня председатель продолжает морщиться, ещё больше сгорбливается, напряжённо ожидая той самой сути, от которой его уже внутренне коробит. И лишь когда понимает, что тема разговора неожиданно оказывается «безопасной», начинает смотреть на меня не только откровенно дружелюбно, но и с неким интересом. Когда же я дошёл до самого главного, судебный чиновник с сожалением покачал головой:

– Нет, бесполезное занятие. Ничего не найти. Все дела давно уничтожены за давностью сроков. Теперь, к сожалению, ищи ветра в поле… Вообще, очень занятно…

А если вдруг документы, пытаюсь ему возразить, всё же не уничтожены? Где тогда их можно было бы найти, пусть чисто гипотетически?

Даже гипотетически выходило, что искать бумаги следовало не здесь. В середине двадцатых (именно этот период охватывал круг моих поисков) Вятские Поляны были волостным селом. Вся более-менее серьёзная документация велась (или передавалась на хранение) в уездном центре – в городе Малмыже. Материалы судебных заседаний, в частности, по волостным делам, если и могли где-либо храниться, то однозначно в уезде.

– Так что едва ли найдём, – вздыхает судья. – В те годы тут такая чехарда творилась! Было время, подчинялись не только Малмыжу, но и Нолинску. Да что Нолинску – старые дела находим даже в Перми!

– Затем и явился, чтоб хотя бы определиться с направлением – где искать? – теперь уже вздыхаю я.

– Понимаю. Интересно, конечно. И всё же, думаю, документы давно уничтожены. Разве что могли где-то затеряться, по чистой случайности. Но едва ли. Хотя…

Он вдруг схватил трубку телефона, повозился с кнопками, замер. Молодец, подумал я, интересующийся. В любом поиске важно иметь дело именно с такими, интересующимися. Уже одно это – большая удача. Столкнись с сухарём-бюрократом или какой-нибудь модницей-пустозвонницей – и всё, пропало дело! Завалят только так.

Звонок в Малмыж, к «коллегам», не продвинул мои поиски ни на йоту. Зато кое-что выяснилось. Например, узнал, что Малмыжский суд как самостоятельная единица образовался в 1929-м. А значит? Значит, дело осложняется. Теперь я оказываюсь перед некой развилкой с тремя направлениями: Нолинск, Киров (бывшая губернская Вятка) и далёкая Пермь. Хорошенькое дельце. Теперь понятно, почему тайна оставалась тайною почти целое столетие: кто решиться ехать неведомо куда в поисках неведомо какого дела, долгие годы находившегося под грифом ведомственной секретности?

Одно радовало: кажется, своим энтузиазмом я всё же заразил собеседника.

– Унывать не будем, – совсем уж повеселел судья. – Есть один человек, который, думаю, сможет помочь. Профессионал высочайшего полёта – председатель Малмыжского районного суда. Суро-о-вая женщина, но справедливая. К сожалению, переговорить с ней сегодня мне не удалось, была на процессе. Могу единственное – дать номер рабочего телефона. Предупреждаю, в разговоре мысль излагать конкретно: очень не любит, когда воду в ступе перемалывают. Так что – всё. Как говорится, чем мог. По крайней мере, месяца два-три, ушедших бы на поиски и переписки, сэкономил…

На этом, пожав друг другу руки, расстались…

* * *

Итак, что имеем «на выходе»? Пока ничего. Если не считать номера малмыжского телефона. Мой разговор с собеседником мог закончиться либо тупиком, либо очередным звеном принявшей неясные очертания цепочки. И на последнее я сильно надеялся. Главное, не столкнуться лбом (пусть и упёртым!) в непробиваемую стену. Хотя, если по правде, не пугала и она. Просто придётся всё начинать сначала…

…Голос на другом конце провода неожиданно воодушевил. Громкий, чёткий, со стальными нотками, почти мужской. Такие голоса обычно называют волевыми. И это даже хорошо. Волевой человек зачастую бывает конкретным. Выходит, до чего-нибудь всё же договоримся.

– Всё правильно, – подтвердила председатель Малмыжского суда. – Мы образовались лишь в двадцать девятом. Что, и фамилию преступника не знаете?! Только убитого? Нет, найти будет очень трудно. Да и сроки хранения дел, сами понимаете, давно истекли, все дела уничтожены…

– Могло такое случиться, – хватаюсь за «соломинку», – что по причине некой исключительности или, скажем, исторической значимости документы всё-таки сохранились?

Молчание.

– И если вдруг – да, – напираю на собеседницу, – где, по вашему мнению, стоит их искать? В Перми, что ли?!

– Я всё поняла, – послышалось из трубки. – Пермь здесь не при чём. Если что и сохранилось, однозначно находится в Вятском губернском архиве. Поэтому заняться поисками следует именно там. Поезжайте в Киров. Да, и… спасибо.

– За что?

– Что не забываете свою малую родину…

Вот она, цепочка! Посмотреть со стороны, как был ни с чем, так ни с чем и остался. Но только со стороны. На самом деле за короткое время мне удалось не так уж мало. Возможно, при неудачном раскладе на это же самое могло уйти несколько месяцев. Зато теперь отчётливо вырисовывалось направление моего поиска. А это уже кое-что. По крайней мере, из трёх этих самых направлений осталось единственное – Вятка. Сконцентрированная цель – всё равно что грамотно сфокусированный оптический прибор: лишнее остаётся в стороне, фокус на искомом предмете. Оставалось понять, является ли Государственный архив Кировской области (бывший Вятский губернский архив) тем местом, на котором стоило сфокусировать внимание?..

Небольшие трудности, как правило, заканчиваются большой радостью. А порой наоборот: гладкая дорожка зачастую чревата пропастью в конце пути. И эта философия – опять же из жизни. Именно поэтому, когда звонок в областной центр не принёс желаемого результата, неудача не только не огорчила, но даже окрылила надеждой.

Девушка из архива в разговоре по телефону была приветлива, зато её ответ озадачил лаконичной холодностью: данную информацию сможет дать лишь сотрудник справочной службы архива. Но только завтра, огорчила она, ибо сегодня в «справке» нерабочий день.

Что ж, завтра, так завтра. Важно другое – выйти не только на знающего, но и на интересующегося. И тут уж как повезёт.

Повезло. На следующий день трубку снял знающий и, как показалось, интересующийся. Он-то и обрадовал. Успокойтесь, говорит, дело у нас. Честно говоря, поначалу я потерял дар речи, не поверил. Откуда знаете, спрашиваю его. Да и вообще, слишком уж подозрительно быстро ответили… А тот одно: знаю – и всё; даже в курсе, усмехнулся, в каком году всё произошло – в двадцать восьмом. Пришлось поправить: в двадцать четвёртом. Спрашиваю: могу приехать, скажем, завтра? Нет, отвечает, завтра не получится, впрочем, как и послезавтра. В течение двух недель, «обрадовал» собеседник, читальный зал работать не будет – плановая экспозиция. Такие дела…

И всё же мне не верится. Сомнительно как-то, чтоб вот так, почти с ходу, выйти прямиком к цели.

– Вы сами это дело в руках держали? – наглею на глазах.

– Держал. Специально отыскали для экспозиции, которая на днях. Приезжайте…

Ну что ж, я почти у цели. Тактический ход, результатом которого должен был стать выбор через определённую цепочку знающих людей нужного направления поиска, неожиданно оказался самым верным. Где-то рядом мерцает пока ещё невидимая цель. Она – как путеводная звезда. Только вот куда приведёт?..

Я ищу документы. Нет, не секретные. Уже не секретные. По крайней мере – теперь, когда все сроки хранения за давностью лет истекли. Но знаю одно: есть люди, для которых пожелтевшие листы в старом деле на вес золота. Слишком надолго затянулось молчание, ставшее по истечение девяноста лет чуть ли не тайной за семью печатями. И всё же любая тайна рано или поздно перестаёт быть тайной. Даже особо засекреченная. Проходит время, и она становится достоянием гласности.

Эти слежавшиеся от времени бумажные листки хранят тайну почти вековой давности. Тайну смерти. Если точнее – громкого убийства. Пожалуй, самого громкого в Вятском крае в минувшем столетии. Было ещё одно – Сергея Кирова (Кострикова), большевистского вожака, родившегося в вятском городке Уржуме. Но это совсем другая история, произошедшая далеко от родных пенатов. Тот, о ком пойдёт речь ниже, был застрелен на родине. В своей деревне, в собственном доме.

Искомые документы почти забыты. Собранные в одном месте, они уже заждались своего часа. И в этом их уникальность и весь смысл – быть в неразрывной связке друг с другом: склеенными, пронумерованными и прошнурованными. Эта неразрывность скреплена кровью. Ибо главные фигуранты в них убийца и его жертва. Будучи большой загадкой при жизни, убитый ещё больше загадок оставил после своей гибели. Его смерть и поныне большая тайна. Даже имени убийцы не знает никто. Главное, чтобы загадочные листы по чьей-то нелепой аккуратности не превратились в пепельный тлен. Тогда есть надежда докопаться до истины. И потому я по-прежнему верю в удачу – в возможность взять в руки стопку пожелтевших бумаг под общим названием: «Дело».

Я ищу документы. И очень надеюсь, что они, наконец-то, помогут докопаться до истины, спрятанной в одном месте – в судебно-следственном деле об убийстве Василия Фёдоровича Бабушкина. Знаменитого героя Порт-Артура и Цусимы, атлета-силача.

«Вятский Поддубный» – именно так называли когда-то его от Казани до Екатеринбурга. «Второй Поддубный» – писал сам Бабушкин на своих афишах, поражая публику немыслимыми силовыми представлениями. После того как в двадцать четвёртом прогремели роковые выстрелы, о Василии Бабушкине-Поддубном будет принято говорить исключительно в прошедшем времени…

I

Не царскую власть – Русь, Отчизну спасал.

И там в Порт-Артуре у грота

Ты кровью свой подвиг навеки вписал

В историю Русского флота.

С. Ошурков

До 1932 года о Василии Бабушкине не знал никто. Или – почти никто. За исключением, пожалуй, жителей нескольких уездов Вятской губернии и прилегающих к ней территорий. Но в начале тридцатых всё изменилось: вышла первая часть книги-эпопеи Алексея Ниловича Новикова-Прибоя «Цусима». Мгновенно ставшая, как сейчас бы сказали, бестселлером, книга покорила миллионы людей. Сам автор относился к тексту очень ответственно и даже трепетно: «Ни одной главы я не пускал в печать, предварительно не прочитав её своим живым героям. И всё же несмотря на такой обильный материал, книга была бы написана по-другому, если бы я сам не пережил Цусимы и не испытал ужасов этой беспримерной трагедии».

Именно на страницах этой любимой всеми книги читатель впервые знакомится с Василием Бабушкиным. И не просто знакомится – восхищается им! И это не случайно, ведь Новиков-Прибой посвятил вятскому богатырю целую главу! Но перед тем как рассказать об этом, хотелось бы напомнить исторический фон того времени, да и вообще – пояснить кое-какие тонкости, предшествовавшие морскому сражению при Цусиме.

Российская империя в русско-японской войне 1904–1905 гг. понесла значительные потери не только в людских ресурсах, но практически лишилась своего Тихоокеанского флота. Помимо этого, русские потеряли территориальные владения на Ляодунском полуострове.

Известно, что 21 марта 1898 года в Пекине Россией и Китаем была подписана конвенция, согласно которой Квантунский полуостров с крепостью Порт-Артур передавался Российской империи в аренду на двадцать пять лет. За несколько лет русскими был укреплен Порт-Артур и выстроен мощный порт Дальний. Поэтому этот регион оказался важным стратегическим плацдармом на территории Китая, из-за которого и столкнулись такие две сильные военно-морские державы, как Россия и Япония.

9 февраля 1904 года в районе Чемульпо (Корея) русский крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец», окруженные кораблями японской эскадры адмирала Уриу, были вынуждены принять неравный бой. Ввиду угрозы захвата судна противником командир «Варяга» контр-адмирал Всеволод Фёдорович Руднев (1855–1912) отдал приказ крейсер потопить, а канонерку взорвать. Оставшиеся в живых моряки были интернированы. Таким образом, с героической гибели двух русских кораблей начались военные действия на Тихом океане…[140]

Порт-Артур оказался блокированным кораблями военно-морского флота Японии. Оборона крепости существенно осложнилась после того, как 31 марта 1904 года на японской мине подорвался флагман Тихоокеанской эскадры в Порт-Артуре – эскадренный броненосец «Петропавловск». За полторы минуты в морской пучине были погребены 677 человек. Вместе с кораблем погиб командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Степан Осипович Макаров[141], знаменитый русский флотоводец, руководитель двух кругосветных плаваний (1886–1889 гг. и 1894–1896 гг.), изобретатель первого в мире ледокола «Ермак», на котором совершил арктическое плавание в 1899–1901 гг. Россия лишилась не только талантливого адмирала; в полном составе погиб весь штаб Тихоокеанской эскадры в Порт-Артуре. Не стало мозга эскадры, куда входили такие выдающиеся люди, как Л. П. Шмидт — брат знаменитого лейтенанта П. П. Шмидта, командира легендарного «Очакова»; М. П. Васильев — первый капитан ледокола «Ермак»; К. Ф. Шульц – минный специалист, создатель минного трала. Среди погибших был и известный художник-баталист В. В. Верещагин, автор таких знаменитых картин, как «Расстрел сипаев» и «Апофеоз войны»; верещагинские полотна были не о войне, а против войны…

Но героический Порт-Артур не сдавался! Мужественные защитники крепости под руководством генерала Родиона Кондратенко выдержали четыре штурма. Однако после гибели в результате артобстрела Кондратенко возглавивший оборону генерал Анатолий Стессель, потеряв весь флот, 2 января 1905 года сдал Порт-Артур врагу.

Для укрепления своих позиций на Дальнем Востоке Петербург был вынужден отправить во Владивосток две военно-морских эскадры. Так, 20 сентября 1904 года из Кронштадта вышла 2-я Тихоокеанская эскадра под командованием вице-адмирала 3иновия Рожественского[142], а 3 февраля 1905 года – 3-я Тихоокеанская эскадра, возглавить которую было поручено контр-адмиралу Николаю Небогатову[143]. Соединившись в бухте Камранга (ныне – Камрань, Вьетнам), русская Тихоокеанская эскадра под общим командованием вице-адмирала Рожественского взяла курс на Владивосток.

27-28 мая 1905 года в Корейском проливе у острова Цусима русская эскадра в составе тридцати кораблей приняла бой с мощной, превосходящей русский флот в артиллерии, скорости и численном отношении эскадрой Соединенного военно-морского японского флота под командованием вице-адмирала Хэйхатиро Того. В результате кровопролитного морского сражения более половины русских кораблей (в том числе семь эскадренных броненосцев, два из которых – флагманы флота: «Суворов» и «Ослябя») были потоплены. Во время боя находившийся на флагманском корабле «Князь Суворов» адмирал Рожественский получил тяжёлое ранение в голову, в результате чего управление флотом было потеряно. Из 14 тысяч русских моряков почти пять тысяч нашли последний приют в холодных водах Цусимского пролива (потери японцев в этом сражении составили 116 убитых и 538 раненых). Командующий эскадрой вместе со своим штабом на миноносце «Бедовый» сдался в плен. И лишь два крейсера 2-го ранга («Алмаз» и «Изумруд») и пара эскадренных миноносцев («Грозный» и «Бравый») из разбитой русской эскадры прорвались к Владивостоку[144].

Для Российской империи гибель эскадры при Цусиме стала подлинной национальной трагедией. После окончания войны вице-адмирал Рожественский оставит пост начальника Главного морского штаба и лично потребует над собой военно-морского суда. Слушание состоится в июне 1906 года; суд оправдает вице-адмирала по причине его тяжелого ранения в бою. Через три года после своей «позорной» отставки шестидесятилетний адмирал умрёт от инфаркта миокарда.

* * *

Во всей этой истории имеется один важный момент, который я бы назвал определяющим. В Цусимском проливе русская эскадра приняла тяжёлый бой будучи реальной грозной силой. То была объединённая морская эскадра. Если помните, из Кронштадта вышли две эскадры: в сентябре 1904 года – 2-я Тихоокеанская эскадра вице-адмирала Рожественского, а в начале 1905 года – 3-я контр-адмирала Небогатова. Они шли к осаждённому Владивостоку, чему и помешали японские корабли, давшие бой у Цусимы.

Основная опасность для русских заключалась в том, что по причине плохой связи и секретности миссии эскадры рисковали не встретиться вовсе. Если бы такое случилось, японцы, имевшие на вооружении более мощные и дальнобойные орудия, перемололи бы их поодиночке. Можно только догадываться, сколько тогда было бы жертв! Но этого не случилось, эскадры соединились в Камранге. (Мнение некоторых историков, что в случае несоединения русских эскадр Небогатову удалось бы благополучно проскочить во Владивосток, на мой взгляд, не выдерживает никакой критики.)

Секретную миссию, благодаря которой и произошло это соединение, осуществил матрос с крейсера «Баян» Василий Бабушкин.

Открываем роман А. С. Новикова-Прибоя «Цусима», находим главу «Матрос Бабушкин в исторической роли», читаем:

«…Кто он, этот герой, сыгравший такую видную роль в русско-японской войне? В период русско-японской войны им было совершено немало подвигов. Защитники Порт-Артура, вероятно, помнят его фамилию до сих пор. Ещё больше он был известен среди команды крейсера 1-го ранга «Баян», на котором он прослужил несколько лет, добившись звания машинного квартирмейстера 1-й статьи. […]

После падения Порт-Артура японские доктора признали его инвалидом и отпустили в Россию. Он отправился на иностранном пароходе и попал в Сингапур. Здесь он встретился с консулом Рудановским и от него случайно узнал, что в ближайшие 3 дня должна недалеко пройти 3-я эскадра. Консул добавил:

– Нужно обязательно доставить адмиралу Небогатову секретные бумаги и предупредить его, что где-то в Зондских островах скрывается японская эскадра. Но мне мешают это выполнить англичане.

Он ещё не оправился от ран, но в нём снова загорелась прежняя удаль. Захотелось ещё раз подраться с японцами. Бабушкин напросился выполнять поручение консула и, кстати, остаться на каком-нибудь корабле приближающейся эскадры. Сейчас же был разработан план действий.

К гостинице, где жил Бабушкин, были приставлены полицейские для наблюдения за ним. Чтобы обмануть их бдительность, он рано утром нарядился в белый китель, на голову надвинул тропический пробковый шлем и, выбравшись на улицу другим выходом, направился к морю, к условленному месту. Там уже стоял наготове паровой катер. На нём были 2 человека – француз, толстенький и низенький, лет 35-и, с бородкой на румяном лице, и индус в жёлтой коленкоровой чалме, молодой сухопарый парень. Первый был агентом от русского консульства, а второй исполнял обязанности машиниста. Он считался командиром судна. Ему строго было наказано, в случае какой-нибудь опасности, врученный ему пакет сжечь в топке или утопить в море.

Катер, не замеченный англичанами, тронулся с места и, развевая французский флаг, пронёсся в море. Через несколько часов, когда Сингапур скрылся из виду, он уже находился за указанными островами. Где-то здесь, вблизи этих островов, должна будет пройти, если не сегодня, так завтра эскадра Небогатова, но определённого курса её никто не знал.

Никогда Бабушкин не переживал такого мучительного беспокойства, как на этот раз. Чуть только на горизонте показывались дымки, он направлял свой катер на них.

Наступило 22 апреля, пошли 3-и сутки с тех пор, как они оставили Сингапур. Дрова оказались на исходе. Их начали беречь на тот случай, когда, может быть, потребуется приблизиться к эскадре, если она действительно появится в этих водах. Бабушкин видел, как тот и другой из его спутников слишком часто начали облизывать языком потрескавшиеся губы.

Без кителя, в одной нательной сетке, он поднялся на корме, огромный и мрачный, как стопудовый якорь, падающий на дно. Несмотря на болезнь, в нём достаточно ещё сохранилось сил, чтобы раскидать своих подчиненных.

Бабушкин, сидя на корме, с прежней настойчивостью приставлял бинокль к глазам. Вдруг он поднялся и увидел вдали, как всплывали дымки. Через каждые полторы минуты число их увеличивалось. Он подумал, что вероятно, идут японские и английские корабли. Они нас повесят, как шпионов…

Катер рванулся и помчался на сближение с эскадрой.

Прошло ещё некоторое время, и уже не было никаких сомнений, что идёт русская эскадра. Обозначились андреевские флаги. На катере начали кричать, приближаясь к головному судну. Вскоре они увидели, что на нём поднимаются черные шары, давая знать этим, что машины переведены на «стоп». Катер пристал к броненосцу «Николай I». Он, поднявшись на палубу, вручил секретный пакет контр-адмиралу Небогатову.

Вручив пакет, Бабушкин обратился к адмиралу с просьбой: «Ваше превосходительство! Я дрался с врагами Отечества в 1-й эскадре. Разрешите мне ещё повоевать и во вверенной Вам 3-й эскадре». Адмирал ответил, что не возражает принять героя на борт своего флагмана, но для начала герою надо подлечить открывшиеся раны, и отправил богатыря в свой судовой лазарет.

Катер, снабженный топливом, отправился дальше к Южно-Китайскому морю.

Ударил тропический ливень. Если бы Небогатов проходил это место часом позже, то Бабушкин из-за дождя не увидал бы его корабль, и эскадры никогда бы не соединились»1.

Возьму на себя смелость возразить писателю: эскадры всё равно бы встретились: ведь там был Бабушкин…

* * *

Василий Фёдорович Бабушкин родился 24 декабря 1877 года (5 января 1878 г. по новому стилю) в деревне Заструги Старо-Трыкской волости Малмыжского уезда Вятской губернии (ныне Вятскополянский район Кировской области)[145]. Крестьянская семья, в которой вырос Василий, была большая: пятеро сыновей и три дочери. Вася был четвёртым. (Интересно, что первого и последнего из сыновей звали одинаково – Алексеями: Алексей-старший и Алексей-младший; в те годы это не было редкостью.) Все сыновья Бабушкиных отличались крепким здоровьем, молодецкой удалью и незаурядной физической силой. Однако Василий рос настоящим богатырём. К примеру, он безбоязненно впрягался в плуг и, будто играючи, вспахивал большой огород (лошади в многодетной семье не было); помогал мужикам ворочать огромные брёвна, таскал тяжёлые кирпичи. Среди сверстников считался непобедимым.

В пятнадцать лет, повздорив с отцом, Василий ушёл жить к родственникам, в соседнюю деревню Матан. Вскоре он устроился там плотогоном, сплавляя плоты по Вятке и Каме; спускался до Волги, разгружал баржи. Будучи сильным от природы, смелым и весёлого нрава, на лесосплаве мальчишка, что называется, пришёлся ко двору. Так и работал на реке, пока в 1899 году его не призвали в армию. Повезло: служить забрали на Балтийский флот.

Рассказывает Валентина Осиповна Ошмарина, жительница деревни Заструги:

«Сама-то я родом из Бызов, но про Василия Бабушкина хорошо знаю от своей свекрови, уроженки Заструг. Маленький Вася от сверстников особо не отличался – был такой же хулиганистый, как все в его возрасте. Потом подрос, стал серьёзнее, его призвали в армию. После этого про него долго не было слышно – ни слуху, ни духу. Вернулся – вся грудь в крестах!..»

Оказавшись в Кронштадте, Бабушкин получил престижную среди моряков профессию машиниста, требовавшую знаний слесарного дела и достаточной сообразительности. Потом будет Школа машинных квартирмейстеров Балтфлота, по окончании которой матрос получит унтер-офицерское звание. Незадолго до начала русско-японской войны он был зачислен в состав команды строившегося в Тулоне (Франция) броненосного крейсера 1-го ранга «Баян»; именно туда, к месту нахождения корабля, он вместе с сослуживцами вскоре и будет командирован. Там-то Бабушкин впервые и прославился.

«…Василий Федорович Бабушкин явился во флот из крестьянской гущи, из глухой провинции Вятской губернии, – писал А. С. Новиков-Прибой. – Высокий ростом, широкоплечий, грудастый, он обладал атлетическим телосложением. Своей необычайной физической силой он однажды удивил французов. Это было в Тулоне, когда там строился крейсер «Баян». В местном городском театре шло представление. Среди разных других номеров какой-то атлет демонстрировал перед публикой свою силу: сажал на стол 12 человек, подлезал под него и поднимал на своей спине вместе с людьми. Бабушкин, находясь в это время среди зрителей, не выдержал – вышел на сцену и попросил прибавить еще двух человек. Гром аплодисментов наполнил весь зал, когда он поднял такую тяжесть. Побежденный соперник сейчас же скрылся за кулисами, а русский силач, когда вылез из-под стола, совершенно растерялся. Его смущали бурные восторги публики и цветы, летевшие к ногам. Он не знал, что делать, и несколько минут неподвижно стоял на сцене, глядя в зрительный зал карими глазами, молодой и наивный, с покрасневшим лицом.

Потом он признавался своим товарищам:

– Ну, до чего неловко было! Не помню даже, как вышел из театра. Навёртываю прямо на крейсер, а в голове, будто шмели гудят[146].

После этого вечера он ежедневно получал десятки писем от француженок. Они всячески добивались с ним свидания. Но из этого ему удалось извлечь лишь ту пользу, что он скорее других научился разговаривать по-французски»2.

В ноябре 1903 года крейсер «Баян» прибыл в Порт-Артур, тогда главную военно-морскую базу на Дальнем Востоке. Именно там, на берегах Жёлтого моря, Василий Бабушкин встретит начало русско-японской войны.

* * *

Новый крейсер на театре военных действий пришёлся как нельзя кстати. Быстроходный, маневренный, грозный, он активно использовался русским военно-морским командованием во многих операциях – в частности, при проведении разведки боем, бомбардировках неприятельских наземных целей, несении дозорной службы. Кроме того, под командованием решительного командира, капитана 1 ранга Роберта Николаевича Вирена, «Баян» отличился в нескольких серьёзных морских сражениях в Жёлтом море.

Мало кто знает, что в тот день, когда при Чемульпо приняли неравный бой крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец», мужественно проявил себя и «Баян». 27 января к Порт-Артуру приблизилась японская эскадра. Навстречу врагу вышли русские корабли. Первым шёл «Баян». Завязался бой, во время которого крейсера «Баян» и «Новик» вошли в коридор между колоннами японских броненосцев. Оказавшись один на один с японским флагманом «Микаса», Вирен принял вызов, приказав открыть огонь из всех орудий. Японцы отошли, но цена победы оказалась высокой: сотни пробоин, потеря трёх 75-мм пушек, трёх котлов. Во время боя погибли 4 матроса; 35 раненых, причём двое – смертельно. Среди раненых оказались лейтенант А. Попов и командир орудия поручик В. Самарский.

Отличился строевой квартирмейстер[147] Никифор Печерица. Будучи часовым у флага корабля, Печерица получил серьёзные ранения, но пост не бросил, простояв на месте до конца боя. Лишь позже выяснилось, что у него перебиты ноги. Матрос 1-й статьи Павел Адмалкин после попадания снаряда в корабельный каземат один продолжал вести огонь, сумев произвести 10 выстрелов. За этот бой командир корабля Роберт Вирен получил от командования золотое оружие «За храбрость».

Морская «одиссея» крейсера закончилась в июле 1904 года, когда он подорвался на японской мине. Экипаж корабля был переведён на берег, войдя в состав сухопутных сил защитников крепости.

Морякам с «Баяна» достался не самый спокойный участок обороны – скорее, наоборот, наиболее тяжёлый: укрепление № 3, Курганная батарея, Перепелиная гора, Скалистый кряж… Эти оборонительные точки (так называемые «узлы») подвергались постоянным обстрелам из тяжёлых орудий, а зачастую – и японским атакам. Защитники несли большие потери. Но именно здесь матрос Бабушкин, казалось, в полной мере обрёл самого себя. На берегу матрос-механик должен был заниматься исключительно ремонтными работами, но он этим отнюдь не ограничивался. Опасность лишь воодушевляла вятского мужика, ходившего в разведку и на добровольные вылазки; а уж если начиналась атака – тут ему не было равных! Как воевал Василий Бабушкин – говорят за него Георгиевские кресты, полученные им в Порт-Артуре: за несколько месяцев матрос был представлен к трём степеням солдатского «георгия» (подробно о наградах будет рассказано ниже).

И вновь обращаемся к страницам «Цусимы»:

«…С самого начала войны Бабушкин находился на крейсере «Баян» и все время отличался исключительной храбростью. Он участвовал во многих самых рисковых предприятиях. Нужно ли было ночью выслеживать и ловить японских агентов, сигнализировавших своим войскам огнями, он всегда шёл впереди всех. Не обходилось без него и в тех случаях, когда сторожевые паровые катера отправлялись брать на абордаж неприятельские брандеры.

Для 1-й эскадры, блокированной в Порт-Артуре, наступила жестокая пора. Японцы, заняв Высокую гору, начали бомбардировать гавань и корабли. В порту и на судах то и дело возникали пожары. Команды и офицеры «Баяна» скрывались под броневой защитой или в береговых блиндажах. Только несколько человек оставалось на верхней палубе. Среди них всегда находился Бабушкин и первым бросался к месту пожара на судне. Когда вся наша эскадра была потоплена, он и на суше, защищая крепость, проявлял чудеса храбрости. Все боевые задания им выполнялись умело, ибо природа наградила его не только чрезвычайной силой, но и редкостной сообразительностью. Обладая избытком энергии, он принадлежал к тому типу людей, которые сами все делают, не дожидаясь распоряжения начальства. Кроме того, он по натуре своей был авантюристом. Поэтому чем опаснее предстояли приключения, тем сильнее рвался к ним Бабушкин. Так продолжалось до тех пор, пока и над ним не стряслась беда. Однажды, починяя станок на укреплении № 3, он получил сразу 18 ран от разорвавшегося вблизи неприятельского снаряда. И богатырь свалился замертво. Он долго пролежал в госпитале, прежде чем стал на ноги»3.

В отличие от многих своих товарищей, державших оборону и сложивших головы на Курганной батарее, Бабушкину сильно повезло – он остался жив. Хотя и доставлен был в порт-артурский Морской госпиталь без сознания. Ранения оказались тяжёлыми: осколки снаряда иссекли обе ноги и левую руку, два угодили в голову. Ничего удивительного, что в госпитале матрос находился до капитуляции крепости.

Порт-Артур стоил противнику огромных жертв: за время осады японцы потеряли свыше 110 тысяч человек, из них – почти 10 тысяч офицеров^4. Командовавший штурмом японский генерал Ноги позже в одном из писем писал: «…Единственное чувство, которое я в настоящее время испытываю, – это стыд и страдание, что мне пришлось потратить так много человеческих жизней, боевых припасов и времени на недоконченное предприятие».

Этому битому жизнью японцу можно было верить: после военной кампании самурай имел намерение совершить харакири. И не сделал этого лишь потому, что император Муцухито (Мэйдзи) запретил. Но честь для генерала оказалась выше запрета: после смерти Мэйдзи генерал Ноги всё же «искупил вину мечом», совершив сеппуку (кстати, вместе со своей женой).

К счастью, подданные микадо были вынуждены считаться с международным правом. Увечных и больных отправляли на родину. Оказавшись в Шанхае, Бабушкин подал на имя находившегося там контр-адмирала Н. К. Рейценштейна рапорт с просьбой о зачислении его в состав 2-й Тихоокеанской эскадры, направлявшейся с Балтики во Владивосток. Но в просьбе больному матросу было отказано. В апреле 1905 года Бабушкин на немецком пароходе «Фридрих» (был зафрахтован для перевозки русских раненых) прибыл в Сингапур. Что было дальше, мы знаем…

* * *

К тому времени, когда у корейских берегов близ острова Цусима произошло историческое морское сражение, крейсер 1-го ранга «Баян», к которому был приписан Бабушкин, в полузатопленном состоянии стоял на дне в бухте Порт-Артура[148]. И всё же наш земляк участвовал в Цусимском сражении[149]. Ещё не окрепший от ран, он находился на броненосце «Император Николай I», бывшем флагмане эскадры адмирала Небогатова.

Горящие русские корабли, крики о помощи и всеобщая агония российской эскадры крайне болезненно подействовали на состояние больного матроса. Картина сдачи наших экипажей в японский плен буквально подкосила моряка.

Из книги А. С. Новикова-Прибоя «Цусима»:

«…»Николай I», застопорив машины, остановился, и в знак этого на нем вместо уничтоженных накануне шаров подтянули к рею ведро. Японцы прекратили стрельбу. Стало необыкновенно тихо. Остановились и другие наши броненосцы, повернув носами кто вправо, кто влево. На каждом из них, как и на «Николае», развевался уже флаг Восходящего солнца…

Из операционного пункта поднялся на верхнюю палубу машинный квартирмейстер Василий Федорович Бабушкин. Это он двадцать три дня тому назад соединил 2-ю и 3-й эскадры. Но у него тогда раскрылись незажившие раны, полученные им в Порт-Артуре. Попав ни броненосец «Николай I», Бабушкин серьезно заболел и пролежал в лазарете до самого сражения. В бою он был бесполезным. Накануне, с появлением на горизонте главных неприятельских сил, его перевели в машинное отделение, где он просидел до позднего вечера. Но и там, в глубине судна, он не переставал дрожать от страсти во что бы то ни стало победить японцев. И когда ему говорили, что такой-то наш броненосец перевернулся, он упрямо твердил:

– Нет! Это, должно быть, погиб «Микаса».

И он один, как безумец, начинал кричать «ура».

Ему даже трудно было стоять на ногах. Но он не мог, узнав о сдаче четырех броненосцев, оставаться дольше внизу и появился среди команды, огромный, худой, обросший черной бородой, в нательной рубахе и черных, брюках. Опираясь дрожащими руками на костыли, он остановился и взглянул в сторону кормы, – там на гафеле развевался японский флаг. То же самое он увидел и на других броненосцах. Судорога передернула его лицо с крупными чертами, брови вросли в переносицу, как два черных корня. Задыхаясь, он выкрикнул срывающимся басом:

– Братцы! Как же это получается? Я защищал первую эскадру. А начальство приказало потопить ее. Потопили суда на таком мелком месте, что японцы теперь, вероятно, уже подняли их. Я стал биться за порт-артурскую крепость, живота своего не жалеючи. Получил в сражении сразу восемнадцать ран от осколков разорвавшегося снаряда. Можно сказать, побывал на том свете. А начальство сдало Порт-Артур японцам. В Сингапуре я назвался охотником на эскадру Небогатова. А ее также сдали в плен. Да что же это такое творится?

Кто-то из матросов сказал:

– Небогатов пожалел нас.

Бабушкин возразил:

– Жалеть нужно родину, а не солдат и матросов. Адмирал – не сестра милосердия.

Некоторые из команды смеялись над ним:

– Брось, Вася, надрываться. Иди-ка лучше в лазарет и отдохни.

Бабушкин, стуча костылями, загремел:

– Россия опозорена, а вы мне спать предлагаете?!

– Вся эта война была позорная, а мы-то тут при чем? Не мы ее начинали.

– Сражаться надо, а вы хохочете!

– За что? За лапти? Таких дураков больше нет!

Бабушкин заскрежетал зубами и, шатаясь, двинулся к люку.

– Пойду в машину и сам открою кингстоны! Сейчас же броненосец пущу ко дну…

Ослабевший, он тихо побрел в лазарет…»5

Но, как оказалось, для матроса Бабушкина русско-японская война ещё не закончилась…

* * *

Очутившись во второй раз в японском плену, Бабушкин неожиданно столкнулся с большими неприятностями. Причиной тому послужил… его костюм. Оказавшись на борту «Николая I», матрос остался без морской формы. Кладовщик лишь беспомощно разводил руками: подходящий размер для такого гиганта (вес более 160 кг, объём груди – свыше 150 см!) найти не удалось. А потому Бабушкин «разгуливал» по кораблю в штатском.

Это-то и привлекло внимание японцев. Солидная внешность и штатский костюм не оставляли сомнений: тайный агент! Кроме того, выяснилось, что матрос перенёс несколько ранений. Когда поинтересовались, где получены раны, тот дерзко выпалил: «В Артуре!» Начались допросы, которые продолжались и после помещения Бабушкина в японский военный госпиталь (приют Хаказаки) в городе Фукуока.

«Они не лечила, а практиковались, и раздражали ещё более мои раны, – писал Бабушкин в докладной записке на имя Главнокомандующего сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке генералу от инфантерии Н. П. Линевичу. – И как хотели, так и поступали. Хотели отрезать правую ногу мне, но я предложил: мне лучше пусть отрежут голову, но не дам резать ноги, и свою шкуру, хотя в плену и без оружия, дёшево не продам… И всего я был на допросах 54 раза, и все разы японцы лишь угрожали смертью, если я не покажу правду. И уже производили мне пытки…»6

О докладной записке матроса Бабушкина на имя генерала Линевича разговор отдельный. По всей видимости, кто-то из сослуживцев надоумил его написать Главнокомандующему некое прошение с подробным описанием своих подвигов, целью которого было добиться заслуженного награждения Георгиевскими крестами, к которым он был представлен в Порт-Артуре[150]. Своё прошение Василий Фёдорович доставил на поезде генералу в Харбин. Реакция Линевича была следующей: он немедленно отправляет прошение в Главный морской штаб, а самого героя награждает орденом Святой Анны (Аннинской медалью для нижних чинов).

После этого Бабушкин отправляется в Санкт-Петербург. В столице империи матрос встречается с бывшим старшим офицером крейсера «Баян» капитаном 2-го ранга А. А. Поповым, который вместе с бывшим командиром крейсера Р. Н. Виреном развернул активную деятельность, направленную на то, чтобы их матрос был произведён в подпоручики! Для Бабушкина игра стоила свеч; для его же боевых командиров это было делом чести[151]. Но имелось одно серьёзное препятствие: такое решение мог принять исключительно император Николай II. Вопрос заключался в следующем: снизойдёт ли монарх до простого матроса?

Снизошёл. В тяжёлые времена, когда патриотизм в государстве был серьёзно подорван, к героям, проливавшим кровь за Отчизну, были снисходительны. Даже Государь. Его Императорское Величество принял бывшего квартирмейстера 1-й статьи с крейсера «Баян» Василия Бабушкина 24 марта 1906 года. Произошло это в резиденции царя в Царском Селе. Случилось почти неслыханное: император пожал руку простому вятскому мужику!

Правда, с офицерским чином так ничего и не вышло. Зато на груди этого самого «мужика» засверкал полный «Георгиевский бант», врученный Василию Фёдоровичу Бабушкину лично Государем. То была Высочайшая благодарность герою за подвиги в Порт-Артуре^7.

* * *

Ещё немного о Цусимском морском сражении. Цусима даже по прошествии столетия так и не стала синонимом поражения русского флота. Скажу больше: Цусима – символ несгибаемости духа наших моряков. И в этом большая заслуга тех, кто проявил в той баталии чудеса храбрости, героизма и непоколебимой стойкости. Всё это одним словом можно назвать мужеством.

Матросы с броненосца «Ослябя» приняли поистине мученическую смерть. Кто не был убит на палубе, утонул в море. Сотни человеческих жизней… Жертв могло быть значительно больше, если бы не подоспевшая вовремя помощь. «Соломинкой», благодаря которой спасся не один служивый, явился эскадренный миноносец «Бравый». Увидев, как гибнут матросы, командир миноносца лейтенант Павел Петрович Дурново тут же отдал приказ сблизиться с «Ослябей». За бортом вода кипела от разрывов, но это ничуть не смущало отважных спасателей. Результат – сто восемьдесят спасённых! Забрав матросов, «Бравый», умело маневрируя, прорвался сквозь японские корабли и, как уже было сказано, успешно прибыл во Владивосток.

Вот ещё пример мужества. Когда миноносец «Громкий» попал под перекрёстный огонь вражеских пушек, экипаж смело принял бой. Полузатопленный, при одном орудии и пулемёте, миноносец продолжал сражаться. После того как перебитая грот-мачта с Андреевским флагом упала за борт, командир корабля капитан 2-го ранга Георгий Фёдорович Керн приказал:

– Пришить гвоздями стеньговый флаг на фок-мачте! Ещё не хватало, чтобы противник подумал, будто мы сдаёмся…

В пылу боя в какой-то момент капитанский мостик опустел. Вбежавший на него мичман Потёмкин среди трупов в луже крови увидел Керна. У командира был вырвал бок.

– Я умираю, – прошептал посиневшими губами Керн. – Примите командование…

Вскоре всё было кончено. Из семидесяти трёх членов команды миноносца чудом уцелело лишь два десятка. «Громкий» медленно уходил под воду. Под Андреевским флагом…

Броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков» позже назовут «вторым «Варягом»». Правда, его подвиг станет достоянием гласности опять же благодаря эпопее Новикова-Прибоя.

К утру 15 мая потрёпанный накануне в столкновениях с кораблями противника броненосец тихо двигался позади русской эскадры. Командир «Ушакова» капитан 1-го ранга Владимир Николаевич Миклухо-Маклай (родной брат известного путешественника) сквозь мощные окуляры бинокля с тревогой рассматривал горизонт. Кое-где нависал дым из труб неприятельских судов. Если навалятся всей мощью, понимал командир, придётся принимать неравный бой. В одиночку. Помощи ждать неоткуда. Об этом поставил в известность офицеров. Собранный в кают-кампании военный совет единогласно решил: прорываться во Владивосток.

Днём были похоронены погибшие накануне матросы. Согласно морскому обычаю, тела убитых опустили в море. После траурной церемонии броненосец взял курс на северо-запад.

После полудня столкнулись с японской эскадрой. Из общей массы отделились два корабля и направились к «Ушакову». Ими оказались броненосные крейсера 1-го класса «Ивате» и «Якумо» из состава 2-й эскадры вице-адмирала Камимуры. Японцы подали сигнал, призывавший сдаться без боя. Уверенные, что русским деваться некуда, крейсера самонадеянно приближались. За что и поплатились. Японцам было невдомёк, что как только на броненосце расшифровали первые фразы с предложением о сдаче, Миклухо-Маклай приказал:

– Дальше и разбирать не стоит. Никакого ответа… Огонь!

Первыми же снарядами был повреждён борт «Якумо». До трёх десятков убитых японцев оказались раскиданы по палубе; среди безжизненных тел корчились и стонали раненые. На «Ивате», шедшем под контр-адмиральским штандартом, от прямого попадания возник пожар.

Несмотря на высокий моральный дух наших моряков, силы были неравны. Японские корабли были оснащены крупнокалиберными орудиями с дальностью стрельбы, намного превышавшей аналогичную русских корабельных пушек. Это и предопределило исход боя. Броненосец. Не переставая, обстреливал врага, но крейсера тут же отходили подальше, чтобы с безопасного для себя расстояния в 70 кабельтовых вести смертоносный огонь. И всё же «Ушаков» не сдавался. Он огрызался из всех орудий, однако снаряды не доставали до цели.

«Ни один корабль из 2-й эскадры не попадал в такое трагическое положение, в каком оказался «Ушаков», – писал А. С. Новиков-Прибой. – Все люди на нем находились на своих местах, все выполняли свой долг, готовые умереть на боевом посту. Но никакая отвага не могла уже спасти броненосец. Бой для него свелся к тому, что быстроходные неприятельские крейсера, держась вне досягаемости русских снарядов, расстреливали его совершенно безнаказанно. А «Ушаков» не мог ни уйти от них, ни приблизиться к ним. Он уподобился человеку, привязанному к столбу на расстрел. Для одинокого и подбитого корабля таким столбом служило пространство, а веревками – тихий ход. Но как гордый человек, умирая за свои идеи, не просит пощады у тех, кто приговорил его к смерти, так и «Ушаков», обреченный на гибель, был непреклонен перед своим врагом»8.

И вот смолкает одна пушка, вторая… На палубе бушует пожар. Когда из строя вышли почти все орудия, японские корабли подошли ближе и в упор стали расстреливать беззащитный броненосец. Но и тогда русский корабль продолжал отстреливаться ещё в течение часа…

Наконец, послышалась команда:

– Застопорить машины! Прекратить огонь. Открыть кингстоны. Корабль взорвать. Команде спасаться…

Капитан 1-го ранга Миклухо-Маклай отдавал приказания спокойно, уверенно, без тени страха. Его лицо оставалось непроницаемым. Это подействовало на экипаж ободряюще. Матросы готовили плотики и спасательные матрацы; раненых, обвязав пробковыми поясами, осторожно спускали на воду. Не наблюдалось никакой паники и бестолковой суеты; каждое действие было отработано месяцами изнурительных тренировок.

Постепенно броненосец начал заваливаться вправо; когда крен увеличился, матросы стали прыгать за борт. Командир покинул корабль последним. Вскоре «Адмирал Ушаков» перевернулся на бок; корма опустилась, и корабль вертикально ушёл в пучину. На носу гибнущего броненосца развевался Андреевский флаг.

Враг не бывает излишне благодушен. На то он и враг. Не стали исключением и японцы. Они беспощадно расстреливали из пулемётов русских моряков, барахтавшихся в ледяной воде. Когда к командиру броненосца подошла японская шлюпка, Миклухо-Маклай от помощи отказался:

– Сначала спасайте матросов, – крикнул он по-английски японскому офицеру.

Почти триста человек были спасены. Погибли сам Миклухо-Маклай, старший офицер Мусатов, старший механик Яковлев и многие матросы и офицеры с «Ушакова».

Так при Цусиме сражались русские моряки…

* * *

В бочке мёда всегда отыщется место для ложки дёгтя. И если говорить о «дёгте», то он навечно прилипнет к другому участнику Цусимского сражения – контр-адмиралу Энквисту. Впрочем, обо всём по порядку…

В один из осенних дней 1964 года в хирургическое отделение Вятскополянской районной больницы привели пожилого мужчину. Несмотря на возраст (чуть за восемьдесят), крепкий и ладно сбитый, он выглядел довольно бодро. «Только вот с ногой беда, – пояснил доставивший его в больницу сын. – Разболелась не на шутку…»

Выяснилось, подстригал ногти овечьими ножницами и чуток дал маху – резанул по пальцу. Кровь так и брызнула. Ногу старик быстро перевязал, да и забыл было про неё, не до того. В деревне хороший хозяин без работы не сидит – то в огороде возится, то со скотиной, опять же – рыбалка. После того как овдовел, жениться вновь не пришлось, один шестерых растил. Некогда было на болячки засматриваться. Так что махнул рукой: не в первый раз, поболит и пройдёт…

Не прошло. Рана оказалась глубокой; скоро палец раздуло, а за ним до колена и всю ногу.

– Смотри, тятя, антонов огонь начнётся. В больницу бы…

– Неколи по больницам-то, – сердился старик. – Дел прорва… На днях судак на Вятке повалит…

Судака в тот год, и правда, привалило. Хватило себе и соседям досталось. Всё бы ничего, только вот нога. И примочки знахарка делала, и картофельный компресс прикладывали – пустая затея.

– Хошь – не хошь, в больницу надо, – заволновались дочери. – Без ноги останешься, тятя… Оттяпают!

– Не оттяпают, – упрямился отец. – Помню, после Цусимы и не такие выкарабкивались…

И всё же пришлось ехать в районный центр, в Вятские Поляны. Ногу осматривал хирург Вологжанин. Врачом он считался молодым, но за плечами имел не один десяток ампутаций. Потому-то, взглянув на багровую ногу, сразу насторожился:

– Э-э, да тут серьёзное дело. Где раньше-то гуляли?

– Да рыбак он у нас, – вмешался сын Николай. – Удочки да Вятка на уме. Целыми днями на реке. В юности-то матросом был – так им и остался. Участник русско-японской, при Цусиме сражался…

– Жаль, конечно, – вздохнул хирург, ощупывая больную ногу. – Только, думаю, отрыбачился герой. Гангрена… Придётся ампутировать.

– Это как же?! – всполошился старик. – Как мне с культяпкой-то?

– Поздно обратились, запущенная стадия, – пытался образумить пациента Вологжанин. – Пара тройка дней, от силы неделя – и сепсис!

– Не дам! – нахмурился бывший матрос. – Это что ж получается: ни «Яблочко» сплясать, ни на рыбалку сходить… Уж сколь проживу. С двумя ногами жил, с двумя и помру…

Эту фотографию я помню со школьных лет. Однажды её мне показал товарищ, Сергей Колесников. Подавая фотку, гордо сказал:

– Во, мой дедушка. Участвовал на «Олеге» в Цусимском бою. Дружил с Василием Бабушкиным, знаменитым силачом. Я хоть и маленький был, но запомнил его – сухонький, весь белый от седины…

На старинном фото стоят двое. В матросской форме, начищенных ботинках и в бескозырках, на лентах которых золотом отливает всего одно слово: «Олегъ». Матрос слева – и есть дед моего товарища: Пётр Иванович Шушпанов, уроженец деревни Куршино, близ Вятских Полян. Тот, что справа, по всей видимости, боцман, и дудка на груди подтверждает это. Возраст фотографии солидный, ибо снимались матросики в Санкт-Петербурге, скорее всего, в 1904-м. Выходит, перед самым выходом в боевой поход.

…Бронепалубный крейсер 1-го ранга «Олег» считался новейшим кораблём Балтийского флота (спущен на воду в 1903 году) и принадлежал к крейсерам типа «Богатырь» (к этому же типу относился и знаменитый «Очаков»). Новое судно было включено в состав 2-й Тихоокеанской эскадры адмирала Рожественского. Незадолго до прибытия к корейским берегам на «Олеге» был поднят адмиральский штандарт контр-адмирала Энквиста. Под командой адмирала оказался отряд крейсеров, в состав которого, помимо флагмана, вошли крейсера 1-го ранга «Аврора», «Светлана», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Отряд дополняли три крейсера 2-го ранга – «Жемчуг», «Алмаз» и «Изумруд». Как видим, сила внушительная. Наиболее маневренным и лёгким считался именно «Олег»; он же имел и лучшее вооружение. На борту крейсера было размещено 12 6-дюймовых пушек, в то время как на остальных – в два раза меньше (лишь на «Авроре» – восемь; а на крейсерах 2-го ранга не имелось вовсе).

Беда заключалась в другом: по воспоминаниям матросов, Оскар Адольфович Энквист скорее напоминал помещика, нежели боевого русского адмирала. Достаточно сказать, что до войны он служил градоначальником в Николаеве. Поэтому среди команды быстро заслужил прозвище «Плантатор». Неуверенность Энквиста с лихвой компенсировал командир «Олега» капитан 1-го ранга Леонид Фёдорович Добротворский – уверенный в себе вояка, сумевший довольно быстро подчинить своей воле вечно сомневавшегося адмирала-«плантатора».

«Это был офицер громадного роста, – писал о Добротворском А. С. Новиков-Прибой. – Сильный, с раздувавшимся, как резиновый шар, лицом, буйно заросшим черной с проседью бородой. Властолюбивый и самоуверенный, он считал себя знатоком современного военно-морского дела и не терпел возражений… Энквист всецело подчинился ему. Молодые офицеры по этому поводу острили:

– Добротворский ворочает адмиральским мнением, как рулевой кораблем»9.

Ничего удивительного, что экипаж «Олега» прозвал своего командира «Слоном».

Согласно распоряжению адмирала Рожественского, в задачу отряда крейсеров входило как защита транспортов, так и самостоятельные действия по оказанию помощи основным силам русской эскадры. После появления на горизонте слева японских кораблей наши крейсера и транспорты перегруппировались, уйдя вправо, за броненосцы. «Олег» и «Аврора» возглавили колонну транспортов, которые с боков прикрывали «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах».

Появление японских флагманских крейсеров «Кассаги» (под флагом контр-адмирала Дева) и «Нанива» (контр-адмирал Уриу) подействовали на русских подобно красной тряпке на быка. Крейсерский отряд русской эскадры кинулся на защиту своих транспортов. Однако вскоре стало ясно, что силы неравны: японцы бросили в бой пять отрядов маневренных крейсеров, на борту которых находились новенькие дальнобойные орудия. Вскоре русские корабли потеряли строй, после чего бой для них приобрёл оборонительный характер.

Основной удар японцы нанесли по самому слабому месту – хвосту колонны, направив к русским транспортам главные силы крейсеров. Но русские отчаянно отбивались. «Олег» получил серьёзные пробоины у ватерлинии, некоторые отсеки оказались затопленными. Не лучше обстояло дело и у «Авроры». Невдалеке отстреливались подбитые «Светлана» и «Жемчуг».

«Особенно опасно было положение «Олега», – пишет Новиков-Прибой. – В его правый борт попал неприятельский снаряд и перебил проволочные тросы подъемной тележки с боевыми патронами. Она с грохотом рухнула вниз. В патронном погребе начался пожар. Подносчики снарядов с воплем бросились из погреба к выходу. Наверху каждый был занят своим делом, никто и не подозревал, что крейсер повис над пропастью. Он мог в один момент взлететь на воздух; но его случайно спасли два человека. Рядом с горевшим погребом находился центральный боевой пост. Оттуда сквозь отверстия заклепок, взбитых в переборке, рулевой боцманмат Магдалинский заметил красные отблески. Он застыл от ужаса, понимая, что всем грозит гибель. В следующую секунду, словно подброшенный вихрем, он ринулся в жилую палубу. Как будто ток высокого напряжения сотрясал его руки, державшие шланг. Хрипели стремительные струи воды, направленные на очаг огня. На помощь рулевому боцману прибежал из поста гальванер. Не замечая его, Магдалинский с исступлением во всем теле косил водой огненные снопы пожара. Пламя утихало, из люка поднимались клубы пара. «Олег» был спасен от взрыва и продолжал стрельбу»10.

Досталось и врагу. Дымя, вышел из боя «Кассаги»; вслед за ним – «Мацусима», «Токачихо» и «Нанива». При виде подбитых судов противника русские матросы с ещё большим воодушевлением стали обстреливать японцев. Однако после того как к месту сражения подошёл шестой отряд, ведомый крейсером «Сума» (под флагом контр-адмирала Того-младшего), русским морякам ничего не оставалось, как только героически погибнуть. Другое дело, что погибать и уж тем более сдаваться никто не собирался.

К ночи, получив сигнал Рожественского прорываться во Владивосток, 2-я Тихоокеанская эскадра как самостоятельная единица перестала существовать, разбившись, как пишет Новиков-Прибой, «на отдельные самостоятельные отряды и единицы». Отряд крейсеров под командованием контр-адмирала Энквиста продолжал идти на север. Корабль мчался на всех парах. Остановиться – означало вступить в неравный бой. С наступлением темноты «Олег» оказался окружён огнями снующих по морю японских миноносцев. Риск подорваться на вражеской мине был слишком велик. Кроме того, среди командиров зародилось сомнение в целесообразности прорыва во Владивосток.

– Не вижу смысла идти во Владивосток, – сказал Энквисту Добротворский. – Только погубим себя и людей. Тем более что броненосцы, как вы знаете, ушли на юг – скорее всего, в Шанхай…

Адмирал промолчал.

Вскоре крейсера повернули на юг. К утру рядом с «Олегом» остались лишь «Жемчуг» и «Аврора». На последней был убит командир – капитан 1-го ранга Егорьев. Рядом с находившимся в боевой рубке Евгением Романовичем Егорьевым на правом трапе переднего мостика разорвался 75-мм снаряд, осколки которого угодили в командира. Узнав об этом, контр-адмирал Энквист перенёс свой флаг на «Аврору».

Тем временем подсчитали потери: на трёх крейсерах тридцать два убитых, сто тридцать два раненых. Через несколько суток русские корабли вошли в Манильскую бухту…

Шептались, что «Плантатор», не вынеся позора поражения (кто-то из офицеров открыто заявит – бегства!), непременно застрелится. Но малодушие адмирала сказалось и здесь: не застрелился. До самой смерти (скончался в 1912 году) Энквист уверял всяк и каждого, что действовал исключительно в интересах экипажей кораблей. Кто-то верил, кто-то – нет. Впрочем, Бог ему судья.

В этой истории, связанной со спасением крейсеров Тихоокеанской эскадры, бросивших на произвол судьбы транспорты, больше всех чувствовали неловкость простые матросы. Сильно переживая за погибших товарищей, многие недовольно ворчали:

– Если бы не аммирал, задали б трёпку косоглазым! Чё мы, хуже других?! Даёшь японца!..

Но повоевать больше не удалось. В апреле 1906 года «Олег» прибыл в порт приписки Кронштадт. А ещё через год оба «флотоводца» – Энквист и Добротворский – будут отправлены в отставку. Первый в чине вице-адмирала, второй – контр-адмирала. Следовало соблюдать приличия…

В начале ноября 1964 года в деревне Куршино умер бывший матрос Шушпанов. Петра Ивановича провожали всей деревней. Ветерана земляки уважали – как-никак участник сражения при Цусиме. Иные качали головами: мог, поди, ещё и пожить без ноги-то…

Выходит, не мог. И умер, предпочтя жизни калеки достойную смерть. Погиб, как вахтенный на полубаке, угодивший под шальную шрапнель. Гордо, мужественно и спокойно. Именно так отдавали жизнь при Цусиме его боевые товарищи. Количество их – легион. А вот имя одно – Русский Матрос…

* * *

И вновь о Василии Бабушкине.

После русско-японской войны для Бабушкина начинается новая жизнь. Теперь уже мирная, в родной деревне. Возвратившись в Заструги в 1906 году, вчерашний матрос до конца залечивает раны, привыкает к деревенскому быту, уже изрядно им позабытому. В деревне его уважают: «весь в «георгиях», да при деньгах»! Хорошая военная (так называемая «наградная») пенсия позволяет жить зажиточно. Отстроил огромный по деревенским меркам дом окнами на любимую Вятку, женился. Его избранницей стала скромная девушка из соседней деревни.

Из воспоминаний внучатой племянницы Василия Бабушкина Валентины Маркеловны Шутовой (Бабушкиной):

«Катя происходила из простой семьи, из деревни Малиновки. Рассказывали – краса-а-вицей была! Жили они хорошо, дружно, особенно поначалу. Но однажды что-то у них получилось, и Катя решила уйти от мужа. Пока того не было дома, собрала огромный сундук с личными вещами, соседи помогли вынести за ворота. Стала ждать лошадь с подводой. А тут Василий возьми да заявись! «Это что такое?! Куда собралась?!» – грозно посмотрел на жену. Та молчит, испугалась. Силищи-то у него ого-го было сколько. Притихла. «Кто сундук вытащил?» – спрашивает. «Сама», – отвечает. Вот он и решил её проучить. «Раз сама вытащила – сама и вноси в дом, – говорит. – Помогать не стану…» После этого ещё дружнее зажили».

Шли годы, а молодожёны оставались бездетными. Родившаяся первенец-дочка так во младенчестве и умерла. Больше детей супруги не нажили.

Рассказывает жительница деревни Заструги Антонина Михайловна Бабушкина, дед которой приходился двоюродным братом нашего героя:

«Жена его, Екатерина-то, была родом из Малиновки. В деревне их любили. Василия Фёдоровича за георгиевские кресты так и называли – «кавалером»; супругу же его – «кавалершей». Детей они не нажили. Дом у Бабушкиных был самый лучший – большой и просторный, на окраине деревни, близ оврага. Деньги у них водились, так как хозяин много гастролировал, что приносило хороший доход. Это-то, видать, и сгубило его…»

Без своих ребятишек было тоскливо, поэтому всю отцовскую любовь Василий отдавал племянникам: то пряников накупит, то порадует каким-нибудь богатырским «фокусом». Возьмёт, к примеру, и на радость детворе подложит шапку хмельного соседа под угол сарая. Поди достань!

«Моя мама была любимой племянницей дяди Васи, своих-то детей у него не было, – вспоминает Лидия Арсентьевна Решетникова. – Очень непоседливой росла, весёлой. Однажды, играя, слетела с крыльца и сломала ключицу. Так дядя Вася быстренько запряг лошадь и отвёз её к какой-то бабке в село Суши. Потом отвозил повторно – проверить, значит, как там кость срастается. Без отца росла-то, в няньках, кто поможет? Отец же её помер в Гражданскую. Самое интересное, что мама с юности тоже сильной была! Вся в дядьку. Рослая, стройная, а рука в плече – крепкая и объёмная. Платье ей купить было целым испытанием – приходилось перешивать рукава. Перешивали…»

Тесен мир, тем более – в родном городе. Мои первые детские воспоминания, как ни странно, связаны именно с ней, этой самой «нянькой». Причём – в самом прямом смысле. Анна Михайловна Решетникова, «племянница дяди Васи» со сломанной ключицей, моя бывшая детсадовская няня! Самая любимая. Статная, пышущая здоровьем и какой-то неиссякаемой энергией, она производила то самое неизгладимое впечатление, о котором обычно пишут в книгах. По крайней мере, когда я впервые прочёл некрасовские строки о женщинах, которые «есть… в русских селеньях», способные остановить «коня на скаку» и «в горящую избу войти», перед глазами почему-то вставала именно она, Анна Михайловна, моя добрая нянечка. Рассказывали, что меня она любила за то, что всегда помогал ей складывать детские раскладушки, на которых мы спали. Может, и помогал, не помню.

Зато хорошо помню другое – её сердечную улыбку. В ней-то, как мне кажется, и заключалась «изюминка» душевной теплоты Анны Михайловны: эта женщина всегда улыбалась! Широко, открыто, искренне. Так могут смеяться только добрые и отзывчивые люди. Кто знает, возможно, в открытой улыбке как раз и кроется извечная тайна женской красоты. С годами я как-то реже вижу людей с такими прекрасными лицами.

Иногда мы с ней встречались. Даже во время коротких приездов на родину, когда уже стал взрослым. Обычно на улице. Поздороваемся, бывало, улыбнёмся друг другу, махнём головой. Насколько помню, как-то даже обнялись. Вот и всё. А когда захотелось поговорить по-серьёзному (хотя бы про того же «дядю Васю»), уже всё осталось позади – встречи, улыбки, воспоминания. Мир-то тесен, да жизнь коротка…

Долгие годы отсутствия в родной деревне дали о себе знать: обычная крестьянская жизнь Бабушкину оказалась не по нутру. Изъездив полмира, он знал, что зарабатывать можно не только плугом и мотыгой. В какой-то момент вчерашний бравый матрос, обладавший недюжинной силой, решил связать свою жизнь с профессиональной борьбой. Силач стал участвовать в соревнованиях. Но дело как-то не заладилось – слишком уж колючи и витиеваты лавры циркового борца; да и характер у Василия был не сахар, не любил поддаваться. Пришлось ограничиться стезёй «силового трюкача», разъезжая по городам и весям как родной Вятской губернии, так и соседних регионов – вплоть до Екатеринбурга.

* * *

Непростая работа гастролёра-трюкача приносила хороший доход. О матросской робе и заношенном пиджаке давно было забыто. Теперь Василия Бабушкина знали за первого щёголя в округе. Здоровенный, бритоголовый, с лихо закрученными усами, в модной в те времена косоворотке, поверх которой ладно сидел жилет с поддевкой, – в таком виде каждому встречному этот великан казался не иначе как богатым купчиной или каким-нибудь фабрикантом, в ведении которого если и не крупное предприятие, то уж «свечной заводик» где-нибудь под Вяткой – точно. А сверкавшие на солнце радужными бликами хромовые сапоги и золотые кольца на могучих кистях не оставляли путей к отступлению ни одной представительнице прекрасного пола…

Чтобы гастроли окупались, их следовало не только грамотно планировать, но и хорошо организовывать. Скажем, ездить с силовыми аттракционами в одно и то же село дважды вряд ли было выгодно. Кроме того, следовало знать, какие сёла или деревни были настолько зажиточны, чтобы местные могли позволить себе зрелищные «баловства», обходившиеся обывателям не так уж дёшево.

Но одно дело выступать, другое – организовывать эти самые выступления: расклеивать афиши, договариваться с постоялыми дворами о ночлеге и столе, готовить арену для выступления и, наконец, самое главное – продавать билеты. Как ни крути, каждая гастроль требовала помощника. Причём – надёжного. И Бабушкин, судя по всему, это быстро усвоил. Где бы он ни гастролировал, всегда находился какой-нибудь «мальчик на побегушках», как правило, из местных. Благодаря такому помощнику многие вопросы решались относительно споро. Скорее всего, к этому его подтолкнул житейский опыт и смекалка, которых вятскому мужику было не занимать.

Имелся ещё один секрет удачных коммерческих выступлений Василия Бабушкина. В своё время, участвуя в цирковых выступлениях борцов, он хорошо усвоил тактику ушлых антрепренеров: чем больше рекламной мишуры, тем активнее клюёт на это доверчивая публика! Однажды, ещё в бытность борцом, Бабушкина объявили «Вторым Поддубным». И атлет хорошо запомнил, как тогда оживилась публика и, рукоплеская, приветствовала его. Опыт не прошёл даром. Фамилия «Бабушкин» могла привести в восторг зрителей разве что у себя на родине, хотя его знали не только в родной волости, но и далеко за её пределами. Зато где-нибудь в Казани или том же Сарапуле для выступления требовалась «громкая» афиша с не менее «громкой» фамилией. Так у Бабушкина появился ряд «творческих» псевдонимов – «Второй Поддубный», «Вятский Поддубный», «Бабушкин-Поддубный», но чаще – просто «Поддубный». История не сохранила фактов, подтверждающих знакомство Василия Фёдоровича Бабушкина с прославленным русским борцом Иваном Максимовичем Поддубным, но тот факт, что последний являлся кумиром для нашего земляка, несомненно.

Интересные воспоминания о выступлениях Василия Бабушкина оставил в шестидесятых годах прошлого века вятский краевед Н. Уракаев, который, будучи мальчишкой, оказался свидетелем представления «вятского богатыря». Читая их, можно воочию представить, как на самом деле происходили гастроли знаменитого силача.

«…Получив разрешение купца на аренду двора и сооружение временной импровизированной арены, ассистент побежал искать рабочих для её изготовления, – вспоминает Н. Уракаев. – …К вечеру летнего дня арена была готова. Она оказалась довольно внушительной – в диаметре примерно метров пятнадцать, а вокруг её были расположены места для зрителей…

Базар начинался в 5 часов утра, а к 11 часам был в самом разгаре. Через полчаса проснулись в доме купца, во дворе заходили работники и прислуга, появился у ворот и сам Аполлон Иванович…

Вскоре появился ассистент богатыря, вынес из купеческого дома небольшой стол, табурет, поставил их у ворот, достал из кожаной сумки большую пачку билетов, сел и предложил нам покупать билеты на право входа во двор. Билет стоил рубль…

…К 11 часам все билеты были проданы, и двор заполнился зрителями до отказа. Подошёл и Поддубный… Многие зрители удивлялись грациозно-подвижной, могучей фигуре и необыкновенно лёгкой походке, не соответствующей его комплекции. Публика громко приветствовала богатыря, а он всем отвечал кивком головы и взмахами руки, Пройдя по краю арены, скрылся в клети. Трибуны притихли, с напряжением ожидая начала выступления.

В первом ряду сидел со своей семьёй и прислугой сам купец. Он – в плетёном из ивовых прутьев кресле, а члены семьи и прислуга – на резных дубовых стульях, вынесенных из купеческого дома. Рядом, на скамейках, покрытых домотканными половиками, все работники волисполкома, бывшей земской больницы, ветеринарного участка, школы, публичной библиотеки и другие представители сельской интеллигенции.

Через несколько минут из клети под звуки марша «Прощание славянки» вышел Поддубный и торжественным маршем прошёл по арене. Лицо его выражало улыбку и добродушие. Одет он был в спортивную форму – трико, обут в лёгкие кожаные полуботинки, через правое плечо налево накинута широкая голубая лента, на которой красовались четыре Георгиевских креста и блестели четыре боевые медали. Зрители, стоя, аплодисментами приветствовали силача-богатыря…

Обойдя по кругу арену, Поддубный представился публике и снова ушёл в клеть. Там, сняв голубую ленту с наградами, вышел на арену демонстрировать свою силу…»11

А показать силачу было что. На собственных плечах он гнул в дугу железнодорожный рельс, рвал толстенные цепи (в том числе – якорные!); на его голове кувалдой разбивали кирпичи, а на груди – здоровенные камни. Даже внешне Василий Фёдорович выглядел богатырём. В зрелом возрасте при росте 2 аршина 8 вершков (178 см) его вес составлял 10 пудов 7 фунтов (почти 170 кг!); объём груди – 151 см, бицепса – 54 см, а шеи – 60 см[152]. Чем не Илья Муромец?!

«Силы он был необыкновенной, – рассказывает Лидия Арсентьевна Решетникова. – Ещё будучи на флоте, удивлял матросов своей удалью. Был у них на корабле некий боцман, который уж очень любил матросиков мордовать. Как-то раз кинулся на молодого матроса, который честь не отдал, – и ну его лупцевать. Тут-то дядя Вася и не выдержал. Подбежал к тому боцману и, недолго думая, схватил того в охапку, поднял – да к борту. Свесил с борта – тот и успокоился. С тех пор угомонился, больше никого пальцем не тронул, а потом и вовсе с корабля списался.

Мама рассказывала, как дядю Васю закапывали в двухметровую «могилу». Он ложился в неё животом вниз, а сверху клали доски, и уже на доски забрасывали землю. Единственной связью с импровизированной могилой и поверхностью была верёвка – как задёргается, так сразу начинали откапывать. Трудно поверить, но, поговаривали, лежал он там от пятнадцати до тридцати минут! Откапают – а ему хоть бы что, только пот градом…

Или вот ещё. Когда дядя Вася сводил руки у груди, их не могли разнять и вдесятером! Как-то ради шутки забросил на сарай лошадь вместе с тарантасом. Ещё слышала, что по нему проезжал грузовик. На грудь клали щиты из досок, по которым и двигался автомобиль. На спор с мужиками за угол поднимал железнодорожный вагон. А уж цепи рвал – как нитки…»

Из рассказа родственницы Бабушкина Галины Михайловны Дуловой[153]:

«Мой папа родом из Заструг, да и муж, к слову, оттуда же. Я часто общалась, да и сейчас общаюсь, с родными Василия Фёдоровича. Родня Бабушкина всегда отличалась весёлым нравом, все любили песни, но, главное, были чрезвычайно сильными! К примеру, там живёт мой дядя, Николай Иванович Бабушкин, внук старшего брата Василия Фёдоровича, Алексея. Так вот, при встрече всегда подавала ему только… пальчик. Иначе так руку сожмёт – мало не покажется! Не со зла – такая силища! Помню, ребёнком была, дядя Петя Бабушкин, брат Николая Ивановича, поднимет, бывало, на руки, сразу чувствуешь, надёжно, не уронит. Кстати, все Бабушкины очень любили детишек поднимать на ладонях. Поднимут – и хохочут; а вместе с ними и дети… Весельчаки! Дружные были. Колодец ли выкопать, помочь на огороде – всегда друг другу помогали. Вообще, деревня Заструги слыла очень веселой; в праздники – песни, смех, гармошка…»

Ещё раз вернёмся к воспоминаниям краеведа Н. Уракаева – к его рассказу об удивительных трюках силача:

«…Толщина звеньев цепи становилась всё больше, процедура разрывания цепей продолжалась, однако ни одну из цепей контролёры не могли порвать, тогда как все цепи Поддубный с нарастающим усилием рвал и рвал! Овациям публики не было границ…

…Следующим номером было состязание. Ассистент объявил, что богатырь и местный кузнец будут состязаться, кто быстрее разрубит пятикопеечную медную монету, кузнец – зубилом, богатырь – зубами.

Не арене появился стол, на нём – наковальня, зубило, молоток и две медные монеты. Вышли кузнец и Поддубный. Ассистент достал из кармана часы, кузнец вооружился зубилом, молотком, взял монету, богатырь – другую. Контролёры осмотрели рот богатыря и его зубы и не нашли отклонений от нормы: зубы как зубы.

– Начали! – скомандовал ассистент, засекая время на часах. Поддубный вставил в рот монету и начал резцами прокусывать её слева направо и наоборот. И через несколько секунд вынул изо рта две половинки. Подняв их над головой, показал публике. А кузнец отстал, он ещё почти минуту после этого продолжал рубить злополучную монету…

Так же, как и перекус монеты, с риском для здоровья и даже с риском для жизни богатыря был следующий номер. Поддубный сел на крепко сколоченный табурет. На его голову, свернув в несколько рядов, положили полотенце, а затем столбиком пять кирпичей. Богатырь должен был ладонями держать их так, чтобы они не свалились. Из публики вызвали здорового мужчину, дали ему в руки кувалду и предложили бить кирпичи. Многие из публики ахнули, а вызванный мужчина отказался бить по кирпичам, заявив, что он раскрошит череп богатыря. Тогда ассистент, повысив голос, закричал:

– Бей смелей, не ты отвечаешь за его жизнь!

Мужчина размахнулся и ударил по кирпичу, который рассылался вдребезги. Ассистент крикнул:

– Бей по второму!

Удар последовал мгновенно – кирпич разлетелся.

– Бей по третьему!

И третий кирпич, расколовшись на куски, полетел на арену.

– Бей по четвёртому!

И четвёртый разбит…

…Затем так же, как на голову богатыря били кирпичи, на груди его били камни. Поддубный спиной лёг на домотканный половик, голову его накрыли полотенцем, на грудь положили сколоченную из половых досок крышку… размером метр на метр. На эту крышку из досок водрузили большие камни; из публики вызвали молотобойца. Он взял кувалду и по команде ассистента стал бить камни, превращая их в щебёнку. Несмотря на протесты из публики снять этот номер с программы, его все же показали…

Поддубный из разной толщины железных полос «гнул браслеты», так в шутку объявил ассистент, бросал вверх и ловил двухпудовые гири. На 15 минут его закапывали в «могилу», показывал и другие номера…

Однако, коронным, мне кажется, был такой: Поддубный стал на край арены, на его плечи водрузили два бревна, один конец на плече, другой на земле. Поддубный, руками обняв брёвна, держал их, чтобы они не скатились, а на концы брёвен, которые спускались с плеч на землю, гвоздями пришили половые доски. Получился помост в 4 квадратных метра. Вызвали из публики 10 здоровых мужчин, они взобрались на доски. Богатырь стоит и покачивает этот помост. Из публики вызвали еще десять человек, и они друг за другом оказались на помосте. 20 человек на плечах одного!.. Поддубный стоит и улыбается…»12

* * *

Судя по архивным материалам, Василий Бабушкин успешно гастролировал не только в пределах своей губернии, но и выезжал к «соседям» – в частности, в Татарию, Удмуртию и Чувашию. И всюду Георгиевского кавалера и богатыря встречали как родного.

Дальний родственник нашего героя из Удмуртии (и по совместительству – краевед) Игорь Дектерёв рассказал автору этих строк, что летом 1920 года «Вятский Поддубный» приехал на гастроли в Ижевск. Местные организации – Пролеткульт и Красноармейский клуб имени товарища Троцкого – устроили в Летнем саду народное гуляние, во время которого и выступал атлет.

Вот что о Бабушкине сообщала местная пресса: «Он поднимал лошадь и 60 человек, крутил живую карусель, носил на себе 14 человек, рвал цепи, гнул шеей и головой железо, ломал пятикопеечные монеты. Денежный сбор поступил в помощь пострадавшим в боях за «советскую Польшу и красную Варшаву», а также погорельцам деревни Пушкари Якшур-Бодьинской волости».

Позднее поэт Владимир Тяптин в своей поэме про Ижевский цирк напишет о Бабушкине:

«Второй Поддубный» цепи рвал,

Монеты гнул, свивал железо,

И зал восторженный вставал,

Когда шёл Бабушкин с манежа.

Париж, и Вена, и Берлин

Тогда в Ижевске побывали,

Борцов – и женщин, и мужчин —

Ижевцы радостно встречали…

Бабушкин частенько приезжал в Вятские Поляны и окрестные деревни, где иногда встречался с бывшими матросами. Бывало, мерялись силами, но богатырь всегда выходил победителем. Правда, случались и курьёзы.

Из рассказа уроженца Вятских Полян, известного московского скульптора Владимира Курочкина:

«Корнями я из Усада, ближайшей к Вятским Полянам деревне, откуда мои родители; там же жил дед по отцу, Константин Иванович. Так вот, он рассказывал, как Бабушкин однажды приехал в Усад. Местные мужики встретили его хорошо, радушно. После того, как немного, что называется, «посидели-выпили», решили усадские похвастаться перед гостем своим доморощенным силачом. Однако, увидев вышедшего вперёд мужика, Бабушкин только хмыкнул, после чего предложил: я, мол, сяду за стол, а силач ваш пусть пригнёт мою голову к столешнице. Затем попробуем наоборот. На том и порешили. Сколько ни пытался местный мужичонка сдвинуть бычью шею богатыря, это ему не удалось. Поменялись.

– Теперь смотрите, братцы, – обратился Бабушкин к зрителям, сжал ладонь в кулак, потом выпрямил большой палец и буквально пригвоздил им местного «силача» к столешнице.

Усадские от досады аж крякнули, но вида не подали, что сильно обиделись. А потому, когда Бабушкин уже собрался было уезжать, предложили ему одну каверзу: прижать, мол, голову к столешнице дело нехитрое, а вот как, если берёзку молоденькую всего-то в два пальца обхватом взять да с корнем вырвать? Тут-то богатырь и попался: откуда было знать бывшему матросу, что даже медведю такое не под силу! Бабушкин подвоха не заметил, усмехнулся, подошёл к берёзке – и ну её рвать из земли. И только тогда понял, что взялся за неподъёмное дело. Одним словом, мочалил-мочалил, как рассказывал дед, он эту бедную берёзку, но с корнем вырвать так и не смог.

– Вот хитрецы, – сказал, подмигнув усадским, Бабушкин. – Всё-таки расквитались за своего…

А те хохочут: знай наших! Расстались хорошо, весело – с песнями и гармошкой. Главное, что никто в обиде не остался…»

Но не всегда всё заканчивалось миром. Однажды в Сушах Бабушкин забросил на сарай жеребёнка. Впрочем, об этом – отдельный рассказ…

* * *

Разговаривать со старожилами – одно удовольствие. Иной столько расскажет, что хоть садись за роман. А ещё могут кое-что показать – например, старинные фотографии: по нынешним меркам, раритет. Как повезёт. Когда разговорился с Петром Ивановичем Бабушкиным, сразу понял: повезло. Родом из заречных Сушей, Пётр Иванович оказался дальним родственником нашего героя.

Начну издалека. Среди тех, кто проливал кровь в Порт-Артуре, при Цусиме и в морских сражениях Первой мировой, вятских мужичков было немало. Случалось, из одной деревни отправляли на флот сразу с десяток новобранцев. Большие деревни были, живые, многолюдные. Вятских уважали за смекалку, добродушие и врождённое чувство собственного достоинства. А ещё они были сильными и отчаянными. Да и в бою им не было равных: и с врагом расправятся, и товарищу на выручку придут. Так воспитаны были своими отцами и дедами.

Потому-то вятским порой доверяли флотскую службу особенного свойства – к примеру, на императорских яхтах. Передо мной фотография вековой давности: на палубе корабля, сгрудившись в несколько рядов и сверкая парадной амуницией и белоснежными бескозырками, позируют фотографу русские моряки флота Его Императорского Величества. При тщательном рассмотрении удаётся разобрать название корабля – «Полярная звезда». Выходит, улыбаюсь собеседнику, перед нами фото команды знаменитой яхты, родной сестры не менее знаменитого «Штандарта». Два придворных судна, с которыми связана целая эпоха как в жизни последних Романовых, так и Российской империи…

14 сентября 1866 года в Россию на борту датского военного корабля «Шлезвиг» прибыла датская принцесса Мария-София-Фредерика-Дагмара, невеста великого князя Александра Александровича Романова, наследника престола. При прощании в Дании на набережную с цветами высыпал весь Копенгаген. Провожая в далёкий, незнакомый Петербург 19-летнюю принцессу, вместе со всеми махал мокрым от слёз платком рыдающий Ганс Христиан Андерсен. Он провожал ту, в которую был тайно влюблён и которой иногда читал свои новые сказки – «Про стойкого оловянного солдатика» и, конечно, про Дюймовочку.

При Александре III императорским яхтам будет отведена особая роль. При нём же заложат две самые известные из них – «Полярная звезда» и «Штандарт». Наиболее помпезным окажется «Штандарт», ставший семейной яхтой Николая II. Именно на нём летом 1914-го российский монарх, находясь на отдыхе в финских шхерах, получит известие об объявлении войны его любимым братом Вилли – германским императором Вильгельмом II.

Мария Фёдоровна, мать Николая, предпочитала менее торжественную «Полярную звезду». Яхта была спущена на воду в мае 1890 года, и уже через несколько месяцев курсировала в качестве официальной императорской («Штандарт» появится пятью годами позднее). На этом судне Дагмара любила путешествовать, принимать гостей. Кроме того, каждые два года Александр III и Мария Фёдоровна на «Полярной звезде» отправлялись к родственникам в Данию; много плавали вдоль скандинавских берегов. После смерти мужа яхта будет передана в распоряжение вдовствующей императрицы. Возможно, её предпочтение объяснялось тем, что и сама датчанка долгое время оставалась для подданных недосягаемой, холодной и… прекрасной. Ну чем не Полярная звезда?

В трагические дни революции шикарную яхту Романовых облюбуют большевики, устроив на ней Штаб Центробалта.

Так вот, о фотографии. Среди матросов императорской яхты есть и вчерашний вятский мужик, а там, на фото, – боцман. Григорий Иванович Жуков. Красивый, крепкий матрос, с дудкой на груди и новенькой медалью. Григория Жукова призвали из вятской глубинки – из села Суши, что в нескольких верстах от Вятских Полян. За добродушный нрав, покладистость, трудолюбие и богатырскую силу очутился он однажды на яхте самого императора. Служба здесь была не то чтоб тяжёлая, зато требовала большой ответственности: знать свои обязанности на все сто, всегда выглядеть подтянутым и серьёзным, а ещё в любую минуту быть готовым дать правильный ответ. Например, встретившись с самим императором, суметь ответить на любой «каверзный» вопрос. После одного такого случая Жуков из простого матроса выбился в боцманы.

– Однажды стояли они где-то на Балтике, – рассказывает внук Григория Жукова Пётр Иванович Бабушкин. – Едва стемнело, Николай после обеда, а обедали тогда поздно, вышел на палубу покурить. Поблизости держал вахту дед. То ли от нечего делать, то ли по другой какой причине, Николай полюбопытствовал: откуда родом, матрос, как служба, харчи, да и вообще, доволен ли жизнью? Тот не растерялся: так, мол, и так, службой доволен, а вот по дому, врать не стану, скучаю – и по матушке, и по братьям. «Как сейчас без меня в сенокос-то управятся? Вспомнишь порой про заливные луга, рука так по косе-литовке и заноет…»

Приглянулся царю матрос, понравился и его ответ. Вскоре Жуков побывал в отпуске, потом и вовсе пошёл «на повышение», став на императорской яхте обладателем боцманской дудки.

– А как матросы относились к «царю-батюшке»? – спрашиваю Петра Ивановича.

– Дед рассказывал, очень уважительно. Мало того, они любили Николая чуть ли не как отца родного. И как было не любить, если матросы получали хорошее жалованье, а питание было отменным. Недаром все были как один здоровыми и способными управиться с тяжёлыми парусами и канатами в любой шторм. Кстати, на яхтах, помимо паровых котлов, имелись и паруса. Так и служили моряки до семнадцатого года. Остаётся только догадываться, откуда потом взялись орды свирепой матросни, затопившей офицерской кровью палубы военных кораблей российского флота. Скорее всего, причиной стала Первая мировая война, когда на флоте, как и в армии, возникла большая «текучка» личного состава – молодые матросы зачастую приходили с берега сагитированными большевиками, ратовавшими за поражение…

В родное село дед вернулся вполне состоятельным человеком. Отстроил собственный дом, женился, завёл детей. Всего детишек у него было аж тринадцать. Организовал свою маслобойку. У деда хранилось много фотографий, которые он привёз со службы; на некоторых из них был запечатлён и царь Николай Второй. К сожалению, почти все сгорели при пожаре. Единственное сохранившееся фото – вот это…

Рассказывает Пётр Иванович Бабушкин:

– О том, что с Балтийского флота вернулся служивый, вскоре узнал известный на всю округу силач Василий Фёдорович Бабушкин. От Заструг до Сушей путь неблизкий, не менее десяти вёрст, тем не менее поспешил в Суши. Именитого матроса дед встретил радушно: Бабушкина ждал богатый стол, отменная наливка собственного приготовления, жаркая деревенская банька. Встретились бывшие балтийцы хорошо, как братья – с крепким рукопожатием и тесными объятиями. Поели, выпили, потом разговорились… А дальше что-то между ними получилось, сильно заспорили. Одним словом, не поладили. Надо сказать, мой дед тоже был достаточно крепким, не особенно испугался Бабушкина. Однако гость цену своей силе знал, а потому поднимать руку на земляка не стал – понимал, мог и зашибить. Но снести обиду просто так не мог, что-то, видать, его слишком задело. Сверкнув глазами, увидел в стороне жеребёнка. Подскочил, схватил и… закинул на сарай. Потом, сердито надвинув на глаза картуз, размашистой походкой покинул двор.

– И чем всё закончилось?

– Долго потом сушинские мужики ломали голову над тем, как вызволить из опасной неволи несчастную скотинку, – смеётся Пётр Иванович. – Как того жеребёнка сняли с сарая, сказать не могу, давняя история…

– Лет до девяноста, наверное, дед-то дожил? – интересуюсь у рассказчика. – Тогда долгожителей много было – «богатыри – не мы!»…

– Мог бы, конечно, и до ста – запросто. Но в сорок втором умер на пасеке. Угорел от печки…

* * *

Сколько ни допытывался у родственников Бабушкина, где был и чем занимался богатырь в годы Гражданской войны, что-либо узнать так и не удалось. Война не понаслышке прошлась по родным местам нашего героя. Так, в 1919-м в волостном селе Вятские Поляны стояли красные части 2-й армии Восточного фронта, в частности, знаменитая 28-я «Железная» дивизия Вольдемара Азина. А вот в Застругах, Сосновке и соседних Малиновке и Сушах хозяйничали белые из Сибирской армии колчаковского генерала Гайды. Кто-то из местных уходил к красным, кто-то – к белым.

А с кем же был Бабушкин? История умалчивает. Хотя в советское время утверждалось, будто атлет активно сочувствовал Советской власти, доказывая свою лояльность тем, что с вырученных от выступлений денег делал отчисления в пользу Советов. По моему скромному мнению, следует понимать: человек, занимавшийся предпринимательством, соблюдал «правила игры», установленные существовавшим на тот момент режимом. Попробовал бы он не отчислять! Был бы у власти Колчак – отчислял бы ему. Но победили красные. И когда наступила эра «военного коммунизма», а потом и нэпа – ещё то оказалось времечко: за отказ от отчислений того или иного «налога» в пользу Страны Советов быстренько бы оказался в ЧК или в ГПУ. И не посмотрели бы на заслуги.

Вот одно из указаний волостного организатора выступлений атлета, где учтены определённые условия:

т. Поддубному

«На билеты от 1 до 5 ряда делайте надбавку по 5 копеек в пользу местных средств, а с 6 по 10 места по 3 копейки. Это не исключает 15 % со всего сбора.

Волорганизатор Р. Л. К. С. М.

По Шихазановской волости [подпись]

5/X-24 г.»13.

Скорее всего, во время войны Бабушкин не прекращал гастролировать. Как говорится, война войною, но жить-то надо. Сорокалетнего ветерана русского-японской войны и полного Георгиевского кавалера вряд ли кто посмел бы тронуть – к таким относились с явным уважением как красные, так и белые. Не случайно, герои с «Георгиевскими бантами» воевали и у тех, и у других, причём зачастую – на командных должностях (товар-то штучный!). Наверняка нечто подобное предлагали и Бабушкину. По всей вероятности, в то смутное время ему удалось-таки остаться в стороне, ведь многочисленные шрамы, полученные героем в Порт-Артуре, говорили сами за себя: он своё отвоевал…

* * *

…Скорый фирменный поезд «Вятка» маршрутом Москва-Киров летит сквозь тёмную, промозглую тьму. Минут через пятнадцать должен быть Владимир, а мне всё не спится. Хотя в вагоне тепло, уютно, чистенько. Да и соседи приличные: интеллигентная старушка, возвращающаяся из гостей от дочери, и подростки-молодожёны – как сказали, «с медового месяца» то ли из Турции, то ли из Египта. Счастливые. Все уже спят: старушка «по возрасту», юнцы – по молодости, ведь юность не знает бессонницы. Лишь я, «средневозрастной», отчаянно борюсь с Морфеем.

…Впервые о вятском богатыре Василии Бабушкине я узнал, учась в начальной школе, в классе втором-третьем. Прекрасно помню, как нас привели в обычный старенький дом в Вятских Полянах, на улице Азина, в котором и располагался тогда исторический музей. Тот музей отличался от нынешнего разительно. Конечно, с нынешним – новеньким, просторным и уже устоявшимся, – не сравнить. Зато в том, маленьком и тесном, были свои секреты. Чего стоил один лишь запах музея. И он запомнился мне на всю жизнь: пахло почти ощутимой стариной, этакой древней окаменелостью. Кто знает, может, то был едва ощутимый «аромат» мамонтового бивня или одного из птичьих чучел, висевших по стенам; свою порцию старинного «парфюма» наверняка добавлял и всякий хлам, натащенный сюда детворой. Но я уверен, то был запах Истории.

А ещё там были люди. Необычные, какие-то одержимые, казавшиеся нам, мальчишкам, этакими доисторическими мастодонтами. И возглавлял всю эту «историко-исследовательскую» когорту знатоков невысокий, плотнотелый человек, с мясистым носом и добрыми близорукими глазами. Звали его Павел Петрович Бяков. Что сразу обращало внимание при общении с этим человеком – он очень любил детей; и его своеобразная улыбка при взгляде на ребятню говорила сама за себя.

Своего рода «коронкой» Павла Петровича был рассказ о «матросе-силаче» Василии Бабушкине. О «вятском Поддубном» Бяков мог рассказывать часами. Именно от него мы впервые узнали незнакомые тогда слова «Порт-Артур» и «Цусима»; а уж о том, что вытворял в рассказах экскурсовода Бабушкин с металлическими рельсами, мы слушали разинув рты. («Завирает», – где-то в глубине души вертелась кощунственная мысль.) А ещё с восхищением рассматривали гипсовый бюст матроса-богатыря, старинные афиши с изображением атлета, где тот стоял с лентой через плечо и Георгиевскими крестами, читали выдержки из газет с описанием его подвигов. Прямо-таки распирала гордость за такого земляка…

Моё сближение с местным музеем произошло чуть позже, и вот по какому поводу. Музейные стеллажи буквально ломились от всякой интересной всячины – старинные монеты, вазочки, тарелки, чернильницы, вилки, ложки… Вот из-за ложки-то всё и началось. Где-то в классе пятом, когда в школе изучают историю древнего мира, мы все вдруг заделались «археологами». Найдёшь, бывало, какой-нибудь осколок старой тарелки или кувшинный черепок – и ну его изучать: откуда, сколько пролежал в земле, имеет ли историческую ценность? Для истинного «археолога» всё представляет интерес.

Неисчерпаемым кладезем «археологических артефактов» для меня стал собственный огород. Судя по находкам, когда-то, ещё до нас, там жили довольно зажиточные люди. То из-под земли вынырнет осколок хрустальной старинной вазы с вдавленной на голубовато-матовом боку надписью: «1901 годъ»; то сверкнёт черепок кузнецовского фарфора, извещавшего, что был сделан не где-нибудь, а на заводе «Поставщике Двора Его Императорского Величества»… Впечатляло. Но однажды особенно повезло: из-под лопаты выпорхнула… ложка. На первый взгляд, самая обычная. Поднял, протёр. Заблестела. А вот и он – двуглавый орёл! Значит, старинная, дореволюционная. На вес тяжёлая – кто знает, а вдруг серебряная?!

Показал отцу. Тот повертел в руках, пожал плечами. Может, спрашиваю, в музей отнести?

– Оставь, – махнул рукой отец. – Там посмотрим…

Слово отца – закон. И всё же не терпелось. А потому однажды не выдержал и втихаря отнёс в музей. Наверняка, убеждаю работников, серебряная – вон какая тяжёлая; это мол, в дар любимому музею. Находку у меня приняли, заверив, что обязательно разберутся. Одно беспокоило – чтобы отец не хватился, придётся сгорать от стыда. Повезло, не хватился. А вот с «бесценной» ложкой вышло, что называется, не совсем.

Стоит ли говорить, что, отнеся свой «дар» в музей, я стал там частым гостем? Очень уж хотелось, чтобы среди именитых экспонатов появилась и моя ложка, рядом с которой была бы скромная надпись о мальчике Вите из первой школы, подарившем музею «бесценный» экспонат. И взрослому такое было бы приятно, не то что школяру. Одним словом, ходил, ждал и надеялся. Не дождался. То ли орёл с двумя головами кому-то не понравился, то ли вместо серебра оказалась медь, но моя ложка, хотелось бы верить, навеки исчезла в бездонном чреве музейных запасников.

Но нет худа без добра. За то время, пока я посещал местный музей в надежде увидеть заветную ложечку, мне почти до мельчайших подробностей стали известны биографические данные «матроса-силача Бабушкина», о котором каждый раз рассказывал очередной экскурсии тов. Бяков. Он так меня этим заразил, что пришлось в школьной библиотеке взять книгу Новикова-Прибоя «Цусима» и начать изучать названия броненосцев и крейсеров (кстати, не только русских, но и японских); а Порт-Артур (китайский Люйшунь) я мог без труда найти на любой географической карте мира.

И всё бы ничего, если б не один нюанс. Во всей этой истории, связанной с «вятским богатырём», по сути, не было конца. Вернее, конец, конечно, был, но какой-то недосказанный. Этакое «белое пятно» в биографии героя. И эта недосказанность стала со временем для всех его земляков самой большой тайной Василия Бабушкина. Тайна гибели, сотканная из слухов, домыслов, пересудов и откровенных выдумок. Кто-то считал гибель богатыря несчастным случаем; кто-то – убийством с целью грабежа; некоторые не сомневались, что во всём виновата ревность. В музее тоже были немногословны. Если что-то и рассказывали, то как бы мимолётно, вскользь: якобы у кого-то на богатыря имелся «зуб»; сговорились, отправили наёмного убийцу, и как результат – смерть человека. Что произошло на самом деле – не знал никто.

Прошло время, но интерес к известному земляку с годами только возрос. И по мере этого стали появляться кое-какие подробности. С удивлением как-то узнал, что убийца Василия Бабушкина, оказывается, был задержан. Мало того, его осудили, а срок он отбывал в знаменитой Вятской тюрьме, где, как поговаривали, и умер. И тогда стало ясно: чтобы окончательно разобраться и скинуть завесу таинственности во всей этой истории, следует искать документы, собранные в едином судебно-следственном деле. Оно, это дело, и есть ключ к разгадке тайны сроком почти в век…

Дробный перестук вагонных колёс становился всё тише и тише. И когда мне почудилось, что в голову пришла очередная хорошая мысль, стало как-то невесомо и тепло. Морфей победил…

* * *

Государственный архив Кировской области (так называемый ГАКО) поразил внешней неприступностью и величием. Этакая Бастилия вятского розлива. И, наверное, это правильно: если уж где хранить бесценные архивные документы – так именно в подобном «бастионе».

Внутри, как и положено, своего рода пропускник с охранником – всё по уму. Тихо, чинно, почти торжественно; невидимая и едва слышимая рабочая суета. Но это только на первый взгляд. На самом деле здесь всё крутится-вертится и работает как часы. И каждый сотрудник – некий винтик-шестерёнка в этом отлаженном невидимом механизме.

Для начала – регистрация. Потом – заполнение анкеты (кто, откуда и зачем, собственно, сюда явился), знакомство с правилами читального зала. А вот и первое препятствие – некий подвох, который едва всё не испортил: неожиданно сообщили, что сотрудники, занимающиеся интересующей меня тематикой, сегодня отсутствуют (работают в филиале) и будут в этих стенах разве что завтра. Или… послезавтра.

Открою секрет: в таких ситуациях следует найти нужного человека; и не просто какого-нибудь клерка – а увлечённого Историей и её тайнами. И я его нашёл. Моим негласным помощником неожиданно оказалась Елена Игоревна Пакина, заместитель директора архива по основной деятельности.

– Я видела это дело, – успокоила она меня. – Интересная история, до жути трагичная, в которой до сих пор остаются кое-какие вопросы. А фонд – вот он. И опись, и дело… – И она подала заветную «формулу» архивного поиска, по которой здесь можно отыскать множество тайн со времён царя-Гороха.

– Спасибо, – кивнул я, уже летя в читальный зал.

Неужели сейчас мне вынесут то, ради чего, собственно, примчался сюда за сотни вёрст? Не верится…

Не зря волновался. Да и вообще, рано радовался. Будто чувствовал…

– В пятницу устроит, через два дня? – огорошила молоденькая сотрудница читального зала.

– Как… в пятницу?! – опешил я. – А сегодня никак нельзя?

– Понимаете, такие правила. Пока закажем, пока найдут… пока поднимут из хранилища… Для всего этого необходимо время.

Иллюзии рушились буквально на глазах. Ещё немного – и всем моим планам конец…

– Мне бы сегодня полистать и уехать? Неужели ничего нельзя сделать?

– Ну, разве оформить… срочную заявку, – подсказывает, подав мне спасительную «соломинку», девушка. – Потребуется, правда, разрешение за подписью заместителя директора архива…

И вот я вновь в кабинете Елены Игоревны, которая уже не скрывает своего желания помочь. Подпись готова. Кажется, все «подвохи» и «шероховатости» позади. Заявка отнесена в читальный зал, осталось только ждать.

Ну что ж, ищущий да обрящет…

Они, эти выписки, телеграммы, протоколы и прочие материалы искомого судебно-следственного дела, действительно, оказались пожелтевшими и слегка выцветшими от времени. Все сто двадцать семь листков, один к одному. И теперь важно разобраться, вникнуть, прочувствовать эпоху и, перебирая слежавшиеся листочки, мысленно попробовать представить картину трагедии и последовавших за ней событий.

Когда-то, ещё в бытность свою школьником, я запомнил, как Павел Петрович Бяков на вопрос, кто же всё-таки убил матроса Василия Бабушкина, вздохнув, ответил примерно следующее:

– Его убил наёмный убийца. Вы юные – значит, счастливые: у вас вся жизнь впереди. Вот подрастёте и, кто знает, возможно, докопаетесь до истины…

Тема для размышлений, растянувшаяся на годы. Если честно, перед тем как перевернуть первый лист «Дела», я ничуть не сомневался в простом сюжете трагической истории, связанной с гибелью атлета. Он стар как мир: атлета убили конкуренты. И примеров тому предостаточно.

Взять того же Ивана Максимовича Поддубного. Вот уж у кого недругов было – хоть отбавляй! В 1910-м, будучи на двухнедельных гастролях в Ницце, борец едва не погиб. Вернее, чуть не был убит. Один из участников турнира, старый соперник русского борца француз Рауль ле Буше, подослал к Поддубному наёмных убийц. По счастливой случайности, всё обошлось: вовремя выхваченный наган и подоспевшие полицейские спугнули негодяев. Те убежали, правда, недалеко – до заказчика. И стали требовать обещанные деньги. Но получили решительный отказ. Кончилось тем, что злодеи забили коварного заказчика-француза насмерть резиновыми дубинками.

Мир, где правят деньги, суров. Оправдаются ли мои предварительные умозаключения?

Итак, начнём созерцать и размышлять…

II

Величайший враг спрячется там, где вы меньше всего будете его искать.

Юлий Цезарь

…Ранним утром 17 октября 1924 года в отделение волостной милиции села Вятские Поляны явился некто Бабушкин Алексей Федорович, житель деревни Заструги, с заявлением.

Из материалов уголовного дела:

«Протокол заявления[154]:

1924 года октября 17 дня в селе Вятские Поляны начальник милиции Вятско-Полянской волости Кряжев на основании ст. ст. 91 и 92 у. п. к. составил настоящий протокол о нижеследующем: сего числа в 7 часов утра в канцелярскую комнату милиции явился гражданин деревни Заструг Вятско-Полянской волости Бабушкин Алексей Федорович, грамотный, беспартийный, женат, крестьянин, под судом и следствием не был, и заявил:

Мой родной брат, Бабушкин Василий Фёдорович, он же Поддубный, как силач по тяжёлой атлетике гастролировал по разным городам Р. С. Ф. С. Р. и 14 октября с/г возвратился на родину в родные Заструги, и с ним ещё приехал гражданин, неизвестно откудова происходит по имени Леонид, отчества и фамилии не знаю, приметы его следующие: среднего роста, телосложения, лицо продолговатое, стрижен, усов и бороды нет, молодой, приблизительно 18 лет, по происхождению русский, одет в брезентовый плащ… в сапогах, чёрной фуражке, который был у моего брата в качестве служащего. Вчера вечером 16 октября брат мой Бабушкин-Поддубный пришёл ко мне… со своим помощником «Леонидом» и, облокотившись на стол, заснул, пришёл он в пьяном виде, но накануне был трезвый. Утром часа приблизительно в 4 Бабушкин-Поддубный проснулся, и его помощник «Леонид» увел его в свой дом. Утром часов в 5 сноха Бабушкина Матрёна Григорьевна пришла ко мне и сказала, что Поддубный убит и его жена, Екатерина Петровна, которая ещё жива. И она, сноха Бабушкина Матрёна, сообщила: что убил его помощник Леонид из револьвера, забрав все деньги и документы, и скрылся неизвестно куда. Жену Поддубного отправили в больницу, но не знай будет ли жива или нет, т. к. рана нанесена в области головы. Поддубный также убит в голову. Когда я был в квартире Поддубного, то его помощника не было. Больше показать ничего не имею. Показания записаны правильно, в чём и расписуюсь.

Алексей Бабушкин

Начволмилиции Кряжев [подпись]»14.

Бабушкин вернулся в родную деревню Заструги аккурат на Покров. Покровские гулянья в деревне особые. Хлопотное лето и тяжёлая осень позади, с полевыми покончено. Но ещё одно всегда радовало на Покров вятского крестьянина – первые серьёзные заморозки, первый снег, первое дыхание зимушки-зимы. Отсюда и веселье для сердца. Потому и праздник.

Как всегда, явился не один. Вместе с гигантом шагал какой-то малец – ещё безусый и, как заметили местные, даже несколько робкий. «Леонид, – представил мальчонку землякам Бабушкин. – Помощник мой…»

Так в Застругах появился «Леонид»…

«Дядя Вася часто приезжал с гастролей не один, а с очередным помощником, – делится со мной Лидия Арсентьевна Решетникова. – Всё разных привозил. Такого, чтоб всё с одним приезжал, не было. И этого, который убийца, в деревне первый раз видели. Раньше дядя Вася его не привозил. Втёрся, видать, в доверие. Дядька доверчивый был, добрый…»

«Ассистент» помогал и здесь, когда Бабушкин решил устроить для земляков праздничное представление. Те же цепи, гири, «тёщины браслеты»… Перед своими, да ещё ради большого праздника – можно и задарма. Даже нужно. Ведь если прикинуть, любой деревенский в той или иной степени родства. А уж о братьях, сёстрах, кумовьях и говорить не приходится: считать – не перечесть…

Была и другая, так сказать, сторона медали: каждый из них норовит то в обнимку, то «на брудершафт», то «по маленькой». А вот с этим, знал, следует всегда быть осторожным. Бывает, кумышка[155] так в голову ударит, мало не покажется. Да и не любитель он этого – на то и богатырь! Загуляешь – про все дела забудешь; Василий головы не теряет: покупает хорошую лошадь, для хозяйства – первое дело.

В разгар праздника все расслабились. То один гость зайдёт, то другой. Каждого положено уважить, в кого ни ткни – родня… Кругом знакомые с детства лица. Гуляй, славяне!..

* * *

Роман Кряжев – молодой (всего 32 года от роду) начальник волостной милиции. Волость – не губернский город, где очередным убийством никого не удивишь. Для небольшого села подобное – событие поистине вселенского масштаба. Потоп, извержение вулкана!

Мечта любого начальника милиции – чтоб о его подведомственной территории все забыли. И преступники, и, понятное дело, те, которые наверху: его начальники. Тишина – это порядок. А отсутствие преступлений означает для начальника любого ранга лишь одно: хорошо налаженная профилактическая работа с населением. Спросите кем? Само собой – начальником этой самой милиции. Аксиома.

Поэтому, когда происходит убийство, все потуги начальника в форме сделаться «невидимым» летят коту под хвост. Насильственную смерть человека не умолчишь и, конечно же, не скроешь. Спасение одно – как можно быстрее раскрыть преступление и найти виновного. Желательно – по горячим следам. И уж совсем не повезёт, если произойдёт громкое убийство — важного чиновника, например, или известного человека.

Кряжеву не повезло «совсем». Тяжкое убийство одного человека и покушение на убийство другого. Не ровен час, это убийство станет двойным: редко кто выкарабкивается после выстрела в голову. И если бы только это. Борца Бабушкина знал в округе и стар и млад – почитай вся губерния. Уже сегодня о громком убийстве заговорят в Вятке. Будут дышать в затылок день и ночь: найди убийцу!

С этим как раз сложности – убийца «залётный». Что осложняет дело в разы. Будь он из той же деревни или хотя б из соседней, тогда и голова бы не болела: день-два – и готов, отбегался. «Залётный» же всегда загадка. Этакий таинственный попрыгунчик: куда запрыгнет и где спрыгнет – знает лишь он сам. Таких следует брать исключительно по горячим следам. Только где искать эти следы?

Протокол заявления, написанный красивым, ровным почерком Кряжева, пестрит уточнениями. Дока, тёртый калач. Записывая рассказ брата погибшего, он уже тем самым проводит допрос. Умный, цепкий. Каждая деталька и уточнение аккуратно дополняют пробелы. Вот и промелькнуло имечко подозреваемого – «Леонид».

Настоящее имя, вертится в голове Кряжева, или – так, кличка, погоняло? Ни фамилии, ни отчества, ни откуда прибыл… Лишь слабые зацепки – брезентовый плащ, чёрная фуражка, лет восемнадцати, почти пацан… Откуда известно, что стрелял именно он? Ну да, показала раненая жена. А если бы скончалась? Вот тогда – ищи ветра в поле. Орудие убийства? Револьвер. И револьвер ли? Может, маузер или какой-нибудь «бульдог»; хотя откуда в деревне взяться «бульдогу»? Да и револьверу – откуда? Каков мотив преступления? Вроде, понятно: раз забрал все деньги и документы – значит, с целью ограбления. Вот так, не гляди, что юнец и среднего росточка. Матёрый бандит! Не каждый решится порешить двоих, чтоб потом ещё и ограбить. Леонид… Как там у греков-то? Подобен льву… Леонид, значит…

Без осмотра места преступления никак, можно только гадать и ломать голову. И ещё. Не забыть связаться с транспортным отделением ОГПУ на станции: как там дела у оперативной группы? Пусть шерстят этот поезд как следует! Люди видели, там он должен быть, там…

– Буду к вечеру, – бросил дежурному. – Едем в Заструги. Начальство спросит – скажи, выехал, мол, на место преступления…

* * *

Бурлившая ещё накануне лихими гармонными переборами и бабьими взвизгами деревня притихла. Теперь то тут, то там слышатся чьи-то всхлипывания. Такое в Застругах впервые. Нет, умирать-то люди умирали всегда, но чтоб вот так… из пистолета? Детей попрятали по домам, от греха подальше. Ещё с утра кто-то из деревенских засомневался:

– Где он, убивец-то? Может, мотри, здеся где шлятся…

Молнией пробежала молва: не следует много болтать, того гляди, вернётся изверг, поубивает…

В дом, где застрелили «Василья», никого не пускают. Ждут приезда людей из милиции. Вскоре у ворот появляется брат убиенного, Алексей; рядом замелькали милицейские будёновки. Даже сам районный председатель, тов. Тюрин, и тот здесь.

Что-то выяснят? Деревня смолкла в томительном, тревожном ожидании…

Жительница деревни Заструги Валентина Осиповна Ошмарина:

«Свекровь моя много чего рассказывала… Давно как-то в газетке писали, будто убийца стрельнул Бабушкину в грудь, якобы три выстрела сделал, поэтому и убил. Неправда, не так всё было! Застрелил силача мальчик – подкупленный наёмник, работавший у Бабушкина. Из пистолета-нагана. Он, убийца-то, как вошёл в дом, так сразу и выстрелил в Василья-то. Первая пуля, действительно, попала в грудь, вторая – вошла в глазницу. Оттого тот сразу и помер. Слышала, в глаз попал! Вроде, в левый. Сразу наповал. Третьей пулей убийца пытался расправиться с Екатериной, но та отделалась лишь лёгким ранением…»

Из материалов уголовного дела:

«Протокол осмотра трупа:

1924 года октября 17 дня в деревне Застругах начальник милиции Вятско-Полянской волости Кряжев в присутствии райпредсовета Сосновского района Тюрина Ивана Михайловича и члена сельсовета деревни Заструг Кривоносова Петра Константиновича и понятого Бабушкина Алексея Федоровича на основании ст. ст. 101, 192 и 194 у. п. к. производил осмотр трупа гражданина деревни Заструг Вятско-Полянской волости Бабушкина Василия Фёдоровича, имеет от роду 49 лет, при чём оказалось: труп покойного Бабушкина Василия Фёдоровича находится в комнате его собственного дома, в полулежачем виде, на правом боку, на диване, голова склонилась на правое плечо, левая рука вдоль туловища, правая в полусогнутом виде, глаза закрытые, ушные раковины чисты, ноги вытянуты, прикасаются к полу, одежда: ночная рубашка, в кальсонах в изорванном виде, на ногах чёрные бумажные носки – поношенные; на лице пониже нижней губы в левую сторону имеется небольшая круглая рана, которая проходит через нижнюю десну в область рта, под язык; на носу с левой стороны вторая рана продолговатой формы, идущая насквозь в левую ноздрю и дальше, выходных отверстий не имеется. В комнате лужа запекшейся крови от раны её жильца, орудий преступления на месте никаких не оказалось…

Начволмилиции Кряжев [подпись]

Предрайсельсовета [подпись]

Понятой А. Бабушкин.15

Итак, два слепых в голову – вернее, в лицо. В левую ноздрю и пониже нижней губы, тоже слева, с уходом пули в рот. Без выходных отверстий – смерть мгновенная. Первый выстрел наверняка был сделал именно по центру, и уже второй, под нижнюю губу, – как бы в след, когда жертва стала валиться. Правша, отметил про себя Кряжев…

Теперь разобраться с орудием убийства… Если ствол не найдётся, это усложнит ситуацию ещё больше. Выходит, убийца ушёл вместе с «пушкой». Не ровен час, этот револьвер где-нибудь ещё о себе напомнит. Не хотелось бы…

Из материалов уголовного дела:

«Протокол обыска:

1924 года октября 17 дня в деревне Застругах начальник милиции Вятско-Полянской волости Кряжев в присутствии предрайсельсовета села Сосновка Тюрина Ивана Михайловича и понятого деревни Заструг Бабушкина Алексея Федоровича сего числа производили в доме покойного Бабушкина Василия Фёдоровича обыск с целью обнаружения [непонятно]… а также и документов о личности преступника под именем «Леонид», причём во время производства обыска в корзине, которая была привезена покойным Бабушкиным, обнаружено: 1) билет Московско-Казанской железной дороги за № 876689 от ст. Свияжск до ст. В-Поляны. 2) письмо от 5 октября 1924 года за подписью «Леонида Орлова». 3) квитанция от 7 октября с/г за № 132 Алатырского уездного отдела Наробраза. 4) записка следующего содержания: «г. Свияжск завклубом Байкулову» и 5) записка по адресу Бабушкина от 5/X-24 года, которая изъята для приобщения к делу…

Начволмилиции Кряжев [подпись]

Предрайсельсовета [подпись]

Член совета П. Кривоносов

Понятой А. Бабушкин»16.

«…Поддубный, как приехал, стал всех угощать, – рассказывает Валентина Маркеловна Шутова. – Крепко тогда погуляли, праздник ведь, Покров. Отец мой пьяненький был, а дедушка – нет, трезвый. Все разошлись уже поздно вечером. И вдруг под утро к нам, то есть к дедушке, приползает тётя Катя – жена Поддубного. «Открывайте, – кричит, – нас убили!» Сама вся в крови. А дедушкин дом был на одном позьме с ними, и проходик имелся – калитка такая с дверцей, вот она там и прошла. Все всполошились, побежали будить соседей. Потом уже, когда народ собрался, вошли в дом. А дядя Вася там убитый. Тут же сообщили в милицию, а тётю Катю перевязали да в больницу отправили. Страшно было…»

Из материалов уголовного дела:

«Протокол опроса свидетеля:

1924 года октября 17 дня в деревне Застругах, начальник милиции Вятско-Полянской волости Кряжев допрашивал нижепоименованную в качестве свидетеля по делу убийства гражданина Бабушкина Василия Фёдоровича, об ответственности за ложные показания по 177 и 179 ст. ст. уг. код. предупреждена:

Бабушкина Матрёна Григорьевна, 22 лет, неграмотная, беспартийная, замужняя, крестьянка, под судом и следствием не была, проживает: из деревни Заструг, Вятско-Полянской волости, Малмыжского уезда, Вятской губернии.

По делу пояснила: сегодня, 17 октября, ещё было темно, послышался стук в окно, я подошла к окну, и на улице стояла жена Бабушкина Василия по имени Екатерина Петровна, которая попросила отворить окно. Я на ея просьбу отворила и попросила её «лезь хоть в окно», но она сказала, что я не могу и попросила ввести её в дом, в силу чего я выскочила из окна и привела её в дом, она была в крови. Когда я привела в дом, она сказала, что моего мужа Васю убили, а меня ранили, и просила собрать народ. В убийстве она указывала на того человека, который приехал с ея мужем, и указывала, что он стрелял из револьвера. Когда собрался народ, её отправили в больницу. Гражданина, который совершил убийство, зовут «Леонид». Так его называл сам покойный Бабушкин, откуда он происходит, я не знаю. Больше показать ничего не могу. Показание записано правильно…

Подпись»17.

Кто ты, Леонид Орлов? Кряжев усиленно думал. Он никак не мог уяснить мотива этого тяжкого преступления. Было бы понятно, если бы действовали как минимум двое, какие-нибудь отпетые головорезы. Но чтоб мальчишка? Что-то во всей этой истории явно не клеилось…

Антонина Михайловна Бабушкина, жительница Заструг:

«Моей матери в ту пору шёл десятый год. Но она хорошо помнила, как по деревне прошёл слух: «кавалера» убили! Прибежав к дому убитого, сильно испугалась. Она на всю жизнь сохранила в памяти ужасную картину: мёртвый богатырь, подперев щёку, сидит за столом, а в одной из глазниц зияет ужасная рана. Кругом кровищи!..»

А за убийцей по следу уже идут чекисты. В 4 часа 11 минут в сторону Казани от станции Сосновка отошёл поезд. Вскоре после этого к дежурному по разъезду обратился сотрудник Сосновского ОГПУ, сообщив тому об убийстве в Застругах. Дежурный описал приметы подозрительного парня; потом по просьбе чекиста связался по телеграфу с сотрудниками ОГПУ в Казани, указав приметы преступника.

Ещё до прибытия поезда в Вятские Поляны о случившемся в деревне близ Сосновки стало известно и здесь. Старенький паровоз, простояв короткое время на станции, вдруг гулко ухнув, стал медленно набирать обороты. Вагоны, застучав буферами, как бы нехотя потянулись вслед. За минуту до этого в один из них вошёл крепко сложенный, почти неприметный человек. Быстро показав служебное удостоверение проводнику, он мгновенно исчез в железном нутре пассажирского вагона.

Погоня началась…

* * *

ТЕЛЕГРАММА

17/X 11 час 33 мин.

Ст. Юдино

ДС Сосновка

«Убийца Поддубного задержан. Находится в Казани.

ОСНООГТОГПУ.

Ст. агент ст. В-Поляны Банах»18.

ТЕЛЕГРАММА № 140

17/X-24 года 17 час 20 мин

Ст. Вятские Поляны

ОСНООГТОГПУ

«Шлите конвоем Поляны убийцу Поддубного.

Начмилиции Кряжев»19.

В полдень следующего дня Кряжев уже в больнице. Первым делом справился о здоровье Бабушкиной Екатерины Петровны, вдовы убитого. Жива – и то хорошо. Явился не с пустыми руками – с хорошей новостью: предполагаемого убийцу задержали.

Но всё это можно было сделать и по телефону. В сельскую больницу он явился не для того: в этот день в местном морге производилось вскрытие тела Василия Бабушкина. Цель: проведение судебно-медицинской экспертизы. В таких случаях без начальника волостной милиции не обойтись.

А накануне в Малмыж улетел рапорт следующего содержания:

«17/X 1924 года Начальнику усовмилиции

РАПОРТ

Доношу, что в ночь с 16 на 17 октября с/г в деревне Застругах Вятско-Полянской волости совершено убийство с целью грабежа. Убит гр-н с той деревни Бабушкин Василий Фёдорович, он же Поддубный /борец-тяжеловес/ и ранена его жена Екатерина Петровна. Убийство совершил его помощник по имени «Леонид», фамилия и отчество, а также место приписки не известно, и скрылся на поезде, но был задержан в Юдине. В настоящее время находится в Казани в домзаке, куда телеграфировано о высылке в Поляны убийцы. Дознание ведётся.

Начмилиции [подпись]»20.

В протоколе судебно-медицинского вскрытия для Кряжева особо важны два момента. Во-первых, заключение о причине смерти, зафиксированное в документе как «Мнение врача»: «Смерть последовала от паралича мозга вследствие огнестрельного ранения… Рана причинена из револьвера, относится к разряду тяжких, смертельных. Врач Новикова».

А во-вторых, при вскрытии обнаружено:

«Два входных отверстия. Одно – на крыле носа у кончика его слева, круглой формы в 1 см, с чёрными обожжёнными краями; второе такой же величины и формы, ниже нижней губы слева на 2 см. На шее сзади справа на 1 палец от остистого отростка седьмого шейного позвонка под кожей прощупывается твёрдое тело. Среди сгустков крови найдена револьверная пуля…»[156]

Пуля! В смерти Бабушкина Кряжев ничуть не сомневался. Для начальника милиции вскрытие тела представляло интерес совсем по другой причине: процедура должна была предоставить важнейшую улику. Ему была необходима пуля — «вещдок», способный свалить даже самого изворотливого убийцу…

С поимкой подозреваемого многое менялось. Задержание по горячим следам – всегда удача. Большая, грандиозная, редкая. Это некий громкий вздох для преследователя и болезненный стон для беглеца; победный лай гончей и предсмертный хрип жертвы. С задержанием многое упрощается – главное, прекращается бешеная гонка; теперь начинается кропотливая работа дознания и следствия.

В этот раз отличился агент транспортного отделения ОГПУ ст. Вятские Поляны некто Банах. За давностью лет история не сохранила для нас ни его имени, ни отчества, ни даже сколько ему было лет. Но как опытного сыскаря в Вятских Полянах его запомнят навсегда: старший агент ОГПУ Банах «взял» убийцу Василия Бабушкина. И не только. Банах его (убийцу) «расколол» – тут же, пока, как говорят в сыске, был «тёпленьким». Это и предопределило дальнейшее следствие по делу об убийстве.

Из рапорта старшего агента ТООГПУ

ст. Вятские Поляны Банаха:

«1924 года октября 17 дня УчСАТООГПУ Вятские Поляны Банах составил настоящий протокол о нижеследующем:

С/г в 4 часа с раз. Сосновка по прямому проводу сообщили, что в близлежащей деревне убит борец Поддубный, его жена и ещё неизвестный. Причём указывалось, что убийца должен следовать в п. № 3, одет в плащ и чёрную кепку. При проходе по поезду уже на перегоне Высокая Гора– Юдино мной был замечен подозрительный гр-н, каковой был взят для проверки. При спросе гр-н назвался Орловым – торговцем ст. Вятские Поляны и предъявил документ на имя Орлова Анатолия Никитича, рожд. 1906 г., № 2010, выданный Шибылгинским волисполкомом Цивильского у. При обыске у гр-на Орлова обнаружен револьвер «Наган» № 24038 с 4-мя боевыми патронами и 3-мя пустыми гильзами, выстреленными недавно. Кроме того, при задержании оказалось два ключа от вагонов. Свёрток с серебряными деньгами разного достоинства 35 рублей, в бумажнике кредитными билетами 152 рубля. И разных документов в одном свёртке 53 листа и в другом рваные документы и бумага… перочинный ножик и спички. Документы большей частью на имя Поддубного и состоят из квитанций, расписок и условий. Медных старых монет копеечного достоинства 2 шт., двухкопеечного 1 шт.

Задержанный пояснил, что действительно убил Поддубного и его жену из нагана. Убил в квартире Поддубного.

О вышеизложенном постановил занести в настоящий протокол и передать в ОДТООГПУ в Казань.

Документы 53 листа и рваная бумага находятся в пакете… при сем прилагаемом.

Задержанный [подпись]

САТООГПУ ст. Биссерт

Присутствовавший при задержании и поверке Платонов [подпись]

УчСАТООГПУ В-Поляны Банах [подпись]».21

По сути, рапорт агента Банаха – это описание состава преступления. Утрировано, конечно, но… «птичка в клетке». Теперь об убийце известно всё – или почти всё: кто, какого года рождения, откуда…

И самая большая удача для сыскаря – задержание с поличным. С орудием убийства и награбленным (пусть будет – «взятым с места преступления»). Но и это не всё! Агент добивается, чтобы задержанный дал показания. Признательные. И тот дал! Исчёрканная непонятными карандашными каракулями пожелтевшая бумага с «чистосердечными признаниями» не оставляет надежды что-либо разобрать в этой мешанине, но ясно одно: убийца во всём признался. Прямо при задержании. И что «убил Поддубного и его жену»; и что стрелял из этого самого нагана, найденным при нём и принадлежавшем убитому; пояснил, как было дело…

«Классика жанра», как сказал бы нынешний сыскарь, о котором шла речь в самом начале повествования. Но в моём рассказе, если помните, было ещё одно: не всё, хорошо начавшись, так же и заканчивается…

Василия Бабушкина при большом стечении народа торжественно похоронили на сельском кладбище в Вятских Полянах. Через день после вскрытия…

* * *

Наступил момент, наконец, сбросить маску. Так кто же он, этот таинственный «Леонид»? Теперь можем назвать его подлинное имя.

Из материалов уголовного дела:

«Протокол допроса от 17 октября 1924 года:

1) Фамилия: Орлов

2) Имя отчество: Анатолий Никитич

3) Возраст: 17 лет рожд. 1906 г.

4) Национальность: русский

5) Происхождение: Чувобласти, Цивильского у., Шибылгинской вол., д. Сормы[157]

6) Местожительство: определен. места жительства не имеет

7) Род занятий: без определ. зан.

8) Семейное положение: холост

9) Имущественное положение: неимущий

10) Партийность: беспартийный

11) Образование: 2-й ступени…

12) Политическое убеждение: –

13) …не судим

Показание по существу дела:

У гр-на Поддубного я находился 4 месяца, помогал при его гастролях, ездил с ним. В понедельник 13 октября он поехал домой, Поддубный взял с собой меня… […] …Поддубный вынул наган и сказал, что сейчас со мной расправится. Но наган у него из рук выпал на стол, я его взял в руки и, нажав курок, выстрелил. Потом выстрелил ещё раз. Поддубный сидел против жены. Как я стрелял не помню, был сильно пьян. После убийства я испугался и упал. Пролежав несколько времени, я… встав, увидел, что Поддубный и его жена убиты. Я вижу дело неладно – взял наган, надел плащ и вышел. Деньги мои были в кармане, в плаще. У Поддубного я денег не брал. На столе лежала книга, под книгой пачка неизвестно мне чего, завёрнутая в носовой платок. Что там было я не знал до задержания. Виновным в убийстве Поддубного и его жены себя признаю. Более показать ничего не могу. Показание мне прочитано. В правильности какового подписуюсь.

Орлов [подпись]

УчСАТООГПУ В-Поляны Банах [подпись]»22.

Итак, с кровавым призраком покончено. Персонаж под маской разгадан. «Леонид» – сценический псевдоним; возможно, невинное прозвище. На первый план выходит вполне реальное лицо: Анатолий Никитич Орлов, 1906 года рождения. Человек, задержанный с наганом и патронами к нему, а также документами, принадлежавшими убитому менее суток назад В. Ф. Бабушкину. При нём также нашли деньги, часть из которых – в серебряных монетах. И ещё… три стреляных гильзы в барабане нагана.

Запомним всё это. А если забудем – останется квитанция:

«КВИТАНЦИЯ № 29

1924 года октября 17 дня

ДТООГПУ ст. Казань Московско-Казанской железной дороги принял… отобранные у гражданина Орлова Анатолия Никитича со ст. В-Поляны денег на сумму 187 руб. Сто восемьдесят семь рублей.

Разных вещей (подробная опись):

1) Револьвер «Наган» № 24038, 4 боевых патрона и 3 стреляных гильзы к нему.

2) Два ключа от жел. дор. вагонов, соединенных вместе.

3) Разные документы 53 листа и часть рванья – большинство на имя Поддубного.

4) Старые медные монеты достоинством 1 коп. 2 шт. и достоинством 2 коп. 1 шт.

Цыганов [подпись]»23.

4 ноября 1924 года народным следователем 3-го участка Малмыжского уезда заведено уголовное дело № 149 по обвинению Орлова А. Н. по п. «а» ст. 142 Уголовного кодекса РСФСР 1922 года. Одновременно с этим следователь шлёт в Казань отношение:

Казанскому Центрдомзаключения

«Содержащегося под стражей Орлова Анатолия Никитича с получением сего прошу немедленно препроводить под усиленным конвоем в Малмыжский дом заключения, где и числить его содержание за мной. Об исполнении прошу сообщить мне.

Нарследователь 3 уч. Малмыжского уезда Лалетин[подпись]

Делопроизводитель Злобина [подпись]

6/XI-24 г.»24.

Согласно телеграмме Вятскополянского начальника милиции Кряжева (№ 104 от 17 октября 1924 года), 9 ноября Орлова из Казанского Центрдомзака под конвоем отправляют поездом к месту совершения им преступления – в село Вятские Поляны.

Однако по прибытии на станцию Вятские Поляны произошла какая-то нестыковка, и к поезду не вышел конвой. В итоге Орлова везут дальше, до Сарапула, откуда его вернут только через несколько дней. С 13 по 19 ноября с ним проводятся следственные мероприятия в Вятских Полянах. С 20 ноября 1924 года вплоть до вынесения приговора (июнь 1925 года) Орлов будет находиться в Малмыжском домзаке.

На этом, пожалуй, основные оперативно-розыскные мероприятия для тов. Кряжева и иже с ним, по сути, заканчиваются. Честь им и хвала! Как и старшему агенту ОГПУ Банаху, без которого, кто знает, убийца, возможно, навсегда бы остался таинственно-неуловимым «Леонидом»…

* * *

Ещё до появления в Вятских Полянах подозреваемого в убийстве там работает малмыжский следователь. И первым делом он вместе с местным судмедэкспертом проводит осмотр потерпевшей в результате неудачного покушения.

Из материалов уголовного дела:

«Протокол осмотра:

1924 года ноября 6 дня нарследователь 3 уч. Малмыжского уезда в порядке ст. ст. 189 и 192 УПК совместно с врачом Вятско-Полянской больницы произвели осмотр телесного повреждения гр. Бабушкиной Екатерины Петровны, при чём оказалось следующее:

У Бабушкиной входное отверстие имеется на левой щеке ниже средины скуловой кости на 2 пальца, круглой формы, около ¾ сан. в диаметре. На лице крапинки от пороха, вокруг и ниже раны припухлость. Выходное отверстие на затылке, под затылочным бугром на три пальца ниже. Выходное отверстие имеет щелевидную форму, к настоящему времени уже закрывающееся. Ослабление слуха с левой стороны. На левой руке на ладони в области мякоти мизинца спереди и сзади имеется по круглому рубцу розового цвета. Левое предплечье опухло.

Нарследователь [подпись]

Врач [подпись]

Понятые [подписи]»25.

Данная процедура очень важна. Убийство человека – это одно; а вот двух и более – совсем другое. Для суда важно всё. Выстрелить можно и в запале, не справившись с нервами; зато наличие нескольких трупов, как правило, редко подтверждает аффект – хотя бы потому, что первый же выстрел быстро отрезвляет. Значит, и наказание последует соответственно содеянному. Даже если жертва осталась жива, необходимо определить степень вреда, нанесённого человеку. И это тоже немаловажный аргумент, свидетельствующий порой о многом. Если, скажем, пуля прошла по касательной где-то в руке-ноге, можно предполагать, что злоумышленник целенаправленно промазал (и убийца об этом обязательно заявит на суде: хотел, мол, просто припугнуть, но слегка промахнулся); а вот если стрелял в голову, да ещё и попал – тогда вырисовывается совсем другая картина: хладнокровно убивал, но не вышло. И суд просто обязан это учесть!

Орлов стрелял Бабушкиной в голову. Нажимая на курок, он убивал. Хладнокровно, с поистине циничной жестокостью. Если не сказать больше – с ненавистью. Стрелял прямо в лицо, в упор (и пороховые крапинки вокруг раны подтверждали это), не оставив женщине и шанса на выживание. Он даже не стал дублировать выстрел, как это сделал с «Поддубным». И без того было ясно – убил, что называется, наповал.

И всё же убийца промахнулся. В медицине такое называется казуистикой (от лат. casus – случай). В данном контексте казус – не совсем обычный, представляющий научный и практический интерес случай ввиду его редкости и необычности. По сути, это некая нелепость со счастливым концом. Такое в медицинской практике бывает: гвоздь в голове, нож в сердце или пуля навылет через черепную коробку – всё это ещё не означает мгновенную смерть. Иногда способна убить и заноза под ногтем, а пуля – лишь испугать. Таких обычно всю оставшуюся жизнь называют «везунчиками».

Екатерина Петровна Бабушкина оказалась из этой редкой когорты людей. Револьверная пуля, искромсав лицевой череп, вышла через шею, пройдя в считанных миллиметрах от ствола мозга. Как результат – «ослабление слуха с левой стороны». Это и есть медицинская казуистика. А если проще – повезло…

Тем временем 14 ноября в Вятских Полянах Орлова в камере допрашивает следователь. Это был первый допрос, закончившийся после признания в убийстве постановлением о привлечении того к уголовной ответственности в качестве обвиняемого.

Из материалов уголовного дела:

«ПРОТОКОЛ

1924 года ноября 14 дня Народный следователь 3 уч. Малмыжского уезда допрашивал в камере в В-Полянах нижепоименнованного в качестве обвиняемого с соблюдением ст. ст. 135–139 У. П. К. и допрашиваемый показал:

Орлов Анатолий Никитич, 15 лет, из крестьян Чувашской автономной области, Цивильского уезда, Шибылгинской вол., дер. Дальний Сормо, беспартийный, образование низшее, родных «дома не имею», чуваш, не судился.

В ночь на 17 октября с/г в дер. Заструги Вятско-Полянской вол. гр. Бабушкина Василия Фёдоровича (Поддубного) в его доме убил действительно я двумя выстрелами из револьвера и сделал один выстрел в его жену. Последняя убита или осталась жива, я не знаю. Убив Бабушкина, я взял его документы, револьвер, из которого производил выстрелы, и деньги, которые находились у меня на хранении, сел на поезд на разъезде Сосновка и направился по направлению в Казань. По пути был задержан. Я имел ввиду в Казани заявить милиции о содеянном. Убил Бабушкина и выстрелил в его жену по какой причине сказать не могу. С Бабушкиным я гастролировал около 4 месяцев по разным деревням. Был я с ним в городах Казани, Алатыре, Свияжске и Цивильске. В последнем я и познакомился с ним. До знакомства с Бабушкиным я был без определённых занятий и места жительства. Отца и матери я не знаю. Родных никого не имею. Из деревни я ушёл годов 8. Родился в 1909 году в дер. Дальний Сормо, Шибылгинской вол. Никого из граждан этой деревни я не знаю, и меня также никто не знает. Удостоверение личности № 2010 принадлежит мне. В заговоре в убийстве Бабушкина со мной никто не был. О том, сколько времени я был вместе с ним и где именно, подтвердить никто не может. Больше показать ничего не могу. Протокол прочитан в чём и расписался. Орлов Анатолий.

Нарследователь [подпись]»26.

Если сравнить этот допрос с первым, проведённый агентом Банахом при задержании, поражают кое-какие, мягко говоря, нестыковки. Во-первых, возраст обвиняемого. За каких-то полмесяца он «помолодел» аж на три года (и в этот раз, надо думать, его никто не «спаивал»). В удостоверении личности № 2010, изъятом у Орлова, дата рождения – 1906-й; следователю же он заявил, что с 1909-го. С чего бы?

Во-вторых, про изъятые у него денежные средства в этот раз обвиняемый говорит не как о своих личных (именно так он заявил во время обыска при задержании), а «которые находились у меня на хранении». Выходит, деньги всё-таки принадлежали убитому Бабушкину?

В-третьих, обвиняемому уже хорошо известно, что супруга Бабушкина жива. (И у кого это хватило ума рассказать про жену?) Такая информация давала возможность убийце в показаниях маневрировать.

И в-четвёртых, убийца, оказывается, ехал с места преступления в Казань, чтобы… заявить о произошедшем в милицию. Молодец, вполне сознательный гражданин Страны Советов. Только почему-то задержали его за Казанью.

Какой из всего этого можно сделать вывод? Очень даже однозначный: несмотря на молодой возраст (скажем так – от 15 до 17 лет) преступник не так прост, как можно было подумать при первом знакомстве с его анкетными данными. Расхождения же в показаниях не оставляют сомнений в его изворотливости. И это тоже отметим.

На эти «нестыковки» обратил внимание и нарследователь, отправивший в адрес Областного Суда Чувашской Республики отношение (№ 1114 от 6 ноября 1924 г.) об установлении происхождения, года рождения, рода занятий и прежней судимости гр. Орлова, проживавшего до совершения преступления на ст. Канаш. В итоге, в деле появляется некая «выпись» (исх. № 686 от мая 1925 г.) из книги Шихазановского ЗАГСа Цивильского уезда А. Ч. С. С. Р. Согласно ей, Орлов Анатолий Никитич родился 17 ноября 1907 года; его родители: отец – Орлов Никита Сазонович, мать – Орлова Мария Ивановна; род их занятий – крестьянство и кровельно-малярное ремесло. В их собственности два дома.

А теперь познакомимся с Орловым поближе, как бы изнутри. Нам такое знакомство тоже пригодится.

Из материалов уголовного дела:

«Протокол допроса свидетелей:

1925 г. февраля 14 дня на ст. Канаш ст. следователь Облсуда, в порядке 163–168 ст. У. П. К., допрашивал нижепоименованных в качестве свидетелей, согласно отдельного требования нарследования 3 уч. Малмыжского уезда от 6 ноября 1924 г. за № 1114, и они показали:

Александр Николаевич Юдин, 29 лет, заведующий канашским столом угрозыска, где и живу. Орлова Анатолия Никитича я знаю со времени на службе на ст. Канаш, т. е. с мая месяца 1924 г. Родители его занимаются торговлей при станции, а он работал по малярному и кровельному делу. Ни в чём предосудительном замечен по моей службе не был, и не значится в угрозыске судившимся. Относительно его знакомства с Поддубным ничего не знаю и по делу убийства его мне ничего не известно. Более показать ничего не имею.

Ст. следователь Зубков [подпись].

Никита Сазонович Орлов, 52 лет, гр-н дер. Дальние Сормы, Шибылгинской вол, Цивильского уезда, я живу на ст. Канаш, где занимаюсь малярной и кровельной работой и торговлей своими изделиями, грамотный, не судился, женат, детей 7 человек в возрасте от 1½ до 19 л., беспартийный. Анатолий Орлов мой родной сын. Где он рожден не помню, но время рождения его знаю – февраль месяц 1906 или 1907 года. […]

…Из Свияжска, как выяснилось позже, они выехали на родину к Поддубному в Вятские Поляны. О намерении ехать туда Анатолий говорил мне, когда был дома, но я категорически запретил ему. После от приезжавшего зачем-то в Канаш какого-то гр-на, имени и фамилии его не знаю, я случайно узнал, что Анатолий убил Поддубного. Оружия при нём я никогда не видел…

Проч. Орлов [подпись]

Ст. следователь Зубков [подпись]»27.

Итак, вырисовывается нечто интересное. Оказывается, обвиняемый не такой уж «безродный» – имеет отца и мать, братьев и сестёр. Мало того, выясняется, что никакой он не беспризорник, ушедший из дома с незапамятных времён, как в этом уверял следователя. Орлов проживал там же, где и его родители, в Канаше; да и занимался тем же, чем отец – кровельно-малярным делом. Судя по показаниям отца, с сыном он общался, и тот никаким изгоем вовсе не был. И ещё: на момент совершения преступления Орлову… 16 лет.

* * *

Где-то в начале зимы из местной больницы выписали Екатерину Петровну Бабушкину, вдову убитого Василия Фёдоровича. Жаловалась на общую слабость, головные боли, ослабление слуха с левой стороны. Можно только догадываться, как тяжело этой женщине было возвращаться в дом, где не так давно произошла поистине чудовищная трагедия.

Может, сама или по чьей-то подсказке, на имя судебного следователя, в ведении которого находилось дело «об убийстве с корыстной целью», написала заявление:

«В. Поляны

Судебному следователю

Гр-ки деревни Заструги

В. Полянской волости

Бабушкиной Екатерины Петровны

ЗАЯВЛЕНИЕ

Покорнейше прошу судебного следователя возвратить мне деньги, отобранные у убийцы, у какова нашлись. Деньги были моего покойного мужа Василья Федоровича Бабушкина (Поддубнова), так как моё здоровье очень слабое, едва хожу, работать нельзя, не позволяет моя рана. Даже одеться сама не могу без посторонней помощи, и на мои нужды негде взять. Покорнейше прошу возвратить, сколько нашлось у убийцы. Результат прошу сообщить через Сосновский райсельсовет. К сему подписуюсь.

Екатерина Петровна Бабушкина.

1924 года 10 декабря»28.

Впереди эту женщину ждала безрадостная участь…

Из рассказа Антонины Михайловны Бабушкиной:

«Василия хоронили всей деревней. Жена его вскоре оклемалась, но, насколько знаю, вторично замуж уже не выходила. Так и осталась бездетной. А потом началось уж совсем непонятное: вдову «раскулачили», отобрав у неё большой дом, в котором устроили начальную школу, где, кстати, училась и я».

Внучатая племянница Василия Бабушкина Валентина Маркеловна Шутова: «В 1926 году Екатерина уехала из Заструг, вышла замуж. А в их доме долгое время была местная начальная школа. Уже после смерти Сталина, при Маленкове, Екатерина Петровна ездила в Москву, добивалась прав и жилья. Сам-то Маленков её, конечно, не принял, но всё равно – не отказали, кто-то с ней всё-таки встретился. Спросили, что бы вы хотели – казённую квартиру или свой дом? Свой дом, ответила. Поезжайте, говорят, обратно домой. Приедете – обратитесь в местный горсовет, вам помогут. И правда помогли – выделили ей в Сосновке дом. Не ахти какой, но свой. Очень уж бедно жила-то, одна ведь. Умерла в шестьдесят втором»…

Антонина Михайловна Бабушкина: «…Печальная история и с самим домом: позже, раскатав его по брёвнышку, отвезли в соседнюю Сосновку. Там собирались создать музей Бабушкина. Не успели, в стране всё изменилось, началась «перестройка». Дом этот перекупил предприимчивый житель Сосновки, теперь стоит там. Частный дом, отремонтированный…»

Вдовья доля – та же неволя…

* * *

Тем временем судебная машина набирала обороты. Суд над убийцей должен был состояться в конце июня 1925 года, в уездном Малмыже. Свидетелями из деревни были приглашены сама Екатерина Петровна и Бабушкина Матрёна Григорьевна (сноха родного брата убитого, к которой приползла после покушения жена Бабушкина). Кроме того, из соседней Сосновки был вызван дежурный стрелочник (в прямом смысле) – некто Докучаев Иван Евдокимович; а из родственников подсудимого – его родной дядя, Орлов Степан Сазонович.

Председательствовал судья И. С. Чернядьев. Из Казани прибыл адвокат – член коллегии при Главсуде Татарской Республики некто Ушаков.

Лидия Арсентьевна Решетникова: «…Наших в Малмыж много поехало. Дело-то ведь громкое, все знали и любили дядю Васю. А убийца-то, шептались, малолетка, лет пятнадцати. Боялись – а вдруг сбежит и снова в деревне объявится?..»

Из ОБВИНИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ:

«По делу о гражданине ОРЛОВЕ Анатолии Никитиче, обвиняемого по п. «а» ст. 142 Уголовного Кодекса.

В ночь с 16-го на 17 Октября 1924 года, в дер. Застругах, Вятско-Полянской волости, гр. ОРЛОВЫМ Анатолием двумя выстрелами из револьвера «НАГАН» было совершено убийство гражданина указанной деревни, Василия Фёдоровича БАБУШКИНА, известного борца и атлета, гастролировавшего под псевдонимом «Поддубного», и одновременно сделано было покушение на убийство жены Бабушкина, Екатерины Петровны БАБУШКИНОЙ. Обстоятельства, предшествовавшие этому событию по добытым данным Милицией и предварительным следствием таковы: Бабушкин, гастролируя осенью 1924 года в пределах Чувашской области Цивильского уезда, познакомился с Орловым Анатолием, который после этого знакомства совместно с Бабушкиным и ездил с ним в качестве его помощника по разным местечкам и городам, участвуя в гастролях, так в течении нескольких месяцев они побывали в Алатыре, Свияжске и других городах, а в октябре месяце, за несколько дней до убийства, прибыли на родину Бабушкина в дер. Заструги, где проживала в своем доме жена Бабушкина… […] …Под утро Бабушкин проснулся и был Орловым уведен домой. Дома Бабушкин стал от Орлова требовать ключи, от запертых двух корзин, привезенных им с собой, ключи находились на хранении у Орлова, но последний заявил, что их потерял. Заставив его искать эти ключи, а когда ключи Орловым найдены не были, то Бабушкин потребовал от Орлова сломать замок у корзины, но Орлов вместо исполнения этого поручения произвел в Бабушкина 2 выстрела из «Нагана», убив его на месте, и, кроме того, выстрелом из того же Нагана тяжело ранил его жену Екатерину Петровну… […] …Убив БАБУШКИНА Орлов прибыл на разъезд Сосновка, где, дождав вскоре пришедшего поезда, сел в него и отправился в Казань, но благодаря принятым мерам к его розыску, был на ст. Юдино задержан и арестован агентом ГПУ… […]…Убийство Бабушкина, совершенное при описанных обстоятельствах, является убийством с корыстными целями – с целью овладеть деньгами Бабушкина, которые после убийства были Орловым взяты в количестве 186 р. 54 коп. и отобраны у него совместно с документами Бабушкина-Поддубного. Самый же факт совершенного Орловым преступления вполне подтверждается как показанием жены убитого, очевидцем этого события, так и найденными у Орлова предметами при его аресте: револьвером с 3-мя пустыми гильзами свежих выстрелов, деньгами и документами на имя Поддубного-Бабушкина. Привлеченный к следствию в качестве обвиняемого по п. 142 п. «а» УК Орлов Анатолий виновным себя в предъявленном ему обвинении признал, а также признал виновным и в покушении на убийство жены Бабушкина. На основании изложенного и ст. 26 и 229 ч. 2 УПК.

ПОЛАГАЛ БЫ: гр. Чувашской Автономной области Цивильского уезда, Шибылгинской волости, дер. Дальние Сормы, Орлова Анатолия Никитича, 18 лет, грамотного, холостого, беспартийного, ранее не судившегося, до совершения преступления находившегося на иждивении отца собственника и торговца, – предать Суду Вятского Губернского Суда по обвинению его в том, что он, являясь помощником при работе известного борца-силача, гастролера Бабушкина-Поддубного Василия Фёдоровича, в ночь с 16-го на 17-е октября 1924 года в доме его в дер. Застругах с корыстной целью овладеть деньгами последнего умышленно 2 выстрелами из револьвера наган лишил жизни БАБУШКИНА-Поддубного и в то же время третьим выстрелом покушался на убийство его жены – Екатерины Петровны Бабушкиной, но причинил таковой тяжкое телесное повреждение, т. е. в преступлении, предусмотренном 142 ст. п. «а» УК. Обвиняемый ОРЛОВ находится под стражей с 17-го октября 1924 года. Вещественным по делу доказательством является револьверная пуля, «Наган» № 24038 с 4 боевыми патронами и 3 гильзами, два ключа, соединённых вместе, от железных вагонов, документы на 53 листах и часть рваных на имя Бабушкина, перочинный нож, с одним пером, кусок синего камня и набумажник, находятся на хранении при камере Нарследа 3-го участка Малмыжского уезда (л. д. 44 и 61), деньги же в сумме 185 рублей 44 коп., принадлежащих убитому Бабушкину, сданы в Отделение В. Полянского Госбанка на текущий счет Нарследу 3-го участка.

Пом. Прокурора по 7-му уч. (подпись)

Составлено 4-го марта 1925 года в гор. Малмыже»29.

Валентина Маркеловна Шутова:

«…Рассказывали, когда его, убийцу-то, вели в зал судебного заседания, он глазами по залу прошёлся и, увидав среди присутствующих Екатерину Петровну, в которую стрелял в ту ночь, аж с лица спал. Никак не мог поверить, что та осталась жива… Напуганы все были, боялись, чтоб не сбежал…»

Во время судебного заседания при опросе свидетелей выяснились кое-какие детали. Так, вдова погибшего заявила, что у мужа денег было тысячи полторы, с деньгами он был осторожен; а вот револьвера якобы не имел. По всей видимости, супругу погибший в свои финансовые дела не посвящал: «…Я видела у мужа платок с деньгами. Кому он попал в руки, я не знаю». Свидетель Орлов (дядя подсудимого) подтвердил, что его брат (отец подсудимого) «имеет небольшую торговлю», а его сын (Орлов Анатолий) «жил при отце, вёл себя хорошо, не пьянствовал, ни в каких плохих поступках замечен не был».

Имелась ещё одна существенная «закавыка», которая так и не была озвучена в стенах суда. Должна была быть озвучена, но по какой-то причине (то ли умышленно, то ли по чьей-то ошибке) просто-напросто оказалась «забытой». Речь… о побеге. Да-да, о самом настоящем.

Произошло это 9 июня, незадолго до суда. Именно тогда Орлов сбежал из-под стражи. А теперь внимание: 20-го он вернулся в камеру. Сам. Где был и чем занимался полторы недели на воле – стоит только догадываться и строить версии-ребусы. Но один вывод напрашивается сам собой: побег был устроен в самое подходящее для этого время. Хотя бы потому, что убийце уже объявили дату судебного заседания (26 июня); убегая, тот знал, к какому сроку следует возвратиться (если, конечно, думал возвращаться). Кроме того, раз уголовное дело передали в суд, следователям в случае возвращения Орлова в изолятор (домзак) не было никакого резона заводить новую бодягу, связанную с побегом: никчемное бумагомарательство. Убежал-прибежал – и забыли! К чему лишняя волокита? А ведь это могло повлиять на приговор…

Из Приговора выездной коллегии Вятского Губернского Суда по Уголовно-Судебному Отделению в открытом заседании в г. Малмыже от 26 июня 1925 года:

«…[Суд] Приговорил:

Орлова Анатолия Никитича на основании п. «а» ст. 142 УК лишить свободы на восемь лет со строгой изоляцией без поражения всех предусмотренных 40 ст. УК прав. Но в силу ст. 18 «б» наложенное наказание снизить на одну треть, т. е… пять лет и четыре месяца… На основании ст. 31 УК зачесть предварительное до суда заключение с 17 октября 1924 г. по 9 июня 1925 г. и с 20 июня по 26 июня 1925 г., т. е. семь месяцев и двадцать семь дней. Но принимая во внимание его чистосердечное раскаяние перед судом и обещание впредь более не позволять, суд на основании 28 ст. УК постановил указанный срок… снизить до трёх лет. Меру пресечения до вступления приговора в законную силу оставить прежнюю, т. е. содержание под стражей при Малмыжском домзаке… Вещественные доказательства револьвер Наган за № 24038 и к нему 4 боевых патрона и 3 стреляных гильзы конфисковать и сдать в Малмыжский уездвоенкомат, два ключа от вагона… уничтожить. Разные документы 53 листа и часть рваных, большинство на имя Поддубного, старые медные монеты достоинством 1 коп. 2 шт. и достоинством 2 коп. 6 шт. и денег в сумме сто восемьдесят семь рублей (187 руб.) выдать на руки потерпевшей Бабушкиной Екатерине Петровне…»30.

Немая сцена для родственников. Три года за три пули – по году за каждую. Даже сегодня потомки Бабушкина, пусть и не зло, но стоят на своём: «Говорят, судья был подкуплен». А потом как-то смиренно добавляют: «Да что уж теперь, есть ведь и другой суд – Высший…»

И понять их можно. В царское время, к слову, в соответствии с п. 4. ст. 1453 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных», за подобное («когда убийство учинено для ограбления убитого или для получения наследства, или вообще для завладения какой-либо собственностью его или другого лица»), гр-н Орлов прямиком бы отправился на сахалинскую каторгу лет этак на пятнадцать. Да плюс срок за побег. Набежало бы все двадцать. В свои-то шестнадцать лет. Вот такой он был, царизм: не поощряли при Государе-батюшке, чтоб людям в головы стреляли.

Другое дело – в Стране Советов. Иная страна – иные законы. По чьей вине, спрашивается, было пролито столько крови в первые послереволюционные годы? Оказывается, всё объяснимо: виною беззакония было как раз… отсутствие полноценных законов. Ведь первый Уголовный кодекс РСФСР увидел свет не в восемнадцатом, не девятнадцатом годах – и даже не в двадцатом! Он появится лишь в июне 1922 года – почти через пять лет после Октябрьского переворота.

Уголовный кодекс РСФСР от 1 июня 1922 года был особенным. Он должен был отражать чаяния страны победившей диктатуры пролетариата. В нём закреплялся классовый характер — то была Фемида по-советски. Именно поэтому преступлением признавалось «всякое общественно опасное действие или бездействие, угрожающее основам советского строя и правопорядку, установленному рабоче-крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени».

Вот от этого и плясало большевистское правосудие. Максимальный срок лишения свободы устанавливался в десять лет. Минимальный возраст уголовной ответственности – с 14 лет; наказание несовершеннолетних в возрасте от 14 до 16 лет судом смягчалось наполовину; от 16 до 18 – на одну треть против высшего размера санкции, установленной соответствующими статьями УК. Причём несовершеннолетние могли и вовсе избежать наказания, отделавшись мерами медико-педагогического воздействия (вспомним колонии Макаренко). Всё просто: эти малолетние преступники являлись не кем иным, как «будущими строителями коммунизма». Теми, кому предстояло строить новую жизнь.

В 1924 году, как известно, была принята общесоюзная Конституция и первый общесоюзный Закон – «Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик». Отныне (вплоть до 1934 года) термин «наказание» был заменён на новый – «мера социальной защиты». Смертная казнь в виде расстрела (высшая мера социальной защиты) не рассматривалась как наказание – то была кара. Статья 13 Основных начал подчёркивала временный и исключительный характер смертной казни: «Временно в качестве высшей меры социальной защиты, впредь до полной ее отмены Центральным Исполнительным Комитетом Союза ССР, для борьбы с наиболее тяжкими видами преступления, угрожающими основам Советской власти и Советского строя, допускается расстрел». Причём это касалось лишь тех дел, которые находились в производстве революционных трибуналов.

Тем не менее «высшая мера социальной защиты» применялась широко – за любой вид «контрреволюции». Контрреволюционным же признавалось «всякое действие, направленное на свержение завоеванной пролетарской революцией власти рабоче-крестьянских Советов…» Из всего этого следовало, что к наказанию Советская власть подходила исключительно из соображений лояльности к этой самой власти.

Собрал сельчан на митинг, крикнул в адрес большевистских Советов: «Доколе?!» – получай: высшая мера наказания с конфискацией всего имущества. Пригрел у себя знакомого, оказавшегося «из бывших», а то и вовсе жандармом, – высшая мера. Стрельнул в того же председателя сельсовета тов. Тюрина, пусть и не в голову – так, над ухом, чтоб, скажем, попугать, – «вышак»! Иное дело, если в какого-нибудь «нэпмана» – Бабушкина там, или Поддубного, – не суть важно, – такому можно и в голову, подумаешь царский герой и весь в «георгиях»! А что он сделал для Страны Советов?..

И всё же вернёмся к приговору. Тем более что мы забежали вперёд, ибо «Основные начала уголовного законодательства» были утверждены Постановлением Президиума ЦИК СССР лишь 31 октября 1924 года, то есть уже после известных событий.

Итак, ст. 142 УК РСФСР от 1922 года гласит: «Умышленное убийство карается лишением свободы на срок не ниже восьми лет со строгой изоляцией, при условии его совершения из корысти».

Орлов убил Бабушкина, когда ему ещё не исполнилось семнадцати. Согласно ст. 18 «б» нового УК РСФСР, наказание несовершеннолетнему (от 16 до 18 лет) суд смягчил на одну треть против высшего предела санкции. Из оставшихся 5 лет и четырёх месяцев (треть от восьми) вычли семь месяцев и двадцать семь дней, которые преступник отбыл в изоляции во время дознания и следствия. А потом и тот остаток суд сократил ещё до трёх лет. Именно это и вызвало кривотолки.

Но даже такой подход к наказанию преступника, хладнокровно расстрелявшего двух человек (вторая жертва осталась в живых по случайному стечению обстоятельств) вполне объясним с точки зрения норм права большевистской Фемиды в первые годы существования Страны Советов. В первом советском Уголовном кодексе РСФСР имелась особая брешь, этакая «ниша для правосудия», точно отражавшая известную русскую поговорку «закон – что дышло: куда повернёшь – туда и вышло». Это статья 28. Вчитаемся: «В том случае, когда по исключительным обстоятельствам дела суд приходит к убеждению в необходимости определить меру наказания ниже низшего предела наказания, указанного в соответствующей данному преступлению статье Уголовного Кодекса, или перейти к другому, менee тяжкому роду наказания, в этой статье не обозначенному, суд может допустить такое отступление, не иначе, однако, как точно изложив в приговоре мотивы, его к тому вынудившие».

Дышло. Этакая большевистская оглобля для неугодных и спасение для «лояльных». Поэтому представителей Губернского суда вряд ли кто подкупал. Всё было в соответствии с нормами права советского государства. Тем более что в распоряжении суда оказалось некое «покаянное заявление» убийцы, написанное им на имя следователя ещё за полгода до судебного заседания. Уж оно-то точно не оставило судей равнодушными. Почитайте. Кто знает, может, проймёт и вас…

Из заявления Орлова на имя прокурора 7-го участка, г. Малмыж[158]:

«…Родился в 1909 года мне отроду Пятнадцать лет я хотел Поступить в Р.Г.К.С.М. но я слишком молот я еслибы Был в годах то я бы Был Комсомолцем но меня Комитет не принимает потому я не соввершений летний а потому я прошу вашего разрешения меня принять в Краснаю армию Добровольцем Прошу вашего Разрешения Простите меня юноша я будущей ленину если мне будут года Для искупления моей вины я прошу вас принять меня возможности в Красною Армию С.С.С.Р. Я всегда готов за власть отдат что могу и чем могу всегда в любую минуту я душу отдам… я лучше буду нищем но гробить непойду, или пойду в ряды Красной армии, мне лекше будет обратине внимание юноша Передовой защитник власти…»31

Вот так. Как выясняется, убийца – преданный «ленинец», да и вообще, «передовой защитник власти»… Вне всякого сомнения, члены Губернского Суда впечатлились. Возможно, кое-кто даже пролил слезу. Отсюда и судебная формулировка в приговоре: «принимая во внимание его чистосердечное раскаяние перед судом и обещание впредь более не позволять». А если б, значит, не обещал «более не позволять», тогда – другое дело. Жаль, никто не спросил мнения по этому поводу тов. Кряжева или того же чекиста Банаха. Представляю, что бы они на это сказали. И ничуть не сомневаюсь, обязательно бы указали, в какое место это обещание отослать…

Не удивлюсь, что кого-то «покаяние», что называется, задело. Однако уверен, немало и тех, кому три стреляные гильзы от нагана за номером «24038» запали в душу гораздо сильней. И, подозреваю, этот номер им уже никогда не забыть…

* * *

И всё же вопросы, связанные с объективностью суда, возникают сами собой. Они, что называется, на поверхности. Предлагаю остановиться хотя бы на двух.

Во-первых: почему Екатерина Петровна Бабушкина, вдова Василия Фёдоровича, из потерпевшей вдруг превратилась лишь в свидетеля?

Как-то уж так получилось, что подсудимый ответил только за убийство Бабушкина. А вот его вдова, Екатерина Петровна, действительно, фигурировала на заседании суда исключительно в качестве свидетеля. Будто в неё не стреляли, не было пули в голове, не лечилась в больнице… Странно, не правда ли? Само по себе покушение на убийство влечёт за собой суровое наказание. Ведь свидетель – это тот, кто был рядом, что-то видел или слышал. Свидетель и потерпевший – две разные категории участников уголовного процесса. Достаточно сказать, что первый привлекается к участию в суде с целью содействия интересам правосудия. Потерпевший же – лицо, в отношении которого совершается преступное посягательство; он является полноправным участником уголовного судопроизводства. По сути, свидетель – человек, имеющий к преступлению довольно отдалённое отношение; в то время как потерпевший – самое непосредственное.

Екатерину Петровну Бабушкину убивали вместе с мужем, жестоко и хладнокровно. Но по случайному стечению обстоятельств она выжила. Как ни странно, суд при вынесении приговора интересы потерпевшей (именно – потерпевшей!) не учёл и, «позабыв» об опасном для её жизни ранении, не дал этому никакой правовой оценки. (Впрочем, как и побегу Орлова из малмыжского домзака.) Складывается впечатление, что решение о выдаче потерпевшей изъятых у преступника денег и документов её мужа суд посчитал более чем достаточной «компенсацией» за причинённый вред.

В результате, на повестке дня имело место лишь убийство Василия Бабушкина, по поводу чего вдову и привлекли в качестве свидетеля. Не «замолчи» судьи некоторые важные детали из уголовного дела, и ни о каких послаблениях убийце при вынесении приговора не могло быть и речи.

Во-вторых: почему, несмотря на вердикт суда об убийстве с корыстной целью, имели место не вполне обоснованные смягчающие обстоятельства?

Статья 142 УК РСФСР от 1922 года – тяжкая: п. «а» – «умышленное убийство из корысти». Уже в самом определении звучит цель преступления – завладение чем-то, принадлежавшим другому лицу – тому, которого предварительно лишили жизни. Жертв оказалось двое. И душегуб стрелял в обоих; от того, что кто-то выжил, суть не меняется: преступник убивал с корыстной целью (если исходить из вердикта суда). Поэтому заявление Орлова о том, что ранил-де Бабушкину «по неосторожности», должно было вызвать среди судей разве что недоумение или, на худой конец, сомнение. Такое заявление – не более чем информация к размышлению.

Виновность по статье 142 «а» УК изначально исключала наличие смягчающих обстоятельств. (Помимо, конечно, малолетнего возраста.) Действительно, какая могла быть «неосторожность», какие оправдания, если убивал с намерением ограбить?.. Был пьян? Не хватало денег? Или не ведал, что творил?..

Вот он, момент истины! И тема для размышлений. Так ли уж бесстрастна оказалась Фемида в тот день? Что-то «забывалось», что-то явно замалчивалось; а ещё как-то странно трактовалось очевидное. Хотя бы тот факт, что пуля убийцы «нечаянно» угодила Екатерине Петровне Бабушкиной прямо в лицо…

Сказать по правде, в судебно-следственном деле об убийстве В. Бабушкина, на мой взгляд, не хватает ещё одного важного документа. Возможно, наличие его предопределило бы дальнейшую судьбу подсудимого. Мало того, ничуть не сомневаюсь, случись подобное в наши дни, среди материалов уголовного дела такой документ обязательно бы присутствовал, явившись бесценным источником информации.

С первого момента знакомства с преступником после задержания сотрудником ОГПУ и до вынесения приговора в стенах Малмыжского уездного суда возникает ощущение, что он, мягко говоря, несколько странен: постоянно путается в показаниях; говоря же о своём возрасте, никак не может определиться, сколько ему лет. Скорее всего, умышленно хотел выглядеть в глазах следствия и дознания «малолеткой». А что, если не так? Необщительный, малограмотный, склонный к бродяжничеству; спал, не раздеваясь, в одежде… Хладнокровно расстрелял в упор двоих людей, с особой жестокостью – в лицо… После совершения преступления преспокойно сел в поезд, где и заснул… Убежал из домзака, потом вернулся…

Вот и подошли к самому главному – к вопросу об адекватности поведения обвиняемого, а потом и подсудимого Орлова. И ответ на него мог бы дать документ с заключением судебно-психиатрической экспертизы. Неужели странности в поступках и противоречивость показаний преступника ни разу (ни в ходе предварительного расследования, ни при рассмотрении дела судом) не заставили усомниться в его вменяемости в момент совершения общественно-опасного деяния?

Невольно приходит мысль: а вдруг следователи и судьи всё поняли? И после этого – сжалились и призадумались? Например, над тем, что какая-нибудь «паранойя», вынесенная эскулапами, могла перечеркнуть жизнь раскаявшегося несовершеннолетнего, обещавшего «впредь не позволять» и, вообще, мечтавшего оказаться в рядах Красной армии? Не отсюда ли минимум от минимального (три года из восьми)? И не стало ли это выходом из ситуации, способным, по их мнению, разрубить «гордиев узел»? А уж там – как сложится…

Если, действительно, так – то не сложилось…

III

Дух некоторых законов смердит ещё долго после их смерти.

В. Гжегорчик

…Один уважаемый мною человек, Анатолий Фёдорович Кони, блестящий адвокат «царской чеканки» и просто умный человек, как-то сказал: «Начиная разматывать клубок, задумайся: а стоит ли это делать? Ведь в конце может оказаться не точка, а… многоточие».

Взявшись разобраться с «клубком», связанным с загадочным убийством легендарного вятского героя, я ничуть не сомневался, что дело окажется вполне заурядным и не таким запутанным, как представлялось вначале. Извечной причиной, усложняющей распутывание любого уголовного дела, является отсутствие пусть даже одного из признаков субъективной стороны преступления. В деле об убийстве Василия Бабушкина всю «картинку» смазывает не совсем понятный мотив — то есть внутреннее побуждение, вызвавшее в преступнике готовность совершить убийство. Действительно, что послужило причиной, подтолкнувшей Орлова нажать на спусковой крючок, причём – трижды?

Несмотря на то что с первых же шагов дознания и следствия сомнений это никаких не вызывало («из корысти»), за рамками уголовного дела, на мой взгляд, осталось много неясного. Именно поэтому мне хотелось бы изложить свои умозаключения по данному поводу. В конце концов, наша цель – докопаться до истины. А истина – как раз то, ради чего обычно и «разматывается клубок».

Начнём по порядку. Итак, зададимся вопросом: было ли это убийство с корыстной целью?

На первый взгляд, нет ничего, что заставило бы в этом усомниться. Но это только на первый взгляд. В судебно-следственном деле сохранился один весьма любопытный документ, который полностью разбивает версию убийства с целью «классического» грабежа.

РАСПИСКА

«1924 года октября 18 дня я, нижеподписавшаяся гр-ка села Сосновка Вятско-Полянской волости, Тюрина Парасковья Петровна дала настоящую расписку начмилиции Кряжеву в том, что два кольца золотые, снятые с трупа Бабушкина Василия Фёдоровича, по доверенности его жены, Екатерины Петровны, получила в присутствии гр-ки села Вятские Поляны Дуловой Анисьи Лазаревны. Неграмотная. Но по просьбе расписался гр-н села Вятские Поляны Сучков.

К сему подписуюсь, Сучков

[подпись]»32.

Хорош грабитель! Если бы преступник убивал с целью ограбить, то золотые кольца с кисти жертвы стали бы его первыми «трофеями» (если исходить из обвинения, Орлов расстреливал людей как раз с этим намерением). Логика убийцы-грабителя обычно проста: сначала убить, потом «раздеть» и уж затем обшарить место преступления (если оно произошло в доме или квартире жертвы). Не исключён и такой вариант: из-за того, что грабитель хорошо знал убитого и даже, если верить ему, был к тому привязан, он запросто мог побояться осуществить столь низменный поступок (хотя более «низменного», чем убийство, совершить уже было невозможно). Мог побрезговать, наконец, или просто не заметить. Хотя – нет, не мог. Орлов слишком долгое время провёл с Бабушкиным, чтобы «не заметить» на его руке золотые кольца. Это раз. А во-вторых, убивающий ради грабежа обычно не брезгует ничем – чистоплюев в таких делах не бывает.

Итак, первая «нестыковка». Причём – серьёзная.

Идём дальше. Вспомним некоторые «шероховатости», которые были замечены нами в ходе ознакомления с материалами уголовного дела. Как было доказано следствием, преступник родился в 1907 году, а не в 1909-м, о чём он постоянно твердил (хотя при задержании на руках у него оказалось некое временное удостоверение личности, где указывалось, что год рождения – 1906-й).

В своих показаниях Орлов постоянно твердил о том, что после совершения преступления якобы хотел тут же сообщить о произошедшем в органы милиции. Не сообщил. Как потом пояснил – заснул. Тоже оправдание. Двоих в голову наповал – и спать. Хотя следует заметить, что медицина подобное допускает; мало того, такая парадоксальная реакция даже имеет своё название – «запредельное торможение». Для примера – отсутствие бессонницы у солдат на переднем крае, в окопах, во время ведения боевых действий. Сон – лучший защитник сознания, просто-напросто не позволяющий сойти с ума.

Далее. «Расколотый» по горячим следам, преступник обнаруженные у него при обыске деньги называет «своими» («…Деньги мои были в кармане, в плаще. У Поддубного я денег не брал»). Насчёт орудия убийства Орлов заявил: «…Поддубный вынул наган и сказал, что сейчас со мной расправится. Но наган у него из рук выпал на стол, я его взял в руки и, нажав курок, выстрелил». А вот в своём заявлении на имя прокурора написал, что «вынул наган». «Взять в руки» и «вынуть», согласитесь, понятия абсолютно разные. И везде одно и то же: «мы пили», «я был сильно пьян», «если бы не был пьян, то не совершил бы»… Уже по этим штрихам вырисовывается довольно нелицеприятный облик преступника – он неискренен. И чтобы это понять, не нужно быть сыщиком уровня Пуаро. Ещё одна серьёзная «нестыковка».

Хорошо, представим себе, что все уловки преступника направлены на то, чтобы избежать сурового наказания (скорее всего, так оно и было). Да и не взял с убитого кольца – возможно, просто испугался (побрезговал, не заметил в суете, замутило от вида крови). На всё это можно было бы смело закрыть глаза, если бы не ряд обстоятельств.

Во-первых, говоря о предмете преступления, следует заметить, что с места преступления Орлов вынес не только денежные средства, но и кипу документов, «большинство на имя Поддубного». С чего бы вдруг? Расправился с хозяевами, шлёпнулся в обморок («…после убийства я испугался и упал»), потом очухался, забрал деньги, сунул в карман наган, а заодно и… полсотни листов документов. Почему бы, к слову, «грабителю», не теряя времени на какие-то бумажки, не перевернуть вверх дном сундуки, шкафы и прочие матрацы? Так нет же, деньги и наган в карман, документы под мышку – и наутёк. Странно всё как-то…

А во-вторых, убийце, по-видимому, было не до шкафов и матрацев. Потому как были дела поважнее. Например, найти… стреляные гильзы. Хотя – нет, их он не собирал. И даже не думал об этом! Наган удобен для злодеев своей примитивной простотой: после выстрела не нужно беспокоиться об оставленных на месте преступления гильзах. А всё потому, что стреляные гильзы не экстрагируются, оставаясь в барабане. Стрельнул три раза – три стреляных гильзы, одна к одной, все на месте. В барабане. Обычно вынимались оттуда специальным шомполом-экстрактором или попросту вытряхивались, правда, с трудом. Особенность изобретения бельгийцев – братьев Наган…

Так что поверим убийце, наверняка ненадолго упал в обморок. А уж потом револьвер, деньги, документы по карманам – и вспоминай как звали! И всё же какой-то особенный грабитель, не находите? Золотые кольца оставляет, а бумажки и документы на имя Бабушкина забирает. И это не совсем понятно. Пусть данное обстоятельство будет «нестыковкой» под номером три.

Хотите ещё один вопрос? Где те денежные средства, из-за которых поплатился жизнью Василий Бабушкин? Как там у классика: «Где деньги, Зин?..» Ах да, сто восемьдесят семь рублей, изъятых у Орлова. О них я как-то и запамятовал, о тех кредитках на сумму сто пятьдесят два рубля и в серебряной разменной монете на тридцать пять целковых. И что? Из-за этих «тридцати сребреников» двух человек наповал?! А ведь это даже не «нестыковка» – это какое-то недоразумение, нонсенс. Попросту – дурь несусветная!

Выходит, это не было умышленным убийством с целью ограбления. Тогда что же? Заказное убийство, замаскированное под ограбление? Или… случайная трагедия?

* * *

Чтобы лучше «прочувствовать ситуацию», предлагаю вспомнить, что творилось в России с финансами в начале двадцатых. Творилось же следующее: был хаос! К моменту описываемых событий страна делала первые шаги выбраться из крутого пике инфляции и пучины девальвации советского рубля. Достаточно сказать, что сто тысяч рублей в 1921 году по стоимостной значимости равнялись царской копейке. Это и есть кризис – инфляция вперемежку с девальвацией.

И с этим нужно было что-то делать. Финансовая неразбериха, прежде всего, была связана с тем, что в обращении находилось огромное количество денег различного достоинства и разных годов выпуска – от царских кредитных билетов (так называемых «романовских») и «керенок» до «пятаковок» образца 1918 года и «совзнаков», не говоря уж о всякого рода суррогатов местного производства. Кстати, карточная система помогла лишь на время избежать массового голода.

На XI съезде РКП(б) (март-апрель 1922 года) было принято решение о создании устойчивой советской валюты, обеспеченной золотом. Был начат выпуск новых банковских билетов, введён так называемый советский червонец, на четверть своей стоимости обеспеченный золотом и другими драгоценными металлами. В начале 1924 года в качестве устойчивых денег были выпущены Государственные казначейские билеты СССР образца 1924 года.

Несмотря на принятые государством меры, инфляция съедала все имеющиеся сбережения, а вновь заработанные кровные тут же растворялись в ценовом хаосе.

«Крайний разнобой и случайное построение цен могли в одну минуту опрокинуть все самые правильные расчёты, – вспоминал возглавлявший после революции органы продовольственного снабжения Петрограда А. Е. Бадаев. – Курс мог измениться за день. Поэтому лавку кооперация стремилась открыть пораньше утром, чтобы рабочий не потерял на курсе. Весь Ленинград переживал усиленную горячку в погоне за червонцем. Не только хозяйственные организации, но и отдельные лица стремились все имевшиеся у них наличные деньги превратить в червонную валюту».

В марте 1924 было объявлено о денежной реформе. Выпуск совзнаков был прекращён, а оказавшиеся в обращении банкноты подлежали выкупу по соотношению 1 рубль золотом (казначейскими билетами) за 50 000 рублей совзнаками образца 1923 года; банкноты более ранних выпусков обменивались по курсу 1 рубль за 5 миллионов рублей образца 1922 года. Всё то, что было напечатано ранее, обесценилось до миллиардов. В 1924 году 1 рубль советскими червонцами стоил полтриллиона рублей, напечатанных в 1918 году!

К уже циркулирующим в стране червонцам добавилась серебряная разменная монета. Таким образом, к концу 1924 года в стране уверенно набирало обороты хождение казначейских билетов (червонец, обеспеченный золотом) и серебряных разменников (серебро).

Какой из всего этого следует вывод? Да очень простой: начало двадцатых – то же, что начало наших девяностых; развитие нэпа – не что иное, как «лихие девяностые». Если быть ещё точнее – оголтелый капитализм в действии до его «устоявшегося» состояния (для двадцатых годов – до его полного и окончательного уничтожения). Нэп перевернул жизнь Страны Советов с ног на голову. Достаточно сказать, что в 1925 году только в одном Ленинграде ежедневно кончали жизнь самоубийством от 10 до 15 человек, многие из которых являлись членами ВКП(б)! Последние чаще всего не вешались и не травились – пускали пулю в лоб. У них было из чего: маузеры и наганы у партийцев остались ещё с Гражданской. У кого шалили нервы – тот держал револьвер под подушкой…

Главное в такой период – сохранить нажитое, хотя бы частично. И самым хрупким звеном в системе выживания являлось сохранение от самоуничтожения наличных денег. Переходный период особенно безжалостен именно к деньгам: инфляция сжирает их порой не по дням – по часам! Вот от этого и будем отталкиваться…

Теперь ещё раз обратимся к личности Василия Бабушкина. Как уже говорилось, смутные времена революции и Гражданской войны он пережил относительно благополучно. Мало того, сумел неплохо вписаться в той суматошной обстановке, царившей в первые послереволюционные годы. Не растерялся даже тогда, когда началось послевоенное строительство «социалистического государства». Новая экономическая политика (нэп), объявленная большевиками в 1921 году, сделала для силача, о чём он, пожалуй, мог только мечтать: она развязала руки.

По своей сути Бабушкин не был ни купчишкой-лавочником, ни заправским пахарем. Зато у него был товар подефицитней – сила. Следовало только этим товаром рачительно распорядиться.

Возможно, кто-то думает, что вояжи богатыря из одной волости в другую являлись некими бесплатными гастролями в стиле стройотрядовских агитбригад. Показал свою силушку – а в ответ известность и почёт. Глядишь, организуют бесплатный обед в местной столовке. Этакая кочевая жизнь гастролёра-народника.

На самом деле, как мне видится, всё было не так. Василий Бабушкин являлся сыном своего времени, вобравший с молоком матери дух ушедшей Империи. А потому привык жить по правилам капитализма, надиктованных Марксом: товар-деньги-товар и наоборот – деньги-товар-деньги. Трудодни, колхозы и прочая чуждая русскому крестьянину ерунда, навязанная народу большевиками, были для него химерой. Выросший в глубинке и исколесивший полмира, этот вятский мужик уже не был крестьянином в полном смысле этого слова. Много повидавший, Бабушкин сформировался в некоего предприимчивого спортсмена-удальца. А пришедший на смену обагрённому кровью «военному коммунизму» нэп позволил этой его предпринимательской жилке развиться ещё больше.

Исходя из этого, предлагаю изменить привычный «социалистический» образ атлета, представив его таким, каким, на мой взгляд, он являлся на самом деле – удачливым предпринимателем. Бабушкин был не только чрезвычайно силён, но ещё умён и расчётлив, став со временем прижимистым и крепким хозяйственником.

Чем же, интересно, он занимался и откуда брал деньги? Этот человек… продавал свою силу. Вспомните, как описывал его гастроли очевидец: приезжал в крупное село, с помощью добровольных помощников расклеивал рекламные афиши, устраивал арену, распродавал билеты (стоили они не так уж и дёшево) и так далее. Судя по документам, незадолго до убийства Бабушкин гастролировал в Казани, Свияжске, Чувашии… На Покров приехал в родную деревню – отдохнуть, погулять, набраться сил перед новой поездкой.

И вновь невольно возникает вопрос: где заработанные деньги? Уж очень сомнительно, что длительный вояж в Казань и окрестные веси принёс всего пять сотен рублей (по заявлению Орлова). Хотя, кто знает, может, и так. Только в моём понимании тогдашний Бабушкин – это нынешняя эстрадная «звезда»; как минимум – популярный актёр! Шоу-бизнес, как сегодня сказали бы. В «лихие девяностые», если помните, некий «Ласковый май» собирал миллионы – и зрителей, и рублей.

Можно, конечно, возразить: тогда люди жили беднее, откуда было взять денег на развлекательное представление? Да «из чулка». Вспомним бессмертно-римское: «Хлеба и зрелищ!». Отдадут последнее, лишь бы поглазеть, как автомобиль проедет по живому человеку или как того будут («живого, страсти какие!») закапывать в землю. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: за «рабочий» сезон атлет зарабатывал большие деньги. А в итоге… сто пятьдесят кредитками плюс разменное серебро – всё, что было изъято у преступника. Негусто…

Теперь давайте поразмыслим. Вчерашние «лихие девяностые», вихрем промчавшиеся по всем и каждому, не забудутся никогда. Этакие «вихри враждебные». Всё было так же, как в начале двадцатых – инфляция, девальвация, реформы и всеобщее обнищание народа. Одни (их было больше) нищали, другие (единицы) набивали мошну. Откуда ни возьмись появились так называемые бизнесмены. В кого ни ткни – «бизнесмен».

Самый распространённый (впрочем, и опасный) бизнес – давать деньги в рост. То есть – в долг под проценты. Всё просто: даёшь, скажем, тысячу, а через какое-то время получаешь эту же тысячу с процентами – пусть будет тысяча сто. Сотня – заработок. Занял тысячу под пять процентов, дал в долг под пятнадцать – в итоге опять та же сотня в кармане. Просто и нехлопотно.

Только, как показало время, всё же хлопотно. Порой – даже очень. Взял, к примеру, в долг в валюте, а она возьми да «скакни». Или тот, кому одолжил, вдруг надумал не отдавать. Или заартачился – отдам, мол, но только через полгода. А за это время, понимают все (особенно тот, кому не отдают), инфляция с девальвацией весь «бизнес» порвут в клочья. Отсюда и череда так называемых «заказных убийств», главные персонажи (читай – жертвы) которых, как правило, двух категорий: заёмодатели и заёмоприобретатели. Обычно убивают последних – это те, кто заняли, а отдать не могут или не хотят. Бывает, жертвами становятся и первые: нет человека – нет проблемы; то есть долг после смерти партнёра, получается, отдавать уже некому. Следует понимать, что это лишь некая примитивная «бизнес-схема» в нестабильное финансовое время.

Вернёмся к Василию Бабушкину. У приехавшего в деревню с гастролей атлета всей наличности – что-то около пятисот рублей. Скорее всего, совзнаками, ведь работа у него розничная. А значит, хотя деньги и не маленькие, но не ахти какие, чтобы из-за них убивать. По крайней мере, именно о такой сумме говорил на суде Орлов. Хотя вдова Бабушкина показала другое: к моменту трагедии у мужа было полторы тысячи. Что ж, и это запомним. Кроме того, непонятно, о каких деньгах шла речь – о привезённых или общих накоплениях главы семьи. Причём двести с лишним рублей ушли на покупку лошади.

Всё это наводит на мысль, что у Бабушкина имелся свой, личный, способ сохранить заработанное. Почему бы ему, помимо прочего, не давать деньги в рост? Только так можно было сохранить наличность от инфляции-девальвации ну и… от налогового инспектора. Отсюда и многочисленные расписки, условия и даже наган. Револьвер – самый надёжный «друг и защитник» любого коммерсанта в «зыбкие» годы. (Хотел бы спросить, у многих из вас хранится дома пистолет? То-то и оно, что лишь у тех, кто связан с бизнесом.)

* * *

В тот день, когда Бабушкин вернулся в родные Заструги, на дворе был праздник, всё предвещало хороший отдых. Нужно знать, что деревенская гулянка – дело особенное. Это обильный, сытный стол; разговоры, байки, воспоминания, смех, песни, гармонь. И… кумышка. Без последней – никак. Праздник на то и праздник, чтоб «было что выпить и закусить». На праздник, знают все, даже царь-батюшка «пригублял», что уж говорить о простом мужике-крестьянине. Потому отказываться не принято.

Будучи трезвенником, Бабушкин не любил пьянки. Зато знал, когда можно и с кем. Матросская чарка в долгом плавании – за первое дело: расслабляет и успокаивает. И в праздник – хорошая традиция. Главное, знать норму; и опять же – с кем и сколько. Может, потому и домой приехал, чтоб если погулять – так со своими. Но до шестнадцатого «держался» как мог.

Убийца твердил, что они в деревне пили чуть ли не каждый день; а вот в заявлении брата погибшего, Алексея Фёдоровича, сказано про Бабушкина: «…накануне был трезвый». Пусть даже и не совсем трезвый, а «малость пригубивший», что с того?

Бабушкин приехал вновь не один – с «помощником» по имени Леонид. Под этим именем того и запомнят в деревне. Приезжий постоянно крутится рядом с их земляком-богатырём. Деревенские не особо приветливы к чужакам, но этого не трогают – как-никак «Васильев помощник».

Теперь представим следующее. Турне по крупным торговым городам оказалось прибыльным, и Бабушкину удалось неплохо заработать. Он понимает: чтобы сохранить деньги, их следует куда-нибудь вложить – например, в товар. Но с товаром особо не погастралируешь, да и вообще, много возни. А вот долговая расписка о получении денег, тот же вексель – совсем другое дело.

Последнее место гастролей – Чувашия. Перелистаем несколько страниц текста назад, найдём записку-условие на имя Поддубного с рекомендуемой процентовкой надбавки к стоимости билетов на передние ряды. Обратим внимание на подпись: «Волорганизатор Р. Л. К. С. М. по Шихазановской волости…» Далее внимательно посмотрим на данные загсовой «выписи»: Шихазановский ЗАГС Цивильского уезда А. Ч. С. С. Р. Шихазаны – местечко под Канашом. А в Канаше, как мы помним, проживал на момент преступления сам Орлов и его родители.

Таким образом, незадолго до гибели Бабушкин гастролировал на родине убийцы. Вспомним, что говорил следователю Орлов: «…отца и матери я не знаю. Родных никого не имею. Из деревни я ушёл годов 8. Родился в 1909 году в дер. Дальний Сормо, Шибалгинской вол. Никого из граждан этой деревни я не знаю, и меня также никто не знает… В заговоре в убийстве Бабушкина со мной никто не был. О том, сколько времени я был вместе с ним и где именно, подтвердить никто не может».

Следователь был умным, а потому сразу заподозрил неладное. Но слишком уж убедительно и резко убийца обрывал все ниточки, связывавшие его с «отчим домом»: родителей не знает, родных никого, деревенских тоже не знает, и они его не помнят. А ведь это и есть самое «слабое звено» преступника. Лжёт не краснея! Там, у себя на родине, он знал многих, а его и подавно. Даже начальник Канашского угрозыска – и тот расписался в своём с ним знакомстве. Поэтому о «чистосердечном раскаянии», о котором сказано в приговоре губернского суда, не могло быть и речи. Изощрённая изворотливость – вот отличительная черта гр-на Орлова.

Теперь уже не приходится сомневаться: за спиной у Орлова стоял некто, кого он уважал и, возможно, даже побаивался. (Не исключено, что даже подчинялся.) По крайней мере, боялся больше, чем всю милицию и прокуроров со следователями вместе взятых.

Если предположить, что Бабушкин не без помощи того же Орлова одолжил кому-то крупную сумму денег (под расписку или вексель), то всё в этой непонятной «мозайке» становится на свои места. Даже роль Орлова. Нет, Орлов – не хладнокровный наёмный киллер, приехавший убивать. Перед ним стояла совсем другая задача: вернуться с заработанными за сезон деньгами и, желательно, привезти финансовый документ (или документы).

Он – в семейном «кровельно-малярном» бизнесе (из протокола допроса зав. канашским столом угрозыска Александра Юдина: «…Орлова Анатолия Никитича я знаю… с мая месяца 1924 г., он работал по малярному и кровельному делу»). Это же, как мы помним, на суде подтвердил и его дядя, Орлов Степан Сазонович. Такой вот «беспризорник». Да и с родственниками, по всей видимости, у него вполне тесные отношения: перед отъездом в деревню с «Поддубным» Орлов рассказал об этом своему отцу.

Где бизнес – там требуются «живые» деньги; и чем их больше – тем лучше. Видимо, не случайно Орлов с Бабушкиным приезжали в родные места убийцы, где у того было много родственников и знакомых (судя по шлейфу лжи, тянувшегося вслед за преступником, его слова о «безродности» и отсутствии родных и знакомых на родине принимать во внимание не стоит). Не исключено, что Орлов свёл «денежного» Бабушкина с кем-то из «деловых», которым тот и одолжил крупную сумму. Скажем… тысячу рублей. Те самые, которых и недостаёт. Ведь, как показала вдова, денег у её мужа было полторы тысячи (кстати, она их так и не увидела); со слов же Орлова, у его хозяина имелось что-то около пятисот рублей.

Итак, деньги отданы, взамен получена расписка (или расписки; возможно, сделок было несколько). Дальше события могли развиваться следующим образом. Орлов связан с «серьёзными» земляками и кое о чём с ними договаривается. Едва ли речь шла об убийстве. Скорее, о том, чтобы «Леонид», как приближённый к Бабушкину и пользовавшийся у него особым доверием, либо выманил у того документы, либо… просто выкрал (скорее – последнее). Естественно, за хорошее вознаграждение. С тебя, мол, и взятки гладки – малолетка: скажешь, несовершеннолетний, поверят. Наверняка добавили: «Поддубный» этот для тебя – случайный знакомый, никто; а мы – не «случайные», тебе здесь жить, здесь и помирать…

Бабушкин – тёртый калач, всё понимает, не дурак, да и не впервой. Может, и мальчонку с собой прихватил не случайно. Чем не гарант успешной сделки с местными?

* * *

И вновь деревня. Личные вещи, деньги и некоторые документы – в привезённых корзинах. Ключи от двух из них Бабушкин держит при себе; ключ от третьей – на хранении у Орлова (при «Поддубном» он выполняет роль некоего «кассира»). Бабушкин постоянно таскает «Леонида» за собой. «Помощник» и супруга хозяина никак не могут найти общего языка – они просто не выносят друг друга! Сам же Бабушкин никому не доверяет. Почти не притрагивается к кумышке, хотя принимает гостей, веселится – да и вообще, ведёт себя как обычно. Но начеку, контроль не теряет…

Из рассказа Галины Михайловны Дуловой:

«У Василия Фёдоровича была старшая сестра – Наталья. Он её очень уважал. Как рассказывали деревенские, женщина была рослая и крепкая. Она жалела брата и всё время говорила ему: «Вася, не ездил бы ты на свои гастроли – погибнешь ведь на чужбине». Но в ответ тот только смеялся: «Наталья, нигде я не погибну. И если умру – только здесь, в родной деревне, у себя дома». Поэтому уезжать куда-либо не боялся…»

В этот приезд домой веселье плескалось через край…

* * *

…Шестнадцатого всё пошло не так. Праздник есть праздник. Если одного не уважить, второго да третьего – обидятся деревенские, замкнутся, перестанут здороваться, а то и знаться. У деревни свои правила и законы, которые следует неукоснительно соблюдать. Русская деревня только с виду сурова; она – с почти девичьей душою, только приласкай. И вновь – то «на брудершафт», то «по маленькой»…

Почувствовав к вечеру в голове тяжесть, Бабушкин зашёл с «помощником» к своему брату, Алексею Фёдоровичу, у которого проспал до утра. (К сожалению, при расследовании преступления брату убитого никто не задал один важный вопрос: выходил ли в это время из дома его подручный?) Лишь под утро вернулись с «Леонидом» к себе домой. И тут только Бабушкин понял, что расслабился. Скорее всего, заподозрил неладное. Что-то ему не понравилось – неосторожно брошенное слово, взгляд, интонация или сдвинутая с места «ценная» корзинка? Что-то явно случилось. Может, чего-то хватился…

Папиросы! Ну да, именно они, скорее всего, и явились роковой причиной, приведшей к трагедии. Ещё на флоте он впервые закурил; когда мучился от ран – сильно успокаивало нервы. Но особо не увлекался, понимая, что не всё, что модно, полезно. Курил редко, особенно в компании, предпочитая угощать, нежели затягиваться. В ту злополучную ночь, проснувшись у брата, он решил покурить. Но папирос не оказалось – то ли раздал, то ли закончилась пачка. Папиросы лежали в одной из дорожных корзин. Не потому ли среди ночи, прихватив «помощника», побрёл домой? (Именно это и подтвердил на суде убийца: «…ему надо было достать из корзины папиросы».) И вдруг обнаружил: куда-то пропали ключи. Не оказалось их и у пацанёнка. Странно…

В голову поползли самые худшие предположения. Теперь уже стало не до папирос. Где ключи от корзин?! Там серебро – да много чего! Неужели «скрысятничал» напарник, которому так доверял? Голова Бабушкина по-прежнему работала как часы. Плюс интуиция, выработанная годами. Он отсылает пацана во двор покормить лошадь, а сам без лишних свидетелей «разбирается» с женой: куда подевала ключи?! Та ничего не знает, отнекивается. Подозрения подтверждаются: Лёнька! Когда тот возвращается, Бабушкин теперь уже наседает на мальчишку: ключи?! Но и тот разводит руками, валит всё на жену. «Завтра утром найдём», – бросил Орлов, надеясь как-то уладить скандал. Но эти слова ещё больше распаляют разгневанного силача.

«Удавлю! – рычит хозяин. – Не найдёте – обоих удавлю!» В какой-то момент в руках Бабушкина появляется злополучный наган. Но и это не помогает. «Ломай замок!» – еле сдерживаясь, кричит Бабушкин, глядя на «помощника».

Из рассказа Валентины Маркеловны Шутовой: «…Ключи потерялись, никто не мог открыть шкатулку. Тогда Поддубный, схватив вилку, попытался открыть замок ею. В это время убийца и выстрелил…»

Теперь понятно, разъярённый хозяин решил взломать замок сам. И для этого использовал вилку.

Почему убийца выстрелил до того, как Бабушкин вскрыл злополучную корзину? Пусть бы открыл её, удостоверился, что всё на месте, закрыл и, глядишь, успокоился. А может, и не успокоился. Если бы… обнаружил пропажу; например, денег или, скажем, что-то из бумаг. Вот тогда-то и… удавил бы! Выходит, если в этой разнесчастной корзине чего-то уже не хватало, терять Орлову было нечего – оставалось только, схватив револьвер, нажать на курок. И он нажал. Трижды. Смертельные выстрелы в момент вскрытия корзины подтверждают факт кражи.

Для полноты картины напомню, что убийца, как он признался сам, наган выхватил. Из этого следует, что, пока Бабушкин возился с вилкой у корзины, «помощник» незаметно взял револьвер со стола и стал ждать дальнейшего хода событий. И эти события развернулись явно не в пользу убитого. Да и убийцы тоже…

А дальше, что называется, следите за руками. Орлов хладнокровно убивает Бабушкина, устраняет свидетельницу. Обоих бьёт наповал, в лицо. И это тоже – почерк. Наверняка кто-то из тех, кто был в тени и отправлял парнишку на дело, ненавязчиво шепнул: «Будешь, мало ли, валить, стреляй в голову, чтоб наверняка…» Уверен, Орлов не хотел убивать, но подсознательно к этому был готов. И сделал это вернее верного. Возможно, после этого как раз и грохнулся в обморок, но деньги, документы и бумаги забрал. Да и орудие убийства – тоже. Значит, голова работала вполне ясно: пусть теперь докажут, кто и из какого оружия убил этих двоих.

Ассигнации и серебро – в карман. (Он бы хорошо осведомлён о количестве наличных у Бабушкина, но стрелять именно из-за них вряд ли бы стал.) Рассматривать документы каждый в отдельности наверняка не было времени – взял все. Ещё тёплый наган смирненько лежит в кармане плаща. Важный момент: преступник уже не шарит по корзинам – в этом нет надобности, всё изъято накануне. Возможно, то была часть денег или какие-то бумаги. Иначе как объяснить, что в одной из корзин милиция обнаружила немало «ниточек», ведущих прямиком к убийце: «…письмо от 5 октября 1924 года за подписью «Леонида Орлова»… квитанция от 7 октября за № 132 Алатырского уездного отдела Наробраза… записка следующего содержания: «г. Свияжск завклубом Байкулову»»?

Перед уходом выключает свет (это показала выжившая вдова). Потом выходит на крыльцо и исчезает в направлении железнодорожной станции в Сосновке.

Жизнь этого парня разделилась на две половинки – до и после. Но в тот момент он об этом ещё не догадывался…

* * *

Вопросы, вопросы… Документы на имя своего хозяина, а также наличие различных бумаг не оставляют сомнений, что преступник прихватил их неспроста. Действительно, зачем нужны были лишние улики? И ещё: если бы Орлов выстрелил случайно, защищая свою жизнь, после убийства прихватил бы, на худой конец, только деньги, – но зачем было брать бумаги?

В этом деле лишь одно было случайным – само убийство. Орлов, по всей видимости, не хотел никого убивать. Его целью была кража. Конечно, денег и, возможно, какого-то документа (или нескольких документов). Бумаги – для заказчика, наличность – для себя. Несомненно, всё было тщательно продумано. Бабушкин был опытен, внимателен и осторожен. Однако преступнику хватило времени, чтобы незаметно взять то, что должен был взять.

Непредсказуемым оказался сам потерпевший. Хмельной с вечера, вернувшись домой от брата, атлет, по мнению злоумышленника, должен был тут же уснуть. Именно в это время Орлов, прихватив краденое, намеревался незаметно исчезнуть из дома, сесть на утренний поезд и навсегда раствориться на бескрайних российских просторах. Как говорится, ищи иголку в стоге сена. Ни о какой «явке с повинной» в волости или в Казани, бесспорно, не могло быть и речи: путь преступника лежал только в Канаш.

Но всё «испортил» сам Бабушкин. Придя домой, он намеревался лечь спать. Так бы и поступил! Но перед сном решил перекурить. И когда обнаружил пропажу ключей от корзин, заподозрил «Лёньку» в краже. Хозяин пришёл в ярость, решив разобраться немедленно, на месте. Спор прекратил плюнувший свинцом наган…

Да, Орлов ехал именно в Канаш (и на суде он это подтвердит). А по пути просматривал бумаги. Некоторые, которые могли навести на след или не представляли никакого интереса, тут же порвал. Однако почему обрывки и оставшиеся бумаги не выбросил в окно поезда, в тамбуре, в туалете, наконец? Заснул, как рассказывал? А может, всё проще: и револьвер, и бумаги преступник вёз тому, кто всё это ждал? Для весомости своих слов. Одно сказал, другое – когда показал. За кражу – одна цена, а за убийство двоих?..

В чём преступник не сомневался точно – так это в собственной безнаказанности. И появление перед глазами растерявшегося убийцы агента ОГПУ Банаха для него стало полной неожиданностью. Именно тем и ценны первые показания пойманного по горячим следам злоумышленника. И Орлову ничего не оставалось, как спрятаться за личиной малолетней «невинной овечки»: был пьян, испугался, не хотел, не думал, опять был пьян… Но, если вдуматься, его уловки достаточно продуманы.

Сначала нажимал на то, что при совершении преступления был сильно пьян («…как я стрелял не помню, был сильно пьян»). Прошло какое-то время, и когда стало ясно, что формулировка о преступлении в пьяном виде не смягчит приговора, данная тема постепенно отходит на второй план. Теперь на первом месте – тема «малолетки»: лжёт нагло и беззастенчиво, убавив себе два года (а если судить по справке, удостоверяющей личность, то на все три). И здесь не получилось. Попробовал «закосить» под аффект – наличие некоего непреодолимого душевного волнения, подтолкнувшего взяться за наган, – и это не прошло: убивающие в состоянии аффекта, обычно не грабят (и уж тем более – не прихватывают деловые бумаги)…

Револьвер с четырьмя боевыми патронами и тремя стреляными гильзами в барабане, документы убитого, деньги… В иное время впору бы «мазать лоб зелёнкой». Но не тогда. На какое-то время убийце вдруг показалось, что всё обошлось. И следователя водил за нос сколько мог, и суд разжалобил. Три года изоляции – не пятнадцать сахалинской каторги.

Ошибся в одном: Василия Бабушкина на Вятке, что называется, «шибко уважали». У оказавшегося в губернской тюрьме убийцы «Поддубного» выйти на волю не было ни шанса[159].

Вот и всё. Напомню, это только авторская версия. Некий «экстракт» из общей недосказанности и всего того, что осталось за рамками уголовного дела. И, конечно, вывод: заказного убийства не было. О нём не может идти даже речи! Хотя бы потому, что в таких делах на случайный наган не полагаются. (Занимавшийся гастролями атлет не мог не иметь оружия для самообороны. Самым удобным для таких целей считался именно «наган».) Нельзя всё списывать и на безрассудную «пьяную ссору», как того добивался убийца и его адвокат.

Целью преступника, вне всякого сомнения, была кража. Однако злоумышленника-воришку, что называется, поймали за руку, уличили. Мотивацией для совершения более тяжкого преступления (двойного убийства) послужило желание преступника избежать наказания за содеянное; возможно, страх физической расправы со стороны того, в чей карман залез. В результате, убийце ничего не оставалось, как, завладев боевым оружием, нажать на курок…

* * *

А теперь – внимание: допустим, что всё, о чём только что говорилось, не более чем вымысел – этакая надуманность автора, не имеющая с реальностью ничего общего. Да и главный герой драмы, богатырь Василий Бабушкин, сильно отличался от представленного здесь образа – был менее расчётлив, очень щедр и даже наивен. Словом, много проще, этакий деревенский рубаха-парень. Ну а «бизнес» для него являлся чем-то вроде игрушки, любимым занятием, забавой; часть прибыли от которого, к слову, уходила в детские дома и на беспризорников.

Пусть будет так. И это даёт ещё больший повод гордиться нашим замечательным земляком. Согласитесь, у такого человека и врагов-то никаких быть не могло. По определению. Какие недоброжелатели могли быть у законопослушного ветерана и заслуженного Георгиевского кавалера? Только друзья. На худой конец – завистники…

Какой из всего этого можно сделать вывод? Лишь один: и в этом случае теория заговора с целью убийства (заказного убийства) не выдерживает никакой критики.

Судите сами. Возможно, в этой истории всё достаточно просто. «Помощник» Василия Бабушкина, прекрасно знавший о количестве у того наличных денег, поддаётся искушению и задумывает кражу. Не удалось, был пойман с поличным. Воспользовавшись случаем, схватил наган, принадлежавший атлету, и в пылу ссоры (да ещё пьяный) выстрелил в хозяина и в его жену. Вынес из дома всё, что могло навести на след, – револьвер, личные документы, бумаги… И, конечно, всю наличность. Сразу возникает вопрос: с какой целью прихватил бумаги? Ответ: расписки и документы вынес с места преступления исключительно с целью их дальнейшего уничтожения, решив предварительно порвать. Потому что понимал: в расписках прослеживалась вся «география» гастролей атлета. Пройдись по тем местам сыщики, и они без труда бы вышли на «помощника»-убийцу.

Сильнейшее душевное потрясение на фоне алкогольного опьянения отключило сознание. В пути Орлов заснул, а потому не успел ни избавиться от револьвера, ни уничтожить бумаги (хотя часть из них всё же порвал). Не поймай его агент Банах по горячим следам, трудно сказать, нашли бы преступника или нет…

Тем не менее наличие или отсутствие долговых расписок не меняет сути: Орлов планировал кражу. Меняется лишь цель — кража денег. Тех самых банкнот и серебряных монет из корзины, к которой имел доступ. Из-за серебра и пошёл на преступление. Что из этого вышло, мы знаем.

Итак, кража, превратившаяся в «убийство из корысти». Вот и весь сюжет, независимо от цели преступления.

Как там у Станиславского – «не верю»? Так вот, не верю. Ни в заказное убийство, ни в тщательно спланированную преступную акцию. Не говоря уж о некой мести циркового антрепренера. Ведь цирк и борьба для Бабушкина остались в далёком прошлом. Скорее всего, было что-то ещё, оставшееся за рамками нашего повествования.

И вновь вспоминаются мудрые слова адвоката Кони. Как бы хотелось закончить своё расследование жирной и безапелляционной точкой. Ограничимся пока многоточием…[160]

Москва-Вятские Поляны-Заструги-Киров-Москва. 2014 г.

Послесловие

Книга писателя Виктора Сенчи «Долг – Отечеству, честь – никому…» чрезвычайно актуальна и своевременна. Актуальна она потому, что любое историческое исследование, связанное с героическим прошлым Российского государства, в наши дни, когда политическая обстановка в мире крайне неспокойна, приобретает не только познавательную, но и воспитательную функцию.

Виктор Павлович Кот.

Почётный председатель Севастопольского Морского Собрания, меценат

Состоящая из четырёх отдельных историко-документальных повестей (сам автор называет их этюдами), книга открывается интереснейшим исследованием, посвящённым подвигу и таинственной гибели прославленного русского военного моряка Александра Ивановича Казарского. И в этом, на мой взгляд, несомненная своевременность данной работы.

Здесь мне бы хотелось остановиться на следующем.

Во-первых, как известно, в мае 1820 года, то есть ровно двести лет назад, в Севастополе был спущен на воду 18-пушечный военный бриг русского флота «Меркурий». Через девять лет, в мае 1829 года, во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг., корабль под командованием капитан-лейтенанта Александра Казарского вышел победителем в неравном бою с двумя турецкими линейными кораблями-флагманами.

Из 114 человек экипажа «Меркурия» погибло четыре и ранено шесть матросов. Сам Казарский получил серьёзную контузию головы. Когда подсчитали, выяснилось, что в корпусе брига оказались 22 пробоины, 16 повреждений в рангоуте, 133 – в парусах и 148 – в такелаже. Заделав повреждения, корабль пошёл на соединение с главными силами флота. Главный командир Черноморского флота вице-адмирал А. С. Грейг, восхищенный мужеством Казарского, в своём донесении писал: «…Храбрость и твердость духа командира судна и всех чинов оного, обрекших себя на смерть для спасения чести флага, им носимого, превышает всякую обыкновенную меру награды, какую я могу назначить сим людям».

Командир брига капитан-лейтенант А. Казарский и поручик И. Прокофьев по результатам боя удостоились Георгия 4-й степени; остальные офицеры – ордена Владимира 4-й степени с бантом. Матросам судна были вручены Знаки отличия Военного ордена; офицеров произвели в следующие чины. Всему экипажу была назначена пожизненная пенсия в размере двойного жалованья. В дворянские гербы офицеров Департамент герольдии Сената внёс изображение тульского пистолета, который во время боя лежал на шпиле брига. За свой подвиг бриг «Меркурий» был награждён кормовым Георгиевским флагом, а его командир через несколько лет, уже будучи капитаном 1-го ранга, был Высочайше пожалован во флигель-адъютанты.

В 1833 году, во время одной из своих рабочих командировок в Николаев, Александр Казарский скоропостижно скончался. По поводу смерти Казарского достаточно долгое время ходила легенда, будто флигель-адъютанта отравили проворовавшиеся военные чиновники. Как оказалось, это не так. И в своём документальном расследовании Виктору Сенче, работавшему с мемуарными источниками, удалось убедительно доказать: кончина А. И. Казарского отнюдь не результат чьего-либо заговора, а случайное совпадение ряда факторов, приведших к возникновению серьёзного заболевания, закончившегося скоропостижной смертью.

Во-вторых, в городе морской славы Севастополе ещё при адмирале Грейге было создано Севастопольское Морское собрание, получившее развитие при Михаиле Петровиче Лазареве. В XIX веке Морское собрание представляло из себя уникальное сообщество, объединявшее представителей героических поколений моряков-черноморцев – героев русско-турецких войн и Севастопольской обороны. Традиции русского флота и дух флотского братства считались в его стенах незыблемыми!

В 1843 году по проекту академика Брюллова на Екатерининской площади, у подножия холма на месте старой гауптвахты (ныне здесь находится Мемориальная стена в честь героической обороны Севастополя 1941–1942 гг.), началось строительство здания для Собрания, которое в 1847 году было закончено. Выполненное в классическом стиле, с мраморными барельефами на главном фасаде, оно считалось одним из лучших в Севастополе. В годы первой обороны Севастополя в здании Собрания располагался главный перевязочный пункт, где раненых оперировал знаменитый хирург Николай Иванович Пирогов. К концу обороны здание было настолько разрушено, что его отстройка на старом фундаменте началась лишь в 1886 году. В ноябре 1887 года в присутствии главного командира флота и портов, командиров кораблей, штатских высших чинов Морское собрание было открыто; тогда же был подготовлен и утверждён его Устав. Во главе Собрания был совет старшин; почётными старшинами Собрания состояли главный командир Черноморского флота и командир Севастопольского порта. Известно, например, что в 1902 году почётным старшиной Собрания стал Его Императорское Высочество Великий князь Александр Михайлович.

Севастопольское Морское собрание во все времена активно участвовало в наиболее важных мероприятиях Черноморского флота. Так, 18 ноября 1898 года, в годовщину Синопской победы, в Севастополе в присутствии императора Николая II на Екатерининской площади состоялось торжественное открытие с последующим освящением памятника Павлу Степановичу Нахимову. После этого в Морском собрании был дан званый обед. Как сообщалось в «Крымской газете», Комитет старшин Севастопольского Морского собрания принимал подписку на Синопский обед: «Плата по 1 руб. 50 коп. с персоны. По окончании обеда имеет быть вечер. Форма одежды: вицмундир, для штатских – фрак. Обед с дамами, для дам – бальное платье». Уже со следующего года «Синопские балы» стали традиционными.

В своей книге «Гибель царского флота» командир подводной лодкой «Утка» Нестор Монастырёв вспоминал: «…Бал назывался «Синопским». К нему рьяно готовились жители Севастополя и вся эскадра. Торжества начинались с банкета, в котором принимали участие все офицеры флота. Отдельно устраивался праздник и для матросов. А для всех моряков Черного моря этот праздник был святой традицией… И вот мой первый Синопский бал. Один за другим подходят катера к Графской пристани. Гремит оркестр. Ярко освещены все окна Морского собрания. Все залы его украшены и утопают в цветах. В парадном зале музыканты играют легкий вальс. Кружатся пары, в вихре вальса мелькают оголенные плечи и золотые погоны. Насколько все это прекрасно! Просто невозможно описать… Как много приятных часов я провел за стенами красивого здания Морского собрания Севастополя. Для нас, холостых молодых офицеров, Морское собрание было домом, где мы проводили практически все свободное от службы время…»

К сожалению, с установлением в Крыму Советской власти в 1920 году Севастопольское Морское собрание как таковое прекратило существование; в его стенах расположился Клуб красных моряков Черноморского флота. После долгих лет забвения, начиная с 1992 года, Севастопольское Морское собрание стало постепенно возрождаться; в его стенах начали проводиться конференции, публиковаться научные статьи и даже организовываться морские походы. С 2011 года Собрание было реорганизовано в форме филиала Санкт-Петербургского Морского Собрания в Севастополе. В 2014 году было учреждено самостоятельное общественное объединение «Севастопольское Морское Собрание». В девизе Севастопольского Морского Собрания «Честь. Флот. Отечество» воплотились основные его цели: сохранять и приумножать славные морские традиции, растить новое флотское поколение, преданное морскому делу, вносить свой вклад в экономическое и духовное возрождение города-героя Севастополя.

Ну и в-третьих. Мало кто знает, что в 2018 году ассоциация «Морколлегия-информ», которую возглавляет бывший командующий Черноморским флотом адмирал Владимир Комоедов, выступила инициатором строительства полноразмерной копии брига «Меркурий». По инициативе ассоциации председатель Морской коллегии при Правительстве РФ, заместитель председателя Правительства РФ Юрий Борисов поручил ряду министерств «рассмотреть совместно с заинтересованными федеральными органами исполнительной власти и организациями при участии Правительства Севастополя вопрос реализации предложений ассоциации». В результате данной работы проблема строительства полноразмерной копии знаменитого брига вышла за пределы инициатив общественных организаций и групп энтузиастов и впервые была рассмотрена на государственном уровне.

Севастопольское Морское Собрание не могло остаться в стороне от столь важных инициатив. В Севастополе при Общественной палате города была создана рабочая группа «Возвращение брига «Меркурий»». По её поручению в марте 2018 года на встрече президента РФ В. В. Путина на Малаховом кургане вопрос о строительстве брига «Меркурий» лично мною был доложен Президенту. Тогда же курсанты и офицеры Черноморского высшего военно-морского училища имени П. С. Нахимова представили В. В. Путину проект реконструкции 32-го флотского экипажа – команды брига «Меркурий». Проект реализуется при финансовой поддержке Правительства Севастополя.

Сегодня уже можно говорить о маленькой победе: в апреле 2019 года по итогам встреч с общественностью города Севастополя, председателем Севастопольского Морского Собрания и курсантами ЧВВМУ им. П. С. Нахимова Владимир Путин дал поручение изучить вопрос строительства брига «Меркурий» для учебных и научных целей по чертежам 1819 года. Кроме того, по инициативе президента РФ строящемуся корвету проекта 20836 было присвоено почетное наименование «Меркурий».

Севастополь – не просто город на берегу Чёрного моря. Севастополь – это крепость-твердыня, ставшая символом мужества и стойкости нашего народа. Добавлю, что в ноябре 2019 года президент В. В. Путин при посещении Константиновской батареи определил наш город как патриотическую столицу России. Такие слова дорогого стоят.

Таким образом, в свете последних событий, связанных с увековечением памяти героического экипажа брига «Меркурий» и реконструкцией самого корабля выход новой книги Виктора Сенчи «Долг – Отечеству, честь – никому…» трудно переоценить. Тем более что книга рассказывает не только о героях «Меркурия», но и о подвигах офицеров и матросов других флотов в разные эпохи. В этом уникальность книги: четыре историко-документальных этюда объединены единой военно-морской тематикой.

В этюде «Проигравший Триумфатор» автор достаточно убедительно рассказывает о причинах, обстоятельствах и первых месяцах Крымской кампании Восточной войны 1853–1856 гг., а также о роли на ход боевых действий отчаянных защитников Севастополя, их командиров и высоких начальников. Очень реалистично отражены переживания российского императора Николая I, для которого фронтовые неудачи становятся его личными поражениями, приведшими в конце концов к душевному надлому. Не остались в стороне и покрытые дымкой тайны обстоятельства смерти всесильного монарха.

Исторический этюд «Презумпция виновности, или За что был расстрелян поэт Гумилёв» посвящён глубокому исследованию трагических событий в мятежном Кронштадте в марте 1921 года, на фоне которых рушатся судьбы не только сотен участников боевых действий с обеих сторон, но и многих, казалось бы, совсем непричастных людей, например, известного поэта Николая Гумилёва. Долгое время считалось, что Гумилёв оказался у расстрельной стены чуть ли не случайно. Так ли это – читатель узнает, познакомившись со страницами этой книги.

««Вятский Поддубный», или Тайна длиною в век» – интереснейшее, на мой взгляд, документальное расследование обстоятельств гибели героя русско-японской войны 1904–1905 гг. и участника Цусимского сражения русского моряка Василия Фёдоровича Бабушкина. К сожалению, это имя оказалось почти забытым, хотя стоит открыть эпохальную книгу А. С. Новикова-Прибоя «Цусима», и мы обнаружим целую главу, посвящённую Бабушкину. Она так и называется: «Матрос Бабушкин в исторической роли». Именно благодаря вятскому матросу-богатырю русские Тихоокеанские эскадры (2-я под командованием вице-адмирала Рожественского и 3-я контр-адмирала Небогатова) смогли перед Цусимским сражением соединиться в открытом море, вдали от родных берегов, чтобы ударить по противнику единым кулаком. Да, сражение при Цусиме оказалось для нашей объединённой эскадры разгромным, однако жертв, без сомнения, оказалось бы намного больше, прими русские корабли удары врага поодиночке.

Осенью 1924 года матрос-богатырь, ставший после войны известным борцом и трюкачом (его ещё называли «Вятским Поддубным») был злодейски убит в своей родной деревне в Вятской губернии. Почти век тайна гибели Василия Бабушкина не давала покоя писателям и исследователям, пока в 2013 году после долгих и кропотливых поисков Виктору Сенче не удалось разыскать на архивных полках Государственного архива Кировской области (ГАКО) судебно-следственное дело об убийстве В. Бабушкина. О своих поисках и выводах после ознакомления с материалами уголовного дела писатель рассказывает в этом разделе книги.

Историко-документальные этюды писателя Виктора Сенчи отличаются одной немаловажной особенностью: они основаны на реальных событиях, подтверждённых архивными материалами, а также воспоминаниями современников и мемуаристов. Автор внимательно анализирует каждый важный факт, событие, обстоятельство. Его целью не является погоня за очередной сенсацией. Главное в творчестве писателя – разобраться в истинности исторического материала, без налёта лживых панегириков и излишней надуманности.

Такие книги нужны. Хотя бы потому, что они всегда востребованы, причём не только старшим поколением, но, прежде всего, молодёжью, которая должна гордиться подвигами своих отцов, дедов и прадедов. А чтобы гордиться – нужно знать…

Почётный председатель Севастопольского Морского Собрания

Виктор Кот

Приложения

Приложение № 1

Рапорт

О спущении на воду брига «Меркурий» 11 дня мая 1820 года № 2634

Господину вице-адмиралу,

Главному командиру Черноморского флота и портов,

кавалеру Алексею Самуиловичу Грейгу

Контр-адмирала, флотского в Севастополе

начальника и кавалера Быченского 1-го

РАПОРТ

Сего месяца 7 числа в 11 часов утра, в присутствии моем и господ директора над здешним портом и капитана над портом же в нем, построенный здесь бриг «Меркурий» длиною по палубе 96 фут 8 дюймов, шириною без обшивки 30 фут 10 дюймов, глубиною в интрюме 13 фут 6 дюймов со стапеля на воду спущен благополучно.

При спуске с полозьями на воде сел форштевень 6 фут 9 дюймов, ахтерштевень 12 фут 3 дюйма, с помещением грузового балласта 704 пуда, о чем Вашему Превосходительству довести честь имею.

Докладываю при том, что предписано от меня конторе Севастопольского порта равно и командиру сего брига капитан-лейтенанту Головину о немедленном приготовлении оного к выходу с эскадрой в море.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1. Д. 1679. Л. 12.

Приложение № 2

Список команды

18-пушечного брига «Меркурий», штаб-, обер-офицеров и нижних чинов, бывших 14 мая в сражении с двумя турецкими кораблями (116 человек)

Александр Казарский, командир флота, капитан-лейтенант

Сергей Скорятин, лейтенант

Фёдор Новосильский, лейтенант

Дмитрий Притупов, мичман

Иван Прокофьев, корпуса флотских штурманов поручик

Селиверст Дмитриев, корпуса флотских штурманов кондуктор

Фёдор Спиридонов, штурманский ученик I класса

Иван Холодов, шкиперский помощник унтер-офицерского чина

Квартирмейстры

Прокофий Васильев

Семён Егоров

Игнат Конивченко

Ермолай Петров

Степан Крутяков

Матросы первой статьи

Ефрем Васильев

Фаизуил Зябирев

Антон Калинин

Трофим Папиратов

Пётр Александров

Григорий Кузмин

Тимофей Рыбаков

Степан Савельев

Фёдор Пантелеев

Пётр Ефимов

Григорий Ширмаев

Лукьян Чапленко

Старшие юнги

Анисим Вахленко

Павел Безбабков

Иван Виснохин

Тимофей Леонов

Сергей Григорьев

Петр Назаров

Иван Никитин

Абрам Степанов

Виктор Марков

Гаврило Титов

Кондратий Трофимов

Павел Клопенко

Яков Серегин

Платон Антонов

Гаврило Романов

Форафон Киселёв

Кирило Фомин

Семён Алексеев

Никита Борисов

Барабанщики

Степан Данилов

Кирило Майоров

Флейтщик

Иван Филиппов

Старший фельдшер

Михайло Прокофьев

Унтер-баталёр

Ефим Ткаленко

Средний унтер-офицер

Илья Есипов

Бомбардиры

Михайло Семёнов

Фома Тимофеев

Пётр Ефимов

Ипполит Ерофеев

Василии Ноточиенко

Степан Сикепук

Данило Овсянников

Николаи Кириленко

Фёдор Филиппов

Ларион Винев

Егор Иванов

Иван Иванов

Тимофеи Аникин

Иван Заплаткин

Козьма Беспалов

Матросы второй статьи

Афанасий Гусев

Гаврило Одарченко

Филимон Васильев

Михаиле Романовский

Василий Комаров

Андрей Токарев

Андрей Хромов

Артамон Тимофеев

Иван Гусев

Семён Украинский

Егор Степанов

Анисим Орехов

Пётр Арсентьев

Ефим Игнатов

Протас Жарков

Антон Щербаков

Иван Минаков

Григорий Пузанков

Егор Егоров

Алексей Иванов

Фёдор Короткий

Филимон Лобанов

Сергей Абрамов

Герасим Сухотин

Василий Баляков

Василий Буравцов

Иван Щукин

Егор Жиганов

Фёдор Елманов

Антон Мелентьев

Иван Гришин

Афанасий Петров

Данило Кузнецов

Иван Волоненский

Андрей Пащенко

Василий Крушин

Михайло Семёнов

Трофим Корнеев

Канониры 2-й статьи

Иов Ковалёв

Карп Пищегин

Лев Спиридонов

Иван Лисенко

Василий Кабанов

Плотник 3-го класса

Самойло Пальчиков

Конопатчик 3-го класса

Иван Баев

Купор 4 класса

Терентий Тодок

Парусник 4 класса

Андрей Хромов

Казённый денщик капитан-лейтенанта Казарского

Степан Шаронов

Крепостной человек мичмана Притупова

Пётр Данилов

Переводчик, севастопольский житель

Фёдор Папнуто

Приложение № 3

Кодекс чести русского офицера[161]

1. Не обещай, если ты не уверен, что исполнишь обещание.

2. Держи себя просто, с достоинством, без фатовства.

3. Необходимо помнить ту границу, где кончается полная достоинства вежливость и начинается низкопоклонство.

4. Не пиши необдуманных писем и рапортов сгоряча.

5. Меньше откровенничай – пожалеешь. Помни: язык мой – враг мой!

6. Не кути – лихость не докажешь, а себя скомпрометируешь.

7. Не спеши сходиться на короткую ногу с человеком, которого недостаточно узнал.

8. Избегай денежных счетов с товарищами. Деньги портят отношения.

9. Не принимай на свой счёт обидных замечаний, острот, насмешек, сказанных вслед. Будь выше этого.

10. Если о ком-нибудь не можешь сказать ничего хорошего, то воздержись говорить и плохое.

11. Ни чьим советом не пренебрегай – выслушай.

12. Сила офицера не в порывах, а в нерушимом спокойствии.

13. Береги репутацию доверившейся тебе женщины, кто бы она ни была.

14. В жизни бывают положения, когда надо заставить молчать свое сердце и жить рассудком.

15. Тайна, сообщённая тобой хотя бы только одному человеку, перестаёт быть тайной.

16. Будь всегда начеку и не распускайся.

17. Старайся, чтобы в споре слова твои были мягки, а аргументы тверды.

18. На публичных маскарадах офицерам не принято танцевать.

19. Разговаривая, избегай жестикуляции и не возвышай голос.

20. Если вошёл в общество, в среде которого человек, с которым ты в ссоре, то, здороваясь со всеми, принято подать руку и ему.

21. Ничто так не научает, как осознание своей ошибки. Это одно из главных средств самовоспитания. Не ошибается только тот, кто ничего не делает.

22. Когда два человека ссорятся – всегда оба виноваты.

23. Авторитет приобретается знанием дела и службы. Важно, чтобы подчинённые уважали тебя, а не боялись. Где страх – там нет любви, а есть затаённое недоброжелательство.

24. Нет ничего хуже нерешительности. Лучше худшее решение, чем колебание или бездействие.

25. Душа – Богу, сердце – женщине, долг – Отечеству, честь – никому!

Приложение № 4

АКТ

О глумлении англо-французских захватчиков над могилами русских адмиралов

М. П. Лазарева, В. А. Корнилова, П. С. Нахимова и В. И. Истомина

«1858 года апреля 11– го дня во исполнение распоряжения заведывающего морскою частью в Николаеве свиты Е. И. В, г. контр-адмирала и кавалера Бутакова, основанного на разрешении епархиального начальства, изъясненного в отношении исправляющего должность начальника штаба Черноморского ведомства капитана 1 ранга Лихачева за N 259, сего числа в 10 часов утра, прибыв на место заложенного в Севастополе храма во имя св. равноапостольного князя Владимира, где устроены общий склеп покойных адмиралов Лазарева, Корнилова и Истомина и могила адмирала Нахимова, для положения похороненных в деревянных гробах тел покойных адмиралов в другие таковые же гробы, обитые внутри свинцом, и перенесения тела адмирала Нахимова в общий склеп, в присутствии своем, открыв как означенный склеп, так и могилу адмирала Нахимова, нашли:

1) что подошва общего склепа устроена на 3 ½ аршина ниже подвального этажа храма; 2) в нем находилась вода в вышину от подошвы на 1 ½ аршина, так что гробы адмиралов Лазарева, Корнилова и Истомина, бывшие поставленными на каменных столбиках, были погружены в воду, которая не касалась до крыш оных только на 2 вершка; вода, по-видимому, накоплялась в склепе от дождей, имея в оный свободный вход через деревянную дверь, прилегавшую к грунту; 3) в своде над склепом во время занятия города Севастополя союзными войсками был сделан пролом и заделан непрочно; 4) в оном крыша над гробом адмирала Корнилова совершенно изломана, что произошло как от упавших камней сделанного в склепе отвесно противу средины гроба пролома, так, вероятно, и людьми, по-видимому, спускавшимися через пролом в склеп прямо на гроб; 5) с гроба адмирала Истомина крыша снята вовсе и положена на подошве склепа; 6) на мундирах адмиралов Корнилова и Истомина эполет не оказалось; 7) медная крыша над гробом адмирала Лазарева с одной стороны по всей длине гроба надломана, по-видимому, инструментом; 8) адмирал П. С. Нахимов был похоронен в отдельной могиле на юг от общего склепа адмиралов, как видно из прилагаемого у сего очерка оному, в которой также находилась скопившаяся дождевая вода, покрывавшая гроб адмирала до половины; в своде, который устроен из камня, также замечен пролом, сделанный во время занятия города союзными войсками и опять заделанный камнем; 9) крыша с гроба изломана на мелкие части, которые лежали по обеим сторонам оного, внутренность же всего гроба и бренные останки адмирала Нахимова были засыпаны землею, набранною извне могилы; 10) в могиле оказалось два чугунных ядра, коуш и железная с деревянной ручкой мотыга из иностранного шанцевого инструмента, которой, по-видимому, был сделан пролом и разбита крыша гроба адмирала Нахимова и 11) по очистке гроба от земли на полуистлевшем мундире адмирала Нахимова эполет также не оказалось. Вследствие чего и состановлен нами акт сей за общим подписанием нашим, как лиц, при вскрытии склепа могилы и при установке всех четырех гробов покойных адмиралов в один склеп и при заделке оного находившихся по обязанностям службы.

Исправляющий должность частного пристава Македонский, инженер-подпоручик Сухих, коллежский асессор, архитектор академик Эппингер, настоятель Адмиралтейского собора протоиерей Александр Левитский, исправляющий должность командира Севастопольской инженерной команды инженер-капитан Портнов, исправляющий должность полицеймейстера капитан-лейтенант Бертье-Делагард, дежурный штаб-офицер капитан-лейтенант Стааль и командир порта вице-адмирал Мессер».

ЦГАВМФ. Ф. 283. Д. 201. Л. 3–4. Заверенная копия.

Приложение № 5

Всеподданнейшая записка генерал-адъютанта князя Меншикова об обороне Севастополя и всего Крыма № 384 от 29 июня 1854 г.

«Из г. Севастополя

По содержанию милостливого рескрипта, которым Ваше Императорское Величество удостоили меня от 18-го сего июня, всеподданнейше обязываюсь изложить мой взгляд на настоящее положение Крыма собственно в отношении к защите его противу неприятельских покушений.

Неприятель, как предполагать, возможно или сделает нападение на Феодосию, или постарается прорваться в Керченский пролив, или, наконец, высадить войско в Евпатории, либо между сим городом и Севастополем, чтобы устремиться на сей последний как на главнейшую цель войны, объявленной России.

I. О покушении на Феодосию. Феодосия не такой пункт, в котором неприятель мог бы основательно утвердиться. Гавани там нет и линейные суда должны стоять на рейде, бесспорно хорошем, но открытом.

Самый город, конечно, может быть занят, но только с боя и значительно превосходящий нас силой. Потом неприятелю трудно будет защищать его с береговой стороны противу нашего действия с окрестных высот. Сверх того, город имеет так мало воды, что в настоящее время и для гарнизона едва достает ее.

Занять Феодосию с тем, чтобы идти оттуда на Севастополь, едва ли может быть целью неприятеля, ибо пуститься через всю ширину Крыма с войском, без обозов и без достаточного числа лошадей значило бы идти рискованно, подвергаясь в случае потери сражения истреблению при сомнительной возможности обратной амбаркации.

Скорее можно предполагать, что с занятием Феодосии неприятель будет иметь в виду набег на Арабат, дабы расстроить наши подвозы. Но чтобы достичь и этого укрепления (которое следует вооружить), ему нужно взять его с боя, что может оказаться не так легко.

II. О покушении овладеть Керченским проливом. Без сомнения, дельнее было бы со стороны наших противников стараться овладеть этим пунктом, дабы расстроить наше каботажное плавание по Азовскому морю.

К достижению и этого существуют не мало трудностей.

Во-первых, идти на Керчь из Феодосии, если она уже будет занята, что сомнительно, как изъяснено выше, едва ли предпримет осторожный генерал, зная, что на протяжении 80-ти верст, двигаясь не в виду флота, ему придется каждый шаг вперед брать с боя.

Во-вторых, высадить достаточное количество войска прямо в Керчь тоже неудобно по причине вдруг большой десант – что служит уже к облегчению нашей обороны; а ежели при том покушение на Керчь предпримется не раньше как через шесть недель от сего времени, т. е. в половине августа, то независимо от средств нашей защиты оно подвергнется еще всем случайностям равноденственных погод.

В надлежащей защите этого пункта, равно как и в Феодосии, я вполне полагаюсь на распорядительность ген. Хомутова и на тот отпор, который он даст неприятелю. Однако не смею скрыть, что даже и неудачные попытки врагов на то либо другое место могут устрашить и расстроить каботажное наше плавание в Азовском море. Устранение такого влияния может быть достигнуто, ежели Еникале и противолежащие косы Азиатского берега будут укреплены батареями. Не говоря уже о пользе устройства сих батарей для защиты и самого пролива, укрепление Еникале и коса внушит в каботажных судовщиках доверие к безопасности предприятия необходимых для нас перевозок.

С этою целью я представил в распоряжение ген. Хомутова те орудия морского ведомства, которые от устья Дона не могли до сегодня времен быть доставлены в Крым.

III. О покушении на Севастополь. Не признавая сбыточную экспедицию на Перекоп, я думаю, однако, что неприятель может занять и укрепить Евпаторию для составления себе опорного пункта с целью достичь главнейших своих выгод, а именно: уничтожение нашего флота и Севастополя. К этому, конечно, будут направлены все вражеские покушения в сем крае.

Все изложенное выше о попытках на Феодосию и Керчь, приводит меня к такому заключению, что от предприятий на эти пункты, предполагая их даже удачными, мы можем в настоящем году понести хотя и значительный, но не решительный вред.

Важнее всех покушений может быть покушение на Севастополь.

При этом, естественно, представляется вопрос, достаточны ли для сего настоящие наличные силы неприятеля.

При отделении дивизии на Адрианополь, при подкреплении Омер-паши отрядом и при занятии Варны сильным гарнизоном не вероятно, чтобы у неприятеля осталось достаточное количество войск для успешного действия против Севастополя.

Но с занятием Валлахии австрийцами ему не представится уже надобности укреплять столь значительно турок и тогда он, кажется, мог бы от 50 до 60 тыс. англо-французских войск, а сверх еще турецких обратить на действия против Крыма.

Мы здесь имеем в строю:

В 26 батальонах – 22 700 штыков.

В 8 эскадронах гусар – 1 128 сабель.

В 41/2 батареях – 36 легк. орудий.

Сверх того, я могу с кордонов собрать в резерв от 500 до 600 казаков.

Из этого видно, что численное превосходство будет на стороне неприятеля. Равномерно на его же стороне будет и выгода, какая в выборе места для высадки войск, так и по возможности держать нас в недоумении фальшивыми десантами.

Морской атаки он, без сомнения, не предпримет. Но имея в своем распоряжении значительно превосходящую нас силу, поведет атаку берегом.

Высадку для этого войска может сделать за два или три перехода севернее Севастополя, в Евпатории, например, как и пояснено выше, и следовать вдоль берега, фланкируемого флотами.

При предполагаемой же силе его (от 50 до 60 тыс.) ему возможно будет отделить часть войска или даже судовые команды для десанта на мыс Херсонес если не для наступления на город, то по крайней мере для отвлечения наших сил, принудив нас оставить несколько батальонов на южной стороне. Это обстоятельство побуждает желать, чтобы в северной части Крыма расположена была еще хоть одна бригада с ее артиллерией, дабы несколько восстановить равновесие как наших сил с неприятельскими, так и самых случайностей боя.

Против внезапного нападения Севастополь, конечно, обеспечен достаточно своими временными укреплениями. Но против правильной осады многочисленного врага и против бомбардирования с берега средства нашей защиты далеко несоразмерны будут со средствами осаждающего. Два или три батальона, которые бы мог отделить ген. Хомутов в подкрепление меня, ежели еще сам не будет удержан демонстрацией, едва ли подоспеют вовремя к Севастополю, имея пройти с лишком двести верст расстояния.

Мы положим животы свои в отчаянной битве на защиту Святой Руси и правого ее дела; каждый из нас исполнит долг верного слуги своего Государя и честного сына Отечества, но битва эта будет одного против двух, чего, конечно, желательно бы избегнуть.

Все изложенное здесь я счёл моим долгом повергнуть благоусмотрению Вашего Императорского Величества».

Примечание:

(Endnotes)

«Потомству в пример»

I

1 К. И. Фишер «Записки сенатора». М., «Захаров», 2008 г., с. 49. (Далее – сокращённо: К. Фишер «Записки сенатора».)

2 Там же, с. 44.

3 Текст рапорта А. И. Казарского на имя главного командира Черноморского флота и портов адмирала Грейга от 15 мая 1829 года автору любезно предоставил Председатель Севастопольского Морского Собрания Виктор Павлович Кот.

4 В. Г. Оппоков «Морские сражения русского флота: Воспоминания, дневники, письма». М., «Воениздат», 1994 г., с. 236. (Далее – сокращённо: В. Оппоков «Морские сражения русского флота».)

5 Там же, с. 303.

6 В. В. Шигин «Тайна брига «Меркурий». М., «Вече», 2015 г., с. 70–72. (Далее – сокращённо: В. Шигин «Тайна брига «Меркурий».)

7 В. Оппоков «Морские сражения русского флота». С. 317, 320.

8 В. Шигин «Тайна брига «Меркурий». С. 38–39.

9 Ю. М. Стволинский «Герои брига «Меркурий»». М., «Воениздат», 1963 г., с. 73–74.

10 В. Шигин «Тайна брига «Меркурий». С. 322.

11 В. Оппоков «Морские сражения русского флота». С. 321–322.

12 В. Шигин «Тайна брига «Меркурий». С. 73.

13 Там же, с. 75.

14 К. Фишер «Записки сенатора». С. 48.

15 В. Шигин «Тайна брига «Меркурий». С. 76.

16 Там же. С. 77.

17 Там же, с. 41.

II

1 Б. Г. Островский «Лазарев». М., «Молодая гвардия», 1966 г., с. 130. (Далее – сокращённо: Б. Островский «Лазарев».)

2 Там же.

3 В. Шигин «Тайна брига «Меркурий». С. 270.

4 Ю. С. Крючков «Алексей Самуилович Грейг». М., «Наука», 1984 г., с. 36.

5 Там же, с. 56.

6 В. Ф. Головачев «История Севастополя как русского порта». СПб, 1872 г., с. 231.

7 Ф. Ф. Вигель «Записки». В 2-х томах. М., «Издательство Юрайт», 2020 г. Том 2. С. 288.

8 К. Фишер «Записки сенатора». С. 49.

9 Б. Островский «Лазарев». С. 132.

10 Там же.

11 Там же.

12 Там же.

13 Д. И. Завалишин «Воспоминания». М., «Захаров», 2003 г., с. 80–81. (Далее – сокращённо: Д. Завалишин «Воспоминания».)

14 Б. Островский «Лазарев». С. 137.

15 К. Фишер «Записки сенатора». С. 104.

16 Там же, с. 76.

17 Ю. В. Давыдов «Головнин». М., «Молодая гвардия», 1968 г., с. 187.

18 Д. Завалишин «Воспоминания». С. 313.

19 К. Фишер «Записки сенатора». С. 45–46.

20 В. Шигин «Тайна брига «Меркурий». С. 272.

21 Там же, с. 131.

22 См.: А. И. Золотухин «Пушкин и николаевский край». Николаев, «Возможности Киммерии», 2001 г., с. 22.

III

1 Здесь и далее воспоминания Е. Фаренниковой по: «Русская старина», 1886 г. № 7 (июль). С. 203–208.

2 А. И. Золотухин «Неизвестное о Пушкине». Николаев, Издательство Ирины Гудым, 2005 г., с. 15. (Грамматика письма сохранена.)

3 Здесь и далее сообщение И. Горбунова по: «Русская старина», 1886 г. № 12 (декабрь). С. 591–603.

4 В. Шигин «Тайна брига «Меркурий». С. 299.

5 Там же, с. 306.

Проигравший Триумфатор

I

1 К. Фишер «Записки сенатора». С. 272.

2 А. Б. Широкорад «Русско-турецкие войны 1676–1918 гг.». М., ООО «Издательство АСТ»; Мн., «Харвест», 2000 г., с. 425. (Далее – сокращённо: А. Широкорад «Русско-турецкие войны».)

3 Там же, с. 429–430.

II

1 А. Широкорад «Русско-турецкие войны». С. 439.

2 Б. И. Зверев «Страницы военно-морской летописи России». М., «Просвещение», 1981 г., с. 159. (Далее – сокращённо: Б. Зверев «Страницы военно-морской летописи России».)

3 А. Ф. Тютчева «Воспоминания. При дворе двух императоров». М., «Захаров», 2008 г., с. 146–147. (Далее – сокращённо: А. Тютчева «При дворе двух императоров».)

4 А. П. Жандр «Материалы для истории обороны Севастополя и для биографии Владимира Алексеевича Корнилова». СПб, Типография 2-го Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1859 г., с. 76. (Далее – сокращённо: А. Жандр «Материалы для истории».)

5 П. С. Нахимов «Документы и материалы». М., Воениздат, 1954 г., с. 254. (Далее – сокращённо: П. Нахимов «Документы и материалы».)

6 Там же, с. 269.

7 Б. Зверев «Страницы военно-морской летописи России». С. 157.

8 Там же.

9 А. Тютчева «При дворе двух императоров». С. 148.

10 Б. Зверев «Страницы военно-морской летописи России». С. 163.

11 П. Нахимов «Документы и материалы». С. 323.

12 А. Широкорад «Русско-турецкие войны». С. 444.

13 А. Тютчева «При дворе двух императоров». С. 158.

14 Там же, с. 160.

15 К. Хибберт «Крымская кампания 1854–1855 гг. Трагедия лорда Раглана, командующего британскими войсками». М., «Центрполиграф», 2014 г., с. 30. (Далее – сокращённо: К. Хибберт «Крымская кампания 1854–1855 гг.».)

16 Там же.

17 Там же, с. 26.

18 А. Широкорад «Русско-турецкие войны». С. 446.

19 К. Хибберт «Крымская кампания 1854–1855 гг.». С. 42.

20 Там же, с. 21.

21 Там же, с. 13.

22 Там же, с. 22.

23 Там же, с. 23.

24 Там же.

25 А. Широкорад «Русско-турецкие войны». С. 447.

26 К. Хибберт «Крымская кампания 1854–1855 гг.». С. 106.

27 Там же, с. 51–53.

28 Воспоминания бывшего адътанта князя Меншикова см. по: А. А. Панаев «Князь Александр Сергеевич Меншиков: 1853–1869». С-Петербург. Типография В. С. Балашева. 1877 г. С. 9–15.

29 Б. И. Зверев «Вице-адмирал В. А. Корнилов». Симферополь, «Крымиздат», 1957 г., с. 127. (Далее – сокращённо: Б. Зверев «Вице-адмирал В. А. Корнилов».)

30 А. Широкорад «Русско-турецкие войны». С. 454.

31 А. Тютчева «При дворе двух императоров». С. 175–176.

32 А. Широкорад «Русско-турецкие войны». С. 459.

33 Там же.

34 «Морской сборник». Ноябрь 1854 г., № 11, отд. III, стр. 548.

35 А. Жандр «Материалы для истории». С. 303.

36 К. Фишер «Записки сенатора». С. 252.

37 А. Жандр «Материалы для истории». С. 292–293.

38 Там же, с. 293–294.

39 Д. Завалишин «Воспоминания». С. 60–61.

40 Б. Зверев «Вице-адмирал В. А. Корнилов». С. 32.

41 «Морской сборник». Май 1856 г., № 7, отд. III, стр. 283.

42 А. Жандр «Материалы для истории». С. 295.

43 Там же, с. 297–299.

44 «Морской сборник». Декабрь 1854 г., № 12, отд. III, стр. 445–447.

45 А. П. Брежнев «Пирогов». М., «Молодая гвардия», 1990 г., с. 260. (Далее – сокращённо: А. Брежнев «Пирогов».)

46 Там же, с. 260–261.

47 К. Хибберт «Крымская кампания 1854–1855 гг.». С. 171.

48 Там же, с. 215.

49 А. Брежнев «Пирогов». С. 262.

50 Там же, с. 263.

51 Там же, с. 264.

52 А. Тютчева «При дворе двух императоров». С. 184.

53 А. Широкорад «Русско-турецкие войны». С. 268.

54 В. И. Порудоминский «Пирогов». М., «Молодая гвардия», 1965 г., с. 159.

55 Там же, с. 165.

56 Там же, с. 166.

57 Там же, с. 223–224.

58 Там же, с. 221.

59 А. Брежнев «Пирогов». С. 273–274.

60 Л. Н. Толстой. С/с в 22-х томах. М., «Художественная литература». Т. XXI, 1985 г., с. 132.

61 Там же. Т. II, 1979 г., с. 90–93.

62 Там же. Т. XXI, 1985 г., с. 135, 137.

63 Там же, с. 134.

64 Там же, с. 139.

III

1 Н. Ларинский «Пока есть сила, буду перемогаться до конца…». // «Рязанский медицинский журнал», 2004 г., № 4, с. 13–15. (Далее – сокращённо: Н. Ларинский «Пока есть сила…».)

2 «Сон юности. Воспоминания великой княгини Ольги Николаевны. 1825–1846 гг.» // Сб. «Николай I. Муж. Отец. Император». М., «Слово», 2000 г., с. 245.

3 М. А. Корф «Записки». М., «Захаров», 2003 г., с. 377. (Далее – сокращённо: М. Корф «Записки».)

4 См.: РГИА. Ф. 472. Оп. 1. Д. 642. Л. 1.

5 «Письма Николая Павловича И. Ф. Паскевичу. 1832–1847 гг.» // Сб. «Николай I. Муж. Отец. Император». М., «Слово», 2000 г., с. 481.

6 Там же, с. 483.

7 Там же.

8 М. Корф «Записки». С. 442.

9 Д. В. Ильченко «Император Николай Павлович в уездном городе Чембаре с 25 августа по 8 сентября 1836 г.». // «Русская старина». 1882 г. Т. 36, № 12. С. 523–534.

10 РГИА. Ф. 479. Оп. 1. Д. 61.

11 Подробнее об «Адрес-календаре» и номенклатуре придворных медицинских должностей – см.: И. В. Зимин «Врачи двора Его Императорского Величества, или Как лечили царскую семью. Повседневная жизнь Российского императорского двора». СПб, ООО «Рт-СПб», 2016 г.; М., «Центрполиграф», 2016 г.

12 «Русский архив». 1873 г. № 5.

13 Я. И. Говоров «Последние дни жизни князя Петра Ивановича Багратиона». СПб, «Морская типография», 1815 г., с. 3.

14 С. А. Сушков с соавт. «Трудный пациент. Ранение Петра Ивановича Багратиона». // «История хирургии». 2013 г. Том 21. № 2. С. 6.

15 М. П. Фредерикс «Из воспоминаний баронессы». // «Исторический вестник». 1898 г. № 2. С. 411. (Далее – сокращённо: М. Фредерикс «Из воспоминаний баронессы».)

16 РГИА. Ф. 468. Оп. 46. Д. 22. Л. 2 об.

17 РГИА. Ф. 524. Оп. 1. Д. 372.

18 Н. Ларинский «Пока есть сила…». С. 13–14.

19 А. Тютчева «При дворе двух императоров». С. 191.

20 РГИА. Ф. 519. Оп. 5. Д. 377. Л. 1.

IV

1 В. С. Колесникова «Николай I. Лики масок государя: психологические этюды». М., «ОЛМА Меди Групп», 2008 г., с. 247. (Далее – сокращённо: В. Колесникова «Николай I. Лики масок государя».)

2 Там же, с. 249–250.

3 Там же, с. 247–248.

4 Там же, с. 248.

5 РГИА. Ф. 516. Оп. 1. Коллекция камер-фурьерских журналов.

6 А. Тютчева «При дворе двух императоров». С. 194–201.

7 В. Колесникова «Николай I. Лики масок государя». С. 248–249.

8 А. Тютчева «При дворе двух императоров». С. 202–203.

9 П. Гримм «Тайны Зимнего дворца». // «Сочинение H. Т.». Берлин. Издание Гуго Штейница. 1902 г., с. 79–80.

10 А. Тютчева «При дворе двух императоров». С. 208.

11 Ю. А. Молин «Романовы. Путь на Голгофу. Взгляд судебно-медицинского эксперта». СПб, «Сударыня», 2004 г., с. 380. (Далее – сокращённо: Ю. Молин «Путь на Голгофу».) // РГИА. Ф. 469. Оп. 2. Ед. хр. 996.

12 А. Тютчева «При дворе двух императоров». С. 209.

13 Ю. Молин «Путь на Голгофу». С. 375–376.

14 Там же, с. 376.

15 А. В. Пеликан «Во второй половине XIX века». // «Голос минувшего». 1914 г. № 2. С. 119.

16 М. Фредерикс «Из воспоминаний баронессы». С. 481.

17 Там же.

18 М. Шмигельский «Исторический очерк госпитальной терапевтической клиники Императорской Военно-медицинской академии (1840–1897 гг.): дис… д-ра медицины». СПб., 1897 г., с. 86.

19 В. Колесникова «Николай I. Лики масок государя». С. 252.

2 °Cм.: «Русский архив». 1884 г. № 1. С. 192–198.

21 А. Тютчева «При дворе двух императоров». С. 203–205.

22 Там же, с. 203.

23 Н. Ларинский «Пока есть сила…». С. 15.

24 В. Колесникова «Николай I. Лики масок государя». С. 258–259. Впервые о версии Савицкого написал российский историк А. Ф. Смирнов в своей статье «Загадочная смерть Николая I».

25 РГИА. Ф. 469. Оп. 6. Д. 1423. Л. 1–2.

26 «Русская старина». 1901 г. Том CVII. Вып. 9. С. 464.

27 К. Фишер «Записки сенатора». С. 158.

28 А. И. Дельвиг «Мои воспоминания». В 4-х томах. М., «Издание Московского и Публичного румянцевского музея», 1913 г. Т. 2. С. 9, 18.

29 К. Фишер «Записки сенатора». С. 156.

30 Ю. Молин «Путь на Голгофу». С. 381.

31 Там же, с. 378. // РГИА. Ф. 468. Оп. 46. Ед. хр. 12.

Презумпция виновности:

I

1 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 84. Л. 1. Подлинник.

2 З. Гиппиус «Чёрные тетради (1917–1919)». Сб. «Ничего не боюсь». М., «ВАГРИУС», 2004 г., с. 494–495.

3 К. И. Чуковский «Дневник. 1901–1929». М., «Современный писатель», 1997 г., с. 122.

4 И. Доронин «Восстание свалилось на мою голову против моей доброй воли…». // «Литературная Россия», 1991 г., № 11. // Г. В. Смирнов «Очищение армии». М., «Алгоритм», 2008 г., с. 190.

5 РЦХИДНИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 167. Л. 23. Копия.

6 Р. Б. Гуль «Тухачевский». Сб. «Красные маршалы». Ростов-на-Дону, «Феникс», 1998 г., с. 140.

7 ЦА ФСБ РФ. Ф. 114728. Приложение. // Полный отчёт Я. С. Агранова см: «Родина», 1993 г., № 7.

8 РГВА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 530. Л. 129. Заверенная копия.

9 РГВА. Ф. 190. Оп. 3. Д. 513. Л. 75. Телеграфная лента.

10 ЦА ФСБ РФ. Ф. 114728. Т. 208. Л. 208–208. Подлинник.

11 И. Ермолаев «На братоубийственную бойню кронштадтцы пойти не могли!..». // «Дружба народов», 1990 г., № 3. // Г. В. Смирнов «Очищение армии». М., «Алгоритм», 2008 г., с. 176.

12 «Мужество». 1991 г., № 2, с. 38.

13 И. Ермолаев «На братоубийственную бойню кронштадтцы пойти не могли!..». // «Дружба народов», 1990 г., № 3. // Г. В. Смирнов «Очищение армии». М., «Алгоритм», 2008 г., с. 179.

14 И. Доронин «Восстание свалилось на мою голову против моей доброй воли…». // «Литературная Россия», 1991 г., № 11. // Г. В. Смирнов «Очищение армии». М., «Алгоритм», 2008 г., с. 196.

II

1 См.: А. Чернов «Звездный круг Гумилева». // «Литературная газета», 1996 г., 4 сентября (№ 36).

2 В. Ф. Ходасевич «Некрополь». М., «Вагриус», 2006 г., с. 80. (Далее – сокращённо: В. Ходасевич «Некрополь».)

3 Ю. А. Щетинов «За кулисами Кронштадтского восстания». // «Родина», 1995 г., № 8, с. 69–70.

4 В. Ю. Черняев «Дело Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева». // «Репрессированные геологи». М.-СПб, 1999 г., с. 391–395.

5 «Русская мысль». 1983 г., 3 марта, с. 8.

6 К. И. Чуковский. С/с в 2-х томах. М., «Правда», 1990 г. Т. 2, с. 537, 541–542.

7 И. В. Одоевцева «На берегах Невы». М., «АСТ: Астрель»; Владимир, «ВКТ». 2011 г., с. 82–83. (Далее – сокращённо: И. Одоевцева «На берегах Невы».)

8 И. В. Немирович-Данченко «Рыцарь на час». М., с. 232.

9 И. Одоевцева «На берегах Невы». С. 362–364.

10 О. А. Мочалова «Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах». М., «Молодая гвардия», 2009 г., с. 103.

11 Ю. В. Зобнин «Казнь Николая Гумилева. Разгадка трагедии». М., ООО «Издательство «Эксмо», 2010 г., с. 110–111. (Далее – сокращённо: Ю. Зобнин «Казнь Николая Гумилева».)

12 И. Одоевцева «На берегах Невы». С. 88.

13 В. Ходасевич «Некрополь». С. 88–89.

14 Там же, с. 88.

15 Ю. Зобнин «Казнь Николая Гумилева». С. 117.

16 Сб. «Жизнь Николая Гумилева (Воспоминания современников)». Сост. Ю. В. Зобнин, В. П. Петрановский, А. К. Станюкович. Л., 1991 г., с. 274.

17 Г. В. Иванов. С/с в 3-х томах. М., 1994 г. Т. 3, с. 169.

«Вятский Поддубный»:

I–III

1 А. С. Новиков-Прибой «Цусима». С/с в 5 томах. М., «Правда», 1963 г. Т. 3, с. 315–322. (Далее – сокращённо: А. Новиков-Прибой «Цусима».)

2 Там же, с. 316.

3 Там же, с. 316.

4 См.: А. И. Сорокин «Оборона Порт-Артура». М., 1952 г., с. 223.

5 А. Новиков-Прибой «Цусима». Т. 3. С. 131–133.

6 С. А. Гладких «Василий Фёдорович Бабушкин: материалы к биографии». // «Кортик», 2009 г., № 8, с. 49.

7 Историк С. А. Гладких считает, что А. Ф. Бабушкин был удостоен семи Георгиевских крестов! Якобы при награждении в Царском Селе не были учтены те три, к которым он был представлен, находясь в Порт-Артуре. // См.: С. А. Гладких «Василий Фёдорович Бабушкин». «Кортик», 2008 г., № 7, с. 30.

8 А. Новиков-Прибой «Цусима». Т. 4. С. 179.

9 Там же, с. 389.

10 Там же, с. 392.

11 «Вятскополянская правда». 1989 г., 15 июня (№ 72).

12 Там же, 17 июня (№ 73).

13 ГАКО. Ф. Р-398. Оп. 37. Д. 192. Л. 8.

14 Там же. Л. 1.

15 Там же. Л. 2.

16 Там же. Л. 3.

17 Там же. Л. 10.

18 Там же. Л. 13.

19 Там же. Л. 31.

20 Там же. Л. 18.

21 Там же. Л. 23.

22 Там же. Л. 24.

23 Там же. Л. 32.

24 Там же. Л. 41.

25 Там же. Л. 40.

26 Там же. Л. 47.

27 Там же. Л. 86–87.

28 Там же. Л. 70. На заявлении в левом углу наискось рукой следователя приписано: «1) К делу. 2) Сообщим, что деньги могут быть выданы по рассмотрении дела судом. 4/I-25 г.».

29 Там же. Л. 94–95.

30 Там же. Л. 113–114.

31 Там же. Л. 67–69.

32 Там же. Л. 20.

Иллюстрации

Флигель-адъютант Александр Иванович Казарский

Иван Айвазовский «Бриг «Меркурий», атакованный двумя турецкими кораблями»

Памятник А.И. Казарскому в Севастополе (со старинной открытки)

Надгробный памятник А. И. Казарскому в Николаеве

Здание Севастопольского Морского собрания в XIX веке (со старинной открытки)

Знаменитый рисунок А. С. Пушкина.

Над топором – профиль Александра Казарского; под ним – профиль Карла Даля

Виктор Павлович Кот, Почётный председатель Севастопольского Морского Собрания

Председатель Севастопольского Морского Собрания В. П. Кот на Малаховом кургане докладывает Президенту РФ В. В. Путину вопрос о строительстве брига «Меркурий»

Костюмированная реконструкция 32-го флотского экипажа (команды брига «Меркурий»), организованное Севастопольским Морским собранием совместно с курсантами и офицерами Черноморского высшего военно-морского училища имени П. С. Нахимова

Дворянский герб Александра Казарского

Генерал-фельдмаршал Светлейший князь Иван Фёдорович Варшавский граф Паскевич-Эриванский

Генерал от артиллерии князь Михаил Дмитриевич Горчаков

Генерал от кавалерии граф Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен

Вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов

Контр-адмирал Владимир Иванович Истомин

Адмирал флота Павел Степанович Нахимов

Генерал от инфантерии Павел Петрович Липранди

Инженер-генерал Карл Андреевич Шильдер

Инженер-генерал Эдуард Иванович Тотлебен

Генерал-лейтенант Онуфрий Александрович Квицинский

Генерал-лейтенант Фёдор Иванович Соймонов

Светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков

Севастополь, 1855 г. Пушки союзников, нацеленные на Константиновскую батарею. Фото Джеймса Робертсона

Генерал-лейтенант Дмитрий Дмитриевич Сельван

Генерал-лейтенант Степан Александрович Хрулёв

Руины Большого редана (3-й бастион)

Лагерь союзников в Балаклаве

Разбитая вражеским огнём батарея

Малахов курган

Корабли союзников у крымских берегов.

Фото Джеймса Робертсона

В. Перов «Пластуны под Севастополем»

Руины Севастополя

Жертвы войны

Долина смерти. 1855 г.

Фото Роджера Фентона

Маршал Франции Арман Жак Ашиль Леруа де Сент-Арно

Британский генерал-лейтенант сэр Джордж де Лейси Эванс. Фото Роджера Фентона

Главнокомандующий британскими войсками Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, 1-й барон Реглан

Французский генерал Пьер Франсуа Жозеф Боске.

Фото Роджера Фентона

Британский адмирал Джеймс Уитли Динс Дандас

Главнокомандующий французскими войсками генерал Франсуа Сертен Канробер

Враг у ворот. Британский 8-й гусарский полк.

Фото Роджера Фентона

Французский зуав.

(В форме зуава фотограф Роджер Фентон)

Кладбище союзников под Севастополем

Английские врачи на театре военных действий Джон Сазерлэнд и Роберт Роулинсон

Хирург Н. И. Пирогов в Севастополе

Николай Иванович Пирогов

Поляков «Портрет императора Николая I»

Российский император Николай I в зрелом возрасте

Император Николай I на смертном одре

Старые крепостные стены Кронштадта помнят многое…

Кронштадтские бастионы

Прапорщик Гумилёв

Поэт Н. Гумилёв

Николай Гумилёв с Анной Ахматовой и их сыном Лёвушкой

Следственное дело № 214224 ВЧК по «ПБО» («Петроградской боевой организации»)

Фото из следственного дела Гумилева, 1921 г.

Кронштадт. Памятный камень с доской на месте разрушенного большевиками собора Андрея Первозванного, где более полувека служил Иоанн Кронштадтский

Императорская яхта «Полярная звезда»

Личный состав яхты «Полярная звезда».

В третьем ряду пятый слева (сидит рядом с бородатым офицером) с медалью и боцманской дудкой Григорий Иванович Жуков. 1900-е годы.

(Из личного архива П. И. Бабушкина)

Императорская яхта «Штандарт»

Августейшая семья императора Николая II на борту яхты

Эскадренный броненосец «Петропавловск»

Вице-адмирал Степан Осипович Макаров

Матросы с крейсера «Олег». Слева – уроженец дер. Куршино Пётр Иванович Шушпанов.

(Из личного архива С.Н. Колесникова)

Бронепалубный крейсер 1-го ранга «Олег», участвовавший в Цусимском сражении

Броненосный крейсер «Баян»

Полузатопленный крейсер «Баян» после падения Порт-Артура

Герой Порт-Артура и Цусимы Василий Бабушкин. (Из личного архива Г. М. Дуловой)

Вятский богатырь Василий Бабушкин («Второй Поддубный»)

Дом в Застругах, где произошло убийство В. Бабушкина.

(Фото из архива Вятскополянского исторического музея)

Дом купца Кощеева в Вятских Полянах. Именно в нём размещался штаб 2-й армии Восточного фронта, а после Гражданской войны – отделение волостной милиции (Фото из Вятскополянского исторического музея)

Временное удостоверение личности убийцы В. Бабушкина

Телеграмма о задержании убийцы, отправленная со ст. Юдино

Судебно-следственное дело № 1089 Вятского Губернского Суда по обвинению Орлова в убийстве В. Бабушкина

Квитанция с перечнем изъятых у преступника денежных средств и вещей

Протокол допроса Орлова по горячим следам агентом ОГПУ Банахом

Распоряжение начволмилиции Кряжева об отправке преступника в Вятские Поляны

Револьвер системы «Наган». Из такого же был убит Василий Бабушкин

Памятник В. Ф. Бабушкину на Вятскополянском городском кладбище. 1969 г.

Примечания

1

Махмуд II (1785–1839) – 30-й османский султан; правил с 1808 по 1839 годы. Прославился рядом важных реформ, важным результатом которых стало уничтожение янычарского корпуса. В годы его правления резко обострились отношения Османской империи с Египтом, проводившим независимую от султанского правительства политику.

2

Валахия – историческая область на юге современной Румынии, между Южными Карпатами и Дунаем; делится рекой Олт на Мунтению (Большую Валахию) и Олтению (Малую Валахию). Часть древнего рабовладельческого Дакского царства.

3

Меншиков, Александр Сергеевич (1787–1869) – светлейший князь, генерал-адъютант, адмирал, морской министр Российской империи (1836–1855 гг.), генерал-губернатор Финляндии (1831–1854 гг.). Правнук фаворита Петра I. В начале Отечественной войны 1812 года поручик князь Меншиков был назначен дивизионным квартирмейстером 1-й гренадерской дивизии 3-го пехотного корпуса (генерал-лейтенанта Тучкова 1-го) 1-й Западной армии. Принимал участие во всех сражениях своей дивизии; за отличие при Бородине был произведён в штабс-капитаны.

4

Фишер, Константин Иванович (1805–1868) – действительный тайный советник, сенатор, директор департамента железных дорог. Оставил обстоятельные воспоминания. Начав госслужбу в канцелярии Министерства финансов, год спустя был определён в Департамент мануфактур и внутренней торговли. В 1828 году перешёл на службу в канцелярию начальника морского штаба; блестяще справившись с поручением хранить суммы, выданные на экстраординарные по флоту расходы и вести им счёт, удостоился денежной награды в 1000 руб. «в знак Монаршего удовольствия за хорошее изложение отчета по главному морскому штабу». Заведовал Собственной канцелярией финляндского генерал-губернатора. В 1840 году был назначен директором канцелярии комитета и строительной комиссии Николаевской железной дороги; с 1842 года – директор Департамента железных дорог, с оставлением в прежней должности, которую он занимал по морскому ведомству.

5

Командиром линкора «Париж» адмирал Грейг назначил своего любимца – капитана 1-го ранга Николая Критского. Услужливость и расторопность Критского так понравились императору, что в 1832 году тот станет контр-адмиралом и обер-интендантом Черноморского флота.

6

Один персидский курур туманов в XIX веке по отношению к российской валюте был равен 2 миллионам рублей серебром.

7

Фетх Али-Шах (1772–1834) – второй шах Ирана династии Каджаров, племянник и преемник основателя Каджарской династии, скопца Аги Мохаммеда. Правил с 1797 по 1834 годы, до своей смерти.

8

Алмаз «Шах» – уникальный по чистоте всемирно известный исторический драгоценный камень массой 88,7 карат, желтовато-бурого оттенка, по форме напоминающий скошенную ромбическую призму. Особенность алмаза: он не огранён, а отполирован. После бриллианта «Орлов» (199,6 карат) – второй по ценности камень, находящийся в Алмазном фонде Московского Кремля Российской Федерации. Предположительно был обнаружен в 1450 году в копях Голконды (юго-восток Индии, близ Хайдарабада) и первоначально принадлежал правителям династии Великих Моголов, затем – персидским шахам.

9

Гейден, Логин Петрович (1773–1850) – русский адмирал, из старинного вестфальского графского рода. Начинал службу в голландском флоте; прославился удачным командованием русскими кораблями в Наваринском сражении (октябрь 1827 г.), за что был пожалован в вице-адмиралы. С декабря 1833 года – полный адмирал. Позже станет военным губернатором Ревеля (Таллин) и главным командиром Ревельского порта. Похоронен в Таллине.

10

Крюйт-камера – в парусном флоте помещение на корабле для взрывчатых веществ – так называемый пороховой погреб.

11

Книппель (нидерл. Knuppel – «дубинка») – снаряд корабельной артиллерии во времена парусного флота. Снаряд предназначался для разрушения такелажа и парусов и состоял из двух массивных чугунных деталей (ядер, полуядер, цилиндров), соединённых железным стержнем. Брандскугель (от нем. Brand – пожар, нем. Kugel – ядро) – зажигательный снаряд корабельной гладкоствольной артиллерии; отличался своей ненадёжностью, и даже считался опасным оружием, так как часто разрывался при вылете из ствола.

12

Единорог – старинное русское гладкоствольное артиллерийское орудие-гаубица. Изобретён в 1757 году русским артиллеристом М. В. Даниловым совместно с С.А. Мартыновым; на вооружение поставлен графом П. И. Шуваловым. Своим названием орудие обязано фамильному гербу последнего, на котором был изображён фантастический зверь-единорог.

13

Под началом капитана 2-го ранга Скаловского лейтенант Казарский служил в начале 1820-х годов на фрегате «Евстафий».

14

Карронада (каронада) – короткое корабельное гладкоствольное орудие, сделанное из чугуна и стреляющее тяжёлыми ядрами с малой скоростью. Впервые появилось в Шотландии в 1770-е годы, на заводе «Каррон», отсюда и название. Достоинства карронады: высокая скорострельность, позволяющая вести более плотный огонь; из-за низкой отдачи использовался не колёсный лафет, а скользящий станок; будучи тонкостенной, имела сравнительно малый вес.

15

Рангоут – обобщающее название устройств для постановки парусов (их подъёма, растягивания и удержания в рабочем положении), выполнения грузовых работ, подъёма сигналов и т. д.; на судах парусного флота рангоут изготавливался из дерева. К рангоуту относятся: мачты, стеньги (продолжения мачт), реи (горизонтальные рангоутные деревья для несения прямых парусов), гафели (наклонные рангоутные деревья), бушприт (наклонная мачта, устанавливаемая на носу судна) и др. На многомачтовых кораблях первая (носовая) мачта называется фок-мачта, вторая (срединная, одна или несколько) – грот-мачтой, а третья, самая маленькая, – бизань-мачтой.

16

Такелаж – общее название всех снастей на судне или вооружение отдельной мачты или рангоутного дерева, употребляемое для крепления рангоута и управления им и парусами. Разделяется на стоячий и бегучий. Стоячий такелаж служит для удержания рангоутных частей в надлежащем положении, бегучий – для постановки, уборки парусов, управления ими, изменения направления отдельных частей рангоута.

17

Румелия – от арабского названия Восточной Римской империи – Рум (Рим). Так называли европейские владения Османской империи, включавшие в себя древнюю Фракию и часть Македонии, в отличие от азиатских владений – Анатолии. Сейчас это юго-восточные области Болгарии (крупнейший город – Пловдив).

18

Кумани, Михаил Николаевич (1770–1865) – русский адмирал, сын контр-адмирала Николая Петровича Кумани – родоначальника славной плеяды отечественных военных флотоводцев. Прославился во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг., когда в чине контр-адмирала возглавил отряд кораблей, высадивших десант в районе Сизополя, в результате чего турецкая крепость пала. В 1833 году во главе отряда судов отличился в экспедиции адмирала Лазарева к Босфору, где у местечка Ункиар-Искелесси высадил десант, решивший исход операции. В 1855 году был назначен членом Адмиралтейств-совета; в том же году был произведён в чин полного адмирала.

19

Линейный корабль (линкор) – до середины XIX века крупный трёхмачтовый боевой корабль с 2–3 палубами (деками), имевший по бортам сильную артиллерию (от 60 до 130 орудий) и до 800 человек личного состава. В боевом порядке линкоры следовали строго друг за другом, в линии баталии, не выходя из кильватерной струи (с чем и связано их название). Впервые появились в Англии в 1637 году.

Фрегат – до середины XIX века трёхмачтовый парусный корабль, предназначенный для крейсерской и разведывательной службы, с мощным артиллерийским вооружением (до 60 пушек) для действий на морских коммуникациях.

Корвет – трёхмачтовый военный корабль с прямым парусным вооружением, имевший на вооружении 18–30 орудий малого и среднего калибра, размещенных только на верхней палубе (открыто), и используемый для разведывательной и посыльной службы. В Англии долгое время (до 1830-х гг.) подобные лёгкие корабли называли шлюпами.

Бриг – двухмачтовое судно, предназначенное для крейсерской и посыльной службы, имеющее от 6 до 24 орудий, с прямым парусным вооружением фок-мачты и грот-мачты, но с одним косым (гафельным) парусом на гроте.

20

Сторожевое судно в порту.

21

Капудан-паша – титул главнокомандующего флотом Османской империи; высший чин на флоте.

22

30 августа 1848 года Фёдор Афанасьевич Юрьев (1783–1856) будет произведён в вице-адмиралы, а 1 июня 1853 года станет членом Адмиралтейств-совета.

23

Мелихов, Василий Иванович (1794–1863) – вице-адмирал, член Государственного совета Российской империи. На Черноморском флоте с 1811 года; в 1817 году был назначен флаг-офицером к вице-адмиралу Грейгу, высоко оценившему его административные способности. В 1826–1830 гг. состоял в должности начальника штаба главного командира Черноморского флота. Позже из-за разногласий с адмиралом Грейгом Мелихову пришлось уйти из Черноморского флота; был принят на должность начальника морского штаба князя А. Меншикова. С декабря 1840 года – вице-адмирал. За отличие при взятии Варны 30 сентября 1828 года был награждён орденом Святого Владимира 3-й степени. Впервые воспоминания адмирала Мелихова были опубликованы в нескольких номерах журнала «Морской сборник» за 1850 г.

24

«…Бимбашей 2, билимбашей 4, байрактаров 7, чаушей 3» – перечисление званий турецких пленных. Вообще, «бимбаши» (от тур. bing – тысяча, и basch – голова) означает начальник над тысячью солдатами – турецкий командир батальона (эскадрона), полковник; байрактар – знаменосец; чавуш – старший унтер-офицер (сержант).

25

Бриг «Меркурий» был на самом деле маленьким: водоизмещение 390 т, длина 29,46 м, ширина с обшивкой около 10 м, высота борта 4,11 м. Имея всего две мачты – фок и грот, – и 18 карронад (ещё 2 переносные пушки), численность его экипажа составляла 115 человек: 5 офицеров, 5 квартирмейстеров, 24 матросов 1-й статьи, 12 матросов 2-й статьи, 43 старших юнг, 2 барабанщика, 1 флейтист, 9 бомбардиров и канониров и 14 прочих (плотников, конопатчиков, коков). В тот день на бриге «Меркурий» находилось всего 5 офицеров и 109 матросов разного ранга; кроме них на борту присутствовали крепостной мичмана Притупова некто Пётр Данилов и переводчик – севастополец Фёдор Папнуто.

26

В Турции российские интересы представлял датский посол барон Гибш; он же переправил в Россию рапорта Стройникова и его офицеров.

27

То была своего рода негласная традиция: при пленении вражеского корабля он ставился в строй с изменённым названием. Так, во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг. капитан-лейтенант П. С. Нахимов (будущий адмирал и герой обороны Севастополя в Крымскую войну) командовал корветом «Наварин» – трофейным турецким кораблём, ранее называвшемся «Нессабиз Савах».

28

Позорный поступок отца пытались смыть его сыновья – Николай и Александр. После окончания Морского кадетского корпуса они достойно служили на флоте, участвовали в обороне Севастополя в Крымскую войну и оба стали контр-адмиралами.

29

Возмездие для «Рафаила» наступит в 1853 году, когда в Синопском сражении русские линкоры «Императрица Мария» и «Париж», обратив свои орудия против фрегата «Фазли-Аллах», в ходе боя практически полностью его уничтожат.

30

Настоящее имя жены адмирала Грейга было Лия Моисеевна Витман (Сталинская).

31

Лейтенант Броун во время плавания фрегата находился на его борту, но был болен; мичман Вердеман при приближении турецких кораблей стоял у бочонков с порохом в крюйт-камере. Этих двоих адмирал Грейг предлагал наказать всего лишь гауптвахтой.

32

Прозвищем «Николай Палкин» российского императора Николая I за его жёсткое отношение с подчинёнными наделили его младший брат Михаил Павлович.

33

Бриг «Меркурий» прослужил на Чёрном море до 9 ноября 1857 года, когда было принято решение его разобрать «по совершенной ветхости». Тем не менее овеянное славой имя в русском флоте было сохранено с передачей соответствующему кораблю кормового Георгиевского флага. Три корабля Черноморского флота поочередно носили название «Память Меркурия» – корвет (в 1865 г.) и два крейсера (1883 г. и 1907 г.). Под Андреевским флагом ходил балтийский бриг «Казарский» и одноименный черноморский минный крейсер.

34

Официально Лия Моисеевна будет признана женой адмирала Грейга лишь в 1873 году, почти через тридцать лет после смерти мужа – при открытии ему памятника в Николаеве.

35

По другим источникам – Сталинского.

36

Известно, что контр-адмирал Николай Дмитриевич Критский был одноглаз. И эта его особенность была на флоте притчей во языцех. Когда командиры жаловались, что им из Адмиралтейства не всегда отпускается по штату, Критский возражал: «По штату, по штату! По штату полагается каждому по два глаза, а я вот обхожусь одним».

37

Горголи, Иван Саввич (1773–1862) – русский генерал-лейтенант, действительный тайный советник, обер-полицмейстер Санкт-Петербурга (1811–1821 гг.), сенатор. По происхождению – грек. В молодости был известен как денди и франт. Н. Греч вспоминал: «В молодости своей, служа в гвардии, он был образцом рыцаря и франта. Никто не бился так на шпагах, никто так не играл в мячи, никто не одевался с таким вкусом, как он. Ему теперь за семьдесят лет, а в этих упражнениях он одолеет хоть кого». Участвовал в заговоре против Павла I. В 1809 году стал флигель-адъютантом императора Александра I. В 1811 году был назначен на должность обер-полицмейстера Санкт-Петербурга. «Одним из красивейших мужчин столицы и отважнейших генералов русской армии» назвал его А. Дюма в «Учителе фехтования».

38

Мореплаватели-адмиралы М. Н. Станюковича (отец писателя Константина Станюковича) и Ф. Ф. Беллинсгаузен, служившие под началом адмирала Грейга, назвали его именем открытые ими: мыс Грейга в Беринговом море (открыт Станюковичем) и остров Грейга в архипелаге Россиян в Тихом океане (открыт Беллинсгаузеном).

39

Муравьёв-Карсский, Николай Николаевич (1794–1866) – русский военачальник, дипломат и путешественник. Кавказский наместник (1854–1856 гг.). За взятие Карса во время Крымской войны получил почётную приставку к своей фамилии «Карсский». Генерал от инфантерии. Родился в семье генерал-майора Николая Николаевича-старшего. Военную службу начинал колонновожатым в свите Его Императорского Величества по квартирмейстерской части. Увлекался масонством. Участник Бородинского сражения, за отличие в котором был удостоен ордена Св. Анны 3-й степени. Воевал в отряде генерала Милорадовича; принимал участие в заграничном походе, брал Париж. После войны был прикомандирован к командиру отдельного Грузинского корпуса генералу А. Ермолову. Совершил сложнейшую экспедицию к восточным берегам Каспийского моря и в Хиву. По возвращении в качестве командира 13-го Лейб-гренадёрского Эриванского полка участвовал в Персидской войне. В Русско-турецкую войну 1828–1829 гг. командовал Кавказской гренадерской резервной бригадой. Блестяще показал себя во время усмирения Польского восстания в 1831 году, за что был произведён в генерал-лейтенанты и в сентябре того же года назначен начальником 24-й пехотной дивизии. В 1832 году был командирован в Александрию к наместнику Египта Мегмет-Али с Высочайшим требованием прекратить военные действия против Турции. С 1833 года – генерал-адъютант; в июле 1835 года был назначен командиром 5-го армейского корпуса. Через два года вышел в отставку. В апреле 1848 года вновь принят на службу. В ноябре 1855 года, во время Крымской войны, генерал Муравьёв принял капитуляцию карсского командующего Вассиф-паши и его гарнизона. С июля 1856 года – член Госсовета. Скончался в октябре 1866 года; был погребён у восточной стороны Владимирского собора Задонского Богородицкого монастыря в Липецкой области.

40

Город Стамбул до 1930 года официально назывался Константинополем. Однако с конца XVIII века в России и других европейских странах постепенно входит в употребление другое название – Стамбул (искаженное от Исламбол, т. е. «Наполненный исламом»).

41

Следует заметить, зарубежными наградами М. П. Лазарев не был обижен. За одно только Наваринское сражение (8 (20) октября 1827 г.) Лазарев, командовавший флагманским кораблём «Азов», был награждён сразу тремя престижными иностранными орденами, среди которых: греческий «Командорский крест Ордена Спасителя», британский орден Бани и французский орден Святого Людовика.

42

Головнин, Василий Михайлович (1776–1831) – русский мореплаватель, вице-адмирал, руководитель двух кругосветных экспедиций; блестящий мемуарист. Оставшись в детстве без родителей (род Головниных уходит корнями к новгородскому боярину Никите Головне), был определён в Морской кадетский корпус. Став мичманом русского флота, был послан для учёбы на службу в Англию, где с 1801 по 1805 гг. служил под началом прославленных британских адмиралов Корнвалиса, Нельсона и Колингвуда. По возвращении составил книгу «Военные морские сигналы для дневного и ночного времени», ставшей на десятки лет настольной книгой русских моряков. В 1806–1809 гг. на шлюпе «Диана» совершил полное опасных приключений кругосветное путешествие (достаточно сказать, что целый год Головнин с товарищами провёл в английском плену в Южной Африке, откуда совершил побег). После этого два года просидел в плену у японцев. В 1817–1819 гг. на военном шлюпе «Камчатка» совершил новое кругосветное путешествие. В 1823 году Василий Головнин был назначен генерал-интендантом российского флота. За время его управления интендантской частью (с 1823 по 1831 гг.) на флоте было построено 26 линейных кораблей, 21 фрегат, 2 шлюпа, 10 пароходов и пр. судов общим количество свыше 200. Его перу принадлежало более двухсот томов книг по географии и морскому делу. Адмирал Головнин умер в 1831 году в Петербурге от холеры.

43

Перовский, Василий Алексеевич (1795–1857) – граф, генерал от кавалерии, генерал-адъютант. Внебрачный сын графа Алексея Разумовского и Марии Соболевской. Участник Бородинского сражения. В 1818 году был назначен адъютантом к великому князю Константину Павловичу. Николай I назначил его своим флигель-адъютантом. 14 декабря 1825 года находился на Сенатской площади рядом с императором, получил от мятежников сильный удар поленом в спину. Во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг. был ранен под Варной. Став генерал-майором, пребывал в свите императора. В 1829 году был назначен директором канцелярии Главного морского штаба. Занимал должности Оренбургского и Самарского генерал-губернатора; член Госсовета и Адмиралтейств-совета. Скончался в декабре 1857 года в Алупке, в имении Воронцовых, похоронен в Балаклаве.

44

Сorpus delicti – с лат. «тело преступления», т. е. вещественные доказательства, улики или состав преступления.

45

Даль, Владимир Иванович (1801–1872) – морской офицер, врач, писатель, лексикограф. Автор ценнейшей книги «Толковый словарь живого великорусского языка», написанной по совету Пушкина (составлялся в течение 53 лет). Старший брат Карла Даля.

46

Асессор – судебный заседатель, эксперт в области юриспруденции; презус – до военно-судебной реформы 1867 года – председатель военного суда; констапель – первый морской чин в морской артиллерии (в 1830 году заменён чином прапорщика).

47

Согласно некоторых источников, Карл Даль умер от туберкулёза; от того же диагноза скончался и его младший брат Павел.

48

Бенкендорф, Александр Христофорович (1782–1844) – граф, российский государственный деятель, военачальник, генерал от кавалерии. С 1826 года – шеф Корпуса жандармов и одновременно начальник Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии; генерал-адъютант. Известный масон; так, в августе 1810 года числился членом 3-й степени (мастером) петербургской ложи «Соединённые друзья». Во время Отечественной войны 1812 года сначала был флигель-адъютантом при императоре Александре I и осуществлял связь главного командования с армией Багратиона; затем – командовал авангардом летучего отряда генерала Винцингероде. После ухода Наполеона из Москвы был назначен комендантом города. Участвовал в заграничном походе Русской армии в 1813–1814 гг. Был женат (с 1817 года) на Елизавете Андреевне Бибиковой, вдове подполковника Павла Бибикова, геройски погибшего в 1812 году в бою под Вильно. В сентябре 1844 года при возвращении из Карлсбада скоропостижно скончался на пароходе «Геркулес».

49

Ланг, Иван (Адам) Яковлевич, – начальник медицинской части Черноморского флота; позже возглавил медицинскую часть в Кронштадте, был главным доктором кронштадтского военно-морского госпиталя; почётный член Императорского физико-медицинского общества, почётный член Военно-медицинского учёного комитета и пр. Тайный советник.

50

Флигель-адъютант Александр Иванович Казарский был похоронен на городском кладбище в г. Николаеве. По инициативе Главного командира Черноморского флота и портов М. П. Лазарева среди моряков Черноморского и Балтийского флотов был проведён сбор средств на сооружение памятника герою (было собрано 12 тысяч рублей), после чего в 1839 году этот памятник был выполнен на Мичманском бульваре Севастополя. (Проект академика архитектуры А. П. Брюллова). На памятнике – символическая надпись, предложенная самим Николаем I: «Казарскому. Потомству в пример».

51

Врачко, Матвей Иванович, – главный доктор Черноморского флота, сменивший на этом посту отца братьев Далей, Ивана Матвеевича (умер 5 октября 1821 г. на 57-м году жизни). Был холост; к нему переехал жить после отъезда из Николаева матушки Карл Даль, младший брат Владимира Даля.

52

Здесь – описка: 27-го мая.

53

Потом Иван Горбунов оговорится: «Впоследствии пристав от этого показания отрекся и сказал, что он от Коренева ничего не слыхал».

54

Горчичные ножные ванны хорошо помогают при простуде – насморке, кашле, чихании, при повышенной температуре, першении и болях в горле. Широко применялись лекарями позапрошлого века.

55

Хочешь мира – готовься к войне (лат.).

56

Османская (Оттоманская) империя – название султанской Турции (по имени основателя династии турецких султанов Османа I); отсюда турки-османы. Сложилась в XV–XVI веках; окончательно распалась в 1923 году. Именовалась также «Оттоманской Портой», «Высокой Портой», «Блистательной Портой».

57

Условно Наполеоном II принято называть Франсуа Шарля Жозефа (1811–1832), сына Наполеона и Марии-Луизы, получившем при рождении титул «Римского короля». После падения Наполеона жил в королевском дворе в Вене под австрийским титулом герцога Рейхштадтского.

58

Венецианское название острова Крит.

59

Нессельроде, Карл Васильевич (1780–1862), граф. В 1807–1810 гг. – советник русского посольства в Париже; по возвращении в Россию – советник императора и государственный секретарь. С 1816 года возглавлял Министерство иностранных дел; в 1822–1856 гг. – министр иностранных дел; вице-канцлер и канцлер Российской империи.

60

Горчаков, Михаил Дмитриевич (1793–1861) – русский военачальник, генерал от артиллерии, генерал-адъютант, командующий войсками в Крыму на исходе Крымской кампании. Из княжеского рода Горчаковых. Участник Отечественной войны 1812 года, в том числе – сражения при Бородине. Во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг. командовал 3-м пехотным корпусом. В начале Крымской кампании был главнокомандующим Южной армией, а после высадки англо-французских войск в Крыму – возглавил русскую армию. С февраля по август 1855 года руководил обороной Севастополя. По смерти фельдмаршала Паскевича в январе 1856 года был назначен наместником Царства Польского и главнокомандующим вновь образованной 1-й армии. Согласно завещанию, тело генерала было погребено в Севастополе.

61

Силистрия – ныне г. Силистра, административный центр и портовый город на северо-востоке Болгарии.

62

В начале 1854 года Дунайская армия была объединена с Западной (Польской). Возглавить объединённую армию было поручено 71-летнему генерал-фельдмаршалу Ивану Фёдоровичу Паскевичу.

63

Корнилов, Владимир Алексеевич (1806–1854) – вице-адмирал, герой Крымской войны 1853–1856 гг. Родился в семье иркутского и тобольского губернатора Алексея Михайловича Корнилова. В 1823 году окончил Морской кадетский корпус. В 1827 году мичман Корнилов принимал участие в Наваринском сражении, командуя тремя орудиями нижнего дека (этажа) на линейном корабле «Азов» под командованием капитана 1-го ранга М. П. Лазарева. С 1833 года – на Черноморском флоте. Долгое время командовал линейным кораблём «Двенадцать Апостолов». В 1850 году контр-адмирал Корнилов утверждён в должности начальника штаба Черноморского флота. Создал школу юнг флота. С октября 1852 года – вице-адмирал, фактический командующий (после смерти в 1851 г. адмирала Лазарева) Черноморским флотом. Во время Крымской войны организовал оборону Севастополя. Погиб на Малаховом кургане (ядром оторвало ногу) 5 октября 1854 года при первой бомбардировке города англо-французскими войсками. Погребён в соборе Св. Владимира в Севастополе.

64

Нахимов, Павел Степанович (1802–1855) – адмирал флота, герой Крымской войны 1853–1856 гг. В 1818 году окончил Морской кадетский корпус шестым по успеваемости в своём выпуске. В 1822–1825 гг. на фрегате «Крейсер» (командир – капитан 2-го ранга М. П. Лазарев) участвовал в кругосветном плавании. Принимал участие в Наваринском сражении, командуя батареей на линейном корабле «Азов». С января 1834 года – на Черноморском флоте. С марта 1852 года – командир 5-й флотской дивизией; в октябре произведён в вице-адмиралы. 18 (30) ноября 1853 года, командуя эскадрой Черноморского флота, разгромил крупную турецкую эскадру в Синопском сражении. Во время Крымской войны – один из руководителей обороны Севастополя. 25 февраля (9 марта) 1855 года назначен командиром Севастопольского порта и временным военным губернатором города; тогда же произведён в адмиралы. Погиб на Малаховом кургане (убит пулей в голову) 30 июня (12 июля) 1855 года при объезде передовых позиций. Погребён в соборе Св. Владимира в Севастополе.

65

Тютчева, Анна Фёдоровна (1829–1889) – дочь поэта Ф. И. Тютчева, фрейлина Высочайшего двора (в период описываемых событий – любимая фрейлина цесаревны Марии Александровны, супруги великого князя Александра Николаевича, будущего императора Александра II; была воспитательницей их детей). Жена И. С. Аксакова – известного славянофила, поэта и публициста. Оставила прекрасные мемуары. Похоронена в Троице-Сергиевой Лавре вместе с мужем.

66

Некоторые историки рассматривают военные действия в Крыму как Крымскую кампанию (1854–1855 гг.) Восточной войны (1853–1856 гг.). В эту кампанию французская армия в большинстве своём была вооружена нарезным стержневым штуцером Тувенена (в 1842 г. его предложил французский полковник Тувенен); с использованием новой расширяющейся при выстреле пули Минье штуцер стал превосходным оружием; французские офицеры широко использовали американский кольт «Нэви». У англичан имелась нарезная пехотная винтовка Энфилд обр. 1853 г., а у моряков – морской переделочный мушкет обр. 1850 г. (под пулю Минье); в кавалерии – укороченный карабин Энфилд обр. 1853 г. Британские офицеры использовали как американский кольт «Нэви» («лондонский» вариант), так и отечественный револьвер Адамса обр. 1851 г.

67

Истомин, Владимир Иванович (1810–1855) – контр-адмирал, герой Крымской войны 1853–1856 гг. В 1827 году окончил Морской кадетский корпус, получил назначение на линейный корабль «Азов» под командованием капитана 1-го ранга М. П. Лазарева. В 1827 году принимал участие в Наваринском сражении. С 1835 года – на Черноморском флоте. В 1850 году капитан 1-го ранга Истомин назначен командиром линейного корабля «Париж», который отличился в Синопском сражении 18 (30) ноября 1853 года. Во время Крымской войны, с началом обороны Севастополя, был назначен начальником 4-й дистанции оборонительной линии, в которую входил Малахов курган (там же, в оборонительной башне кургана, и жил). Погиб близ Малахова кургана (ядром оторвало голову) 7 марта 1855 года; погребён в соборе Св. Владимира в Севастополе.

68

За свой подвиг в Синопском сражении капитан 1-го ранга Владимир Иванович Истомин будет произведён в чин контр-адмирала.

69

Севастопольская бухта – узкая, незамерзающая впадина в Чёрном море (в длину 7,3 км при максимальной ширине 1,4 км), разделяющая город Севастополь на Северную и Южную стороны. По удобству навигации одна из самых удобных в мире (соперничать с ней могут только Сиднейская и Гонконгская бухты). Старое название – Ахтиарская. Первое время Севастополь так и назывался – Ахтиарский порт. С февраля 1784 года – военный порт Севастополь. При Павле I (с 1797 по 1801 гг.) назывался Ахтиар. Император Александр I вернул городу прежнее название.

70

См.: А. де Кюстин «Россия в 1839 году». Париж, 1843 г.

71

См.: Ж. де Ланьи «Кнут и русские. Нравы и устройство России». Париж, 1853 г.

72

Остен-Сакен, Дмитрий Ерофеевич (1793–1881) – граф, русский военачальник, генерал от кавалерии, генерал-адъютант, член Государственного совета, заведующий военными поселениями на Юге России, участник походов против Наполеона, Кавказской и Крымской войн. Получив домашнее образование, поступил юнкером в Елисаветградский гусарский полк, с которым участвовал в сражениях под Аустерлицем, при Гейльсберге и Фридланде. За отличия при Бородине был произведён в штабс-ротмистры и награждён орденом Св. Анны 4-й степени. При преследовании французов находился в отряде графа Милорадовича (авангард); отличился в сражениях под Дрезденом, Бауценом, Кульмом и Лейпцигом. За взятие Парижа был награждён Золотым оружием с надписью «За храбрость». С 1824 года – генерал-майор; будучи командиром 2-й бригады 2-й уланской дивизии, принял участие в Персидской войне 1826–1828 гг. Русско-турецкую войну 1828–1829 гг. встретил в должности начальника штаба отдельного Кавказского корпуса. Блестяще показал себя во время усмирения Польского восстания в 1831 году и в сражении под Варшавой, за что был произведён в генерал-лейтенанты и назначен командующим 4-й уланской дивизией. Отличился в Венгерской кампании 1848–1849 гг. С началом Крымской войны, командуя 3-м пехотным корпусом, возглавил войска Бессарабской области и части Херсонской губернии; успешно отражал нападение союзного флота на Одессу в апреле 1854 года. Назначенный начальником Севастопольского гарнизона, в течение всей осады принимал деятельное участие в обороне крепости. Скончался в марте 1881 года; был похоронен на одесском Первом (Старом) христианском кладбище при храме Всех Святых. Граф Остен-Сакен за всё время службы принимал участие в 15 кампаниях и более чем в 90 сражениях и стычках; несмотря на храбрость, ни разу не был ни ранен, ни контужен.

73

По данным крымских историков, гарнизон Одессы на тот момент состоял из 90 офицеров и 2 808 нижних чинов (пехота – 77 офицеров и 2 384 нижних чина, кавалерия – 13 офицеров и 424 нижних чина). (См.: С. В. Ченнык «Вторжение. Часть I. Крымская кампания 1854–1856 гг. Восточной войны 1853–1856 гг.». 2018 г.)

74

Именно этот «зверь» в апреле 1854 года доставил командующему британской эскадрой адмиралу Дандасу, находившемуся в Галлиполи, официальный документ об объявлении английской королевой Викторией войны Российской империи. Через несколько дней французский корабль «Аяччо» доставит адмиралу Гамелену подобное послание Луи Наполеона.

75

Маршал Франции Жан Батист Филибер Вальян (1790–1872) вступил в должность военного министра 11 марта 1854 года, сменив на этом посту маршала Армана Жака Ашиля Леруа де Сент-Арно (1798–1854), возглавившего Восточную армию. После того как в ходе Крымской войны де Сент-Арно в сентябре 1854 года умер от холеры, французскую экспедиционную армию возглавил дивизионный генерал Франсуа Сертен де Канробер.

76

Зуавы – изначально название военнослужащих лёгкой пехоты французских колониальных войск, части которой формировались, главным образом, из жителей Северной Африки, а также добровольцев-французов. От фр. zouave — племенная группировка кабилов, алжирских берберов. Внешней особенностью зуавов служили короткие куртки, шаровары и головные уборы восточного типа, например, турецкие фески.

77

Паскевич, Иван Фёдорович (1782–1856) – светлейший князь Варшавский, граф Паскевич-Эриванский, генерал-фельдмаршал, генерал-адъютант, известный дипломат. Как отзывались о нём современники, после воцарения Николая I«князь Варшавский, по значению своему в государстве, в среде русских подданных не имел себе равного». Участник Русско-турецкой войны 1806–1812 гг., Отечественной войны 1812 года, взятия Парижа (1814 г.). Командующий русскими войсками в Русско-персидской 1826–1828 гг. и Русско-турецкой 1828–1829 гг. войнах, при подавлении Польского восстания (1831 г.), подавлении Венгерского восстания (1849 г.). Одержал победы во всех ключевых сражениях этих кампаний. В 1809 и 1854 гг. был тяжело ранен. Главнокомандующий Отдельным Кавказским корпусом (1826–1831 гг.), командующий Каспийской военной флотилией (1827–1831 гг.), главноуправляющий гражданской частью в Грузии, Астраханской губернии и Кавказской области (1827–1831 гг.). В 1832–1856 гг. – наместник Царства Польского. Единственный в истории полный кавалер одновременно двух орденов – Св. Георгия и Св. Владимира. В апреле 1854 года возглавил Дунайскую армию. При осаде Силистрии был контужен ядром, после чего, сдав командование армией генералу Горчакову, выехать на лечение в Яссы, откуда продолжал руководить войсками. Скончался в Варшаве в возрасте 73 лет. В 1889 году останки фельдмаршала Паскевича и его жены Елизаветы Алексеевны (урожд. Грибоедовой) были перезахоронены в семейной усыпальнице князей Паскевичей в Гомеле.

78

Позднее к коалиции присоединится и Сардинское королевство – европейское государство, существовавшее с 1720 по 1861 годы. Сардинский кукловод внешней политики граф Кавур склонил короля Виктора-Эммануила II для поднятия международного значения Сардинии принять участие в этой авантюре.

79

В те годы в армии Великобритании существовал официальный прейскурант на командные должности. Так, чин подполковника в пехотном полку стоил 4 500 фунтов стерлингов, а в гвардейском пехотном – в два раза дороже. И это при том, что реальная стоимость этих самых должностей была значительно выше, достигая сумм, в десять и больше раз превышающих официальную.

80

Несмотря на то что более бесталанного в британской истории генерала найти трудно, лорд Кардиган остался увековеченным благодаря своему вязаному жакету на пуговицах и без воротника, который он поддевал под форменный мундир (так называемый свитер «кардиган»), и теплому головному убору с вырезами для глаз («балаклавы»).

81

Кирьяков, Василий Яковлевич (1800–1862) – русский генерал-лейтенант, участник Крымской войны. Происходил из дворян Полтавской губернии. Окончил 2-й кадетский корпус. Был женат на Аполлинарии Семёновне Мягковой, правнучке (по матери) генерал-аншефа Абрама Петровича Ганнибала. Отличился в боевых действиях в Польской кампании 1831 года. В 1849 году произведён в генерал-лейтенанты. В период Крымской войны командовал 17-й пехотной дивизией; в сражении при Альме 8 (20) сентября 1854 года проявил себя слабым и самонадеянным военачальником. Считается, что именно от него пошло выражение «закидать шапками». В 1861 году вышел в отставку. Умер 9 мая 1862 года в г. Острове, где и похоронен.

82

Квицинский, Онуфрий Александрович (1794–1862) – русский генерал-лейтенант, участник Крымской войны. После окончания 2-го кадетского корпуса в 1810 году был выпущен подпоручиком в Лейб-гвардии Егерский полк, в рядах которого прошёл Отечественную войну 1812 года; участник заграничных походов русской армии 1813–1814 гг. Был женат на Елизавете Борисовне Пестель (1828–1914), дочери Бориса Ивановича Пестеля, младшего брата декабриста П. Пестеля. В 1827 году стал командиром 27-го Егерского полка. Отличился в боевых действиях в Польской кампании 1831 года, где был контужен. В 1845 году назначен начальником 16-й пехотной дивизии. С марта 1847 года – генерал-лейтенант. В период Крымской войны отличился в сражении при Альме 8 (20) сентября 1854 года, когда в конце сражения, удерживая натиск целой дивизии англичан, лично повёл в атаку Владимирский полк. Во время боя, проявив личное мужество, был дважды ранен в руку и ногу и контужен в бок с переломом ребра. За храбрость, проявленную в битве при Альме, генерал Квицинский был награждён орденом Св. Александра Невского и бантом к ордену Св. Георгия 4-й степени. Онуфрий Александрович Квицинский умер в 1862 году.

83

Речь идёт об операции «Нептун». Напомню, так называемая Нормандская операция, или операции «Оверлорд», осуществлялась в два этапа: первый – операция «Нептун» (с 6 июня по 1 июля 1944 года), целью которой являлось завоевание плацдарма на континенте; и второй – операция «Кобра», включавшая в себя прорыв и наступление по территории Франции.

84

На тот период, если верить историкам, в гавани находились 4 трёхдечных 120-пушечных корабля, 11 двухдечных 84-пушечных, 7 фрегатов (от 44 до 60 орудий), 4 корвета (18-пушечных), 8 бригов, 11 пароходо-фрегатов и 40 мелких судов.

85

До середины XIX века калибр орудий (речь о гладкоствольной артиллерии) различался по весу ядра. Скажем, «6-фунтовая пушка» – это означало, что её ядро весило 6 фунтов (1 фунт=0,4 кг). В нарезной артиллерии калибр – диаметр канала ствола орудия.

86

Речь о мысе Лукулл, находящегося в западной части крымского полуострова, с южной стороны Каламитского залива. Ныне территориально относится к Нахимовскому району г. Севастополя.

87

Севернее Константиновской батареи в целях её защиты с тыла в начале 1854 года были сооружены каменная так называемая Башня Волохова и земляная батарея Карташевского (она же батарея № 12). Находясь на возвышенности, они позволяли вести с них прицельный артиллерийский огонь по кораблям противника с больших дистанций, оставаясь при этом малоуязвимыми. По приказу адмирала Корнилова батарею на пять орудий возвели солдаты полковника артиллерии Карташева, а Башню на личные средства соорудил отставной подпоручик Даниил Волохов, подрядчик Морского ведомства и друг Корнилова.

88

После сражения при Альме 30 сентября 1854 года князь Меншиков Высочайше был назначен главнокомандующим сухопутными и морскими силами в Крыму; оставался на этом посту до февраля 1855 года.

89

Моллер, Фёдор Фёдорович (1795–1875) – русский генерал-лейтенант, в Крымскую кампанию – начальник Севастопольского гарнизона. Сын вице-адмирала Фёдора Васильевича Моллера, главного командира Кронштадтского порта и Кронштадтского военного губернатора; брат морского министра адмирала Антона Васильевича фон Моллера. Начинал службу в лейб-гвардии Московском, а позже – Егерском полках. Участвовал в Кавказской войне и в подавлении польского мятежа в 1831 году. С декабря 1844 года – начальник 14 пехотной дивизии. Во время Крымской войны, занимая ключевой пост по обороне Севастополя, при приближении англичан струсил: сложив с себя полномочия начальника гарнизона, самоустранился от всяческого участия в боевых действиях.

90

Липранди, Павел Петрович (1796–1864) – генерал от инфантерии, герой Крымской войны. Из старинного испанского дворянского рода. Участник Отечественной войны 1812 года и наполеоновских войн. В 1831 году командовал Елецким пехотным полком, усмирявшим польских мятежников; штурмовал Варшаву. По окончании военных действий в Польше был назначен флигель-адъютантом к Его Императорскому Величеству. В 1839 году произведён в генерал-майоры и назначен командиром лейб-гвардии Семёновского полка. В 1848 году в чине генерал-лейтенанта был утверждён начальником штаба Гренадёрского корпуса; участник Венгерской кампании (1849 г.). В Крымскую (Восточную) войну отличился в деле под Балаклавой в октябре 1854 года, во время которого был ранен, но не покинул поле боя. Участвовал в сражениях при Инкермане и на Чёрной речке. Похоронен в Санкт-Петербурге на Митрофаниевском кладбище.

91

Среди раненых оказался и генерал от инфантерии Павел Липранди, которому осколок гранаты раздробил ногу. Несмотря на ранение, Липранди остался в строю.

92

Данненберг, Пётр Андреевич (1792–1872) – генерал от инфантерии, участник Отечественной войны 1812 года и наполеоновских войн. В 1831 году штурмовал Варшаву; воевал в Венгрии. Восточную (Крымскую) войну встретил командиром 4-го пехотного корпуса; 23 октября 1853 года руководил Ольтеницкой битвой, во время которой русские войска понесли большие потери. В октябре 1854 года был фактическим руководителем проигранным Инкерманским сражением, хотя вина, как считают историки, полностью лежит на князе Меншикове, возложившего на Данненберга неопределённую роль по диспозиции. Позже был отозван в Петербург и назначен членом Военного совета.

93

Соймонов, Фёдор Иванович (1800–1854) – русский генерал-лейтенант, участник Крымской войны. Служил в лейб-гвардии Павловском и Измайловском полках. В 1831 году принимал участие в подавлении польского мятежа. Крымскую кампанию встретил начальником 10-й пехотной дивизии. В Инкерманском сражении 24 октября (5 ноября) 1854 года был тяжело ранен осколком в живот, по причине чего позже скончался.

94

Генерал от инфантерии князь Пётр Дмитриевич Горчаков (1789–1868) являлся старшим братом командующего Дунайской армией генерала Михаила Дмитриевича Горчакова.

95

Боске, Пьер Франсуа Жозеф (1810–1861) – французский военачальник, маршал Франции (1856 г.). В Крымскую (Восточную) войну командовал 2-й дивизией. В сражении на Альме, руководя атакой правого крыла французских войск, провёл успешную фланговую атаку, причём во время передвижения переправил свою артиллерию через считавшиеся непроходимыми ущелья. Под Инкерманом вовремя привёл своё резерв на помощь англичанам, обеспечив всеобщую победу. В 1855 году во время штурма Малахова кургана будет тяжело ранен и отправлен на родину. Умер от последствий полученных в Крыму ранений.

96

Пеннефазер, Джон (1798–1872) – британский полководец. В Крымскую (Восточную) войну командовал 1-й бригадой 2-й дивизии. Отличился в сражении под Инкерманом, когда, заменив раненого командира дивизии (генерала де Ласи Эванса), повёл малочисленные войска на превосходящие силы атакующих, чем оттянул время и дал возможность подойти подкреплению. Позже стал генерал-лейтенантом, а потом и полным генералом. Был губернатором Королевского госпиталя Челси.

97

Первые опыты с наркозом на собаках Уильям Мортон проводил с подачи профессора химии Чарльза Джексона. Однако судьба большинства первооткрывателей наркоза оказалась весьма трагичной: Ч. Джексон умер в сумасшедшем доме, а У. Мортон – нищим на нью-йоркской улице. Ещё раньше, в январе 1848 года, покончил жизнь самоубийством американец Гораций Уэллс – зубной врач, впервые применивший в качестве наркоза при удалении зуба закись азота, или так называемый «веселящий газ». Относительно благополучно закончил свои дни лишь один из них – Кроуфорд Уильямсон Лонг, американский врач и фармацевт, самым первым из всех применивший в качестве анестетика ингаляционный диэтиловый эфир. Обнародовав свои результаты лишь в 1849 году, то есть через 7 лет после сделанного открытия, Лонг остался без почётного венца первооткрывателя.

98

Н. И. Пирогов эту операцию по удалению опухоли молочной железы провёл за… 2,5 минуты!

99

Ф. И. Иноземцев свою первую операцию под эфирным наркозом провёл в Риге: то было удаление у мещанки Елизаветы Митрофановой поражённой раком грудной железы. Произошло это 7 февраля 1847 года; неделей позже, 14 февраля, операцию с применением эфирного наркоза выполнил в Петербурге Н. И. Пирогов.

100

Хрулёв, Степан Александрович (1807–1870) – русский военачальник, генерал-лейтенант, участник Среднеазиатских походов и Крымской войны. В 1825 году окончил 2-й Санкт-Петербургский кадетский корпус. Участвовал в подавлении польского мятежа (1831 г.), в Венгерской кампании (1849 г.), в операциях по покорению Кокандского ханства (начало 1850-х годов). С началом Крымской кампании воевал на Дунае, а после высадки англо-французских войск на Крымском полуострове – состоял при главнокомандующем сухопутными и морскими силами в Крыму князе Меншикове. В феврале 1855 года неудачно штурмовал Евпаторию. Отличился при обороне Севастополя. 27 августа 1855 года во время атаки был ранен в левую руку, но не покинул поле боя. В сентябре 1861 года был назначен командиром 2-го Армейского корпуса. Похоронен на Братском кладбище в Севастополе.

101

Ныне г. Белинский Пензенской области.

102

Специальным указом императора Павла I слово «врач» было упразднено; вместо него докторов отныне следовало именовать «лекарями». В XIX веке врачей называли либо лекарями, либо – докторами. Так что правильнее лейб-медиков было бы называть лейб-лекарями.

103

10 апреля 1801 года всем этим лейб-медикам в знак благодарности будет выплачено по 1 000 рублей.

104

Буж – инструмент в виде гибкого и жёсткого (металлического) стержня. Пробужировать – произвести расширение просвета полого органа, в данном случае – уретры, – для выведения мочи.

105

Греч, Николай Иванович (1787–1867) – русский писатель, издатель, публицист, журналист, издатель, филолог, переводчик. Являлся наместным мастером масонской ложи «Избранного Михаила». Автор нескольких учебников по русской грамматике. Основатель историко-политического и литературного журнала «Сын Отечества»; совместно с Ф. Булгариным издавал и редактировал журнал «Северная пчела». Его уникальными мемуарами «Записки о моей жизни» зачитываются до сих пор.

106

Близость графа Кутайсова к императору Павлу I объяснялась просто. Кутайсов-отец свёл монарха с Анной Лопухиной (в замужестве – Гагариной), ставшей царской фавориткой; а сына, Павла Кутайсова, женил на её сестре – Прасковье Лопухиной. То есть император и граф были своего рода незаконными свояками.

107

Фредерикс, Мария Петровна (1832–1903) – баронесса, фрейлина Императорского двора. Дочь барона Петра Андреевича Фредерикса, генерал-адъютанта и действительного тайного советника, который, говоря словами Модеста Корфа, «человек был добрый, но его жена всю жизнь влекла его со ступени на ступень, за торжественною своей колесницей»; мать – баронесса Цецилия Владиславовна, полька и католичка, являлась самой близкой подругой императрицы. Мария Фредерикс – одна из основательниц Общества попечения о раненых и больных воинах (с 1879 года – Российского общества Красного Креста) и первой общины сестёр милосердия. Автор уникальных мемуаров об Императорском дворе.

108

Современные исследователи установили, что речь, скорее всего, идёт о циррозе печени, связанном в патогенезе с хроническим заболеванием сердечно-сосудистой систем. Так что доктор Карелль не ошибся; впрочем, как и лейб-медик Мандт.

109

Единственным русским человеком в окружении маленького Николая была его кормилица – крестьянка из Красного Села Евфросинья Ершова.

110

Подагра (подагрический артрит) – патология обмена мочевой кислоты (точнее – её производных, пуринов), в результате чего в некоторых органах и тканях, в частности – в суставных хрящах, – откладывается повышенное количество солей, приводящее к их деформации и нарушению функций.

111

Киселёв, Павел Дмитриевич (1788–1872) – русский государственный деятель, генерал от инфантерии, генерал-адъютант. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов русской армии: в этот период в общей сложности принял участие в 26 сражениях. Во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг. был главнокомандующим российским войсками в Дунайских княжествах. После войны – управлял этими княжествами, находившимися под протекторатом России. Первый министр государственных имуществ (1837–1856 гг.). Был послом во Франции (1856–1862 гг.). Умер в Париже; похоронен на кладбище Донского монастыря в Москве.

112

Панаев, Владимир Иванович (1792–1859) – русский поэт и чиновник, статс-секретарь. Сын пермского губернского прокурора, окончил Казанский университет. Служил в министерстве юстиции, по ведомству путей сообщения, в министерстве народного просвещения и в министерстве Императорского двора, где дослужился до директора канцелярии (1832 г.) с правом личного доклада императору Николаю I.

113

Орлов, Алексей Фёдорович (1787–1862) – князь, русский государственный деятель, генерал от кавалерии, генерал-адъютант, главноначальствующий III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии и шеф жандармов (1845–1856 гг.).

114

Камер-фурьерский журнал – сборник ежедневных кратких записей, которые велись придворными при царском и императорском дворах с 1695 года, когда царь Пётр I стал вести дневник под названием «Журнал, или подённые записки».

115

Бажанов, Василий Борисович (1800–1883) – протопресвитер, профессор богословия Петербургского университета; почётный член Императорской академии наук. С 1835 года – законоучитель цесаревича Александра Николаевича, для которого написал сочинение «Об обязанностях христианина». Духовник трёх императоров – Николая I, Александра II и Александра III.

116

Николай I ещё при жизни запретил вскрывать своё тело.

117

В Москве о смерти императора Николая I узнали по сообщениям из Западной Европы.

118

Как вспоминал военный министр Александра II Д. А. Милютин, «слухи о болезни встревожили весь город, но бюллетени о ходе болезни не печатались, так как Государь не любил подобного опубликования, а доставлялись только особам Царского семейства и выкладывались в приемной Зимнего дворца для лиц, приезжавших осведомиться о состоянии больного. Начали печатать эти бюллетени только с 17-го числа».

119

Именно прозектор В. Грубер позже вскрывал тело Н. А. Некрасова.

120

Речь о младшей дочери Николая I, великой княгине Александре Николаевне (1825–1844), умершей после преждевременных родов 29 июля 1844 года. Муж – Фридрих Вильгельм, принц Гессен-Кассельский.

121

Цесаревич Александр Николаевич командовал Гвардейским корпусом.

122

Бебутов, Василий Осипович (Иосифович) (1791–1858) – российский полководец армянского происхождения, князь. Генерал от инфантерии, герой Кавказских походов и Крымской войны. В 1809 году окончил 1-й кадетский корпус. Состоял адъютантом генералов Тормасова и Ермолова. Будучи полковником, с 1821 года командовал Мингрельским егерским полком; через четыре года возглавил 2-ю бригаду 22-й пехотной дивизии с назначением одновременно на должность управляющего Имеретией. Один из главных участников взятия Ахалциха штурмом, за что получил золотую с алмазами шпагу и орден Св. Георгия 4-й степени. В 1830 году был назначен начальником вновь завоёванной Армянской области. После службы в Польше (1840–1843 гг.) в 1843 году произведён в генерал-лейтенанты и зачислен состоящим при Отдельном Кавказском корпусе; в феврале 1844 года утверждён командующим войсками в Северном и Нагорном Дагестане. Успешно воевал против мятежного Шамиля. В первые месяцы Крымской войны разгроми турецкую Анатолийскую армию. 24 июля 1854 года при селении Кюрюк-Дара с 18-тысячным отрядом нанёс сокрушительное поражение 60-тысячной турецкой армии мушира Зарифа-Мустафы паши. Умер князь Бебутов 10 марта 1858 года, в возрасте 67 лет, от рака желудка. Похоронен в Тифлисе.

123

Следует знать, что рождение детей у Варвары Нелидовой документального подтверждения не имеет. Между тем в генеалогических таблицах встречаются имена внебрачных детей Николая, матерью которых могла быть именно Варвара. Разговоры об этом появились после того, как в 1855 году Н. Добролюбов составил рукописный журнал «Слухи», на страницах которого писал о причинно-следственной связи расположения Николая I к П. Клейнмихелю, которому якобы была присуща «услужливая готовность» усыновлять внебрачных детей императора и Нелидовой; этих детей, писал Добролюбов, было бы правильнее называть не «кляйн-Михелями», а «кляйн-Николаусами».

124

Впервые (в сокращённом варианте) этюд опубликован в литературных журналах «Москва» (2016 г., №№ 3–4) и «Наш современник» (2016 г., № 8).

125

Вообще, к марту 1921 года в Кронштадте и его фортах числилось 18 707 военнослужащих рядового и командного состава. В самом же городе проживало порядка 30 тысяч человек гражданского населения.

126

Ещё в допетровские годы русские моряки нашли на острове котёл, оставленный здесь какими-то мореходами или рыбаками; отсюда и название острова. Впоследствии котёл занял своё место на гербе Кронштадта. Основание Кронштадта как военно-морской базы и соответственно крепости официально состоялось в октябре 1723 года. Название означает «Коронный город».

127

Впервые «всероссийским старостой» Михаила Калинина назвал Троцкий в 1919 году.

128

К тому времени большевистское правительство Страны Советов во главе с Лениным уже перебралось в Москву, вновь через два века ставшей столицей государства.

129

Его супруга, Юлия Кузьмина, после развода станет гражданской женой М. Тухачевского, от которого будет иметь дочь Светлану.

130

Оставлены наиболее громкие имена.

131

«Кронштадтцы» отнюдь не ограничивались планами. Ими, например, пироксилиновой шашкой был взорван в Петрограде памятник Володарскому, а также организовано несколько покушений на видных советских руководителей.

132

Эльфенгрен, Юрьё (Георгий Евгеньевич Эльвенгрен; 1889–1927) – финский дворянин, белый офицер, Председатель Временного комитета непризнанного государства Республика Северная Ингрия (июнь-август 1919 года). Родился в семье полковника русской армии. После окончания Николаевского кавалерийском училища в Санкт-Петербурге проходил службу в Лейб-гвардии Кирасирском полку, в составе которого участвовал в Первой мировой войне. В 1916–1917 годах являлся адъютантом командира 3-го армейского корпуса. По подозрению в подготовке покушения на императрицу Александру Фёдоровну и её фрейлину Вырубову был арестован. После Февральской революции – заместитель председателя Союза Георгиевских кавалеров. С февраля 1918 года – в Финляндии, где в чине майора командовал 1-м Карельским полком; в 1919 году он получает звание подполковника финской армии. В ноябре 1919 года возглавил возникшее на границе с Финляндией непризнанное государство Республика Северная Ингрия. В 1921 году Юрьё Эльфенгрен осуществлял руководство подпольными организациями в Петрограде и Кронштадте. Занимался подрывной деятельностью, направленной против РСФСР; сотрудничал с бароном Врангелем и Борисом Савинковым. В 1925 году для развёртывания подпольной работы в СССР тайно проник на его территорию по румынскому паспорту, но был арестован. В ночь с 9 на 10 июня 1927 года Юрьё Эльфенгрен был расстрелян.

133

Астигматизм – дефект зрения, связанный с нарушением рефрактивной функции глаза. Причинами патологии, как правило, являются изменения формы хрусталика или роговицы, в результате чего теряется способность к чёткому видению.

134

Современный литовский город Кудиркос-Науместис.

135

Георгиевским крестом 4-й степени (№ 134060) Николай Гумилёв был награждён Приказом по Гвардейскому кавалерийскому корпусу № 30 от 24 декабря 1914 г. (за ночную разведку перед сражением); Георгиевским крестом 3-й степени (№ 108868) – Приказом по Гвардейскому кавалерийскому корпусу № 1486 от 5 декабря 1915 года (за спасение пулемётов во время операции (один из которых он нёс сам)).

136

Лившиц, Бенедикт Константинович (1886–1938) – русский поэт, переводчик, исследователь футуризма. Родился в Одессе, в семье негоцианта, купца второй гильдии Нахмана Лившица, занятом в маслобойном и молочном бизнесе, владевшего кирпичным заводом. В 1912 году Лившиц закончил юридический факультет Киевского университета, но больше занимался стихами, а не юриспруденцией. В 1909 году участвовал в журнале Н. Гумилёва «Остров»; печатался в петербургском журнале «Аполлон». В 1911 году в Киеве вышел первый сборник поэта «Флейта Марсия» (уничтожен цензурой). По воспоминаниям Анны Ахматовой, «поэт Бенедикт Лифшиц жалуется на то, что он, Блок, одним своим существованием мешает ему писать стихи». Летом 1914 года Лившиц был мобилизован в действующую армию, воевал в составе 146-го пехотного Царицынского полка; 25 августа того же года был ранен, контужен и потерял слух на одно ухо в одном из боёв во время наступления русской армии на Вислу. Награждён Георгиевским крестом за храбрость. Демобилизован по ранению. 25 октября 1937 года Бенедикт Лившиц был арестован «за участие в антисоветской право-троцкистской террористической и диверсионно-вредительской организации». 21 сентября 1938 года расстрелян по ленинградскому «писательскому делу».

137

Имеет место и другая версия причины, по которой «заговорил» профессор Таганцев. По материалам эмигрантской газеты «Дни» (1926 г., № 1070), Таганцев стал сотрудничать со следствием после того, как ему сам Менжинский «дал слово пощадить всех участников дела, если он назовет всех без утайки».

138

Такой же разменной монетой для Агранова явился сын Сергея Есенина – Юрий, арест которого он санкционировал незадолго до своего смещения в 1937 году.

139

Помимо Гумилёва, Агранов лично допрашивал патриарха Тихона и дочь Льва Толстого – Александру Львовну.

140

В 1904 году, уже через две недели после гибели легендарного крейсера «Варяг», поэт Рудольф Грейнц в газете «Югенд» опубликовал знаменитые стихи “Наверх, вы, товарищи, все по местам!..”. Интересно, что четверостишия были… на немецком языке. И лишь после перевода слов на русский язык появилась соответствующая мелодия, после чего родилась ставшая любимой в народе песня.

141

Макаров, Степан Осипович (1848–1904) – вице-адмирал, океанограф, полярный исследователь, кораблестроитель, изобретатель минного транспорта, разработчик теории непотопляемости (предложил разделять корабль на водонепроницаемые отсеки и пр.), пионер использования ледоколов. Разработал русскую семафорную азбуку (1895 г.). Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. одним из первых использовал в боевых действиях самодвижущиеся мины (торпеды). Командуя корветом «Витязь» (1886–1889 гг.), совершил кругосветное плавание. В 1901 году, командуя первым ледоколом «Ермак», совершил экспедицию к Земле Франца-Иосифа. После начала русско-японской войны 1904–1906 гг. был назначен командующим Тихоокеанской эскадрой; руководил действиями кораблей при обороне Порт-Артура. Погиб на броненосце «Петропавловск».

142

Рожественский, Зиновий Петрович (1848–1909) – вице-адмирал, генерал-адъютант, флотоводец. В 1864 году окончил Морской кадетский корпус; через 5 лет – Петербургскую Михайловскую артиллерийскую академию. По отзыву адмирала Бутакова о лейтенанте Рожественском: «Ужасно нервный человек, а бравый и очень хороший моряк». В 1891–1893 гг. – российский военно-морской атташе в Лондоне. С 1898 года – контр-адмирал, командир Учебно-артиллерийского отряда Балтфлота. С 1903 года – контр-адмирал Свиты. За год до начала русско-японской войны получил должность начальника Главного морского штаба, звание вице-адмирала. В апреле 1904 года подготовил и возглавил Вторую Тихоокеанскую эскадру, разгромленную при Цусиме. Будучи раненым в Цусимском морском сражении, оказался в японском плену. После заключения Портсмутского мира вернулся на родину и подал в отставку. Самолично настоял на привлечении себя к суду, где просил для себя смертной казни. Был оправдан. Умер от сердечного приступа в ночь на новый, 1909-й, год.

143

Небогатов, Николай Иванович (1849–1922) – контр-адмирал, русский флотоводец. В Цусимском сражении в качестве младшего флагмана находился на эскадренном броненосце «Император Николай I». После ранения флагмана (адмирала Рожественского) принял командование русской эскадрой. За сдачу броненосцев врагу и сдачу в плен в 1906 году был судим военным судом и приговорён к смертной казни (заменена десятью годами крепости). Через два года помилован. Похоронен на Введенском кладбище в Москве.

144

Крейсер «Изумруд» до Владивостока так и не дошёл, разбившись на камнях во Владимирской бухте.

145

Ныне бывший волостной центр Старый Трык находится на территории Кизнерского района Удмуртской Республики.

146

Случай, описанный А. С. Новиковым-Прибоем в «Цусиме», скорее всего, рассказал ему земляк Бабушкина и его товарищ по Кронштадту – Ефим Титович Дряблов, уроженец дер. Акбатырево Малмыжского района. Дряблов в течение трёх лет служил бок о бок с писателем на броненосце «Орёл»; вместе воевали в составе 2-й Тихоокеанской эскадры, позже долго переписывались.

147

Старшина 2-й статьи.

148

После подрыва на мине «Баян» был доставлен для ремонта в бухту Порт-Артура. За день до сдачи крепости неприятелю крейсер будет подорван. Позже войдёт в состав японского флота под новым названием «Асо».

149

В. Ф. Бабушкин не только участвовал в Цусимском сражении, но в том бою вновь был ранен – на этот раз в левую ногу.

150

Из-за отсутствия в осаждённой крепости наград как таковых получать их участники боёв за Порт-Артур начнут значительно позже, уже после войны. Бабушкин, как мы помним, в тех боях был представлен к солдатскому «Георгию» трижды.

151

Два замечания. Первое: получив офицерское звание, матрос из крестьян Бабушкин в таком случае приобретал бы многие привилегии дворянина. Единственным матросом, которому за участие в русско-японской войне было присвоено офицерское звание, стал сослуживец В. Бабушкина и его земляк – герой Порт-Артура минный квартирмейстер с крейсера «Баян» Андрей Буторин. И второе: долг не всегда платежом красен: 1 марта 1917 года последний военный губернатор Кронштадта и любимец подчинённых адмирал Роберт Николаевич Вирен будет растерзан революционной матроснёй на Якорной площади.

152

Для справки: аршин = 71,12 см; вершок = 4,45 см; пуд = 16,38 кг; фунт = 409,5 г.

153

Галина Михайловна Дулова – известный вятскополянский краевед. Именно благодаря её стараниям в 2009 году был издан уникальный сборник документов «Русский богатырь Василий Фёдорович Бабушкин», посвящённый её прославленному родственнику.

154

Здесь и далее в представленных документах с целью максимального приближения их к оригиналу текста стилистика и орфография изменены незначительно.

155

Удмуртская водка домашнего приготовления. По сути, самогон – мутный, пахучий и с большим количеством вредных сивушных масел.

156

Речь, несомненно, идёт о второй пуле, прошедшей жертве через рот. Первая, в нос, по-видимому, застряла в костях черепа.

157

Ныне – Цивильский район Чувашской Республики, близ Канаша.

158

Стиль, орфография и пунктуация сохранены в соответствии с оригиналом.

159

На волю убийца Бабушкина уже не вышел. По одной из версий, он повесился в Вятской тюрьме.

160

В 1969 году на могиле В. Ф. Бабушкина районным отделением Общества охраны памятников был установлен красивый монумент. Вверху постамента – парящая чайка с распростёртыми крыльями; у основания – двухлопастный якорь и бескозырка с надписью «Баян». Памятник был окаймлён висячими цепями. В 2007 году памятник герою отреставрирован при участии Первого заместителя председателя Правительства РФ С. Б. Иванова.

161

Впервые негласные правила чести русского офицера были составлены в 1804 году. Через сто лет, в 1904 году, эти правила свёл воедино ротмистр Валентин Кульчицкий (1881–1942), Георгиевский кавалер, участник русско-японской и Первой мировой войн, опубликовавший их в брошюре «Советы молодому офицеру». В 1933–1936 гг. был репрессирован. Проживал в Харькове. В годы Великой Отечественной войны В. Кульчицкий был арестован оккупантами; забит до смерти украинским полицаем в застенках гестапо.

Content

Виктор Сенча
Долг – Отечеству, честь – никому…

«Потомству в пример», или Последний бой флигель-адъютанта Казарского

I

II

III

Проигравший Триумфатор, или Над бастионами багровый рассвет…

I

II

III

IV

Презумпция виновности, или За что был расстрелян поэт Гумилёв

I

II

«Вятский Поддубный», или Тайна длиною в век

I

II

III

Послесловие

Приложения

Приложение № 1

Приложение № 2

Приложение № 3

Приложение № 4

Приложение № 5

Примечание:

Иллюстрации

Примечания