Виктор Николаевич Сенча

Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая

© Сенча В.Н., 2020

© ООО «Издательство Родина», 2020

Автор благодарит за оказанную помощь при подготовке книги к изданию Ольгу Грейг и Владимира Николаевича Колесникова

В авторской редакции

Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных.

Мф 20:16

Пролог

С фонарём обшарьте

Весь подлунный свет!

Той страны – на карте

Нет, в пространстве – нет.

Выпита как с блюдца, —

Донышко блестит.

Можно ли вернуться

В дом, который – срыт?

Марина Цветаева

…17 августа 1941 года к камской пристани маленькой, пыльной Елабуги причалил пароход. Едва приняли швартовы, сквозь едкий чёрный дым потянулись пассажиры.

Они сошли на берег среди последних. Никто не встречал в этой захудалой татарской глубинке женщину средних лет и бредущего рядом с ней юношу, почти мальчика, согнувшегося под тяжестью чемоданов. Эти двое прибыли сюда из военной Москвы. Женщину с измождённым лицом и припорошенными сединой волосами звали Мариной Ивановной, юношу – Георгием. Мать и сын, Марина Цветаева и Георгий Эфрон. Дочь и внук известного общественного деятеля канувшей в Лету империи Ивана Владимировича Цветаева.

Перед отъездом из столицы проводить их в дальнюю дорогу на речной вокзал в Химках пришёл «собрат по перу» Борис Пастернак. Зная, что придётся перевязывать вещи, он привёз Марине добротную длинную верёвку.

– А она крепкая? – спросила Марина Ивановна.

– Крепкая, крепкая – повеситься можно… – пошутил Пастернак.

Через две недели после приезда в Елабугу Марина Ивановна от отчаяния шагнёт в неизвестное.

Не без помощи той злополучной верёвки…

Елабуга, 2012 г.

Это во времена Цветаевой Елабуга была, по сути, деревней. В наши дни – вполне развитой город: с зелёными скверами, современными многоэтажками, хорошими магазинами и прочими бутиками-салонами и фитнес-центрами. Приедь Марина Ивановна в нынешнюю Елабугу, она бы удивилась; по крайней мере, ей было бы намного легче пережить тот ужасный обман, устроенный эмигрантке Страной Советов. Обман, ставший злым фатумом не только для неё самой, но и для всей цветаевской семьи.

Когда-то в этих местах творил великий Шишкин. Все эти дубовые рощи, журчащие ручьи и даже сосновый бор с тремя медвежатами – всё написано здесь, в елабужских предместьях. Отсюда же родом кавалерист-девица Надежда Дурова, прославившаяся в Отечественную войну 1812 года. Красивый бюст героине в местном скверике – полное тому подтверждение.

Цветаева прожила в Елабуге, удивившей своей провинциальной захудалостью, каких-то десять дней. Да и то сказать – прожила: металась, уезжала в Чистополь и вновь, не находя покоя, возвращалась в поисках выхода из западни. Да, было тяжело и в Праге, и в Париже; во Вшенорах приходилось переезжать из одного угла в другой; но выживать голодая, под пристальным взглядом энкавэдэшника, выживать умирая – приходилось впервые. Сломали. Как миллионы человеческих судеб, загубленных ненасытным Молохом. За каждой судьбой – чья-то безымянная жизнь, сгоревшая безвозвратно.

Как и те, остальные, ушла и она, едва не став безымянной. Почти неслышно – тихо и молча. Быть позабытой не позволил Талант. Большой Поэт живёт даже после смерти. Зачастую его слава после ухода туда лишь расцветает. Будто нельзя было добрые слова говорить Поэту при жизни. В последние месяцы жизни Марину топтали. Не все, конечно, и не всегда. Но большинство и чаще. Выдержала бы и голод, и нищету, и скудость общения. Но вот обид не терпела – того циничного унижения, направленного на то, чтоб растоптать. Беспомощной Марина не была никогда, вспоминала дочь Ариадна, но всегда – беззащитной. И она нашла собственный выход.

Сегодня в Елабугу приезжают за тем малым, что там осталось от Цветаевой: очутиться в последней точке её земного бытия. Как мне рассказывали, впечатление не из лёгких. И всё же однажды я собрался и поехал. Вот дом, не раз виденный мною на фото и видео интернет-сайтов. А вот и двор. Правда, не тот, вернее, не такой, каким его видела Марина. Сегодняшний – просторный и без единой поленницы – для экскурсантов. Проходим в горницу, осматриваем комнату за перегородкой, где предстояло ютиться матери и сыну. Вот и парижский кожаный саквояж, которому предопределено остаться здесь навечно.

И лишь выходя из горницы, начинаешь вспоминать о сенцах, в которых где-то наверху, на какой-то поперечине… тот самый гвоздь. Глаза быстро шарят по потолку, упираются в балку и… ничего не находят. Взгляд сползает ниже и ниже, пока не находит траурную рамку с чугунной чёрной розой внутри. Всё было именно здесь, в этих сенцах, слева от входа. А вот на балке – ничего. Ни гвоздя, ни крюка. И спросить об этом у местных как-то неловко. Разве что услышать между слов экскурсовода нужные слова: хозяин был кузнецом… чугунного гвоздя никогда не было… пришёлся прибитый гвоздь, который потом заколотили… Вот так. Пуста сегодня балка в Елабужском доме-музее. Кто знает, будь она пуста в том сорок первом, и не было бы ни музея, ни толпы любопытных. Зато наверняка бы появились новые стихи – её, цветаевские. Написанные с надрывом, с грустью и болью.

Выйдя во двор, хочется глубоко вздохнуть, постаравшись тут же забыть мрачный простенок с чугунной траурной розой. А дальше путь на старое местное кладбище, откуда как на ладони вид на Елабугу.

Её могила с самого края. Когда-то всеми забытая и потерянная, теперь ухоженная, с гранитным надгробием. Удобная скамеечка, сосны и, конечно, рябина. Это место в бытность свою здесь утвердила Маринина сестра, Анастасия Ивановна. Всё остальное, сказала она, одни лишь разговоры. Только, шепчутся люди, могила не здесь. Где-то рядом, вне могильной ограды.

Вот и всё. До свидания, Елабуга. Город Шишкина, Дуровой и поэтессы Цветаевой. Когда-то Джон Рид написал свои «Десять дней, которые потрясли мир». Сказать, что десять дней, которые Марина Цветаева провела в этом городке, сделали его знаменитым, было бы неправильно. Вернее было бы сказать, Елабуга – город, ставший последней цветаевской обителью.

Хорошо, что в том доме не оказалось никакого гвоздя; хорошо, что могила Цветаевой сегодня с такой любовью обихожена. А что, если бы вдруг потеряли навечно, как могилу Моцарта?! Не потеряли бы! Потому что любим. Стихи, песни на эти самые стихи, да и всё, связанное с Мариной Ивановной. Выходит, для нас она никогда и не умирала. По крайней мере, так хочется думать.

Однажды она написала: «Журавль и синица. Нет, ложь, ложь и глупость: что делать с синицей и вообще – с птицей в руках? Есть вещи, которые нехороши в руках, хороши – в воздухе. Журавль, например…»

Прости нас, Марина…

…Никто, зажегши свечу, не покрывает её сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет. Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы.

Лк 8:16-17

Глава I

…Крепко тесное объятье.

Время – кожа, а не платье.

Глубока его печать.

Словно с пальцев отпечатки,

С нас – черты его и складки,

Приглядевшись, можно взять.

А. Кушнер

Да, я, пожалуй, странный человек,

Другим – на диво!

Быть, несмотря на наш двадцатый век,

Такой счастливой!..

Марина Цветаева

…Давно замечено: чем щедрее судьба в начале жизненного пути, тем скуднее далее. И даже тот, кто ощутил эту щедрость хотя бы вскользь, позже будет расплачиваться сполна! А уж если привалит «всё и сразу», пиши пропало. Марине Ивановне выпало последнее. Только ещё хуже – она родилась поэтессой.

Если вы неисправимый прагматик, не готовый поверить в существование таинственного Зазеркалья, уверяю: есть повод усомниться. Загадка всегда в одном – увидеть вход в загадочный мир и обнаружить ту завесу, отделяющую явь от желанных видений. А всё тайное, как известно, рядом, почти на виду. Но то Зазеркалье, о котором мне хотелось бы рассказать, ещё ближе, чем может показаться: в Москве, в Борисоглебском переулке.

Детство и юность Марины Цветаевой прошли в тихом Трёхпрудном переулке, по соседству с многолюдным Арбатом[1]. Там-то, в Трёхпрудном, появились и её первые стихи – подростковые, как их называла сама Марина, или «первоцвет». У этого ребёнка с раннего детства проявился дар загонять непослушные слова в правильные рифмы. Хотя, по правде, для Марины не существовало «непослушных» словец – каждое находило подобающее ему место в сложной цепочке журчащей рифмы. А жизнь вблизи волшебного Арбата, нарядной Пречистенки и вельможной Никитской, дышавшая особым, старинно-московским духом, придавала стихам юной поэтессы зрелый шарм и законченность:

Засыхали в небе изумpудном

Капли звёзд – и пели петухи.

Это было в доме стаpом, доме – чудном…

Чудный дом, наш дивный дом в Тpехпpудном —

Пpевpатившийся тепеpь в стихи.

Она даже не мечтала о Славе – та сама, благосклонно склонившись, однажды погладила юное дарование по темени. «Первоцвет» явился «младенческими» шажками большого пути. Когда большинство её сверстниц лишь пробовали себя в любовных виршах, Марина Цветаева уже держала в руках свой первый поэтический сборник – «Вечерний альбом». На дворе стоял 1910 год…

С появлением «Вечернего альбома» родился Поэт. Сильный, уверенный в себе и неимоверно талантливый. По крайней мере, именно так вскоре заговорила о Цветаевой богемная Москва. Всё это, конечно, сильно щекотало юношеское тщеславие, хотя сама Цветаева считала, что истинная Слава ждёт её впереди. Да и вообще, всё лучшее, была уверена Марина, судьба ей уготовила чуть позже. И первое время так и казалось.

Но едва счастливая юность стала перекатываться в пору зрелости, появились первые потери. Сначала умерла мать, а через некоторое время – и отец. Проводить в последний путь Ивана Владимировича собралась чуть ли не вся Москва: Цветаев оставил городу и России уникальный Музей изящных (изобразительных) искусств, ставший настоящей сокровищницей мирового искусства.

В промежутке между этими двумя утратами Марина встретит Первую Любовь. Кто был тот её сердечный избранник, сегодня уже не так важно. Важнее другое: именно в те дни юная поэтесса совершила первую попытку самоубийства. Находясь в театре (шёл спектакль «Орлёнок» по пьесе Ростана), она поднесла к сердцу заряженный револьвер и нажала на курок. В тот раз от смерти спасла осечка.

Через четверть века под рукой, вместо пистолета, будет верёвка, услужливо подаренная Пастернаком. Смертельный узел окажется безжалостным…

* * *

…Самое главное для Цветаевой начнётся в Коктебеле, на даче Волошина. Марина собирала на берегу морские камешки, а какой-то юноша, «с поразительными, огромными, в пол-лица глазами», бросился ей помогать.

«…Марина загадала: если он найдёт и подарит мне сердолик, я выйду за него замуж, – вспоминала позже дочь Цветаевой Ариадна. – Конечно, сердолик этот он нашёл тотчас же, на ощупь, ибо не отрывал своих серых глаз от её зелёных, – и вложил ей его в ладонь, розовый, изнутри освещённый, крупный камень, который она хранила всю жизнь, который чудом уцелел и по сей день…»[2]

Так познакомились эти двое, восемнадцатилетняя поэтесса и семнадцатилетний гимназист. Там же, в Крыму, родилась Большая Любовь. Отныне им предстояло пройти вместе через всю жизнь. Был май 1911 года…

Однако имелись кое-какие нюансы. (Ох уж эти извечные нюансы!) Узнав о романе дочери, Иван Владимирович такое увлечение не только не одобрил, но даже не смог скрыть своего возмущения! И на то были свои причины. Мать Сергея, Елизавета Петровна Дурново, и его отец, Яков Константинович Эфрон (Калманович), как оказалось, оба были революционерами-эсерами, вышедшими из народовольцев. Причём за год до их встречи Елизавета Петровна неожиданно для всех покончила с собой, не сумев пережить самоубийство своего младшего четырнадцатилетнего сына. Ну и в придачу ко всему Сергей страдал активной формой туберкулёза. Что и говорить, не самый удачный выбор для дочери член-корреспондента Петербургской академии наук и профессора Московского университета.

Несмотря на то что отец пригрозил Марине в случае её выхода замуж за Эфрона бойкотировать свадьбу, страстному влечению дочери уже ничто не могло помешать. Так жадно дышать способна разве что истосковавшаяся по дождю высохшая трава: умерших матерей обоим заменила Любовь. Позже «цветаеведы» в один голос будут заявлять, что в душе Марины в те дни ярко проявилась потребность о ком-то заботиться и опекать, в чём как раз и нуждался Сергей. Быть может, так оно и было, ведь их союз креп день ото дня.

После Коктебеля они неразлучны. Из Крыма на два месяца уезжают в Уфу, где в отдалённом посёлке со странным названием Усть-Ивановский завод юные влюблённые пытаются излечить туберкулёз кумысом. Марина буквально запаивала Сергея сливками, уверяя, что целебен не только кумыс, но и две бутылки сливок в день! Он был не против, только по-прежнему оставался бледен и худ, как щепка. В промежутках между целебными «откармливаниями» в совершенстве владевшая французским и немецким Цветаева занимается с возлюбленным иностранными языками (ему ещё предстоит закончить гимназию).

В Москву они вернутся в сентябре. Марина и Сергей ещё не муж и жена, но не мыслят жизни друг без друга. Воспользовавшись тем, что Иван Владимирович выехал за границу, влюблённые снимут в Сивцевом Вражке просторную квартиру, устроив там уютное любовное гнёздышко. Правда, вскоре к ним подселится одна из сестёр Сергея – больная Лиля. Но это ничуть не помешает им наслаждаться «взрослой» жизнью и временной свободой.

В этот период у них постоянно толкутся какие-то гости, играет граммофон, ведутся долгие громкие разговоры. К весёлой квартирке, куда слетаются всякого рода повесы, быстро приклеивается прозвище «обормотник». Красивая жизнь тут же начинает сказываться своей «обормотной» стороной: Сергей запустил учёбу и покинул стены гимназии. Действительно, зачем учиться, когда они с возлюбленной окончательно решили пожениться? (Как тут не вспомнить фонвизинское «Не хочу учиться – хочу жениться»?)

Но разлука с гимназией волнует парочку меньше всего. Больше досаждают родственники. Не только Иван Владимирович не одобряет их отношений – близкие Эфрона тоже ворчат. Они считают, что избранница Сергея слишком избалована и «абсолютно не пригодна для брака». Больше удивил Макс Волошин, который в ответ на приглашение на свадебное торжество прислал этакое соболезнование, где начертал, что оба они «слишком настоящие для такой лживой формы отношений, как брак». Спасибо, Макс, удружил…

Как бы то ни было, 27 января 1912 года состоялось венчание. Молодые на седьмом небе от счастья! Обручальные кольца с выгравированными с внутренних сторон именами «Марина» и«Сергей» навсегда связали их судьбы. Им казалось, что мир распластался у ног! Когда кто-то из родных поинтересуется, как и на что они собираются жить, Сергей легкомысленно ответит:

– Будем зарабатывать. Марина – стихами, она самая великая поэтесса в мире! А я – прозой…

Бедняги, они совсем не догадывались, что в этом мире под луной одними стихами и прозой – увы, не прожить.

Пока же всё шло гладко. Вскоре вышел сборник стихов Цветаевой «Волшебный фонарь» и книга прозы Эфрона «Детство». Но уже в «Фонаре» просачиваются первые пророческие строки:

Ждут нас пыльные дороги,

Шалаши на час

И звериные берлоги

И старинные чертоги…

Милый, милый, мы, как боги:

Целый мир для нас!

Всюду дома мы на свете,

Всё зовя своим.

В шалаше, где чинят сети,

На сияющем паркете…

Милый, милый, мы, как дети:

Целый мир двоим!

Очень скоро их жизнь превратится в сплошные «пыльные дороги» и «шалаши на час». Тяжёлое, выходит, было цветаевское слово – пророческое…

Однако тогда, в благодатном 1912-м, до «звериных берлог» и «старинных чертогов» было ещё далеко. Молодожёны переселяются в тот самый дом № 6 в Борисоглебском переулке, вблизи от Собачьей площадки, ставший позже знаменитым. Именно там, в «колодце уюта и волшебства», супруги арендуют квартиру под номером три, где Марине Цветаевой суждено будет прожить целых восемь лет (с 1914 по 1922 гг.).

Там же, в Борисоглебском, Марина и Сергей проведут первые годы своего безоблачного семейного счастья и познают самые горькие разочарования. Плюс две революции, Гражданская война, большевистская разруха и «красный террор».

Но всё это будет потом. А сейчас эти двое по-прежнему счастливы. Сберкнижки, оставленные им умершими матерями, позволяли вести безбедную и, можно сказать, безмятежную жизнь. Сытая довоенная Москва одаривает их счастьем взаимной любви, укрыв до поры до времени изнанку бытия в лице прислуги, кухарки, няни. Лишь Любовь, Стихи и Муза.

* * *

Всё это можно ощутить, взглянув в старинное цветаевское Зеркало. Он до сих пор там, этот завораживающий лицедей, приглашающий любопытных взглянуть в мутноватую поволоку своего стекла. Внимательно вглядитесь в него, и вас непременно закружит… Зазеркалье.

Что это? Да-да, чей-то смех… А вот и рифмы; и остроумный каламбур – конечно, Маринин. Она счастлива и потому так успешна в творчестве: из-под пера поэтессы выпархивают стихи один лучше другого. Всмотритесь, вот в зеркальном блике знакомый образ с тёмными, густыми волосами; вот юноша с выпирающими скулами и глазами «в пол-лица»; смешливое лицо Аси… Чрезмерно серьёзный взгляд Тихона Чурилина, после которого Осип Мандельштам выглядит просто мальчишкой-гимназистом. И дива с глубокими, неулыбчивыми глазами: Софья Парнок. Слепок страсти и порока в одном лице… Старый приятель отца… Соседка… Знакомый доктор… Все промелькнули в цветаевском Зеркале – по крайней мере те, кто обожал Хозяйку и был обожаем ею.

Но где опять Марина? Она почти не покидает свой «капитанский мостик», расположившийся в череде квартирных переходов аккурат над и напротив входной лестницы. Сквозь огромный «иллюминатор» Марина первой видит каждого входящего. После краткого приветствия и вздохов, разговоров, чая и кофе наступает… «час капитана»: в зале звучат бессмертные цветаевские строки, пока ещё звенящие непередаваемым личным счастьем:

Да, я, пожалуй, странный человек,

Другим – на диво!

Быть, несмотря на наш двадцатый век,

Такой счастливой!..

Однажды в семейном зеркале появится ещё одно лицо, вернее – личико. Это родившаяся в сентябре 1912-го дочь Ариадна.

Осенью 1913 года Цветаева и Эфрон отправляются в Коктебель, к Волошину. Планов – громадьё! Главное, насели они на Макса, тот должен помочь сдать Сергею экзамены в мужскую гимназию в Феодосии (именно её когда-то давным-давно закончил хозяин дома, у которого там остались старые связи).

Но всё не заладилось с самого начала. В августе умирает Иван Владимирович Цветаев, бывший для молодожёнов надёжной опорой и хорошим советчиком в житейских премудростях. Вскоре после этого Сергей оказывается на операционном столе: острый аппендицит. И без того слабый здоровьем, он тяжело переносит операцию; однако благодаря ухаживаниям Марины быстро идёт на поправку.

Тем не менее – обошлось: и с благополучным выздоровлением, и с аттестатом, который был-таки получен. Правда, с одними тройками; но для него случившееся оказалось поистине героическим актом: аттестат открывал дорогу для поступления в университет. И через год эта дорога будет проторена: Сергей Эфрон станет студентом историко-филологического факультета Московского университета.

Весной 1915 года в цветаевском зеркале новый образ – некоего военного в щегольской фуражке. Зазеркалье подсказывает: этот доброволец 187-го санитарного поезда не кто иной, как Сергей Эфрон. Всё с тем же грустно-исхудавшим лицом и «глазами в пол-лица». Он рвётся на фронт, но всё никак не получается; после чего, разочарованный, как-то сникает и тихо возвращается в университетские стены. Одновременно устраивается на работу – актёром Камерного театра.

А что же Марина? Она пишет, и неплохо. Но как это часто бывает с творческими натурами, её внезапно закружило в вихрях кратковременных романов: Парнок, Мандельштам, Чурилин… Ну да, почти все те, кто многократно успел промелькнуть в Зеркале. «Цветаеведы» утверждают, что для этой женщины важней всего была душа, а не плоть. И всё же в мирских делах любовного порядка душа и плоть обычно шествуют в обнимку. Постепенно, почти незаметно, в крепком доселе семейном фундаменте появляются первые трещинки разлада.

В 1917 году, окончив второй курс университета, Сергей оказывается в 1-й Петергофской школе прапорщиков. 17-го февраля Эфрон будет зачислен юнкером во 2-ю роту, а через десять дней… Через десять дней начнётся Февральская революция.

Из-под пера Цветаевой тут же появляются бессмертные строки:

Из строгого, стройного храма

Ты вышла на визг площадей…

– Свобода! – Прекрасная Дама

Маркизов и русских князей.

Свершается страшная спевка, —

Обедня ещё впереди!

– Свобода! – Гулящая девка

На шалой солдатской груди!

Согласитесь, никто из поэтов так точно не изобразил революционную Свободу, как это сделала Марина Цветаева. Да уж, иметь дело с «гулящей девкой» – самое, пожалуй, распоследнее дело. Правда, не для сутенёров, коих к тому времени накопилось вполне достаточно. К осени 1917 года из последних остались самые хваткие – те, кто устроил Октябрьский переворот. Большевики, словом.

В связи с военным временем курс обучения Сергей Эфрон проходит в считанные месяцы и вскоре оказывается не на фронте, а… в Москве, в качестве младшего офицера 10-й роты 56-го запасного пехотного полка. Судьба будто берегла этого взрослого мальчика от фронта, чтобы в будущем бросить в жаркое горнило Гражданской войны. А сейчас он дежурит в Кремле и занимается муштрой новобранцев.

«…Пехота не по моим силам… От одного обучения солдат устаю – устаю до тошноты и головокружения»[3], - напишет он Волошину.

Всё это, как покажет время, будут лишь «цветочки». Война и революция всегда не ко времени. В апреле 1917-го в семье Цветаевой и Эфрона появится вторая дочь. Ребёнка назовут Ириной.

Впереди был Октябрьский переворот…

* * *

Как и следовало ожидать, в дни московских боёв унтер-офицер Эфрон явился в Александровское училище, где находился оперативный антибольшевистский штаб. А потом была оборона этого училища, кровавая…

Повезло и тут. Два унтера (Эфрон и его товарищ Гольцев), достав по случаю у каптенармуса полушубки, надели солдатские сапоги, на головы – вшивые папахи, – и под видом солдат ужом выскользнули из смертельного оцепления. Появление Сергея в Борисоглебском переулке было воспринято как чудо. Следует отдать должное Марине, которая тут же увезла мужа в спасительный Коктебель.

Они прожили тихо и уединённо три коротких недели (дети остались в Москве, с сестрой Эфрона, Верой). Потом Марина вернётся к дочкам, а Сергей пополнит ряды Добровольческой армии, формируемой в Новочеркасске.

Они ещё встретятся, но всего лишь на несколько дней. Зимой 1917-го Эфрона отправят в Москву с тайной миссией, суть которой сводилась к тому, чтобы с его помощью сформировать московский белогвардейский полк. Задача оказалась не из простых, хотя была и другая – добыть (опять же для полка) где-либо деньги. И Эфрон с задачей (речь о деньгах) блестяще справится!

А вот в делах семейных всё было не так гладко. Во-первых, чёртовы большевики, национализировавшие все частные банки, лишили его семью средств к существованию. И как теперь Марине придётся жить с двумя крошками, он даже не представлял. А во-вторых, жена вновь закрутила роман. На этот раз – с актёром Юрием Завадским.

Узнав об очередной измене, Эфрон кипит от ярости. «Я тебе не пишу о московской жизни М‹арины›, – жалуется он Волошину. – Не хочу об этом писать. Скажу только, что в день моего отъезда (ты знаешь, на что я ехал) после моего кратковременного пребывания в Москве, когда я на всё смотрел „последними глазами“, М‹арина› делила время между мной и другим, к‹отор›ого сейчас называет со смехом дураком и негодяем»[4].

Но роман с другим, кажется, лишь добавляет масла в огонь творческого экстаза поэтессы. Эфрон ещё в Москве, но уже родилось самое первое стихотворение из её будущего великолепного сборника «Лебединый стан»; стихи посвящены солдатам и офицерам Белой гвардии:

…На кортике своём: Марина —

Ты начертал, встав за Отчизну.

Была я первой и единой

В твоей великолепной жизни.

Я помню ночь и лик пресветлый

В аду солдатского вагона.

Я волосы гоню по ветру,

Я в ларчике храню погоны.

Сборник станет, по сути, гимном всему Белому движению. В нём восхвалялась битва Добра (белые) со Злом (большевики); белогвардейские же штыки назывались не иначе, как«чёрные гвозди в рёбра Антихристу».

В зеркале в Борисоглебском переулке в те дни решительное лицо женщины, чей муж, белогвардейский офицер, отстаивает Отчизну от большевистской заразы. В эти дни Марина собрана как никогда и полна неподдельной гордости за себя и своего мужа – одного из «белых лебедей» из её «Лебединой стаи». Что ей голод! Что ей холод и прочие тяготы, если ему там, под пулями, намного страшней. И пусть её строки, шепчет Марина, помогут всем им выстоять под ударами красных. И пусть защитники знают и верят, что в своей великой борьбе они совсем не одиноки и что их матери, жёны и сёстры мысленно с ними в холодных окопах:

…Есть в стане моём – офицерская прямость,

Есть в рёбрах моих – офицерская честь.

На всякую муку иду не упрямясь.

Терпенье солдатское есть!..

И так моё сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром

Скрежещет – корми-не корми! —

Как будто сама я была офицером

В Октябрьские смертные дни.

А Эфрону и впрямь нелегко. В феврале 1918-го он вместе с Добровольческой армией совершает знаменитый «Ледяной поход» из Ростова в Екатеринодар.

Из письма к Волошину: «…Не осталось и одной десятой тех, с кем я вышел из Ростова… Нахожусь в растерзанном состоянии…»

Тем не менее лето Сергей проведёт в Коктебеле, снова у того же Волошина. Но это окажется небольшой передышкой перед новыми испытаниями. В декабре 1918-го Эфрон уже офицер легендарного Марковского полка.

«Обучаю красноармейцев (пленных, конечно) пулемётному делу, – пишет Сергей Волошину. – Эта работа – отдых по сравнению с тем, что было до неё. После последнего нашего свидания я сразу попал в полосу очень тяжёлых боёв… Часто кавалерия противника бывала у нас в тылу, и нам приходилось очень туго. Но, несмотря на громадные потери и трудности, свою задачу мы выполнили… Всё дело было в том, у кого – у нас или у противника – окажется больше „святого упорства“. „Святого упорства“ оказалось больше у нас»[5].

Чуть позже Эфрон припишет карандашом: «За это время многое изменилось. Мы переправились на правый берег Днепра. Идут упорные кровопролитные бои. Очевидно, поляки заключили перемирие, ибо на нашем фронте появляются всё новые и новые части. И всё больше коммунисты, курсанты и красные добровольцы. Опять много убитых офицеров…

Макс, милый, если ты хочешь как-нибудь облегчить мою жизнь, – постарайся узнать что-либо о Марине»[6].

Для ставшего «марковцем»[7] Эфрона жизненные пути-дорожки сузились до двух узеньких тропок: либо победить, либо умереть. Желательно – с честью…

* * *

А в цветаевском Зеркале теперь совсем другое Маринино лицо – лицо утомлённого жизнью человека; лицо матери, лишившейся ребёнка. Сергей Эфрон не зря, будто предчувствуя беду, интересовался у Волошина, живы ли дети. В ту новую зиму 1920 года выжили лишь сама Марина и Ариадна. А вот малютка Ирина умрёт от голода, в приюте. Бедная кроха, она даже не успеет осознать собственное бытие в этом оказавшемся слишком жестоком для неё мире.

«Молочница Дуня приходила к нам – с бидоном в руке и с мешком за спиной – с незапамятных времён и вплоть до тяжкой зимы 1919–1920 года, в которую просто исчезла, – вспоминала Ариадна. – Мы так никогда и не узнали, что с ней, жива ли она? В эту же зиму умерла моя младшая сестра Ирина – та, что пила молоко, – крутолобая, в буйных светлых локонах, сероглазая девочка, всё распевавшая „Маена, Маена моя!“ (Марина моя!), – и как-то даже естественным показалось, что пересохла и молочная струйка, питавшая её»[8].

Некоторые обвиняют Цветаеву в том, что она была плохой матерью и якобы младшую дочь даже не любила. Будем снисходительны: в годину суровых испытаний Гражданской войны не каждый мог продержаться с двумя малолетними детьми. Тем более – Поэт, чьи мысли и душа всегда больше там, нежели здесь. Будь эта женщина мешочницей, торговкой, да и просто бабой, ей бы наверняка удалось спасти младшенькую. Когда ребёнку требовалась кружка молока, мать умирала от желания записать очередную рифму. Она задохнулась бы без стихов, без тетради, без творческой тишины. Другое дело, что слишком высокой оказалась цена, выставленная Поэтом за своё творчество.

Да и без детей (обе дочери были временно отправлены в приют) Марине приходилось очень тяжело. В зимнюю стужу в ненасытную печку-буржуйку шло всё – шкафы из красного дерева, старинные стулья, кушетки, столы. Хозяйка сама их пилила, рубила и жгла. Печь пожирала даже книги, хотя – изредка: книги в этом доме считались высшей ценностью. Чтобы меньше топить (самый лучший подарок для неё в те дни – связка каких-нибудь дров, будь то дощечки или поленья: всё шло на ура), пришлось перебраться в одну маленькую кухню.

«Всё в доме, кроме души, замёрзло, и ничего в доме, кроме книг, не уцелело», – напишет она.

В свечных отсветах зеркальное отражение выдаёт худое и бледное женское лицо. Именно таким с некоторых пор станет облик когда-то блистательной Марины. Вдовы, как однажды она назовёт себя.

Такой, измученной и уставшей, весной 1922 года Цветаева покинет этот дом. Начнётся новый, эмигрантский, период жизни русской поэтессы Марины Цветаевой. Пока ещё не великой; великой назовут её позже. Пока лишь – известной. Но иногда бывает достаточно и этого, чтобы жизнь оказалась согрета Фортуной. По крайней мере, она в это верила как никто…

* * *

Её биография вместила в себя всё – взлёты и падения, скитания, сильную нужду, потерю близких, любовь и предательство, надежду и отчаяние. Не ошибусь, если скажу, что горечи эмиграции, доставшейся Марине Цветаевой, хватило бы на сотню скитальцев. И эту, поистине, чашу цикуты она выпьет до дна, до самой капельки. Пока будет писать рука, а сердце – биться.

Итак, эмиграция.

Действующие лица: Марина Цветаева, её близкие, а также друзья и враги.

Декорация: тысячи лиц по разные стороны «баррикад», в той или иной мере причастных к трагической судьбе нашей героини.

Занавес…

Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

Мф 5:4-10

Глава II

Дождь убаюкивает боль.

Под ливни опускающихся ставень

Сплю. Вздрагивающих асфальтов вдоль

Копыта – как рукоплесканья…

Марина Цветаева

Человека сделала человеком не только палка, которой он, будучи ещё и не человеком вовсе, сбил с дерева своё первое яблоко. Человека сделала тем, кем он позже стал, миграция: чем дальше этот лохматый двуногий отходил от своей пещеры, тем больше познавал мир, других лохматых двуногих, учась у них новым способам выживания и очередным уловкам при охоте на мамонтов. От знойной Африки человек дошагал до Европы и Сибири, заселил Америку, построив иглу на Аляске, храмы в Мексике и Перу, горные жилища у берегов Огненной Земли.

Иудеи и финикийцы, римляне и греки – кто из них не был эмигрантом, сумевшим найти надёжное пристанище в дальних чужеземных краях? По крайней мере последние две тысячи лет человечество переживало истинный бум – бумэмиграции. Эмигрантом был конунг Рюрик, бежавший вместе с верными людьми в древний Новгород. Колумб, Магеллан и Васко да Гама – разве нельзя их назвать первыми эмигрантами, за которыми в Новый Свет позже потянутся миллионы?

Тем не менее до прошлого века из России как-то не принято было бежать: земли было столько, что бери – не распашешь. Поэтому, если и бежали, то не дальше Сибири.

Век двадцатый рванул матушку-Россию так, что от социального взрыва всё заколыхалось. То были эмигрантские волны. Принято считать, что русские эмигранты «первой волны» – те, кто вынужден был покинуть страну после революции и в годы Гражданской войны. «Вторая волна» вобрала в себя тех, кто бежал из СССР или отказался вернуться домой из-за границы, оказавшись там в годы Второй мировой войны. Но были и другие эмигранты, которые покинули историческую родину до 1917 года. Я бы назвал их эмигрантами «штиля». И вот всё это штильно-волновое перемещение многотысячных масс русского народа за пределы исторической родины породило так называемую русскую эмиграцию.

Не нужно думать, что эмигранты «первой волны» оказались этакими Колумбами в непроходимых дебрях неизвестных цивилизаций. Русские есть везде. Были они везде и тогда. Что говорить, ведь именно русские первыми добрались до Антарктики; а наш Миклухо-Маклай побывал там, где действительно не ступала нога современного человека. И всё это случилось в те годы, когда каждый европеец вполне уверовал, будто с «белыми пятнами» на планете покончено давно и на все времена.

Так вот, между эмигрантами «штиля» и эмигрантами «первой волны» имелась одна существенная разница, причём принципиальная. Первые хотели уехать и уезжали. А вот большинство из тех, кто покинул родное Отечество после 1917 года, и не думало этого делать. Даже оказавшись за рубежом, они день и ночь мечтали об одном – возвратиться обратно в Россию. Не мечтали – они верили в это! Верили, что не сегодня-завтра всё вернётся на круги своя и они, наконец-то, вернутся.

Не вернулись. По крайней мере, большая часть. И самое обидное, что все эти люди не то чтобы исчезли – они растворились. Растворились в той среде, в которой очутились.

«Целый народ эмигрировал – и исчез без следа, – вспоминал русский эмигрант барон Эдуард фон Фальц-Фейн, осевший позже в крохотном Лихтенштейне. – Но в Европе трудно жить обособленно, вот и размылись понемножку. Никто не собирался устраиваться надолго, все мечтали: скоро большевиков прогонят, поедем домой. То, что эмигранты годами не распаковывали чемоданы, – это чистая правда. Моя мама в Ницце тоже не стала открывать саквояж с лучшими платьями: „Зачем потом возиться, запихивать их заново?“ Каждый день ложились спать с мыслью: ну всё, завтра-то уж точно Ленина свергнут, соберёмся – и на поезд до Петрограда…

Удивительно, но за неделю до мятежа в Петрограде никто из дворян не пронюхал, что такое произойдёт. Разговоров на эту тему не было вообще. Мой дедушка по матери, генерал Николай Епанчин, был директором Пажеского корпуса, входил в свиту императора. Он пригласил нас в столицу погостить. Только приезжаем, через день – беспорядки, митинги, стрельба! Дедушка счёл, что на квартире будет опасно, переселил нас в отель „Медведь“. Ночью ворвались вооружённые люди – они обыскивали гостиницы, искали „врагов революции“. Мама отказалась открывать – те сломали дверь. Угрожая штыками, солдаты закричали: „Почему темно? Зажгите свет!“ Мать крикнула в ответ: „У моих детей корь! Не входите, а то заразитесь!“ Они тут же ушли»[9].

Барону повезло, детей спасла мать…

* * *

Считавшегося убитым Сергея разыскал в Константинополе Илья Эренбург. По просьбе Марины. Перед отъездом журналиста за границу она буквально втолкнула ему в руки несколько писем, адресованных мужу. На всякий случай, если вдруг жив.

Как оказалось, Эфрон вместе с Русской армией барона Врангеля эмигрировал в Турцию, где почти год просидел в Галлиполи.

К слову, по данным советской разведки, осенью 1920 года за кордон из Крыма было эвакуировано 86 000 военных и около 60 000 гражданских лиц[10].

Уходили мы из Крыма

Среди дыма и огня,

Я с кормы всё время мимо

В своего стрелял коня.

А он плыл, изнемогая,

За высокою кормой,

Всё не веря, всё не зная,

Что прощается со мной.

Сколько раз одной могилы

Ожидали мы в бою,

Конь всё плыл, теряя силы,

Веря в преданность мою.

Мой денщик стрелял не мимо,

Покраснела лишь вода…

Уходящий берег Крыма

Я запомнил навсегда…

Автор этих грустных строк – донской казак Николай Туроверов[11]. Один из тысяч русских офицеров, волею судьбы оказавшихся на чужбине…

Переход в Константинополь оказался невыносимо тяжёлым. Теснота, вши, дизентерия и тиф, жизнь впроголодь… Вместе с солдатами и казаками теснились женщины, старики и дети. Камбузы (столовые) справлялись лишь с нуждами личного состава кораблей. Что уж говорить о гальюнах (корабельных туалетах), очередь в которые измученных дизентерией людей порой тянулась от кормы до носа. Где-то в углу стонал умирающий раненый; в тесном трюме в ворохе белья сгорала в пламени родильной горячки роженица…

По воспоминаниям князя А. Щербатова, из-за отсутствия в «ватер-клозетах» туалетной бумаги некоторые, быстро сообразив, приспособились вместо неё применять для гигиенических нужд… использованные врангелевские пятисотрублёвые купюры, которые тут же торопливо подбирали старушки и отмывали, приговаривая: «Такие большие деньги, могут ещё пригодиться»[12].

А если учесть, что каждый второй-третий мучился так называемой «морской болезнью», можно лишь представить, какие испытания пришлось вынести беженцам. Но даже эти тяготы были ничто по сравнению с теми лишениями, что ждали их впереди…

Русских в Константинополе никто не ждал. По крайней мере – турки. В результате капитуляции, подписанной 30 октября 1918-го на борту английского броненосца «Агамемнон», Турция лежала распластанной у ног победителя – Антанты. И хотя турецкая капитуляция носила вид этакого перемирия, в Дарданеллах всем заправляли англичане и французы. Султан, правда, пока сидел на месте, но был вынужден ограничиться ролью простого наблюдателя.

Как это всегда бывает со слабым, постепенно его начали раздирать на куски. А тут ещё подняли голову «младотурки» и республиканцы во главе с генералом Мустафой Кемалем (Ататюрком). В апреле 1920-го Турция всё-таки раскололась, возникло двоевластие. Теперь в Стамбуле на штыках Антанты восседал султан Абдул-Хамид II, в Анкаре же вовсю правили кемалисты.

И вот на этом фоне на берегах Босфора замаячили корабли союзников, переполненные русскими беженцами. В раздираемой внутренними противоречиями Турции было не до чужих беженцев – своих хватало. В общем, всем было не до русских…

* * *

Однако самим беженцам казалось, что хуже того, что осталось позади, быть уже не может. Другое дело – союзники. С точки зрения французов и англичан, русские представляли серьёзную военную силу (впрочем, так оно и было), не считаться с которой было невозможно. Именно поэтому предложение барона Врангеля использовать части бывшей Русской армии для защиты Проливов от мятежников Кемаля руководство Антанты тут же отвергло. Нет, врангелевцы были бы не лишни, прорывалось в разговорах между союзниками, но… Но что, если те вдруг войдут в Константинополь или перекроют Босфор, а потом отправят гонца-парламентария обратно в Крым: вот, мол, мы вам – Проливы, вы нам – амнистию, полную и навсегда?! От этих русских, отмахивались вчерашние союзнички, ждать можно всё что угодно, им терять нечего…

Как видим, даже союзники поглядывали на армию Врангеля, пусть и разбитую, с некоторой тревогой и озабоченностью. И если кто-то думает, что с прибытием к турецким берегам перегруженных кораблей тут же началась разгрузка измученных скученностью и долгим переходом людей (а ведь среди беженцев, как мы знаем, было много женщин и детей), то глубоко заблуждается. Корабли стояли на константинопольском рейде не день, не два и даже не три. Две недели! Для многих именно эти две недели стоили жизни.

Десятки мертвецов и впавших в кому тяжелораненых ежедневно свозили на берег. Плохое питание, скученность и болезни делали своё чёрное дело. Ещё вчера казавшийся спасением турецкий берег обернулся новыми испытаниями. Чтобы представить, каково этим бедолагам жилось две недели на кораблях, достаточно вспомнить, как трудно им было при переезде.

Вот что в те дни писала берлинская эмигрантская газета «Руль»: «На некоторых судах, рассчитанных на 600 чел., находилось до трёх тыс. пассажиров: каюты, трюмы, командирские мостики, спасательные лодки были битком набиты народом. Шесть дней многие должны были провести стоя, едва имея возможность присесть»[13].

Планировалось, что в Константинополь прибудет не более тридцати тысяч человек, однако на самом деле прибыло в пять раз больше! Среди беженцев две трети составляли военные (50 000 солдат с фронта, 40 000 – из тыловых частей; почти 6000 военных инвалидов и раненых, 3000 учащихся военных корпусов). Треть от общего количества беженцев оказалась гражданскими лицами: из 50 000 этой категории 13 000 мужчин, 30 000 женщин и 7 000 детей[14].

Таким образом, константинопольский «Великий Исход» вылился в огромную массу беженцев, которую нужно было не только накормить и обогреть, но и где-то разместить. И как бы кто ни относился к барону Врангелю, роль этого человека в спасении людей, за которых он тогда отвечал, трудно переоценить.

Союзники же повели себя очень осторожно. Скупо давая одной рукой, они щедро одаривали себя другой. Французы предоставили русским убежище далеко не безвозмездно. В уплату за содержание армии и беженцев им были отданы все корабли Русской эскадры (на сумму 53 млн франков!). Не будем забывать, что военные корабли эскадры, среди которых значились 2 линкора, 2 крейсера, 10 миноносцев, 4 подводные лодки, 12 прочих судов, когда-то были гордостью Черноморского флота. Кроме того, французской администрации в Турции было передано всё армейское снаряжение и обмундирование (100 млн франков!).

После всего этого французы, надо думать, должны были успокоиться. Однако за годы Гражданской войны союзники слишком хорошо изучили русских и их боевой дух, который во все времена выражался в упорстве и единстве. Вот по единству-то и был нанесён сокрушительный удар: врангелевцев решили разъединить.

По указанию французских властей через две недели русским разрешили-таки высадиться на берег. Многие гражданские лица (у кого, конечно, были средства) постарались побыстрее сесть на пароходы, отправлявшиеся в Европу. А вот с военными ситуация сложилась иначе, их решено было разместить в трёх лагерях.

В районе Чаталджи, в полусотне километров к западу от Константинополя, должны были разместиться донские казаки. На Галлиполийском полуострове, расположенным между Эгейским морем и проливом Дарданеллы (около двухсот километров от столицы), – регулярные части бывшей Русской армии, из которых был создан 1-й армейский корпус под командованием генерала Кутепова. На греческом острове Лемнос в Эгейском море предполагалась расквартировать (сильно сказано – их просто забросили на пустынный остров!) кубанских и терских казаков.

Вот такая благодатная милость от союзников. Правда, те обязались снабжать эти лагеря продуктами и помочь в их обустройстве. Как говорится, и на том спасибо.

* * *

Самым массовым, конечно, был галлиполийский лагерь. Когда прапорщик Эфрон со своими боевыми товарищами оказался там впервые, унылая долина в шести километрах западнее местечка Галлиполи представляла собой поросшую редкими кустами пустошь, кишевшую ядовитыми змеями. В 1915-м здесь стояли лагерем англичане, участвовавшие в так называемой Дарданелльской операции, закончившейся для британцев полным провалом[15]. Так вот, те прозвали это место «Долиной смерти»; русские же быстро окрестили Галлиполи «Голым полем».

К 1 января 1921 года, когда 1-й армейский корпус Кутепова высадился в Галлиполи, в нем насчитывалось 9540 офицеров, 15 617 солдат, 569 военных чиновников и 142 человек медперсонала – всего 25 868 человек. Кроме того, среди них было 244 ребенка и 90 воспитанников 10–12 лет[16].

Офицеры, как и солдаты, проживали в палатках, разбитых прямо на пустыре. Летом была невыносимая жара, зимой – негде было согреться.

Из показаний С. Эфрона на допросе в 1939 году:

«Я там голодал и жил в палатке…Существовал на французском пайке, который получали все белые в галлиполийском лагере. Единственное, чем я занимался, это вёл группу по французскому языку из 3-х человек… Я голодал, так как паёк, который они мне давали, был голодным пайком.

Следователь: Где вы находились спустя 4 месяца вашего пребывания в Галлиполи?

– Я был в Константинополе у своего товарища – Богенгардта, который заведовал русским лицеем средней школы. Я проживал у него в общежитии до отправления меня в Прагу. Я там жил на иждивении Богенгардта…»[17]

Как видим, условия проживания «галлиполийцев» были очень суровыми. Поэтому каждый выживал – как мог.

Вполне понятно, что только железная дисциплина могла сохранить в лагере высокий воинский порядок и тот самый воинский дух, который мечтали истребить в русских их союзники. И врангелевское командование оказалось тут явно на высоте – помог опыт Гражданской войны.

Русский лагерь был разбит по всем правилам военного искусства и в соответствии с Полевым уставом. Быстро, будто грибы после дождя, по ротным линейкам выросли палатки. Поставили шатёр походной церкви, спроектировали спортивный городок; соорудили гауптвахту, хороший лазарет, и даже нашлось место для библиотеки.

Вскоре в городке Галлиполи действовало шесть военных училищ, две офицерские школы, гимназия, офицерские курсы. В корпусе выпускались журналы, имелись театральные подмостки, устраивались концерты, самой яркой звездой которых, несомненно, была известная русская певица Надежда Плевицкая. (Плевицкая являлась женой командира Корниловского полка генерала Скоблина. Запомним эту яркую пару.)

Во время исполнения певицы на глазах многих навёртывались слёзы, ведь пела Надежда Васильевна чаще про утраченную Россию:

Замело тебя снегом, Россия,

Запуржило седою пургой.

И печальные ветры степные

Панихиду поют над тобой.

Ни пути, ни следа по равнинам,

По равнинам безбрежных снегов,

Не добраться к родимым святыням,

Не услышать родных голосов…

Когда к Кутепову с инспекцией приехали французские генералы, они обомлели: глазам союзников предстал образцовый военный лагерь. Но больше всего поразили союзничков отсутствие среди русских какого бы то ни было уныния и сильное желание продолжать начатую борьбу. (Барон открыто заявлял, что до 1 мая 1921 года его войска непременно высадятся если не в Крыму, так в любом другом месте на Черноморском побережье России.)

Французы дружно улыбались, стараясь не показывать, что на душе их скребли кошки. Каждый промаршировавший перед их взором русский батальон в белых (скобелевских) мундирах вызывал в душе раздражение. Поэтому, когда в очередной раз встал вопрос о привлечении частей Русской армии против кемалистов, союзники категорично ответили Врангелю отказом – справимся, мол, сами, без вас. (Как показало время, не справились.)

Надо сказать, генералу Кутепову нелегко давалось то образцовое состояние подчинённых ему войск, которое так покоробило союзников. Только личное мужество и понимание высокой роли жёсткой дисциплины помогали этому человеку не терять силу духа. Но многие теряли…

С дезертирами и изменниками не церемонились. Когда несколько офицеров попытались убежать к туркам, в армию Кемаля, после их поимки каждого привлекли к военно-полевому суду. Всех расстреляли.

Достоянием западной прессы стала и казнь полковника Щеглова, который, будучи больным (свалила москитная лихорадка) и находясь в лазарете, пытался убедить молодых офицеров в том, что отныне истинной русской армией может считаться только Красная армия, оставшаяся там, на родине. Суд с этим никак не согласился, и героя Добровольческой армии (который, кстати, в одном из боёв был серьёзно ранен) также расстреляли…

В ноябре 1921 года (в годовщину взятия Крыма) ВЦИК РСФСР объявил амнистию участникам Белого движения, явившуюся своего рода дрожжами для измотанных душ фронтовиков. Несмотря на все старания офицеров, держать в жёсткой узде многотысячную вооружённую массу, не занятую, как они сами считали, «настоящим делом», было сложно. Поддерживать спокойствие в военном лагере приходилось с немалым трудом: неопределённость и бессмысленное прозябание на чужбине делали своё дело. То тут, то там вспыхивали ссоры.

Не лучше обстояли дела и в других лагерях – в Донском корпусе в окрестностях Константинополя (не более 20 000 человек, командир – генерал Фёдор Абрамов) и Кубанском корпусе на острове Лемнос (около 20 000 человек, командир – генерал Михаил Фостиков)[18].

Всех тяжелее пришлось русским на острове Лемнос. Достаточно сказать, что казакам для обживания предоставили самый пустынный и безводный берег. Постоянный сильный ветер, невыносимая жара, отсутствие дождей и дефицит пресной воды – всё это способно было свести с ума. Общее число русских беженцев, оказавшихся на острове, составляло 25 тысяч казаков и 4 тысячи гражданских лиц.

К дефициту воды прибавился дефицит еды. Вывезенные из России драгоценности казаки выменивали у местных жителей на хлеб, сыр, виноград. Если бы не казачья смекалка, умерли бы с голоду. Как-то один из беженцев наловил в море диковинных «гадин» с щупальцами, потом поджарил на огне, посолил, попробовал: ничего, есть можно, едали и хуже. Пристрастил к странной еде товарищей. А вскоре выяснилось, что осьминоги эти у местных что-то вроде деликатеса, поэтому почти весь улов стали выменивать на хлеб и сыр без всяких там «бабушкиных драгоценностей». Так вот и выжили.

Унизительнее всего был запрет покидать пределы лагеря. Окружённый двойным кольцом постов, лагерь надёжно охраняли иссиня-чёрные сенегальцы, которым помогали греческие жандармы. (Сенегальцев суеверные казаки боялись ничуть не меньше, чем чертяк из старых бабушкиных сказок.) Даже для посещения греческой церкви в городке Мудросе приходилось составлять списки и лишь после этого командами выходить из лагеря.

Такие же команды составлялись для сбора бурьяна, хвороста, колючки – всего того, что могло заменить дрова. Дело в том, что с дровами на чужбине, как в Турции, так и на Лемносе, было хоть плачь. Нет, союзники их, конечно, выдавали, но – так, номинально. Хотите знать, сколько это – «номинально»? По 600 г на человека в сутки. 600 г – это, извините, полполена. Вот такая арифметика…

Стоит ли говорить, что умирали казачки на чужбине сотнями! Особенно богатую жатву косили эпидемии – тиф, оспа, дизентерия. Первым в лагере умер восьмилетний сын одного из генералов, после которого только детей на местном кладбище русские оставили более восьмидесяти. Так уничтожался казацкий генофонд…

Тем не менее стойкости духа казакам было не занимать. Приказ союзников о сдаче личного оружия вызвал в лагере волну недовольства. «Лучше умрём с оружием, чем сдохнем, как скоты!» – кричали кубанцы. Французы, конечно, для блезиру возмутились, но пошли казачкам на уступки, оставив каждому офицеру по пистолету, казаку – по шашке. А иначе – никак…

* * *

Рано или поздно всё заканчивается. Недаром же надпись на перстне библейского царя Соломона гласила:«И это пройдёт…» Прошло. Терпение союзников закончилось уже через полгода. Именно столько понадобилось войскам доблестной Антанты в лице французов и англичан иметь под боком боеспособную русскую армию, да ещё её и содержать.

К тому времени Франция израсходовала на содержание врангелевских частей около 200 миллионов франков. «Поизрасходовались» и англичане, но эти, правда, остались верными себе: не сказав никому ни слова, однажды просто прекратили платить.

«Лягушатники» с Врангелем особо не считались. В марте 1921 года французское командование в лице генералов Шарпи и Пелле в ультимативной форме предоставили барону сделать выбор из трёх вариантов. Первый предполагал возвращение на историческую родину – в Советскую Россию; второй – переброску частей Русской армии в страны Латинской Америки, в частности – в Бразилию и Перу; и третий… Третий означал: мы, союзники, умываем руки, а вы, дорогой барон, барахтайтесь, как хотите, и живите отныне «на собственные средства».

Как, по-вашему, какой вариант выбрал Врангель? Будучи русским человеком (по крайней мере, по образу жизни и направлению мыслей), он, конечно же, выбрал третий. Не стоило кормить на фронте вшей, чтобы потом добровольно взойти на плаху, приготовленную большевиками…

У французов, к слову, были не только чисто корыстные интересы свернуть помощь проигравшему Врангелю. Дело в том, что с некоторых пор активно зашевелился Мустафа Кемаль, ещё в апреле 1920-го отправивший своих эмиссаров в большевистскую Россию. Для чего, спросите? Чтобы в борьбе с султаном обрести сильных союзников. Сильные друзья нужны для одного – выколачивать из них побольше денег. Вот и Кемаль просил Ленина помочь ему оружием и деньгами. Скинув султана, мы, мол, не потерпим на нашей территории ни одного белоэмигранта, талдычили Ильичу турецкие дипломаты. Но так просто султана не свалишь, необходимо золото.

И первое большевистское золото (200 кг) прибыло в Анкару уже осенью того же года. Всего же к 1923 году Кремль поставил кемалистам 40 000 винтовок, 327 пулемётов и 54 орудия[19]. Сорок тысяч винтовок – это, как мы понимаем, оружие, рассчитанное на несколько дивизий. Помощь что надо! Кемаль знал, куда бить и на что могут клюнуть большевики.

И они клюнули. Слишком уж велико было желание отбросить врангелевцев подальше от советских границ. Большевики пошли ещё дальше того, на что рассчитывали турецкие республиканцы: заключив в марте 1921 года договор с Анкарой, они отдали туркам Карс и Ардаган с прилегающими областями. Такая политика и, конечно, военная помощь со стороны РСФСР принесли свои плоды. Осенью 1923 года последний интервент покинул пределы Турции. С султаном было покончено, и теперь страна полностью оказалась во власти Ататюрка.

Теперь понятно, что французам и без русских в Дарданеллах было, мягко говоря, не совсем уютно. Потому-то ещё весной 1921-го союзнички начали некрасивую операцию по «выдавливанию» обратно в Россию солдат Русской армии, пожелавших вернуться домой. Каждому, понятное дело, была гарантирована неприкосновенность со стороны большевиков.

Получилось. К великому неудовольствию барона Врангеля, Галлиполи покинуло почти три тысячи гражданских беженцев, солдат и офицеров. Как на предателей на них, конечно, не смотрели, но было неприятно. Другое дело, что дальнейшая судьба этих людей сложилась по-разному, для многих возвращение стоило жизни.

А союзники напирали. Через год после вынужденного «сидения» на турецкой земле был окончательно согласован переезд русских частей 1-го корпуса в Сербию и Болгарию. К середине декабря 1921 года с последним эшелоном убыл на Балканы и генерал Кутепов.

«Великий Исход» русских продолжался…

* * *

…Эмигрантов смутных времён ещё никому не удавалось пересчитать. Это так же невозможно, как пересчитать, скажем, всех муравьёв в любом муравейнике: хоть одного да не досчитаешься, потому как тот, один, либо где-то задержался, перетаскивая какую-нибудь крупную гусеницу, либо… едва народился, пока всех остальных пересчитывали.

О количестве русских эмигрантов, оказавшихся в Европе к концу 1920 года, можно говорить лишь приблизительно. А приблизительно их «понаехало» почти два миллиона. Больше всего соотечественников бывшей Российской империи осело в Польше – почти миллион человек. В Германии – около 560 тысяч; во Франции – 175 тысяч; в Австрии – 50 тысяч; столько же – в Турции. В Италии и Сербии осело по 20 тысяч наших соотечественников; в Маньчжурии – более 100 тысяч человек.

К тому времени, когда Врангель наметил основные силы своей армии переместить в Болгарию, там уже находилось почти 10 тысяч эмигрантов-россиян, в основном из бывших военнослужащих разбитых деникинских частей. Поэтому разрешение разместить на территории этого небольшого государства ещё несколько десятков тысяч белогвардейцев стоило Врангелю немалых усилий. Тем не менее барону удалось-таки в диалоге с болгарским правительством найти точку взаимопонимания.

В итоге к концу 1921 года на Балканах осело чуть менее 45 тысяч русских беженцев: около 23 тысяч – в Болгарии, свыше 11 тысяч (в основном – казаков) – в Сербии. С Галлиполи, Константинополем и Лемносом было покончено. Хотя память о тех трудных днях первого года эмиграции русские навсегда сохранили в себе.

Иван Бунин писал: «Галлиполи – часть того истинно великого и священного, что явила Россия за эти страшные и позорные годы, часть того, что было и есть единственной надеждой на её Воскресение и единственным оправданием русского народа, его искуплением перед судом Бога и человечества»[20].

Через пару лет Галлиполийская долина, где когда-то размещался 1-й армейский корпус генерала Кутепова, вновь превратится в ту «змеиную» равнину, какой всегда и являлась. Напоминать о беженцах здесь будут 342 сиротливых холмика, что останутся после ухода русских. На острове Лемнос их окажется гораздо больше. То будет эмигрантская плата за новую жизнь – за жизнь без большевиков…

Итак, почти шестьдесят тысяч врангелевских солдат и офицеров в начале двадцатых оказались на Балканах. Поначалу казалось (и очень верилось!), что не сегодня-завтра, наконец, начнётся! Не сегодня-завтра – вновь на Москву! Не с союзниками – так без них! И снова в бой! Не сегодня-завтра…

Однако шли дни, недели, годы… Завтра превращалось во вчера, сегодня – в позавчера. Надежда кончилась, когда стало окончательно понятно, что надеяться и не на что. Как-то незаметно всё-всё осталось во вчера. А жить нужно было сегодня и надеяться на завтра.

Русская армия, напоминавшая лоскутное одеяло, постепенно расползалась на разные по цвету и размеру лоскутки. И если офицеры ещё как-то, что называется, «кучковались», то солдаты, которым и терять-то, в общем, было нечего, постепенно исчезали, пытаясь ассимилироваться среди местного населения. Правда, «раствориться», женившись на какой-нибудь местной торговке или заведя магазинчик, получалось далеко не у каждого. Кто-то спивался, кто-то проигрывался до нитки, кто-то всё завершал одним нажатием на курок.

Но был ещё один выход – вернуться. Большевистскую амнистию ведь никто не отменял, а потому… Потому возвращались. В 1921-м в Советскую Россию вернулось ни много ни мало – почти 122 тысячи человек[21]*. Причём из этого числа каждый десятый – из той же Болгарии, где условия проживания были намного мягче, нежели в лагерях.

Местные удивлялись: никогда до приезда русских их не будили ночные одиночные выстрелы. Или это у них, недоумевали болгары, сербы, французы, такая забава – будить среди сна добропорядочных соседей? Одну из таких забав они узнали довольно быстро. Красиво называлась, весело – «русская рулетка»…

То было время русских пилигримов. Заметим, они были отличными пилигримами в мировой истории эмиграции. Хотя бы потому, что в те годы покидали Россию далеко не самые худшие её сыновья…

Получив весточку от Сергея из Европы, Марина тут же принимает решение уезжать из России. На сборы уйдёт почти год. Марина мечтала вырваться на «свежий воздух свободы». Отныне все её мысли будут о загранице, и о Сергее, и о них двоих…

В середине мая 1922 года лакированный вагон поезда «Москва-Берлин» доставил Марину с дочерью в немецкую столицу.

Guten Morgen, Berlin…

* * *

…Русская революция изменила не только мир, но и людей. Немцам, к слову, хватило лишь запаха революции (вспомним Веймарскую республику), чтобы навсегда обрести стойкий иммунитет как к идеям своего бородатого земляка Маркса, так и к его последователям – от Карла Либкнехта до Эрнста Тельмана. Уж лучше фюрер, вздыхали добропорядочные бюргеры, нежели кумачовые флаги и революционный хаос. Чем отзовётся им громогласный вопль «хайль!» – хорошо известно. Но тогда, за десять с лишним лет до Гитлера, страшнее мировой революции для любого немца был разве что Всемирный потоп.

Вот потому-то к эмигрантам, бежавшим из большевистской России, немцы были относительно терпеливы. Такая, как сегодня сказали бы, толерантность немецкого общества привела к тому, что в Берлине, ставшем в первые послевоенные годы своего рода центром белой эмиграции, оказалось почти треть миллиона наших соотечественников! Мало того, в германской столице появился некий город без границ и официального названия, зато хорошо известный каждому эмигранту – «Русский Берлин».

Сразу оговоримся, берлинские эмигранты двадцатых в этих краях не были первопроходцами. Русские облюбовали берега Шпрее задолго до описываемых событий. А если говорить о туристах, то после Петра Великого первым официальным туристом принято считать известного историка Николая Карамзина, отразившего свои впечатления в «Записках русского путешественника».

В дореволюционные годы в Берлине жили Иван Тургенев, Михаил Катков, Константин Аксаков…«Я бросился вниз головой в немецкое море», – писал с восторгом Тургенев. В Берлине жил и сочинял знаменитый композитор Фёдор Глинка; здесь же в 1857 году он и скончается (с тех пор одна из берлинских улиц носит имя Глинкаштрассе).

Именно в Берлине русский философ Михаил Бакунин окончательно станет революционером, запомнившимся потомкам не как будущий узник Алексеевского равелина, а как человек, переведший на русский «Манифест Коммунистической партии» своего дружка Маркса. Дорого же обойдётся нам его перевод!

Чем станет Берлин для России в начале минувшего века, тоже хорошо известно: Ленин и Парвус, Красин и Литвинов, Коллонтай и Семашко… Вся эта большевистская братия чувствовала себя в Германии как дома. Ильич побывал в Берлине не менее десятка раз, и именно здесь впервые (в 1907 году) встретится со Сталиным. Небезызвестный террорист-экспроприатор Тер-Петросян (Камо) и «король провокаторов» эсер Евно Азеф хлебали баланду в местной тюрьме Моабит.

Константин Станиславский здесь впервые познакомил Европу со своим МХТом; а Левитан, Коровин, Врубель и Серов показали берлинской публике знаменитый «русский стиль», покоривший сердца всех, пришедших в 1898 году в картинную галерею Эдуарда Шульте на Унтер-ден-Линден. А потом – пошло-поехало! В Берлин с полотнами потянулись Бенуа, Сомов, Кустодиев, Петров-Водкин, Шагал…

Русским ведь только начать. Долго запрягают, да быстро ездят, как сказал когда-то Отто фон Бисмарк. А уж он-то хорошо понимал русскую душу…

Берлин в начале двадцатых стал этаким мостиком для русских эмигрантов, устремившихся из развалившейся империи вглубь Европы. Но лишь оказавшись там, они вдруг осознавали, что попали, в общем-то, «из огня да в полымя».

«В 1920 году вся Германия была нищая, аккуратно-обтрепанная, полуголодная, – вспоминал Роман Гуль. – Живя в России, я не представлял себе, что страна может дойти до такого изнурения войной. Мы, эмигранты, по сравнению с немцами были даже в привилегированном положении, ибо нам в лагерях помогала Антанта из оставшихся в Германии продуктовых складов для военнопленных. Мы получали „керпакеты“, одежду. У меня поэтому был некий костюм из английского одеяла. Одеяло – серое, ворсистое. И сельский портной-немец сшил мне из него довольно странную одежду: однобортную куртку вроде сталинской и какие-то полугалифе, потому что на длинные штаны материала не хватило. Полугалифе же заканчивались английскими обмотками, а на ногах были здоровенные американские буцы, подкованные на носках и на каблуках. Так я и поехал в Берлин»[22].

Сквозь сдержанные строки журналиста проглядывает немецкая нищета. Немцы голодали. Отсутствие продовольствия и тотальная безработица делали своё дело. В рабочих кварталах иногда умирали с голоду. Страна не успевала за гиперинфляцией: осенью 1923 года американский доллар стоил… более четырёх триллионов марок! А если на фунты – ещё круче: один фунт стерлингов можно было смело купить за… 50 биллионов! (И в этом основная разгадка «феномена фюрера», накормившего нацию. После ужасов двадцатых и всех этих «биллионов» немцы были готовы идти за любым, кто спасёт Фатерлянд от краха.)

И всё же они держались. Пусть это походило на хорошую мину при плохой игре, но немцы никуда не бежали, изо всех сил пытаясь сохранить прусское достоинство, к которому их приучил ещё «железный канцлер» Бисмарк.

«…В Берлине 1921 года всё казалось иллюзорным, – писал Илья Эренбург. – На фасадах домов по-прежнему каменели большегрудые валькирии. Лифты работали; но в квартирах было холодно и голодно. Кондуктор вежливо помогал супруге тайного советника выйти из трамвая. Маршруты трамваев были неизменными, но никто не знал маршрута Истории. Катастрофа прикидывалась благополучием. Меня поразили в витринах магазинов розовые и голубые манишки, которые заменяли слишком дорогие рубашки; манишки были вывеской, доказательством если не благоденствия, то благопристойности.

В кафе „Иости“, куда я иногда заходил, бурду, именуемую „мокка“, подавали в металлических кофейниках, и на ручке кофейника была перчаточка, чтобы посетитель не обжёг пальцев. Пирожные делали из мёрзлой картошки. Берлинцы, как и прежде, курили сигары, и назывались они „гаванскими“ или „бразильскими“, хотя были сделаны из капустных листьев, пропитанных никотином. Всё было чинно, по-хорошему, почти как при кайзере…

Протезы инвалидов не стучали, а пустые рукава были заколоты булавками. Люди с лицами, обожжёнными огнемётами, носили большие чёрные очки. Проходя по улицам столицы, проигранная война не забывала о камуфляже. Газеты сообщали, что из ста новорожденных, поступающих в воспитательные лома, тридцать умирают в первые дни. (Те, что выжили, стали призывом 1941 года, пушечным мясом Гитлера…) „UFA“ поспешно изготовляла кинокартины; они были посвящены всему, кроме минувшей войны…»[23]

А вот ещё одно воспоминание, на этот раз – подростка Ариадны Эфрон:

«Послевоенный Берлин, резко благоухавший апельсинами, шоколадом, хорошим табаком, выглядел сытым, комфортабельным, самодовольным, но – страдал от инфляции и жил на режиме удушающей экономии. Цены вздувались день ото дня. За табльдотом нашего пансиона нас кормили всё уменьшавшимися порциями редиски, овсянки, лапши, впрочем, безупречно сервированными. Что до геликоновских гонораров, то они и впрямь были миниатюрны, как, впрочем, и тиражи, и форматы выпускаемых им изящных книжечек, и собрать сумму, необходимую на приезд Серёжи (жившего в Праге на тощую студенческую стипендию) и на наш последующий отъезд в Чехословакию, было мудрено»[24].

И вот в эту «закамуфлированную» страну, население которой едва сводило концы с концами, хлынул поток вчерашних непримиримых врагов – русских. Затянув потуже пояса, немцы их приняли. Жители Германии понимали, что этим бедолагам (по сути – беженцам) было ещё хуже: они потеряли не только работу и отчий дом, но и родное Отечество…

* * *

Ничего удивительного, что к моменту появления в Берлине Марины Цветаевой столицу послевоенной Германии, ставшей прибежищем тысяч наших эмигрантов, уже называли «русским Берлином». Правда, большая часть русских проживала в западной части Берлина, в районе так называемого Шарлоттенбурга, который россияне называли не иначе, как «Шарлоттенградом», а местный бульвар Курфюрстендамм – «Нэпским проспектом». Казалось, здесь всё было специально приспособлено для жизни русских эмигрантов – кафе, рестораны, школы, магазины, больницы и, конечно, русскоязычные издательства.

Именно здесь расположился книжный магазин «Родина», кафе «Москва», знаменитый ресторан «Медведь»… От вывесок типа «Здесь говорят по-русски» буквально рябило в глазах. Прохожий берлинец удивлялся обилию русских магазинов и лавок, парикмахерских и кафе с русской кухней. Киоски были переполнены эмигрантскими газетами и журналами, издававшимися в Берлине: «Дни», «Руль», «Накануне», «Жар-птица», «Сполохи»…

В фешенебельном кафе на Курфюрстенштрассе, 75, русские эмигранты организовали аналогичный петроградскому «Дом искусств», где теперь могли общаться «гении пера». Десятки русскоязычных издательств («Мысль», «Грани», «Геликон» и пр.) радовали обывателя самой горячей прессой, которая влекла в немецкую столицу поэтов и писателей – в том числе из Советской России. Ведь многие из них сильно колебались: а стоит ли менять худую Родину на яркую чужбину? Тем не менее, побывав в Берлине и вдохнув «воздух свободы», большинство из них оставалось. По крайней мере, считали они, здесь их будут издавать. И издавали. В Берлине печатались Аверченко, Белый, Есенин, Мандельштам, Северянин, Набоков, Пастернак, Пильняк, Ремизов, Соколов-Микитов, Ходасевич, Эренбург и многие другие.

В этом городе действовало два русских театра – «Синяя птица» и «Ванька-Встанька». Достаточно сказать, что первым руководил знаменитый Яков Южный, подобравший труппу из таких талантливых актёров, как, например, Виктор Хенкин.

Казалось, русские проникли всюду, в каждый берлинский подвал и закоулок. И отчасти это действительно было так. «Если дела так пойдут и дальше, – шутили неунывающие немцы, – через год-два в районе Шарлоттенбурга придётся основать Русскую эмигрантскую республику…»

Но были и такие, кто наотрез отказывался видеть очевидное. Например, Сергей Есенин.

Вообще, Есенина, бывшего в те годы на пике творческой славы, в Берлине буквально боготворили. И когда он заехал туда с Айседорой Дункан по пути в Америку, то, говоря словами Романа Гуля, эмигрантов «взял приступом». Есенин их покорил.

Покорит их и в другой раз, год спустя, по дороге домой из-за океана. Встреча поэта с поклонниками состоялась в Шуберт-зале. Правда, на сей раз эмигрантов ожидало некое разочарование. Вот как ту встречу описывает Роман Гуль:

«Вторично я увидел Есенина (уже разорвавшего свой „брак“ с Айседорой) в Берлине перед отъездом в Москву. В Шубертзале был устроен его вечер. Но это его выступление было мрачно. Кусиков рассказывал мне, что Есенин пьёт вмёртвую, что он „исписался“, что написанные им стихи ничего не стоят. Когда Кусиков мне это говорил, я подумал: Моцарт и Сальери. Так оно и было. Ведь среди так называемых „людей искусства“ подлинная дружба да и просто человеческие отношения очень редки…

Шубертзал был переполнен. Тут уж привлекал не только Есенин-поэт, но и разрыв и скандал с Дункан. Это было размазано в газетах. Когда, встреченный аплодисментами, Есенин вышел на эстраду Шубертзала – я обмер. Он был вдребезги пьян, качался из стороны в сторону и в правой руке держал фужер с водкой, из которого отпивал. Когда аплодисменты стихли, вместо стихов Есенин вдруг начал ругать публику, говорить какие-то пьяные несуразности и почему-то, указывая пальцем на Марию Фёдоровну Андрееву, сидевшую в первом ряду, стал её „крыть“ не совсем светскими словами. Всё это произвело гнетущее впечатление. В публике поднялся шум, протесты, одни встали с мест, другие кричали: „Перестаньте хулиганить! читайте стихи!“ Какие-то человеки, выйдя на эстраду, пытались Есенина увести, но Есенин упёрся, кричал, хохотал, бросил, разбив об пол, свой стакан с водкой. И вдруг закричал: „Хотите стихи?!.. Пожалуйста, слушайте!..“

В зале не сразу водворилось спокойствие. Есенин начал „Исповедь хулигана“. Читал он криком, „всей душой“, очень искренне, и скоро весь зал этой искренностью был взят. А когда он надрывным криком бросил в зал строки об отце и матери:

Они бы вилами пришли вас заколоть

За каждый крик ваш, брошенный в меня!

– ему ответил оглушительный взрыв рукоплесканий. Пьяный несчастный Есенин победил. Публика устроила ему настоящую овацию (вероятно, к вящему неудовольствию Сальери)»[25].

К сожалению, в Берлине Есенин увидел лишь «медленный, грустный закат». Не был ли тот «закат» его собственным?…

* * *

«…Марина Цветаева кровью и духом связана с нашими днями. Она жила на студёном чердаке с маленькой дочерью, топила печь книгами, воистину, как в песне, „сухою корочкой питалась“ и с высоты чердака следила страшный и тяжкий путь Революции. Она осталась мужественна и сурова до конца, не обольстилась и не разочаровалась, она лишь прошла за эти годы – сто мудрых лет… Марина Цветаева – поэт нашей эпохи… Она – честна, беспощадна к себе, сурова к словам…»

Из газеты «Накануне» от 7 мая 1922 г.

…С первых же шагов на перроне берлинского вокзала повеяло «воздухом свободы». Немецкая столица встретила поэтессу двумя её новыми книгами – «Стихи к Блоку» и «Разлука» (постарался Илья Эренбург).

«Русские берлинцы» в восторге от её приезда! Цветаевой такое внимание к себе чрезвычайно приятно. Тем более что здесь оказались все «сливки» наших писателей и поэтов, со многими из которых она хорошо знакома по Москве: Андрей Белый, Алексей Толстой, Эренбург, Ремизов, Ходасевич…

Марина и Аля остановятся у четы Эренбургов, которые выделят им комнатку в пансионе[26]. Тут же, поблизости, располагалось уютное кафе «Прагердиле», облюбованное русскими писателями. Марину всё здесь устраивает. Ещё бы, она с таким трудом выбралась из большевистского бедлама…

Вот, к примеру, как описывала сложность выезда из РСФСР Зинаида Гиппиус:

«Голод, тьма, постоянные обыски, ледяной холод, тошнотная, грузная атмосфера лжи и смерти, которой мы дышали, – всё это было несказанно тяжело. Но ещё тяжелее – ощущение полного бессилия, полной невозможности какой бы то ни было борьбы с тем, что происходило…

По поводу незначительной одной бумажки пришёл к нам раз молодой человек из Смольного (резиденция большевиков). Одет, как все они тогда одевались: кожаная куртка, галифе, высокие сапоги. Но был он скромен, тих, лицо интересное. И почему-то сразу внушил нам доверие. Оказалось, что он любит Достоевского, хорошо знает Д. С. и даже меня. На вопрос: партиец ли он? – он как-то сбоку взглянул на Д. С., слегка качнул отрицательно головой и сказал только: „Я христианин“…

Эта встреча только укрепила… мысль об отъезде. То есть о бегстве, – мы знали, что нас не выпустят, знали твёрдо. Пусть в то же время многие хлопотали о разрешениях и надеялись… Напрасно, как и показало дальнейшее. И если бы хоть сразу отказывали хлопочущим! Нет, их водили по месяцам, по годам по лестнице просьб и унижений, манили надеждами и бесконечными бумажками… Вот как это было с Сологубом и его женой. Она уже в Париж написала нам радостное письмо – почти всё сделано, их выпускают! А когда оказалось, что нет, что и эта надежда опять обманула, – бросилась с моста в ледяную Малую Невку, – тело нашли только весной. С умирающим Блоком было то же, – просили выпустить его в финляндскую санаторию, по совету врачей. Это длилось почти год. В последнее утро выяснилось, что какая-то анкета где-то в Москве потеряна, без неё нельзя дать разрешенья, надо ехать в Москву. Одна из преданных поэту близких женщин бросилась на вокзал: „Билетов нет – поеду на буферах!“ Но ехать не понадобилось, так как в это самое утро Блок умер. Мы, и не зная ещё этих несчастий, догадались, что хлопоты начинать бесполезно»[27].

Так что уже одно появление Цветаевой в Берлине было подвигом.

* * *

А через три недели (в самом начале июня) свершится главное: из Праги прибудет Сергей.

«Мы вышли на белую от солнца, пустынную площадь, и солнечный свет, отражённый всеми её плоскостями, больно ударил по глазам, – вспоминала Ариадна Эфрон. – Мы почувствовали палящую городскую жару, слабость в коленках и громадную пустоту внутри – от этой невстречи. Марина стала слепо и рассеянно нашаривать в сумке папиросы и бренчать спичками. Лицо её потускнело. И тут мы услышали Серёжин голос: „Марина! Мариночка!“ Откуда-то с другого конца площади бежал, маша нам рукой, высокий, худой человек, и я, уже зная, что это – папа, ещё не узнавала его, потому что была совсем маленькой, когда мы расстались, и помнила его другим, вернее, иным, и пока тот образ – моего младенческого восприятия – пытался совпасть с образом этого, движущегося к нам человека, Серёжа уже добежал до нас, с искажённым от счастья лицом, и обнял Марину, медленно раскрывшую ему навстречу руки, словно оцепеневшие.

Долго, долго, долго стояли они, намертво обнявшись, и только потом стали медленно вытирать друг другу ладонями щёки, мокрые от слёз»[28].

В те дни Марина и Сергей подолгу бродят по Берлину, рассказывая о себе и внимательно прислушиваясь и присматриваясь друг другу. Иногда встречаются со старыми знакомыми; знакомятся с новыми людьми. Так, Марина познакомила мужа с известным публицистом Романом Гулем. Гуль, как и Эфрон, был участником «Ледяного похода», который оба прошли зимой 1918 года[29].

«…С Мариной Ивановной отношения у нас сложились сразу дружеские, – вспоминал Гуль. – Говорить с ней было интересно обо всём: о жизни, о литературе, о пустяках. В ней чувствовался и настоящий, и большой, и талантливый, и глубоко чувствующий человек. Да и говорила она как-то интересно-странно, словно какой-то стихотворной прозой, что ли, каким-то „белым стихом“.

Помню, она позвала меня к себе, сказав, что хочет познакомить с только что приехавшим в Берлин её мужем Сергеем Эфроном. Я пришёл. Эфрон был высокий, худой блондин, довольно красивый, с правильными чертами лица и голубыми глазами… В нём чувствовалось хорошее воспитание, хорошие манеры. Разговор с Эфроном я хорошо помню. Эфрон весь был ещё охвачен белой идеей, он служил, не помню уж в каком полку, в Добровольческой армии, кажется, в чине поручика, был до конца – на Перекопе. Разговор двух бывших добровольцев был довольно странный. Я в белой идее давно разочаровался и говорил о том, что всё было неправильно зачато, вожди армии не сумели сделать её народной и потому белые и проиграли. Теперь – я был сторонником замирения России. Он – наоборот, никакого замирения не хотел, говорил, что Белая армия спасла честь России, против чего я не возражал: сам участвовал в спасении чести. Но конечной целью войны должно было быть ведь не спасение чести, а – победа. Её не было. Эфрон возражал очень страстно, как истый рыцарь Белой Идеи. Марина Ивановна почти не говорила, больше молчала. Но была, конечно, не со мной, а с Эфроном, с побеждёнными белыми. В это время у неё был уже готов сборник „Лебединый стан“…»[30]

Эти воспоминания Романа Гуля в свете нашего повествования очень важны, ибо показывают, что, оказавшись в эмиграции, Эфрон поначалу был «охвачен Белой идеей», но отнюдь не разочарован в ней, как некоторые пытаются в этом убедить. По крайней мере – поначалу.

И всё же Эфрон угнетён. Угнетён и унижен. Правда, другим. В «русском Берлине» любой чих распространялся со скоростью звука: на бульваре Курфюрстендамм чихнул – на Прагерплац вздрогнули. С той же предательской скоростью до Эфрона дошли слухи об очередном романе жены уже здесь, в Берлине. На этот раз – с издателем «Геликона» Абрамом Вишняком.

Начавшаяся было возрождаться прерванная семилетней разлукой семейная идиллия начинает рушиться. В глазах Сергея появляется пустота: он по-прежнему одинок. Прожив в Берлине две недели, Эфрон уезжает в Прагу. Пришибленный и отчаявшийся. Вновь обманутый…

Берлинский период жизни Марины Цветаевой продлится недолго – до поздней осени 1922 года.

Ариадна Эфрон: «Маринин несостоявшийся Берлин. Не состоявшийся потому, что не полюбленный; не полюбленный потому, что после России – прусский, после революционной Москвы – буржуазный, не принятый ни глазами, ни душой: неприемлемый. В капитальности зданий, традиционном уюте кафе, разумности планировки, во всей (внешней) отлаженности и добротности города Марина учуяла одно: казармы.

Дождь убаюкивает боль.

Под ливни опускающихся ставень

Сплю. Вздрагивающих асфальтов вдоль

Копыта – как рукоплесканья.

Поздравствовалось – и слилось.

В оставленности светозарной,

Над сказочнейшим из сиротств

Вы смилостивились, казармы!..»[31]

После Берлина будет Прага…

* * *

В отличие от немцев или, скажем, тех же французов, которые русских просто терпели, чехи, лишь вчера обретшие независимость, относились к эмигрантам намного теплее своих соседей. По крайней мере – тогда. И дело даже не в славянской привязанности, а в нечто другом – например, в русофильских настроениях в чешских высших кругах.

В двадцатые годы в Чехословакии осело почти тридцать тысяч русских эмигрантов. В июле 1921 года правительством этой страны был создан Межминистерский комитет, положивший начало так называемой Русской вспомогательной акции, на проведение которой чехи вложили огромные деньги. Благодаря этому в Праге получили высшее образование тысячи русских эмигрантов; там успешно функционировали три русских института (юридический, педагогический, сельскохозяйственный), а также Русский народный университет. Кроме того, наши студенты обучались и в Карловом университете, главном учебном заведении страны.

Жизнь российских эмигрантов в Праге по своему уровню была намного выше, чем в других столицах. Поистине «матерью русской эмиграции» в Праге стала госпожа Надежда Николаевна Крамарж, урождённая Хлудова, по первому браку Абрикосова, законная жена первого премьер-министра Чехословацкой Республики Карела Крамаржа. В двадцатые годы Крамарж уже не являлся премьером, но все необходимые связи и своё влияние для оказания посильной помощи русским эмигрантам им были использованы сполна. И эта супружеская пара помогала русским эмигрантам чем могла.

…Чехия, вернее Прага и окружающие её деревни – стали тем местом, которое смогло залечить болезненные раны Марины Цветаевой, связанные с покинутой Россией. Эти тихие, малолюдные места, жившие спокойно-неторопливой жизнью, явились этаким душевным пластырем для её измождённой невзгодами души. Как истосковавшийся по вожделенной влаге цветок, Марина здесь не могла надышаться, написаться и даже нашагаться.

В Праге Цветаева долго не задерживается и уезжает в деревню. В глуши жизнь была значительно дешевле, да и сытнее. Семья остановилась в местечке Горны Мокропсы.

Конечно, деревенский быт существенно отличался от беззаботной жизни в Берлине, но ей было не привыкать: в голодной Москве научилась многому – дров нарубить и печь растопить. Как говорится, видали и похуже. Но именно там, в чешских деревеньках (потом будут Новы Дворы, Вшеноры), эта женщина найдёт то, что ей так давно не хватало, – тишину и возможность спокойно писать. И там же в очередной раз она познает радость материнства.

Деревня успокоила и в то же время взбодрила Марину. Она уже не пробуждается среди ночи и не молится судорожно, прося у Всевышнего сохранить жизнь находившегося на чужбине мужа. Сергей рядом, он в Праге, жив и здоров. Живёт там в общежитии, каждые выходные приезжает к семье.

Марина много пишет; эмигрантский журнал «Воля России» печатает не только самые последние её стихи, но согласен публиковать всё, что даёт им поэтесса. Кроме того, она знает, что взялся всерьёз за перо и Сергей: он пишет книгу «Записки добровольца» (на родине книга будет опубликована только после «перестройки»). Домашними делами и всем бытом, по сути, заправляет подросток Аля. А Марина… пишет и вдохновляется, вдохновляется и пишет. Вдохновение она черпает от местной природы. Вместе с Алей они уходят в «дальние края» – в многочасовые прогулки по окрестным далям и весям.

Эфрон с семьёй никуда не ходит. Он замкнут, много пишет; активный участник Студенческого демократического союза. Бывшему фронтовику непросто: Сергей на распутье, переживая, как сказали бы сегодня, «адаптационный синдром». Что дальше, куда идти, как жить и в чём, собственно, смысл его нынешней жизни? Вопросов гораздо больше, чем ответов. Царя расстреляли, «Белое дело» безнадёжно проиграно, денег – нет вовсе (жалкой стипендии от чехословацкого правительства едва хватает на еду!).

Вновь обретённая после долгой разлуки семья, по которой он тосковал все эти годы, не оправдала его надежд. От Марины он всё дальше и дальше, став для неё вдруг совсем чужим. (Цветаеведы отмечают, что, начиная с чешского периода, из стихов поэтессы окончательно исчезает имя её супруга.) Сохраняется лишь некая оболочка семьи, но не её суть. Несмотря на семейные чтения и кое-какие совместно отмечаемые праздники, семьи как таковой уже нет – одна скорлупа.

Тоска по родине! Давно

Разоблачённая морока!

Мне совершенно всё равно —

Где совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой

Брести с кошёлкою базарной

В дом, и не знающий, что – мой,

Как госпиталь или казарма…

Привыкшему к окопно-фронтовому одиночеству Эфрону было проще. А Марине для творческого вдохновения требовалась очередная порция… страстного романа. И он не заставил себя ждать. Новым увлечением Цветаевой стал некто Константин Родзевич.

* * *

Родзевич был другом Сергея Эфрона. Не лучшим, но другом (лучших друзей у Эфрона, пожалуй, и не было). История появления этого человека в Праге такова. Когда-то, в годы лихой молодости, Костя был красноармейцем, воевал то ли у Будённого, то ли у Жлобы. Воевал неплохо – в общем, как все. Пока не оказался в плену. Так стал белогвардейцем. (По слухам, от расстрела Родзевича спас генерал Слащёв, лично знавший его отца, бывшего военного врача.) В эмиграции Родзевич вместе с Эфроном учился в Карловом университете (на юридическом факультете; Эфрон – на историко-филологическом). И даже сделал на этом поприще кое-какую карьеру, став председателем Союза русских студентов.

Несмотря на то что Родзевич был на несколько лет моложе Марины, они быстро подружились, и он часто сопровождал её и Алю в прогулках по окрестностям. С точки зрения нашей героини, этот молодой человек имел лишь один недостаток: на дух не выносил стихов! Уже одно это в устах другого стало бы презрительным приговором со стороны Марины. Но только не для Родзевича! Этот «дикий зверюга», который «всех сторонится», привлёк её чем-то незримым. Скорее всего – мужским обаянием, которого так не хватало в те дни страстной Марининой натуре.

Ариадна, дочь Марины, в своих воспоминаниях называет Родзевича «героем Поэм». И вот что по этому поводу она писала: «Я не взялась бы говорить о герое Поэм – не моё это дело и вообще ничьё, ибо всё, имевшее быть сказанным и обнародованным о нём и об их героине, сказано в Поэмах Мариной и ею же обнародовано – если бы не „кривотолки“, те самые, „которых не боятся чувства“, но от которых страдают люди, а вместе с ними – и истина…

Герой Поэм был наделён редким даром обаяния, сочетавшим мужество с душевной грацией, ласковость – с ироничностью, отзывчивость – с небрежностью, увлечённость (увлекаемость) – с легкомыслием, юношеский эгоизм – с самоотверженностью, мягкость – со вспыльчивостью, и обаяние это „среди русской пражской грубо-бесцеремонной и праздноболтающей толпы“ (определение, принадлежащее перу прекрасного человека – В.Ф. Булгакова, последнего секретаря Л.Н. Толстого и искреннего друга нашей семьи) – казалось не от века сего, что-то в обаянии этом было от недавно ещё пленявшего Маринино воображение XVIII столетия – праздничное, беспечное, лукавое и вместе с тем, и прежде всего – рыцарственное…

Обаятельна была и внешность его, и повадки, и остроумие, лёгкость реплик и быстрота решений, обаятельна и сама тогдашняя молодость его, даже – мальчишество…

Обаяние лежало на поверхности – рукой подать! – хоть и шло изнутри, где всё было куда более значительным, грустным и взрослым, даже – трагическим, ибо и эта жизнь, подобно жизни моих родителей, не хотела и не могла привиться к чужеродности эмиграции. И – не привилась»[32].

В общем, Марина переживает очередной роман. Страстный и необузданный роман дамы бальзаковского возраста. Муж поначалу ни о чём не догадывается, вполне доверяя товарищу. Но только поначалу…

Считается, что сближение с Родзевичем состоялось осенью 1923 года. В сентябре Алю отправляют учиться в русскую гимназию в Моравской Тшебове; вместе с ней уезжает и Сергей. Марина остаётся на несколько дней в Праге. Не с Родзевичем. Потом она уезжает и вновь возвращается в Прагу. К нему. Встречаются, как правило, в каком-нибудь отеле…

* * *

…1924 год выдался для Цветаевой суетным и нервным. Причины всё те же – нехватка средств и отсутствие постоянного жилья.

В конце мая супруги Эфрон, покинув Прагу, где они жили на Гржебенках (улица Шведская, дом 51), вновь приезжают в «пражские деревни». (На этот раз – одни, без дочери: Ариадна далеко, она учится в русской гимназии.) В июне они снимают жильё в Йоловиште (ул. Пруездни, № 8), где Цветаева заканчивает свою «Поэму Конца». В июле они уже в Дольних Мокропсах, (дом № 37, сейчас – ул. Слунечни, № 642).

«…Переехали из Иловищ в Д. Мокропсы в разваленный домик с огромной русской печью, кривыми потолками, кривыми стенами и кривым полом, – во дворе огромной (бывшей) экономии, – запишет она в дневнике. – Огромный сарай – который хозяйка мечтает сдать каким-нибудь русским „штудентам“, сад с каменной загородкой над самым полотном железной дороги. – Поезда»[33].

В августе – другое жильё, в Горни Мокропсах: «…Паром через реку. Крохотный каменный дом; стены в полтора аршина толщины…»

Но вот наступает осень, сентябрь. Семья подыскивает новую съёмную комнату – на этот раз во Вшенорах. Здесь, в доме под номером № 23 (сегодня – ул. Кветослава Машиты, дом № 324), они проживут до самого отъезда из Чехии.

«…Переезд во Вшеноры – везёт деревенский сумасшедший, – запишет Марина в дневнике, – которого мы по дороге опаиваем пивом и одуряем папиросой (не курящего! – а три дня до этого вязание, из которого ничего не вышло)»[34].

Дом небольшой, а комната, надо думать, совсем крохотная. («Этой жизни – местность и тесность».)

«Комнатка с окном во двор, но за оградой виден лес, а кухонное оконце смотрит на лесной холм, – запишет поэтесса о той комнатке. – Это особенно хорошо: быстро можно попасть к любимым деревьям, а среди них – избранник – можжевельник, который „первый встречает на верху горы“ и зовётся Борис Пастернак. Вшенорская природа помогала жить и писать».

Дом во Вшенорах манит не только потому, что именно в нём Цветаева прожила дольше всех из съёмных домиков (более года), но ещё и по другой причине, сделавшей его особенным.

Цветаева и Эфрон покидают каменный домишко в Горни Мокропсах, со «стенами в полтора аршина», не из-за прихоти – им нужен другой, более уютный и с хорошим видом из окон. И это неспроста: Марина покинула Прагу, будучи беременной. И здесь, во Вшенорах, понимает она, должен был появиться наследник – именно наследник, сын, о котором они с Сергеем давно мечтали.

Из окон нового жилья виден лес и загадочный холм, поросший зеленью. Всё это нравится Цветаевой, необычайно воодушевляя её. Рядом с домом, буквально в двух шагах, в «Вилле Боженке» живут русские эмигранты, их хорошие знакомые. Решено: она будет рожать здесь!

«Сын мой Георгий родился 1 февраля 1925 года, в воскресенье, в полдень, в снежный вихрь, – писала Марина Ивановна. – В самую секунду его рождения на полу возле кровати разгорелся спирт, и он предстал во взрыве синего пламени… Спас жизнь ему и мне Г.И. Альтшуллер, ныне, 12-го, держащий свой последний экзамен. Доктор Григорий Исаакович Альтшуллер, тогда студент-медик пражского университета, сын врача, лечившего Л.Н. Толстого.

Накануне, 31 января, мы с Алей были у зубного врача в Ржевницах. Народу – полная приёмная, ждать не хотелось, пошли гулять и добрели почти до Карлова Тына. Пошли обратно в Ржевницы, потом, не дожидаясь поезда, рекой и лугами – во Вшеноры.

Вечером были с Серёжей у А.И. Андреевой, смотрели старинные иконы (цветные фотографии), вернувшись домой, около 2 часов ещё читала в постели Диккенса: Давид Копперфильд.

Мальчик дал о себе знать в 8 1/2 утра. Сначала я не поняла – не поверила – вскоре убедилась, и на все увещевания „всё сделать, чтобы ехать в Прагу“ не соглашалась… Началась безумная гонка Серёжи по Вшенорам и Мокропсам. Вскоре комната моя переполнилась женщинами и стала неузнаваемой. Чириковская няня вымыла пол, все лишнее (т. е. всю комнату!) вынесли, облекли меня в андреевскую ночную рубашку, кровать – выдвинули на середину, пол вокруг залили спиртом. (Он-то и вспыхнул – в нужную секунду!) Движение отчасти меня отвлекало…

В 10 ч. 30 мин. прибыл Г.И. Альтшуллер, а в 12 ч. родился Георгий…

Да, что – мальчик, узнала от В.Г. Чириковой, присутствовавшей при рождении. „Мальчик – и хорошенький!“

…Говорят, держала себя хорошо. Во всяком случае – ни одного крика…

В соседней комнате сидевшие утверждают, что не знай – чтó, не догадались бы…»[35]

Уже на следующий день после родов Марина, желая поделиться своей радостью, пишет первое письмо. Оно адресовано её чешской приятельнице А. Тесковой:

«Дорогая Анна Антоновна, Вам – первой – письменная весть. Мой сын, опередив и медицину, и лирику, оставив позади остров Штванице (родильный дом), решил родиться не 15-го, а 1-го, не на острове, а в ущелье… Очень, оченьрадабуду, еслинавестите. Познакомитесьсразуисдочерьюиссыном. Спасибозавниманиеиласку.

М. Цветаева»[36].

И вот Тескова уже во Вшенорах, в домике Марины.

«Не забыть – нет, не няню, доброго гения, фею здешних мест, Анну Антоновну Тескову, – запишет позже Марина. – Приехавшую – с огромной довоенной, когда-то традиционной коробкой шоколадных конфет – в два ряда, без картона, без обмана. Седая, величественная… изнутри – царственная. Орлиный нос, как горный хребет между голубыми озёрами по-настоящему спокойных глаз, седой венец волос… высокая шея, высокая грудь, всё – высоко. Серое шёлковое платье, конечно, единственное и не пожаленное для вшенорских грязей, ибо – первый сын!..»[37]

В те дни, вновь ощутив радость материнства, Марина счастлива как никогда. В который раз старается вернуться мыслями к тому дню, когда впервые услышала плач своего сына:

«…Возвращаясь к первой ночи – к ночи с 1 на 2 февраля – …никогда не забуду, как выл огонь в печи, докрасна раскалённой. (Мальчик, как все мои дети, обскакал срок на две недели, – от чего, впрочем, как все мои дети, не был ни меньше, ни слабее, а ещё наоборот крупнее и сильнее других – и нужна была теплица.)

Жара. Не сплю. Кажется, в первый раз в жизни – блаженствую. Непривычно-бело вокруг. Даже руки белые! Не сплю. Мой сын»[38].

Влюблённая в местные деревеньки, Цветаева напишет:

Край всего свободнее

И щедрей всего.

Эти годы – родина

Сына моего.

Празднует смородина

Лета торжество.

Эти хаты – родина

Сына моего.

С самого рождения и до конца своих дней Марина будет сильно привязана к сыну. Она его не просто любила – обожала. Назвав ребёнка красивым именем Георгий, родители (а потом и знакомые) будут звать мальчика любовно-ласково – Мур. (Кстати, крёстным отцом Мура был Алексей Ремизов.)

Пока он был крохотным, Марина, сжимая в руках трепетное тельце, «купалась в блаженстве» материнского чувства, с новой силой пробудившемся в ней. Но по мере взросления Мура у матери всё острее и острее возникала беспокойная потребность оградить и защитить мальчика от всех опасностей этого мира. Так бывает у всех матерей. Это древний инстинкт материнства.

Однажды в дневнике Цветаевой там же, во Вшенорах, появится почти пророческая запись, страшная по своей сути: «Мальчиков нужно баловать, – им, может быть, на войну придётся…»

Георгий Эфрон погибнет на фронте…

* * *

В октябре случилось то, что должно было случиться: Эфрон узнаёт о романе жены. Разразился скандал. Сергей тут же предлагает неверной супруге разъехаться; та после этого, как вспоминал сам Эфрон, была почти в безумии.

«…Не спала ночей, похудела, впервые я видел её в таком отчаянии, – жаловался он в письме Максу Волошину. – И наконец объявила мне, что уйти от меня не может, ибо сознание, что я где-то нахожусь в одиночестве, не даст ей ни минуты не только счастья, но просто покоя. (Увы, – я знал, что это так и будет). Быть твёрдым здесь – я мог бы, если бы М‹арина› попадала к человеку, к‹отор›ому я верил. Я же знал, что другой (маленький Казанова) через неделю М‹арину› бросит, а при Маринином состоянии это было бы равносильно смерти…»

В том же письме Волошину (в этот период он, пожалуй, и есть самый близкий товарищ Эфрона) появляется ещё кое-что: впервые за долгие годы – мысли о самоубийстве:

«…Я одновременно и спасательный круг и жёрнов на шее. Освободить её от жёрнова нельзя, не вырвав последней соломинки, за которую она держится.

Жизнь моя сплошная пытка. Я в тумане. Не знаю на что решиться. Каждый последующий день хуже предыдущего. Тягостное „одиночество вдвоём“. Непосредственное чувство жизни убивается жалостью и чувством ответственности. Каждый час я меняю свои решения. М‹ожет› б‹ытъ› это просто слабость моя? Не знаю. Я слишком стар, чтобы быть жестоким, и слишком молод, чтобы присутствуя отсутствовать. Но моё сегодня – сплошное гниение. Я разбит до такой степени, что от всего в жизни отвращаюсь, как тифозный. Какое-то медленное самоубийство…»[39]

Родзевич, быстро прекративший отношения, оказался слабаком (впрочем, он таким и был всегда). Окончательная развязка произошла в январе 1925 года. Но это уже не имело никакого значения, потому что… Потому что теперь у неё есть сын! Её и… Родзевича.

Зато сам Родзевич произошедшее воспримет довольно прохладно:

«К рождению Мура я отнёсся плохо. Я не хотел брать никакой ответственности. Да и было сильное желание не вмешиваться. „Думайте что хотите. Мур – мой сын или не мой, мне всё равно“. Эта неопределённость меня устраивала. Моё поведение я, конечно, порицаю… Я тогда принял наиболее лёгкое решение: Мур – сын Сергея Яковлевича. Я думаю, что со стороны Марины оставлять эту неясность было ошибкой. Но она так и не сказала мне правду… Сын мой Мур или нет, я не могу сказать, потому что я сам не знаю»[40].

В отличие от любовника, законный супруг Цветаевой поступил вполне по-мужски, сразу же признав сына своим. Именно Эфрон назвал ребёнка, к которому, по его признанию, «испытывал особую нежность», Георгием[41]. Отец очень хотел, чтобы его мальчик прожил более счастливую, чем у него, жизнь.

И всё-таки тот период жизни в чешской деревне Вшеноры, возможно, самый счастливый для Эфрона за все послереволюционные годы. Во-первых, у него, наконец-то, родился долгожданный сын. А во-вторых, в «Современных записках» (самом, к слову, престижном эмигрантском журнале) появляются главы из его книги, посвящённой теме «добровольчества». Тогда же появляется более-менее постоянная работа в редколлегии журнала «Своими путями». Правда, за два года работы там он написал лишь три статьи, в лучшей из которых – «Эмиграция» – подчёркивалось, что возвращение в Россию «связано с капитуляцией». Капитуляцией перед чекистами, добавляет он, ибо «меж мной и полпредством лежит могила Добровольческой армии». (Запомним эту эфроновскую фразу.)

Помимо Эфрона-публициста, на страницах других изданий русский читатель знакомится и с Эфроном-прозаиком, написавшем три довольно-таки интересных рассказа – «Тиф», «Тыл» и «Видовая». Причём первые два созданы на основе реальных событий, пережитых им в военной России.

Занимается издательской деятельностью и Марина. Вместе с Валентином Булгаковым, бывшим секретарём Льва Толстого, она издаёт альманах«Ковчег». К сожалению, из затеи сделать его периодическим изданием ничего не вышло: после выхода первого номера (именно в нём был напечатан рассказ Эфрона «Тиф») на выпуск второго не хватило денег.

Впрочем, было уже не до этого. Первый (и единственный) номер своего альманаха Марина будет читать уже в Париже. «Удушье» тихих деревенек останется позади…

Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам, ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

Лк 11:9-10

Глава III

…Дома до звёзд, а небо ниже,

Земля в чаду ему близка.

В большом и радостном Париже

Всё та же тайная тоска…

В большом и радостном Париже

Мне снятся травы, облака,

И дольше смех, и тени ближе,

И боль, как прежде, глубока.

Марина Цветаева

…Париж создаёт настроение. Конечно же, приподнятое. И это несмотря на то, что город-эгоист, живущий сам по себе, вовсе не желает кому-то понравиться. Он вообще ничего не хочет, этот привыкший к обожанию монстр. Тем не менее со времени своего основания французская столица чем и занималась, так это делала людей счастливыми – обедневших лавочников, разорившихся дворян, военных, потерявших последнюю надежду на пути к маршальскому жезлу, или отчаявшихся выбиться в люди отпрысков тайной любви высокородных повес с легкомысленными служанками. Все они, потерпев фиаско где-нибудь в солнечном Марселе, угрюмом Тулоне или провинциальном Лиможе, рано или поздно непременно оказывались в Париже – городе, который, как был уверен каждый, обязательно поможет начать «с чистого листа». Мечта окрыляет. Она на то и мечта: либо сбудется, либо – нет. Новая жизнь требует настроения в соответствии с задуманным. Чем крепче крылья, тем больше шансов реализоваться.

Париж – город-магнит; он буквально завораживает, приманивая даже тех, кому, казалось бы, и надеяться-то не на что. Не говоря уж о личном счастье. Странно, но даже отпетые неудачники умудряются находить здесь толику утраченной радости. И всё же при всей своей кажущейся доброте Париж равнодушен, холоден и даже циничен. Одинокий утёс, о который разбиваются несбывшиеся надежды. Но вот парадокс: даже зная об этом, люди, словно наивные мотыльки, упорно тянутся туда, где внешний блеск, суета и помпезность не оставляют путей к отступлению.

«И вот… поезд несёт меня к Парижу, – вспоминал Роман Гуль. – Каруселью отбегают сиреневые домики, плещущие розами палисадники, как картонные вертятся сероствольные платаны, кудрявые девушки в пёстрых платьях пролетают мимо, их застлали рекламные щиты коньяков, пудры, прованского масла. Неясным беспокойством ощущается близость Парижа.

Прикусив опушённую усиками верхнюю губу, черноглазая француженка пудрит плохо вымытое в вагонной уборной лицо, сурьмит выщипанные кукольные брови и толстым карандашом делает свой бледный рот похожим на красный рот слепого котенка. Париж уже близок… Француз с подвитыми усами и молодо блещущими беззрачковыми глазами, в весёленьком галстуке, что-то напевает, укладывая чемодан…

Париж ждёт их всех. А ведь всего несколько часов назад не было ни этих беспечных глаз, ни беззаботных движений, ни беспричинно выходящих на губы улыбок. Я, признаюсь, всего этого не видел уже лет двадцать: с того самого дня, как из родного дома ушёл на войну…

Я забыл даже, что существует ещё вот такая беспечная жизнь, с множеством дешёвеньких колец на пальцах, с лакированными женскими ногтями, весёленькими галстуками, с затопляющей рекламной пестротой алкоголей. От этого отдохновенного, легковейного воздуха я отвык… От всех французов, от всей Франции веет наслаждением жизнью»[42].

После Октябрьского переворота самые обыденные вещи теперь казались эмигрантам «наслаждением жизнью»…

* * *

К началу тридцатых в Париже, как и во всём мире, жесточайший экономический кризис. Властям не до эмигрантов – своих бы безработных обеспечить рабочими местами.

Как рассказывал автору этих строк в Париже потомок русских эмигрантов Николай Михайлович Лопухин, его дед по отцовской линии, князь Николай Сергеевич Лопухин[43], пережил две эмиграции – в Китай (Харбин) и во Францию. Сначала в 1918-м всей семьёй отправились в Харбин. (К слову, бабушкой Николая Лопухина была Софья Михайловна Осоргина, дочь калужского губернского предводителя дворянства, а в эмиграции – протоиерея Михаила Осоргина; жена Осоргина – княжна Елизавета Николаевна Трубецкая.) Князь откупил целый вагон, сумев при этом договориться, чтобы этот вагон прицепили к составу, следовавшему на Дальний Восток. В дороге, где-то в Тюмени, родился сын – Михаил, будущий отец моего собеседника.

Когда Лопухины прибыли во Францию, страна переживала небывалый кризис, депрессию. О том, чтобы устроиться на приличную работу, не могло быть и речи. Бабушка по материнской линии организовала чайный салон, хозяйкой которого и стала. А дедушка был вынужден работать таксистом.

Другой французский собеседник, Дмитрий де Кошко, поведал, что его прадед – знаменитый «гений русского сыска» Аркадий Францевич Кошко, – оказался во Франции, когда ему было уже далеко за пятьдесят. Позади осталась большая часть жизни, в том числе – константинопольский этап эмиграции.

– Русским эмигрантам в Турции жилось очень тяжело, – рассказывал Кошко. – Аркадий Францевич не был строевым офицером, а потому не получал никакого довольствия – ни денежного, ни продуктового. Нужно было как-то выживать. И он открыл в Константинополе детективное агентство (по английской лицензии), занимавшееся поиском разного рода мошенников и воров, а также консультированием по вопросам, связанным с сохранностью имущества. Весь богатейший опыт сыщика здесь пригодился как никогда. И Кошко спас собственную семью от голодной смерти. После того как младотурки во главе с Кемаль-пашой заключили с большевиками союз, османы предложили русским убираться обратно… в совдеповскую Россию. Пришлось в который раз паковать чемоданы, садиться на пароход и вновь мчаться навстречу судьбе. Остановились во Франции; сначала семья осела в Лионе (жили в приюте для эмигрантов), потом переехала в Париж, где к тому времени уже обосновался родной брат генерала, Иван.

В преклонном возрасте трудно начинать всё с самого начала. Полагаться на кого-то не приходилось. Скудные накопления позволяли едва сводить концы с концами. Кошко пробует работать в меховом магазине, но долго там не задерживается. Англичане предлагают работу в Скотланд-Ярде, а заодно и британское подданство, но он отказывается, предпочитая оставаться во Франции. (Тогда многие надеялись, что большевистский режим в России вскоре рухнет и все вернутся домой. По этой же причине русские эмигранты долгие годы де-юре оставались подданными России.)

Но годы шли, а возвращением на родину и не пахло. Именно тогда и помогла незатейливая приставка «де» к фамилии Кошко. Дело в том, что задолго до революции, когда русские дворяне приезжали на отдых в Париж или на Лазурный берег, для свободного перемещения по стране им выдавались документы, в которых к фамилиям (исключительно дворян) прибавлялась эта самая «де». Именно по ним после Октябрьского переворота русским эмигрантам выдавали так называемые «нансеновские паспорта»[44]. Эти паспорта позже помогли семейству натурализоваться во Франции. Так весь род Кошко за рубежом станет де Кошко.

Вот такое оно, лицо истинной эмиграции…

* * *

Этот хлыщеватый тип по имени «Париж» Марину, в общем-то, не ждал. Он не привык ждать, скорее, наоборот: все до сердечных колик добивались его. Но Марина прекрасно знала мужчин такого типа, а потому не добивалась. Поэтесса приехала в Париж, чтобы там какое-то время пожить; с пользой использовать время, отведённое бедному чешскому эмигранту проживать вне страны.

И всё же она восприняла Париж как город, который, возможно, сделает её счастливой. В конце концов, должна же быть какая-то справедливость! Пройти адовы муки, чтобы остаться у разбитого корыта? Тогда к чему всё это – страдания, переезды, новые стихи, наконец?! За три года, проведённых в чешских деревеньках, Цветаева истосковалась по друзьям-литераторам, по городским бульварам, настоящим кафе. Она хотела, чтобы её стихи слышали не только милые сердцу дубравы, но и все эмигранты; поэтесса мечтала дискутировать и печататься. И в Париже такие возможности, без сомнения, были.

Справедливости ради заметим: поначалу у неё всё получалось. Позже первый год, проведённый Цветаевой в Париже, некоторые исследователи назовут «звёздным». И это справедливо. Пражские деревеньки приучили к длительным дистанциям; Париж – открыл второе дыхание. Постепенно малые формы Марина отодвигает в сторону; на переднем плане – масштабные поэмы, глубокие по форме, с историческим подтекстом. Она, наконец-то, дописывает шестую главу «Крысолова». А за окном… «лес фабричных труб, дымящих и дважды в день гудящих»… Как всё это непохоже на тихие холмы чешских деревень. Тем не менее «Поэма Воздуха», «Красный бычок», «Перекоп», «Сибирь» – всё написано там, во французской эмиграции. После странной смерти в ленинградской гостинице Сергея Есенина начала собирать материал для написания поэмы-реквиема о великом поэте.

Январь 1926 года, первый парижский творческий вечер Цветаевой. Зал в Данфер-Рошро (Denfert-Rochereau), д. 79, заполнен до отказа; десятки людей, не сумев достать входной билет, ушли ни с чем. Зато те, кто занял места в зале, были очарованы Мариной. В новеньком платье, чуть бледная, с румянцем на щеках, она читала им свои стихи. Наконец-то её слушают! Внимательно, одухотворённо, затаив дыхание. И Марина читает им свои московские строки из «Лебединого стана»:

– Где лебеди? – А лебеди ушли.

– А вороны? – А вороны – остались.

– Куда ушли? – Куда и журавли.

– Зачем ушли? – Чтоб крылья не достались.

– А папа где? – Спи, спи, за нами Сон,

Сон на степном коне сейчас приедет.

– Куда возьмёт? – На лебединый Дон.

Там у меня – ты знаешь? – белый лебедь…

Краем глаза она видит, кто-то смахнул слезу; мужчины (многие бывшие военные) сидят недвижимо – они словно вновь очутились там, в донских степях…

Я эту книгу поручаю ветру

И встречным журавлям.

Давным-давно – перекричать разлуку —

Я голос сорвала.

Я эту книгу, как бутылку в волны,

Кидаю в вихрь войн.

Пусть странствует она – свечой под праздник —

Вот так: из длани в длань.

О ветер, ветер, верный мой свидетель,

До милых донеси,

Что еженощно я во сне свершаю

Путь – с Севера на Юг.

Новые стихи слушателям понравились. Но самыми пронзительными, конечно, оказались те, что были написаны на родине. Восторженная публика рукоплещет! Вечер удался.

Но, как это часто бывает, Талант – в горле кость для посредственностей. Париж – словно двуликий Янус, где слава и зависть идут под руку. Цветаевой открыто завидуют. Вокруг талантливого рано или поздно возникает вакуум.

«После этого вечера число Марининых недоброжелателей здесь возросло чрезвычайно, – писал Сергей Эфрон Валентину Булгакову. – Поэты и поэтики, прозаики из маститых и немаститых негодуют».

Что ж, бурная река не бывает без порогов…

И Марина опять одна. Наедине с«посудой, метлой и котлетами». Из-под пера выпархивают отчаянные строки, ставшие основой «Поэмы лестницы»:

В доме, где по ночам не спят,

Каждая лестница водопад…

Нет, дети, конечно, с нею; а вот Сергея рядом нет. Муж остался в Праге работать над диссертацией. Всё чешское пособие она оставляет Эфрону. В Париже остановится в квартире своей знакомой – Ольги Колбасиной-Черновой. Что ж, комната в «столице мира», уже неплохо. А на Рождество в Париж приехал Эфрон.

Как известно, судьба подкидывает каждому столько, сколько её избранник способен вынести. Сергей был измучен и растерян: будущее представлялось в тумане. И вот – удача! Эфрону предлагают организовать эмигрантский литературный журнал «Вёрсты». Главным спонсором выступил князь Святополк-Мирский. Эфрон не верит своему счастью: журнал – это работа и деньги.

Уже в июле выходит первый номер «Вёрст», по отзывам, тянувший на целый альманах. Правда, с явным душком «евразийства». Ничего удивительного, что в первые месяцы пребывания Эфрона в Париже у него как бы открылось «второе дыхание»: он не только занимается редактированием журнальных статей, но и подрабатывает в массовке в кино, даёт какие-то уроки. Одним словом, крутится.

И всё бы ничего, если б журнал завоевал популярность. Евразийские мудрствования о русской революции, так и не понятой на Западе, мало кого интересовали («хватит, сыты по горло!»). «Нелепая, скучная и очень дурного тона книга», – так отозвался о «Вёрстах» Иван Бунин.

А вот «рецензия» в адрес Цветаевой, напечатавшейся в новом журнале, Зинаиды Гиппиус: «Характерная… черта произведений Цветаевой всегда была какая-то „всезабвенность“. В этом всезабвении поэтесса и ринулась вперёд по дороге… ведущей куда? Не всё ли равно! О таких вещах поэты, особенно поэтессы, не размышляют». Согласитесь, очень зло даже для «старухи» Гиппиус…

Вскоре «Вёрсты» по-тихому прикрыли.

* * *

На замену «Вёрстам» появляется еженедельник «Евразия». Уже откровенно просоветский. Секретарём редакции нового издания стал… Константин Родзевич. Эфрон снова на плаву. Правда, он ещё не догадывается (а может, и догадывался), что всё глубже и глубже увязает в гэпэушной трясине. Родзевич появился в Париже не сразу. Сначала его на целый год занесло в Ригу, где эмигрант проживал у своего двоюродного брата. Там-то его и завербовала рижская резидентура ОГПУ. Считается, что именно тогда Родзевичу была поставлена задача под эгидой «евразийства» наладить так называемую «мягкую» просоветскую пропаганду среди русских эмигрантов. Позже Родзевич признается, что работа у него была «щекотливая». Говоря об Эфроне, он заявлял: последнего не вербовал,«но с ним работал».

Часть тиража «Евразии» тайно переправляется в Советский Союз. Бедный Эфрон! Он стал замкнут, задумчив, вспыльчив. Бывший белогвардеец с безупречным послужным списком, теперь он вынужден заниматься чем-то таким, при мысли о котором по спине ползали мурашки. Теперь он больше всего боялся заглянуть в свою душу. Потому что знал: в душе давно большевик…

А Марина на подъёме: у неё очередной творческий взлёт! Она уже работает над новой поэмой: появляются первые строчки «Перекопа». И посвящает её «моему дорогому и вечному добровольцу». Сергей видит, над чем работает жена, и в душе его скребут кошки. Эмигрантская печать (не вся, лишь наиболее правая её часть) уже открыто обвиняет Эфрона, а заодно и Цветаеву, в большевизме.

Но самой Марине не до этого. Она уже строчит ещё одну поэму, посвящённую царской семье, которая, по её мнению, должна стать неким ответом на ёрнический стих «Император» Маяковского, в угоду кремлёвским вождям карикатурно изобразившего гибель Николая II и его семьи. В отличие от автора «Облака в штанах», Цветаева очень серьёзно подходит к данному вопросу, встречается с очевидцами, изучает придворную жизнь, роется в документальных материалах. Поэма должна стать реквиемом, но никак не низкопробной карикатурой[45].

* * *

…В каждой столице любого государства есть своя главная улица; если и не главная, то, по крайней мере, знаменитая. Бульвар Унтер-ден-Линден в Берлине, лондонская Даунинг-стрит, Пенсильвания-авеню в Вашингтоне, Маршалковская в польской столице и Тверская у нас. А в Париже? Если думаете, что Елисейские Поля, то это не так! Главная по значимости парижская улица – довольно неприметная на первый взгляд Фобур-Сент-Оноре (rue du Faubourg Saint-Honore). Именно здесь (строения №№ 55 и 57) расположен Елисейский дворец, да и не только.

Если, оставив в стороне резиденцию французского президента, свернуть в улочку Берриер, то оказываешься в самом сердце старинного Парижа. Совсем рядом – церковь Сен-Филипп-дю-Руль, в которой отпевали Бальзака. Сам писатель свои последние дни провёл неподалёку, на улице, названной потомками его именем. Незадолго до смерти Оноре де, женившись на молоденькой, решил «провести остаток дней» в собственном «замке», построенном для себя и Ганской. Ухлопав на этот дворец все свои сбережения, Бальзак быстро скончался.

Сегодня от бальзаковского наследия – лишь старый сад (вернее – то, что от него осталось) да часовня Св. Николая. Самым краешком старинный садик упирается в другой дворец – барона Соломона Ротшильда. После смерти старого банкира здание было отписано государству. И к теме нашего повествования этот дворец имеет самое непосредственное отношение. Именно здесь, на ступенях ротшильдова особняка, 6 мая 1932 года разыгралась самая настоящая трагедия – событие, всколыхнувшее всё русское эмигрантское сообщество. В тот день на парадном крыльце дворца был убит премьер-министр Франции Поль Думер. А застрелил его русский эмигрант!

Имя покушавшегося – Павел Горгулов. 37-летний уроженец станицы Лабинской, что на Кубани, имел высшее медицинское образование (окончил Карлов университет в Праге) и тягу к литературе. А ещё являлся проповедником диктаторского национализма («русского фашизма»), ратуя за так называемую военно-политическую партию «зелёных». Впрочем, это не мешало ему в бытность работы в моравских городках делать нелегальные аборты и даже, если верить слухам, соблазнять пациенток. В 1929 году Горгулов выпускал в Чехии журнал «Скиф» (сам печатался под псевдонимом Поль Бред).

Чехословакию врач-писатель покинул с намерением вступить во французский Иностранный легион. Однако в 1931 году его арестовали за незаконную медицинскую практику и выслали в Монако, где он получил вид на жительство, преспокойно живя там с женой.

6 мая 1932 года Горгулов, имея пригласительный билет на имя «ветерана-писателя Поля Бреда», проник на благотворительную книжную ярмарку ветеранов Первой мировой войны, которую открывал сам президент республики – 75-летний Поль Думер. (К слову, Думер потерял на той войне четырёх сыновей.) Здесь присутствовало много знаменитостей – например, писатели Андре Моруа и Клод Фаррер. Интересно, что преступник незадолго до выстрелов купил книгу Фаррера с автографом, а потом ранил того в руку.

Оказавшись поблизости от премьера, Горгулов несколько раз выстрелил в него из браунинга. На следующее утро Поль Думер скончался в госпитале Божон от несовместимой с жизнью раны в основание черепа.

Убийцу тут же скрутили и отвезли в полицию. Следов какого-либо заговора, имевшего целью убийство французского президента, следственным органам выявить не удалось.

От преступника отмежевались как белая эмиграция, так и фашисты в лице Муссолини; не нашла подтверждения и версия, что Горгулов был агентом-провокатором ОГПУ. Многие считали его просто психопатом.

В июле 1932 года суд присяжных, не сделав никакой оговорки о смягчающих обстоятельствах, приговорил убийцу к смертной казни.

Из воспоминаний присутствовавшего на суде Ильи Эренбурга:

«…Горгулов был высокого роста, крепок; когда он выкрикивал путаные, сбивчивые проклятия на малопонятном французском языке, присяжные, по виду нотариусы, лавочники, рантье, испуганно ёжились… Помню страшную картину. Ночью, при тусклом свете запылённых люстр, судебный зал напоминал театральную постановку: парадные одеяния судей, чёрные тоги адвокатов, лицо подсудимого, зеленоватое, омертвевшее, – всё казалось неестественным. Судья огласил приговор. Горгулов вскочил, сорвал с шеи воротничок, как будто торопился подставить голову под нож гильотины, и крикнул: „Франция мне отказала в виде на жительство!“…»

Кассационный суд отклонил все жалобы адвокатов убийцы.

14 сентября 1932 года Павел Горгулов был гильотинирован. Произошло это на бульваре Араго, близ тюрьмы Санте. Часы над тюремными воротами показывали 5 часов 58 минут утра.

Приговор привёл в исполнение сам «monsieur de Paris» – Анатоль Дейблер. Унаследовав этот пост от отца, парижский палач Дейблер занимался казнями добрых сорок лет, успев за это время отправить в мир иной без малого четыре сотни соотечественников. К слову, ассистировал ему другой палач – некий Андре Дефурно, любимый зять, ставший главным палачом после ухода тестя в отставку. По воспоминаниям палача, Горгулов «выказал известную храбрость, ограничившись словами: „О! Святая Русь!“»…

Русская эмиграция восприняла случившееся с трепетом: как поведут себя официальные власти – не знал никто. Некоторые начали подумывать паковать саквояжи, ожидая выдворения из страны. Правительству Франции и вдове Думера общественные организации отправили соболезнования. Митрополит Евлогий (Георгиевский) отслужил панихиду о почившем президенте в Александро-Невском соборе на рю Дарю (в панихиде участвовали представители РОВС и других эмигрантских военных организаций).

Кое у кого не выдержали нервы. На другой день после покушения бывший русский офицер корнет Сергей Дмитриев, работавший в Париже официантом, выбросился из окна. В предсмертной записке он написал: «Умираю за Францию».

К счастью для наших эмигрантов, всё обошлось…

* * *

Цветаева переживала вместе со всеми. Правда, паковать чемоданы пока не собиралась. Да и не до того было. Она вновь… влюбилась. Творческому человеку, наделённому особым даром видения, невозможно без этого. И если мужчина в таких случаях не может жить без Музы, то женщина – без новой Любви.

В Праге Марина встречалась с Родзевичем. По крайней мере, эти двое были одного возраста и схожего мировоззрения. А вот в Париже Любовь явилась в лице малоопытного юноши, едва-едва начавшего корпеть над «страстными» виршами. Этим мальчиком, покорившим сердце зрелого Поэта, стал некто Николай Гронский. «Колюшке», как называла его Марина, всего восемнадцать (напомню, Цветаевой на тот момент далеко за тридцать); правда, он влюбился в Музу весь без остатка, восприняв её такой, какая она была, любя «безропотно и нежно». Мальчик настолько привязывается к зрелой женщине, что незаметно становится частью её быта: убирается в квартире, выводит из мебели блох и клопов, моет посуду, вместе с трубочистом решает проблему забитого дымохода. Этакий паж при Фее. И, надо сказать, Фея отнюдь не стесняется эксплуатировать своего преданного воздыхателя.

Хотя – не только эксплуатирует. Но и дорожит им, даже волнуется. Когда в июле 1930 года Коля в своём письме даст понять, что«Ирина Карсавина, кажется, от нечего делать влюбилась в меня», та насторожилась. «Пишите – как дела с Ир. К.»… Цветаева ревнует. После этого переписка между любовниками заметно активизировалась.

Вопреки расхожему мнению о том, что муж об изменах жены узнаёт одним из последних, Эфрон об очередном увлечении супруги всегда узнаёт одним из первых. Вот и о Гронском он догадывается сразу. И даже предлагает мальчику-любовнику передать «кое-что для жены», когда узнаёт, что тот собирается ехать на побережье в Понтайяк, где Марина отдыхала с детьми.

И в этом весь Эфрон. Правда, к началу тридцатых он был уже не тот. Что-то окончательно разладилось в их отношениях с Мариной. Внешне они по-прежнему оставались любящими мужем и женой; но искренности уже не осталось и следа. И мальчик Гронский здесь был ни при чём. После романа Марины с Родзевичем супруги как бы заиндевели друг к другу. Нетрудно догадаться – почему.

Из глубины морей поднявшееся имя,

Возлюбленное мной, как церковь на дне моря.

С тобою быть хочу во сне – на дне хранимым

В глубинных недрах Твоего простора.

Так, веки затворив, века на дне песчаном,

Ушед в просторный сон с собором чёрным,

Я буду повторять во сне – «Осанна!»

И ангелы морей мне будут вторить хором.

Когда же в день Суда, по слову Иоанна,

Совьётся небо, обратившись в свиток,

И встанут мёртвые, я буду говорить: – «Осанна!»,

Оставленный на дне – и в день Суда – забытый.

Эти строки юный поэт Гронский посвятил «М. Ц.». Единственной, которую ценил и искренне обожал. «Он любил меня первую, а я его последним…» Так Марина скажет об их загадочной любви в одном из своих писем…

Осенью 1934 года Коля Гронский погибнет в парижском метро, упав под колёса проходящего поезда…

* * *

К 1930 году еженедельник «Евразия», на который Эфрон возлагал такие надежды, приказал долго жить. Потрясение оказалось столь велико, что у Сергея обострился старый туберкулёзный процесс. Марина тут же начинает обивать пороги всяких ведомств, добившись-таки через несколько месяцев стипендии Красного Креста на лечение. Однако хлопоты себя оправдали, дав возможность мужу чуть ли не год провести в достаточно сносных условиях русского санатория, расположенного в Горной Савойе.

Два слова об этом санатории. Местечко было тихое, спокойное; кругом птички, белочки, а ещё – отсутствие посторонних. Марина с Муром приехали поддержать Сергея Яковлевича, сняв на лето комнату поблизости от здравницы. Лечение пошло больному на пользу; позже он там лечился ещё несколько раз.

Но только ли лечился? В один из приездов Эфрон, будучи связанным с советской разведкой, завербует сына владельца санатория – некоего Михаила Штранге, – молодого парня, увлечённого историей и писавшего неплохие стихи. Вскоре в Горную Савойю «для лечения» станут приезжать единомышленники Сергея и даже агенты. Достоверно известно, что однажды там «подлечивался» и хорошо нам знакомый Константин Родзевич.

Марина всего этого не знала. Зато быстро выявила интрижку мужа с какой-то девицей во время его первого пребывания в санатории. И это было особенно больно: ведь всё, что они зарабатывали, в основном шло на Сергея, на его лечение, переезды, одежду. Семья же прозябала в крайней нужде. Так, сливочное масло предназначалось исключительно больному Эфрону и Муру. Одежду практически не покупали, перешивая старую. Последнее своё платье Цветаева купила ещё в 1922 году, в Берлине, да и то по настоянию жены Эренбурга.

После того как новое увлечение Сергея кинооператорством закончилось очередным пшиком, жить стало ещё тяжелее. Скорее всего, именно нищета и отчаяние толкнули Сергея Эфрона пойти на предательство. (Речь идёт о предательстве памяти его погибших в боях с большевиками товарищах.)

В одном из писем сестре в Москву он открыто напишет: «…Мы увидимся. Я не собираюсь кончать свою жизнь в Париже… Здесь невмоготу»[46].

Не выдержав пытки эмиграции, в середине 1931 года Эфрон обращается в советское полпредство в Париже с просьбой выдать ему советский паспорт. Обещают. Правда, не всё так просто, объяснили ему люди со стальными глазами: родину, мол, обидеть легко, а вот прощение ещё нужно заслужить. Так бывший белогвардейский офицер Сергей Яковлевич Эфрон стал советским агентом в Париже.

Рука едва не написала «в одночасье». Нет, не в одночасье: Эфрон уже давно искал выхода из «эмигрантской ловушки». Когда на горизонте замаячила ещё худшая ловушка, но с сыром, он, не задумываясь, шагнул в её сторону…

* * *

Вообще, во Франции Цветаевой пришлось поездить не меньше, чем в Чехословакии. Так, с весны по осень 1926 года она жила в Вандее; до весны 1932 года – в столичном пригороде Мёдоне. Потом в течение двух лет семья проживает в Кламаре, окончательно обосновавшись в 1934-м в Ванве, где проживёт вплоть до 1938 года.

Именно Кламар считался центром крайнего (левого) «евразийства». Здесь обосновались князь Николай Трубецкой, аристократ Пётр Сувчинский, философ Лев Карсавин (брат известной балерины), Алексей Ремизов; сюда из Лондона часто наведывается князь Дмитрий Святополк-Мирский[47]. В Кламаре жил и русский философ Николай Бердяев. (В наши дни на втором этаже дома, где жил философ, по адресу Rue du Moulin-de-Pierre, 83, находится его кабинет-музей; к слову, Бердяев в этом кабинете и умер, прямо за письменным столом.) И все они ратуют за русскую государственность восточного (монгольского) типа.

Скорее всего, именно с середины двадцатых «евразийцами» вплотную занялась Лубянка, сумев создать из идейно-философского и литературного центра русских эмигрантов настоящий «мозговой центр и опорный пункт ОГПУ».

Цветаева проживала сначала на ул. Кондорсе, позже – в доме № 10 по улице Лазаря Карно.

Из воспоминаний Зои Ольденбург:

«Ссыльная королева, бродившая в старых стоптанных туфлях по улицам Кламара, – что там „уборка чужих квартир“, заработок более пристойный, чем многие другие, – натирая черепицу пола или раковину, продаёшь лишь силу своих мускулов. А она жила, отгороженная от целого мира кошмарной музыкой слов, опалявших её днём и ночью… ворожея и вакханка, волчица, колдунья, заклинательница, чаровница, звезда, упавшая с неба на перрон станции метро»[48].

«Вакханка»… «волчица»… «звезда, упавшая с неба»… Не самые худшие эпитеты для Таланта.

Но всё это уже позади. А пока Марина лишь только догадывается об истинной роли мужа в гэпэушной игре «в кошки-мышки». И ехать в большевистскую Россию отнюдь не собирается. Хотя жить становится всё тяжелее. В начале тридцатых во Франции её почти не печатают, а если какие-то издательства соглашаются это сделать, гонорары мизерные, часто задерживаются. Помимо стихов, начинает писать так называемую лирическую прозу, которую, хоть и со скрипом, но всё же печатают.

В её письмах к знакомым иногда звучит отчаяние: «…Не в Россию же мне ехать?! Где меня раз (на радостях!) и – два! – упекут. Я там не уцелею, ибо негодование – моя страсть (а есть на что!)…»[49]

Нищета душит. Плохо не только этой семье – плохо всей Европе. Америка переживает чудовищный кризис. Во Франции небывалая безработица. Те из эмигрантов, кто до этого был где-то пристроен, оказались на улице; власти освобождали рабочие места для своих.

Эфрон и Цветаева переезжают в какую-то хибару, где Марине приходится спать на кухне. Бытовые невзгоды угнетают обоих, заставляя «углубляться в себя». Она много пишет, «разрываясь между сковородкой и тетрадками», а он… А он в одно прекрасное утро оказывается в «Союзе возвращения на Родину». За красивой ширмой с заманчивым названием действует парижский филиал ИНО ОГПУ. Узнав о поступке соотечественника, эмигранты стали открыто называть Эфрона большевистским агентом. Сергей же просто молчал.

Сказать по правде, Сергей Яковлевич молчал, когда нужно было молчать; когда следовало говорить, и говорить складно, пуская в дело личное обаяние и актёрское мастерство (вот где пригодились навыки статиста!), тут он был непревзойдённым мастером. Мастером вербовки.

Доподлинно известно, что лично Эфрон завербовал не менее десятка русских эмигрантов, использованных позже сотрудниками ОГПУ в различных неприглядных делишках. Мало кому из них удалось выйти сухим из воды. Как, впрочем, и самому Эфрону. Хотя Сергей Яковлевич старался изо всех сил. Например, по заданию своих новых хозяев в 1933-м вступил в небезызвестный «Гамаюн» – масонскую эмигрантскую ложу. И это тоже неспроста. (Как вспоминал Роман Гуль, после того как он (Гуль) стал масоном, журналистская и писательская карьера пошла резко в гору: автора стали активно печатать.)

Для чего, спросите, нужен был агент в масонском стане? Да всё для того же – быть в курсе тайных дел (а вдруг, скажем, замышляют убийство советского вождя или строят козни против Коминтерна?). Эфрон покрутился там несколько лет и даже сделал пару пространных докладов, но в 1937-м, после похищения чекистами генерала Миллера, «брата Эфрона», заподозрив в соучастии, из общества с треском исключили…

Когда об Эфроне как о платном агенте ОГПУ заговорил весь «русский Париж», Марина уже об этом знала. Догадаться помогли невесть откуда появившиеся в семье деньги. Небольшие, но достаточные для того, чтобы им переехать в более просторную квартиру. А с наступлением лета они вообще позволили себе немыслимую роскошь – съездить на море.

Хотя денег хватает, что называется, впритык. Во-первых, гэпэушное жалованье не такое уж большое; а во-вторых, Сергей, как поговаривали, сумел «свить гнездо на стороне», умудрившись жить на два дома. И это вскоре Марина почувствовала женской интуицией. Но уже не вмешивалась, ещё больше погрузившись в творчество. Именно в этот период рождается гениальная цветаевская проза, не уступавшая, на мой взгляд, по силе её поэзии. Семейные неурядицы и постоянная борьба за выживание настолько закалили эту женщину, что даже приезд в Париж Бориса Пастернака (эту встречу она ждала 13 лет!) не нарушил душевного состояния Марины.

Встреча Пастернака и Цветаевой безвозвратно запоздала. Случись это в Чехии – в Праге, во Вшенорах, – и всё было бы иначе. Сейчас же и она стала другой, и Пастернак изменился до неузнаваемости. Женившись повторно, Борис Леонидович частенько впадал в депрессии; а очутившись на парижских бульварах, больше занимался поисками модных платьев и прочих «женских тряпок» для молодой жены. Поэтому говорить Цветаевой с Пастернаком в 1935-м было, в общем-то, не о чем. Она даже не проводила его на поезд…

Интересно, что Пастернак приезжал во Францию не просто так: он был командирован на Международный антифашистский конгресс в защиту культуры. Так вот, по воспоминаниям Н. Тихонова, принимавшего участие в этом форуме, зал заседания конгресса находился под охраной, возглавляемой… Сергеем Эфроном[50].

Вывод: к середине тридцатых Эфрон становится заметной фигурой на том новом поприще, которое сам себе избрал…

…Ибо отныне пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух, и двое против трёх: отец будет против сына, и сын против отца; мать против дочери, и дочь против матери…

Лк 12:52-53

Никакой слуга не может служить двум господам, ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне.

Лк 16:13

Глава IV

В любой войне первыми погибают Дон Кихоты.

Д. Ибаррури

В гражданской войне не бывает победителей – только побеждённые.

О. фон Бисмарк

Чтобы понять, в каком мире очутились во второй половине тридцатых годов Сергей Эфрон и Марина Цветаева, следует знать, что это был этап очередного противостояния: впервые после Гражданской войны в России на европейских полях сражений вновь столкнулись русские – советские «военспецы»-советники и русские легионеры из числа бывших эмигрантов. И хотя случилось это в революционной Испании, происходившее там всколыхнуло всю Европу. От Андалузии до Каталонии и от Кастилии до Арагона испанская земля обильно полита кровью наших земляков. И не важно, кто и за что из них тогда воевал, – главное, что на Пиренейском полуострове те и другие оставили по себе крепкую память…

Как любую гражданскую войну, испанскую спровоцировал очередной политический кризис, разгоревшийся на Пиренеях в тридцатые годы. В отличие от Российской империи, лишь по недоразумению свалившейся в политический хаос, Испанское королевство скатывалось к краху долго и неотвратимо. Достаточно сказать, что страна находилась в затяжном экономическом кризисе чуть ли не с середины XIX века. Период правления короля Альфонса XIII (занимал трон с 1902 по 1931 гг.) остался в национальной истории, пожалуй, самым нестабильным за всё время послеколумбовой эпохи. Простые испанцы, живя за гранью бедности, едва сводили концы с концами, а многочисленные национальные меньшинства (баски, галисийцы и каталонцы) требовали отделения и независимости от власти Мадрида.

Началу политического хаоса предшествовали свободные муниципальные выборы, состоявшиеся в апреле 1931 года и показавшие, что разочаровавшийся в своём короле народ желал бы видеть страну республикой, но никак не монархией. Ну что ж, желание народа для монарха – закон: с гримасой неудовольствия покинув уютное королевское кресло, Альфонс XIII… просто бежал[51]. Не будем осуждать испанского монарха. Хорошо усвоивший уроки русской революции, он прекрасно был осведомлён о судьбе своего царственного собрата. И, уходя, Альфонс даже не попытался громко хлопнуть дверью – наоборот, он удалился чуть ли не на цыпочках…

Так произошла шестая испанская революция, в результате которой страна провозгласила себя парламентской Республикой. А потом было… утро прозрения. Испанцы не сразу осознали, что в то утро враз порозовели вместе с правительством. «Демократическая республика трудящихся всех классов» (именно так отныне именовалась Испания), закрепив равенство всех перед законом, одним махом отменила все аристократические титулы и звания, объявила право на труд, образование, социальную помощь; церковь отделила от государства, запретила Орден Иезуитов, по всей стране развернуло национализацию земель и частных предприятий.

Не забыв, правда, создать и конституционный суд – Трибунал. Каталония под шумок обрела статус автономии, баскам пообещали то же самое. В общем, классика революционного жанра, умело сдирижированная Коммунистическим Интернационалом.

Попытка государственного переворота, организованная в августе 1932 года генералом Санхурхо, потерпела неудачу, а январское восстание барселонских анархистов было потоплено в крови. Расправлялись с бунтовщиками просто – расстреливали прямой наводкой из пушек, рассредоточенных посреди улиц; счёт погибших шёл на сотни…

В этой мутной водице подняли голову различные радикалы – коммунисты, фашисты и всё те же анархисты. В 1933-м была образована ультраправая (читай – фашистская) партия – так называемая Испанская Фаланга[52].

Бомба замедленного действия рванула в ночь с 16 на 17 июля 1936 года. Именно тогда под контролем мятежников оказалось Испанское Марокко, а потом и другие испанские колонии: Канарские и Балеарские острова, Испанская Сахара (ныне – Западная Сахара), Испанская Гвинея (Экваториальная Гвинея). Сигналом же к всеобщему мятежу стала фраза, переданная сутками позже радиостанцией Сеуты:«Над всей Испанией безоблачное небо». И началось…

Первая большая кровь пролилась уже 19-го июля, в Мадриде. Там правительственные войска при поддержке трёх орудий и трёх бронеавтомобилей (в воздухе, скорее – для острастки, ещё летал самолёт) штурмом взяли оплот столичных мятежников – казармы Ла Монтанья. В связи с тем, что потери республиканцев оказались огромны (при штурме только убитыми те потеряли полторы сотни человек!), защитников казарм прикончили всех до одного, раненых докалывали штыками. Руководил подавлением мятежников некто Энрике Листер, будущий республиканский полководец.

Удача сопутствовала властям и в Толедо, где около полутысячи мятежников были попросту блокированы республиканцами в замке Алькасар, откуда те будут освобождены лишь два месяца спустя.

А вот в Севилье подавить путчистов не удалось. В разгар боевых действий между мятежниками и правительственными войсками на местный аэродром вдруг приземлились какие-то самолёты. Как оказалось, это были присланные генералом Франко из Африки части спецназа – 5-я бандера и 2-й марокканский табор, решившие в конечном счёте исход боя не в пользу республиканцев[53]. Губернатор Севильи сдался франкистам добровольно, а вот за здание телеграфа пришлось повоевать. Когда засевшие там вооружённые рабочие категорически отказались покинуть позиции, в дело были пущены крупнокалиберные пулемёты, не оставившие забаррикадировавшимся ни шанса…

В тот же день крупный десант частей марокканского корпуса был высажен в порту Кадиса. Несмотря на яростное сопротивление защитников города (порой уличные бои переходили в рукопашные схватки), к концу дня город-порт оказался под полным контролем мятежников. Но и это не всё. В Мадриде даже не догадывались, что из Вальядолида в сторону столицы уже выдвинулись вооружённые до зубов восставшие солдаты местного гарнизона. Это была крупная колонна мятежников под командованием полковника Серрадора.

С «безоблачным небом» было покончено надолго: всю Испанию заволокло едким дымом жаркого пламени братоубийственного пожара…

* * *

Будто в насмешку за объявленную «безоблачность», испанское небо зло отомстило мятежникам: 20 июля из-за отказа работы обоих двигателей разбился самолёт, в котором летел генерал Хосе Санхурхо, принявший было руководство восстанием. Мятеж возглавил Франсиско Франко, за которым стояли все африканские части.

Гитлеровская Германия и фашистская Италия с первых же дней мятежа (читай – Гражданской войны) в Испании поспешили оказать мятежникам самую действенную помощь оружием, деньгами и даже добровольцами. Будучи прагматиками, фюрер и дуче рассматривали испанскую войну исключительно как полигон для немецкого и итальянского оружия, в частности – для их танков и самолётов, ничуть не сомневаясь, что после окончания сей «заварушки» место Испании если и не в составе Итальянского королевства, то уж в рядах верных союзников «оси» – точно.

Как только немецкие истребители полностью очистили от республиканских самолётов небо над Гибралтаром, из Марокко в Испанию хлынул поток антиправительственных войск генерала Франко. За две недели германские и итальянские пилоты доставили из марокканского Тетуана 14 тысяч солдат и офицеров Африканского корпуса.

Кровавая карусель набирала обороты. 19 августа по обвинению в «разжигании революционной пропаганды» мятежники расстреляли известного испанского поэта Федерико Гарсиа Лорку. 30 августа на арене для боя быков в городке Бадахос путчистами было расстреляно более двухсот республиканцев.

«Мостовая перед зданием военной комендатуры залита кровью казнённых и усеяна их головными уборами, – писала парижская газета «Тан». – Арена для боя быков, где двое суток шли массовые расстрелы, похожа на глубокую кровавую лужу».

На следующий день после «мясорубки» в Бадахосе немецкие «Юнкерсы» совершают первый налёт на Мадрид. Город в дыму и пламени, больницы не успевают оказывать медицинскую помощь сотням раненых и обожжённых. На улицах посреди пепелищ лежат человеческие трупы. Пока к ним ещё боятся подходить, но скоро привыкнут…

Несмотря на растерянность в первый день бомбардировки, властям удаётся внушить жителям столицы, что враг не пройдёт. 3 сентября на трибуне перед многотысячным митингом одна из лидеров компартии Долорес Ибаррури.

«Если позволить фашистам продолжать преступления, которые они совершают в Испании, агрессивный фашизм обрушится и на другие народы Европы. Нам нужна помощь, нужны самолёты и пушки для нашей борьбы… Испанский народ предпочитает умереть стоя, чем жить на коленях», – кричит с трибуны неистовая Пассионария[54].

И, сжав кулаки, испанцы взрывают криком мадридскую площадь: «No pasaran!» («Они не пройдут!»)

И они не прошли. По крайней мере, тогда…

* * *

Ситуация в корне изменилась, когда в республиканской Народной армии началось формирование интернациональных бригад. Уже в конце октября 1936 года были сформированы первые четыре интернациональных батальона, составившие первую интербригаду, которую возглавил австриец Манфред Штерн («Эмиль Клебер»). Это соединение в Народной армии стало называться 11-й интербригадой. В ноябре была сформирована 12-я интербригада (командующий – Мате Залка («Лукач»), венгерский коммунист), а в декабре – ещё две: 13-я (Вильгельм Цайссер («Гомес»), немецкий коммунист) и 14-я (Кароль Сверчевский («Вальтер»), польский социалист). В 1937-м появились ещё три подобные интербригады.

Что ни фамилия – то легенда. Венгерский коммунист Мате Залка являлся душой своей 12-й интербригады. Неисправимый гуманист, он запрещал подчинённым бессудные расправы над пленными и воздерживался от расстрелов своих солдат, проявивших в бою малодушие и трусость.

Прославленный «генерал Вальтер», он же – Кароль Сверчевский, был полковником Красной армии. Именно с него в романе «По ком звонит колокол» Эрнест Хемингуэй писал генерала Гольца. Во время Второй мировой войны Сверчевский командовал 2-й армией Войска Польского; после войны являлся заместителем министра обороны Польши[55].

В разгар Гражданской войны на стороне республиканцев действовало семь интербригад в количестве не менее двадцати батальонов. Учитывая, что интернациональный батальон по своей численности никогда не превышал шестисот человек, а интербригада – трёх тысяч, общее количество интернационалистов, принимавших участие в боевых действиях на территории Испании, как считали сами участники событий (в частности, испанский генерал Листер), приблизительно 35 тысяч человек, причём пять тысяч из них погибли[56].

* * *

Чтобы создать регулярную армию и организовать военную промышленность, требовалась хорошая помощь извне. И прежде всего республиканцы надеялись на крепкую руку Советского Союза. Они не ошиблись. 28 августа 1936 года Сталин подписал декрет об отправке в Испанию инструкторов-добровольцев и военной техники, а уже 10 сентября в испанском порту Картахена высадились первые советские военные летчики. Так началась Операция «Х».

Пройдя перед этим на родине жесточайшее «сито» энкавэдэшных кадровиков (проверялись на лояльность к власти не только сами кандидаты в «добровольцы», но и все ближайшие их родственники), советские «добровольцы» по поддельным паспортам и разными путями (чаще – морем) переправлялись на Пиренеи.

Помимо расписки «о неразглашении», каждому в доходчивой форме разъяснялось, что за любую оплошность с его стороны во время командировки за рубеж пострадают родные. Под «оплошностью» подразумевались в первую очередь предательство и, конечно же, плен. Ничего удивительного, что советские «добровольцы» боялись плена больше самой смерти.

Правда, то ли по недопониманию, то ли по наивности, все прибывавшие на испанскую землю «специалисты» были словно сиамские близнецы, а потому – узнаваемы с первого взгляда. «Органы», отвечавшие за отправку «добровольцев» в Испанию, явно переигрывали, и встречавшие вновь прибывших были немало озадачены, когда с причалов сходили десятки мужчин и женщин в одинаковых тёмно-синих комбинезонах-«моно» на металлических «молниях». Некоторые пытались, правда, совсем уж «замаскироваться», накинув на голову кокетливый берет, только от этого больше испанцами отнюдь не становились, скорее – наоборот, этакими испанцами наизнанку. И хотя местным было не до смеха, порой при виде всей этой публики они начинали хохотать…

Всеми советскими «добровольцами», в том числе советниками, руководил Главный военный советник. Таких с 1936 по 1939 год в Испании сменилось три.

В августе 1936-го на поезде «Москва-Париж» во Францию прибывает легендарный советский разведчик Ян Берзин.

Ян Карлович Берзин (Петерис Янович Кюзис) (1889–1938) (он же – «генерал Гришин», «Доницетти»). С марта 1924-го по апрель 1935 года – начальник 4-го (разведывательного) управления штаба РККА. Именно им была создана легендарная советская военная разведка (среди лучших учеников Яна Берзина – Рихард Зорге и Леопольд Треппер).

Без труда перейдя испано-французскую границу, Берзин оказался в Испании. Быстро установил прекрасные деловые отношения с главой испанского правительства Ларго Кабальеро и прочими «товарищами». Заслугой Берзина с полным правом можно считать хорошо организованную в ноябре 1936 года оборону Мадрида, в результате чего было, наконец, остановлено стремительное наступление мятежников. Кроме того, под руководством Яна Берзина и его окружения в лице советников в марте 1937-го республиканцами была блестяще проведена так называемая Гвадалахарская операция.

В ходе последней войска итальянского корпуса (куда, кстати, входили такие боеспособные дивизии, как «Голубые стрелы», «Литторио» и «Чёрные стрелы») только убитыми потеряли полторы тысячи солдат и офицеров, чуть меньше оказалось в плену. 65 пушек, 500 пулемётов, 3 000 винтовок, 10 танков и 200 машин – таковы оказались трофеи республиканцев. Захваченные «дефицитные» патроны исчислялись миллионами, а снаряды – десятками тысяч.

Больше всех итальянцам досаждала авиация: воздух был усеян советскими истребителями и бомбардировщиками. За штурвалом каждого сидел опытный лётчик-«доброволец».

Из дневника убитого итальянского офицера: «Все испанцы стоят друг друга. Я бы им всем дал касторки, даже этим скотам фалангистам, которые только и знают, что есть и пить за здравие единой Испании. Всерьёз воюем только мы – итальянцы»[57].

Григорий Михайлович Штерн (1900–1941) (он же – «Григорович»). В 1929–1936 гг. находился в распоряжении наркома по военным и морским делам (с 1934 года – наркома обороны СССР) для особо важных поручений.

В бытность генерала Штерна в Испании силами Восточного (Арагонского) фронта республиканской армии была проведена наступательная Теруэльская операция (декабрь 1937-го – январь 1938 года). Целью операции являлась ликвидация так называемого теруэльского плацдарма франкистов, через который те планировали, выйдя к Средиземному морю, начать очередное наступление на Мадрид. В результате блестяще проведённых боевых действий в крайне сложных погодных условиях (при двадцатиградусном морозе и метели) в районе Сан-Блас в окружении оказалась восемнадцатитысячная группировка противника. Несмотря на то что «кольцо» мятежникам всё же удалось деблокировать, а переходящий из рук в руки городок Теруэль так и остался за франкистами, эти действия заметно подняли боевой дух республиканцев, не говоря уж о том, что очередной штурм Мадрида был отложен на неопределённое время.

Генерал Кузьма Максимович Качанов (1901–1941), в отличие от двух первых, в должности Главного военного советника был скорее номинально, поскольку на его долю выпало несчастье присутствовать при заключительном акте испанской трагедии. При Качанове из числа советских «добровольцев» на испанской земле остались единицы, остальные были отозваны домой. С последней партией «добровольцев» покинул Испанию и Главный военный советник…

Кузьме Максимовичу было непросто наблюдать разгром республиканцев. Чего стоила одна Каталонская операция (декабрь 1938-го – февраль 1939 года), вылившаяся в форменную резню. За 24 дня ожесточённых боёв в Каталонии общие санитарные потери республиканцев (убитые, раненые и попавшие в плен) составили почти 70 000 человек! Большие потери понёс и противник, правда, значительно меньше – что-то около сорока тысяч…

Контрнаступление республиканцев под Эстремадурой в начале января 1939-го уже ничего не могло изменить. Это конец, понимал генерал Качанов, испанская революция обречена…

В 1941 году Качанов командовал 34-й армией, принявшей участие в контрударе войск Северо-Западного фронта под Старой Руссой. Однако под ударами превосходящих сил противника его армия была вынуждена отойти в район Демянска. Обвинённый Л. Мехлисом «в потере управления войсками и в преступном бездействии», командующий был арестован и в сентябре 1941 года Военным трибуналом Северо-Западного фронта приговорён к высшей мере наказания[58].

Главные военные советники в Испании находились в тесном взаимодействии с нашими советниками в различных службах Генштаба республиканской Народной армии. Так, при начальнике Генерального штаба Висенте Рохо сменилось пять советских советников, самым известным из которых был Кирилл Мерецков («Петрович»).

Штаб ВВС пережил девять советников, среди которых был и Яков Смушкевич («Дуглас»). (Дважды Герой Советского Союза. В 1941 году будет арестован и расстрелян.) Именно под его руководством осенью 1936 года республиканская авиация отстояла Мадрид. Из четырёх советников штаба артиллерии наиболее значимой фигурой являлся Николай Воронов («Генерал Вольтер»), наладивший артиллерийскую оборону испанской столицы в ноябре 1936 года.

При командующих фронтами также имелись советники из советских «спецов». Среди девятнадцати фронтовых советников были будущие советские полководцы Родион Малиновский («Малинно»), Павел Батов («Паблито»), Михаил Шумилов («Шилов»), Митрофан Неделин («Педро») и др. А замыкали всю эту «цепочку» советские лётчики, танкисты, моряки и прочие «добровольцы»…

На ум приходят слова старой советской песни: «Комсомо-о-ольцы… доброво-о-ольцы…» Придётся уточнить: комсомольцев в Испанию не брали – исключительно коммунистов.

* * *

По мере того как раскручивался маховик Гражданской войны, становилось понятно, что этой братоубийственной бойне суждено будет стать самой кровопролитной за всю испанскую историю.

24 апреля 1937 года навсегда останется траурным рубцом в памяти каждого жителя Пиренеев. В тот день самолёты «Легиона Кондор» сровняли с землёй городок Герника (Страна Басков). Только погибшими оказалось 1645 человек – старики, женщины, дети. Счёт раненым шёл на тысячи.

Незадолго до этого пятидесятитысячная Северная армия генерала Мола, сломив сопротивление местного населения, овладела столицей басков – городом Бильбао. С независимостью данной территории было покончено. Тысячи жителей когда-то мирного региона нашли свою смерть на полях сражений.

«Легион Кондор» порой не оставлял от испанских городков Валенсии камня на камне. При бомбёжках Барселоны, например, сравнивались с землёй целые кварталы. Погибшие исчислялись сотнями, раненых никто не считал, не того было – спасали…

Через две недели после бомбардировки Герники в результате франкистского мятежа в Барселоне в пятидневных уличных боях погибло девятьсот человек. После этих событий прежнее республиканское правительство Кабальеро было распущено, а вновь избранное, которое возглавил Хуан Негрин, оказалось полностью прокоммунистическим.

13 мая 1937 года были расстреляны четыреста республиканцев – солдат и офицеров из состава Толедского фронта, обвинённых в измене.

С каждым днём росла обоюдная ненависть противоборствующих сторон, показателем которой во все времена являлось отношение к пленным. Надо сказать, республиканцы по жестокости ничуть не уступали противнику.

Так, в одном из боёв под Теруэлем была захвачена группа разведчиков-фалангистов, над которыми была учинена форменная расправа. Известно, что тяжело раненому добровольцу, бывшему юнкеру Александру Куценко (киевлянину по рождению), во время пыток отрезали половые органы, после чего голову разбили о камень[59].

15 марта 1938-го, в разгар так называемой Арагонской операции, в районе Альканьиса части 11-й пехотной дивизии (командир – подполковник Энрике Листер) разбили колонну франкистов. Жестокость, проявленную тогда республиканцами в отношении пленных офицеров, позже осудили даже в Мадриде. Подчинённые Листера выстроили пленников в так называемую «цепочку» (голова к голове) и устроили друг с другом некое состязание, победителем в котором стал тот, кто с одного выстрела пристрелил наибольшее количество узников – три. Одним словом, садистская оргия…

* * *

28 октября 1938 года в Барселоне состоялся прощальный парад интернациональных бригад. Добровольцы покидали Испанию. Это должно было стать для страны первым шагом к окончанию войны. Оповестив об этом весь мир, отныне республиканское правительство Негрина вынуждено было уповать лишь на собственные силы. «No pasaran!» – гневно кричали испанцы, из глаз которых лились слёзы.

Уже через месяц началась знаменитая Каталонская операция, во многом определившая будущее поражение республиканцев. 26 января 1939 года франкисты вошли в Барселону, временную столицу Хуана Негрина. Почти полмиллиона его сторонников были интернированы на границе с Францией.

2 марта Негрин назначил нового командующего республиканской армией генерала Касадо, которому предстояло не только руководить войсками, но и оборонять Мадрид. Но этот умник сделал всё наоборот, возглавив антиправительственный мятеж. В ночь на 6 марта по мадридскому радио было объявлено о низложении республиканского правительства и создании Хунты национальной обороны. Хунту возглавил… генерал Миаха, ещё вчера яростный республиканец. Ещё через три недели пал Мадрид, а 30 марта каудильо Франко заявил о своей победе. Начался массовый террор против побеждённых. Ничего, впрочем, нового…

Почти трёхлетняя война унесла жизни десятков тысяч человек. Помимо военных, было убито огромное количество мирных жителей, тысячи потеряли кров. Испания заплатила богу Марсу чудовищную жертву – 450 тысяч человек. По некоторым данным, в Гражданской войне погибло 320 тысяч республиканцев, 130 тысяч националистов. Ещё 600 тысяч навсегда стали эмигрантами.

В той Гражданской войне приняли участие 1811 советских граждан[60]. 59 нашим интернационалистам было присвоено звание Героя Советского Союза: тридцати пяти лётчикам, двадцати одному танкисту, двум морякам-подводникам и военному советнику (девятнадцать Героев получили звание посмертно)[61].

Безвозмездные потери Советского Союза в той войне составили 189 человек. Каждый шестой лётчик и каждый четвёртый танкист заплатили за борьбу республиканских союзников самым дорогим – собственной жизнью…

* * *

Гражданская война в Испании всколыхнула всё эмигрантское сообщество. Русскоязычные газеты (и не только русскоязычные) пестрили сообщениями о громких сражениях под Малагой, Сарагосой, Гвадалахарой и Мадридом. Теперь все разговоры велись исключительно об Испании, каудильо Франко и республиканских интернационалистах. Испанская война окончательно разъединила эмигрантов.

Большая часть русских эмигрантов рассматривала франкистов, воевавших с прокоммунистическими отрядами интернационалистов, как «испанских белых», призванных покончить с «большевистской заразой». Генерала Франко наши эмигранты тут же окрестили «испанским Корниловым», искренне желая тому скорой победы.

«За все 16 лет, – писал журнал «Часовой», – истекших со дня нашего поражения, ещё никогда, ни в одной точке земного шара не пришлось белому и красному снова сплестись в столь трагическом поединке. Может, на этот раз одолеет белое…»[62]

Вполне закономерно, что многие эмигранты из числа русских офицеров, увидав в испанском противостоянии продолжение Гражданской войны в России, по прошествии почти двух десятков лет отважились вновь взяться за оружие.

Во-первых, их ненависть ко всякого рода коммунистам и социалистам с годами только усугубилась (что им пришлось перенести на чужбине, знали только они!). А во-вторых, безработица и отсутствие «настоящего дела» гнали измотанных жизнью и эмиграцией людей на вербовочные пункты.

Выдержка из письма неизвестного русского эмигранта на имя председателя РОВС генерала Миллера от 24 января 1937 года:

«Мой отец погиб в 191 9– м, мне тогда не было и семнадцати. Летом 1920-го я взял винтовку и пошёл мстить большевикам. Воевал, правда, недолго, свалил тиф, выжил благодаря своей матери и сестре. В ноябре вместе с семьёй эвакуирован в Константинополь, оттуда с большим трудом перебрались в Париж. Сменил много специальностей: от уборщика мусора до учителя в русской гимназии…

…Я всё обдумал, моё место в рядах тех честных офицеров РОВС, кто уже не первый день с оружием в руках защищает свои убеждения в рядах армии генерала Франко; убеждения, которые сложились ещё двадцать лет назад…»[63]

Однако далеко не все разделяли такое убеждение. Большевистская пропаганда и уверения советских агентов, обещавших в случае участия белоэмигрантов в войне на стороне республиканцев полную амнистию и возвращение на родину, заставляли задуматься. Другое дело, что все эти обещания оказались не чем иным, как сыром в мышеловке: кто-то из волонтёров погиб в боях, а возвратившихся в Россию ждала тюрьма, допросы и пуля в затылок. Выживут из этой категории «возвращенцев» единицы…

И всё же они верили и надеялись…

* * *

Отовсюду – из Парижа, Берлина, Праги, Белграда – в Испанию потянулись скрытые от постороннего взгляда потоки русских эмигрантов. Генералы, штабс-капитаны, поручики и даже бывшие рядовые: каждому хотелось продолжить незаконченную для них в 1920-м кровавую драку.

Добровольцев активно набирали не только в Париже, где сосредоточился весь цвет бывшей Русской армии. В Германии, например, были сформированы два русских отряда, которыми командовали Г. Кочубей и бывший хорунжий Панасенко. Из Болгарии подтянулся отряд бывшего поручика Михаила Блинова. Несмотря на то что у Блинова было всего три десятка человек, в боях против республиканцев они успели заслужить репутацию бесстрашных бойцов.

Интересный факт: многие из русских добровольцев, оказавшись во франкистском лагере, отказались… от денежного довольствия. Они воевали за Идею!

Из письма русского добровольца-франкиста:

«…В белой испанской армии я почувствовал себя, как и мои товарищи, наконец исполняющим свой долг. Все мы здесь, в белом лагере, от генерала и до последнего солдата, испанцы и немногие иностранцы – выполняем свой долг – защиты веры, культуры и всей Европы от нового натиска красного зверя…»[64]

Были среди франкистов и генералы – например, один из руководителей РОВС генерал-майор Анатолий Фок. В ряды франкистов он записался… рядовым. Но и это ему далось нелегко. Глянув на 57-летнего эмигранта, испанский офицер, ведавший набором добровольцев, засомневался было, правда ненадолго. Когда русский генерал изрешетил из пистолета и винтовки все мишени, сомнения улетучились. Воевал в составе отряда испанских монархистов (так называемых карлистов), позже – в Русском отряде в составе терсио Донна Мария де Молина.

Генерал Николай Шинкаренко у себя на родине командовал Туземной дивизией. Когда в Испании началась Гражданская война, он проживал во Франции. В конце 1936 года Шинкаренко в звании лейтенанта вступил в Иностранный легион. Служил в 9-й бандере. В одном из боёв был серьёзно ранен в голову. После госпиталя продолжил службу в штабе генерала Варелы в Теруэле.

В апреле 1937 года из русских добровольцев была сформирована отдельная франкистская часть под командованием Николая Болтина, бывшего полковника лейб-гвардии Конно-гренадёрского полка. За боевые заслуги в Гражданской войне в Испании он будет награждён «Военным Крестом». После войны произведён в почётные полковники Национальной милиции. Почти все болтинцы во время боёв оказались выбиты…

* * *

В августе 1937 года у деревушки Конти де Эбро, под Сарагосой, две роты терсио Донна Мария де Молина попали в окружение. Франкисты упорно отражали атаки республиканцев в течение почти двух недель. Вырваться из окружения удалось единицам. Известно, что среди погибших оказались Анатолий Фок и Яков Полухин.

Бывший штабс-капитан Марковского артиллерийского дивизиона и «галлиполиец», Яков Тимофеевич Полухин одним из первых прибыл в Испанию. Отважно воевал против республиканских отрядов. В бою под Сарагосой, после того как его ранило в шею, товарищи перенесли командира в часовню, где, оказав тому первую помощь, перевязали. Но это Полухина не спасло. Потеряв при штурме часовни не один десяток человек, республиканцы решили уничтожить её точным огнём артиллерии.

Ту часовню оборонял взвод Анатолия Фока. Русский генерал дрался до последнего и умер как герой. Оказавшись под развалинами в окружении врагов, он продолжал отстреливаться. Когда в пистолете остался единственный патрон, Фок последнюю пулю пустил себе в висок…

Посмертно поручики национальной армии Анатолий Фок и Яков Полухин были награждены высшей боевой наградой Испании – коллективной Лауреадой…

Штабс-капитан Полухин в Испании вёл дневник. Эти записи дают полное представление о том, как русские воевали на испанской земле «по ту сторону» фронта.

Из дневника штабс-капитана Полухина:

«…1 сентября.

Прибыли в деревню Конти: десятка полтора обветшалых крестьянских домов, в центре церквушка, которую выстроили, видимо, ещё во времена царя Гороха. Моросит дождь… Ночевать решили во дворе (в доме очень спёртый воздух). Натянули два куска брезента, прижались друг к другу спинами. Санчес наковырял где-то щепок и развёл огонь. Испанцы без кофе не могут, вот и наш – придвинул к импровизированному очагу свой помятый котелок…

Но выпить кофе Санчесу спокойно не дали. Во двор вошёл капитан Свинцов. Поставил нашему „отделению“ задачу: окопаться на окраине деревни и внимательно следить за возможным подходом красных (так здесь все называют республиканцев и их сторонников)…

4 сентября.

…В роте 53 человека, 34 из них – русские, остальные – испанцы, португальцы и марокканцы (последних пять человек – разведка). Командир – штабс-капитан Владислав Свинцов, несомненно, обстрелянный „воробей“…

7 сентября.

Всё, мы в окружении, в деревне и в ближайших оврагах „заперто“ более двух сотен наших солдат. Нам отдан приказ сдать свои позиции разведке роты (пять марокканцев), а самим занять участок на другом конце деревни, в полуразрушенном – без крыши – каменном сарае.

13 сентября.

…Нашёл Иванова, вернее – его тело. Он бежал вслед за нами, красные выстрелили ему в спину, а потом добили ударом штыка. Иванова и Черемушкина мы с Санчесом похоронили в большой воронке, завалив сверху землёй и битым камнем. Нашли и Дитриха, он подорвал себя второй гранатой, не желая попадать в плен. Наше „отделение“ усилили, придали трёх испанцев.

15 сентября.

Вчера не дописал. Отбивали бесчисленные атаки. К концу дня от нашего „отделения“ осталось двое – я и Санчес. Один из испанцев погиб, двое решили переметнуться к противнику. Одному это удалось, второго застрелил Санчес.

Последнюю атаку отбить не смогли, отступили к центру деревни, опять нас разделяет с противником деревенская улица. Но сил на контратаку уже нет. От роты осталось не более восьмидесяти штыков. Давно не видел Свинцова. Командование взял на себя Анатолий Фок, его все зовут „генерал“.

16 сентября.

Сегодня погиб Санчес. Погиб, отбивая очередную атаку. Я не успел его даже завалить соломой, мы вновь вынуждены отступать. Наша позиция – часовня, сюда мы перенесли всех раненых и сами заняли оборону. Нас осталось тридцать четыре человека.

Часовня окружена со всех сторон, нет воды, очень мало патронов, почти нет гранат. Боюсь, придётся отбиваться штыками…

17 сентября.

Умирают раненые. Помощи уже не ждём. Забыл, когда последний раз ел. Фок обходит оставшихся в живых, стремясь поддержать каждого из бойцов.

Атака началась в три часа дня, в этот раз красные действуют осторожно, передвигаются перебежками, пулемётчики патронов не жалеют. Но противника вновь постигла неудача. Вновь они вынуждены отступить.

18 сентября.

Противник подтягивает танки, которые готовятся вести огонь прямой наводкой…»[65]

Это последняя запись в дневнике Полухина. Позже на последней странице кто-то по-французски допишет: «Погиб».

* * *

Если иностранные добровольцы в армии Франко служили, как правило, в батальонах Иностранного легиона, то у республиканцев, как уже говорилось, в составе интербригад. Как-то само собой получилось, что русских франкистов скоро стали называть «руссо бланко» – «белые русские», а их идейных противников – «лос рохос» – «красные». Поэтому можно с полным основанием говорить о продолжении русской Гражданской войны на испанской земле.

Но было одно существенное отличие той Гражданской войны и этой. На сей раз в непримиримой схватке участвовали не только бывшие белые и бывшие красные. Зачастую по разные стороны баррикад оказывались вчерашние друзья и соратники из своих же белоэмигрантских рядов.

Понять русских франкистов, продолжавших сражаться за Белую идею, просто. А вот что двигало теми, кто, пойдя на «сделку с дьяволом», переметнулся к вчерашним противникам, ответить сложнее. Хотя цена сделки была одна – возможность вернуться в Россию. Именно это и предлагали большевики через засланных ими агентов. И даже ничуть не веря красным, многие белоэмигранты принимали правила игры: несчастные, они хотели в это верить!

В отличие от русских фалангистов, преимущественно завербованных активистами РОВСа из бывших офицеров Белой армии, в республиканские интербригады шли, в основном, члены так называемого «Союза возвращения на Родину», представлявшего собой этакий конгломерат, созданный французской компартией при содействии советских спецслужб. На удочку «Союза» попадали как измученные эмиграцией бывшие офицеры, так и молодёжь, родившаяся уже за рубежом. Например, в одной из интербригад служил сын известного террориста Бориса Савинкова – Лев Савинков.

И не нужно забывать, что ещё с 1917 года на Западе проживало несколько тысяч наших солдат и офицеров, служивших в русском экспедиционном корпусе во Франции и отказавшихся в своё время возвращаться в охваченную революцией Россию. Кое-кто из них тоже записывался в интербригады. С какой целью, спросите? Да всё с той же – вернуться на родину.

Известно, что на стороне республиканцев воевало как минимум трое русских генералов.

Генерального штаба генерал-майор Павел Дьяконов при Керенском был помощником русского военного атташе в Великобритании. Будучи в эмиграции, в 1922 году он стал одним из руководителей Корпуса Императорской армии и флота (КИАФ); к тому времени генерал уже вовсю сотрудничал с ОГПУ.

После похищения в 1930 году советскими агентами генерала Кутепова Дьяконову пришлось не только отказаться от должности начальника французского округа КИАФ, но и на какое-то время скрыться. Он «вынырнул из ниоткуда» в марте 1937 года в Испании, где в качестве военного корреспондента разъезжал на машине советского посла. Его видели в районе Мадрида и в Арагоне. В том, что Дьяконов являлся платным советским агентом, не сомневался никто, знавший этого человека.

После Гражданской войны в Испании генерал Дьяконов вернулся в Париж, где беззаботно проживал на деньги Лубянки вплоть до оккупации Франции гитлеровцами. Нацисты его арестовали, но быстренько передали Москве. Лубянка встретила своего преданного агента вполне «гостеприимно» – подвалом, допросами и зуботычинами. Говорят, после одной из «задушевных бесед» в глубоком подвале уже немолодой генерал в камеру больше не вернулся…

Генерал-майор Андрей Есимонтовский в годы Первой мировой войны служил офицером Императорской гвардии; Гражданскую войну закончил командиром Гвардейской пехотной дивизии Русской армии Врангеля. Ярый монархист, в эмиграции он проживал в Греции, где был председателем монархического объединения. В Испании врангелевский генерал воевал в интербригадах, дослужившись до звания капитана.

* * *

В ряды республиканцев занесло ещё одного русского генерала – Николая Скоблина.

Генерал-майор Николай Владимирович Скоблин когда-то командовал знаменитыми корниловцами; в парижской эмиграции – один из активистов РОВСа. Как и Дьяконов, к началу тридцатых Скоблин уже тесно сотрудничал с советской разведкой, всеми доступными методами разлагая боевую структуру Русского общевоинского союза. Этого генерала считают главным «иудушкой», за «тридцать сребреников» продавшим большевикам генерала Миллера, погибшего в застенках Лубянки.

Именно Скоблин явился той лакмусовой бумажкой, по которой можно было судить о накале контрразведывательной борьбы на тайном театре военных действий. Впрочем, всё по порядку.

После создания в сентябре 1924 года «Российского общевоинского союза» (РОВС), председателем которого, как и следовало ожидать, был утверждён бывший Главнокомандующий Русской армией генерал Врангель, противостояние между белоэмигрантами и «Советами» заметно обострилось. В ответ на несколько громких терактов, устроенных на территории СССР (неудачные покушения на Бухарина, Крыленко и пр.), в результате тщательно спланированной спецоперации барон Врангель (проживавший на тот момент в Брюсселе) был заражён смертельной болезнью – туберкулёзом. Позже выяснилось, что виновником его смерти мог быть брат генеральского денщика Юдихина. Человек этот прибыл в Антверпен на советском пароходе и, судя по всему, являлся большевистским агентом. Вскоре после случившегося оба брата бесследно исчезли. Через полтора месяца тяжёлой болезни Пётр Николаевич Врангель скончался.

Барона Врангеля на посту председателя РОВСа сменил генерал Александр Петрович Кутепов (1882–1930). Но и его постигла незавидная участь. В воскресенье, 26 января 1930 года, Кутепов вышел из своей квартиры по рю Русселе в Париже и на углу с улицей Удино был схвачен то ли двумя, то ли тремя неизвестными. Они втолкнули Кутепова в автомобиль, усыпили хлороформом и под видом пьяного члена экипажа доставили на советский пароход «Спартак» в Марселе. В пути слабое сердце генерала не выдержало: он умер всего в 100 км от Новороссийска…

Однако имеют место и другие версии этого события. Например, советский разведчик Павел Судоплатов утверждал, что генерал был задержан на одной из улиц Парижа тремя сотрудниками иностранной резидентуры ОГПУ, одетыми в полицейскую форму, под предлогом проверки документов. Вынужденный сесть с ними в автомобиль, генерал оказал физическое сопротивление и скончался от сердечного приступа. Таким образом, если верить Судоплатову, никакой переправки в Советский Союз генерала Кутепова не было.

Зато точно известно другое: всей операцией руководили начальник 1-го отделения ИНО ОГПУ Яков Серебрянский и заместитель начальника контрразведывательного отдела ОГПУ Сергей Пузицкий. И ещё одна важная деталь: в день похищения Кутепов шёл на встречу с кем-то из своих; и этот свой, скорее всего, являлся одним из близких друзей.

Кто этот «свой», стало понятно после похищения преемника Кутепова – генерала Евгения Карловича Миллера (1867–1939), в 1937 году.

Если долго идти на запад – обязательно придёшь на восток, говорил мудрый Конфуций.

Генерал Николай Скоблин в Галлиполийском лагере являлся командиром Корниловского ударного полка. Когда РОВС возглавил Александр Кутепов, стал одним из его ближайших помощников. Осенью 1930 года был завербован бывшим однополчанином, ставшим агентом ОГПУ, неким Петром Ковальским, получив при этом кличку «Фермер». (Его супруга, певица Надежда Плевицкая, станет соответственно «Фермершей».)

Во второй половине тридцатых Скоблин уже чувствовал себя грешником на дьявольской сковородке. Те иудины двести долларов, предложенные вербовщиком как ежемесячный оклад за работу на НКВД[66], уже не согревали ни сердце, ни душу. Тем не менее эти деньги, как ему намекали, следовало отрабатывать.

А из России приходили чудовищные вести: огромная когорта «бывших» томилась в тюремных подвалах, счёт расстрелянных шёл на тысячи. В стране разгул «Большого террора». Смятение и среди наших резидентов-разведчиков за рубежом. Зная, что их ожидает на родине, кое-кто возвращаться отказывается. Таких безжалостно ликвидируют. Освобождающиеся места занимают другие – из числа когда-то непримиримых врагов.

С приходом к власти в Германии Гитлера председатель РОВС генерал Евгений Карлович Миллер всё больше склоняется к мысли о необходимости сотрудничества с нацистами. Это подтолкнуло руководство НКВД принять решение убрать Миллера, поставив на его место Скоблина, что существенно изменило бы расстановку сил. Была разработана секретная операция, главная роль в которой отводилась генералу-перебежчику.

22 сентября 1937 года Скоблин предлагает своему шефу встретиться с германскими представителями. Однако Миллер был тёртым калачом и, уходя на встречу, оставил записку: «Сегодня в 12 часов 30 минут у меня назначена встреча с генералом Скоблиным на углу улиц Жасмэ и Раффэ. Он должен взять меня на рандеву с двумя немецкими офицерами. Один из них – военный атташе сопредельного государства Штроман, полковник, другой – герр Вернер, сотрудник здешнего германского посольства. Оба хорошо говорят по-русски. Встреча организована по инициативе Скоблина. Возможно, это ловушка, поэтому я оставляю вам эту записку»[67].

Миллер не вернулся.

Один из асов советского Разведупра РККА, «невозвращенец» Вальтер Кривицкий (Самуил Гершевич Гинзберг), вспоминал: «Коллеги Миллера пришли в ту ночь в отель, где проживали Скоблин и его жена. Сначала Скоблин отрицал, что знает что-либо о местонахождении Миллера или о назначенном обеде, предъявляя алиби своей непричастности. Когда ему показали записку Миллера и пригрозили отправить в полицейский участок, Скоблин, воспользовавшись удобным моментом, выскользнул из комнаты и уехал в поджидавшем его автомобиле. Следов Миллера не было найдено. Скоблин тоже исчез»[68].

А роль Скоблина в этой трагедии стала очевидна, за ним началась охота.

Руководитель РОВС генерал Миллер повторит судьбу своего предшественника. Как и Кутепов, он будет похищен сотрудниками ИНО ГУГБ НКВД на одной из парижских улиц и усыплён хлороформом. Потом его отвезли на север Франции – в порт Гавр, – откуда на пароходе «Мария Ульянова» доставили в Ленинград, а оттуда – в Москву, на Лубянку. В течение двух лет белый генерал маялся в застенках НКВД (з/к № 110 содержался в тюрьме под именем Иванова Петра Васильевича); в 1939 году Миллера расстреляют.

Из злоумышленников по горячим следам арестовать удалось только Плевицкую. По обвинению в сотрудничестве с НКВД она оказалась в центральной тюрьме французского города Ренн, где в октябре 1940 года скончалась.

А Скоблин, бежав из Франции, появился в Испании, где вместе с засланными из Советского Союза агентами занимался созданием партизанских отрядов и налаживанием диверсионной работы (лично участвовал в диверсиях в Каталонии и Валенсии). Погиб генерал случайно, при бомбардировке Барселоны в 1938 году[69].

Впрочем, имеется и другая версия гибели Николая Скоблина. Некоторые считают, что «иудушку», заподозрив в двойной игре, ликвидировали сотрудники НКВД Орлов, Серебрянский и Эйтингон.

Вальтер Кривицкий: «…Генерал Скоблин – центральная фигура заговора ОГПУ против Тухачевского и других генералов Красной Армии. Скоблин играл тройную роль в этой трагедии макиавеллиевского масштаба и был главным действующим лицом, работавшим по всем трём направлениям. В качестве секретаря кружка Гучкова он был агентом гестапо. В качестве советника генерала Миллера он был лидером монархистского движения за рубежом. Эти две роли выполнялись им с ведома третьего, главного хозяина – ОГПУ…Удалось выяснить, что Скоблин был непосредственно связан с загадочным похищением в начале 1930 года генерала Кутепова – предшественника генерала Миллера на посту главы Федерации ветеранов царской армии»[70].

Таким образом, если верить советскому резиденту В. Кривицкому, Скоблин работал даже не на две, а на три разведки! Именно поэтому его и ликвидировали.

Зафрахтовав легкомоторный самолёт, направлявшийся в Испанию, Орлов со товарищи убили «двурушника» на борту, а труп сбросили в море. Над правдоподобностью этой версии заставляет задуматься принадлежавшее генералу золотое кольцо, которое после гибели Скоблина странным образом оказалось у резидента-перебежчика ИНО в Испании Александра Орлова.

Курировал операцию по ликвидации Скоблина лично начальник ИНО НКВД[71] Абрам Слуцкий, и отправленная в парижскую резидентуру НКВД его шифротелеграмма полностью это подтверждает: «Париж. Шведу и Яше. Лично. Ваш план принимается. Хозяин просит, чтобы всё прошло чисто, а у жены „Тринадцатого“ создалось впечатление, что с ним всё в порядке и он дома»…

«Человек, стоящий на цыпочках, не может долго стоять». Лао Цзе…

* * *

О советских разведчиках, работавших в годы Гражданской войны на Пиренеях, в последнее время сказано и много, и мало. (Можно было написать – о шпионах, но о них говорят, когда речь заходит о противнике.) Много же написано ровно настолько, насколько возможно было предать огласке рассекреченные материалы. И всё-таки – мало; потому что не может быть слишком много информации, когда речь заходит о разведке.

Тем не менее всегда считалось, что наши разведчики занимались в Испании в основном диверсиями (конечно, помимо сбора секретной информации). Так оно и было, тем более что бойцы невидимого фронта действовали как по линии Разведупра, так и НКВД. А если учесть, что у итальянцев были свои шпионы, а от Германии, помимо «птенцов Канариса», шныряли ищейки гестапо, можно представить, какой помойной ямой выглядели Пиренеи в тридцатые годы.

Советские газеты («Правда», «Известия») пестрели горячими сообщениями об очередном подвиге «партизан», пустивших под откос пару-тройку франкистских эшелонов, взорвавших какой-нибудь мост или вражескую казарму, спаливших военный склад. За всем этим просматривалась опытная рука профессиональных разведчиков. Хаджи-Умар Мамсуров, Наум Эйтингон, Илья Старинов («Рудольфо»), Василий Троян – все эти легендарные бойцы «невидимого фронта» прошли «испанскую школу». Хотя, по правде, не Испания стала для этих людей школой, а они сами создали целую «школу» из того опыта, который приобрели в этой стране.

Советская разведка (впрочем, как и германская) внедрилась во все слои испанского общества – от портового торговца рыбой до родственников высокопоставленных чиновников франкистского правительства. Известно, например, что агенты Наума Эйтингона вышли на племянника лидера испанских фалангистов Антонио Примо де Риверы. Эта связь оказалась бесценной, ибо благодаря полученной от этого человека информации на столе руководителей советской разведки всегда лежали самые свежие сведения о поставках в Испанию германских и итальянских войск и техники.

Однако это, как говорится, лишь лицевая сторона медали. Была и оборотная, ещё более засекреченная и, возможно, более значимая для советских руководителей. Дело в том, что, помимо открытого противостояния на полях сражений между националистами и республиканцами, в стане последних шла ожесточённая тайная борьба за власть. И, надо сказать, Советский Союз в разжигании этого скрытого от посторонних глаз противостояния играл не самую последнюю роль.

В отличие от СССР, в Испании не было партийного единоначалия; многопартийность прижилась на Пиренеях ещё задолго до Гражданской войны. К слову, большим авторитетом там пользовались анархисты и марксисты – в частности, левая марксистская партия ПОУМ («Рабочая партия марксистского единства»). Последнюю коммунисты и Коминтерн рассматривали как троцкистскую.

А теперь призадумаемся: 1937–1938 годы, в Советском Союзе свирепствует «Большой террор», за одно обвинение в троцкизме тут же ставят к стенке. А где-то в Испании, негодует Сталин, целая партия троцкистов безнаказанно не только существует, но ещё и строит козни коммунистам!

Сразу заметим, испанские троцкисты не просто «строили козни». Входившая в Народный фронт ПОУМ имела достаточно политического веса для того, чтобы не поддаться ни коммунистам, ни социалистам. Могла ли это терпеть сталинская верхушка, развязавшая в своей стране вакханалию смерти для всех и всякого? Сталину, возомнившему себя вершителем судеб миллионов людей не только в Стране Советов, но и как минимум в Европе, на испанскую междоусобицу, с её кровопролитием и огромными жертвами, было, собственно, наплевать, не окажись там троцкисты. А слово «Троцкий» действовало на Кобу как красное полотнище на разъярённого быка. Тогда-то и началась испанская коррида по-сталински.

«В течение 1938–1939 годов в Испании шла, в сущности, не одна, а две войны, обе не на жизнь, а не смерть, – вспоминал советский разведчик Павел Судоплатов. – В одной войне схлестнулись националистические силы, руководимые Франко… и силы испанских республиканцев… Вторая, совершенно отдельная война шла внутри республиканского лагеря. С одной стороны Сталин в Советском Союзе, а с другой – Троцкий, находившийся в изгнании»[72].

Возьму на себя смелость сказать больше: не исключено, что военная помощь республиканцам была всего лишь прикрытием основного действа – тайной войны с троцкизмом, развернувшейся на испанской земле. И всё указывало именно на это.

Начальником Генштаба РККА Егоровым было создано так называемое «Управление особых задач», регулярно засылавшее в Испанию своего рода «мобильные группы» для проведения террористических актов против активных членов ПОУМ. Таким образом, над лидерами ненавистной большевикам партии шла активная расправа.

Вальтер Кривицкий: «…Сталин приказал Ягоде, тогда еще шефу ОГПУ, создать в Испании отделение своего ведомства – советской тайной полиции. Мог ли всесильный Ягода знать, что через пять дней после этого важнейшего поручения он будет снят со своего поста, а через несколько месяцев помещён в одну из камер Лубянки, которыми он так долго заведовал?… Но пока, повинуясь Сталину, Ягода 14 сентября 1936 года созвал чрезвычайное совещание в своём московском штабе на Лубянке. Среди участников были Фриновский, командующий войсками ОГПУ, позже народный комиссар военно-морского флота (его карьера внезапно оборвалась в 1939 году, когда он „исчез“), А. Слуцкий, начальник Иностранного отдела ОГПУ, генерал Урицкий из Генштаба Красной Армии. От Слуцкого, которого я часто встречал в Париже и в других местах, я узнал, что один из ветеранов его службы был послан с задачей организации ОГПУ на территории законного правительства Испании. Им был некто Никольский, он же Швед, он же Лёва, он же Орлов.

Совещание на Лубянке приняло решение подчинить советской тайной полиции всю деятельность Коминтерна в Испании. Решено было, в частности, „координировать“ всю работу Испанской компартии с работой ОГПУ в этой стране. Другим решением совещания было подчинение деятельности всех добровольцев, прибывающих в Испанию из разных стран, тайному полицейскому контролю того же ОГПУ»[73].

* * *

И результаты не замедлили сказаться. Самым громким оказалось убийство одного из лидеров Рабочей партии марксистского единства и бывшего личного секретаря Льва Троцкого Андреу Нина.

Андреу Нин (1892–1937) начинал с журналистики. А где журналистика – там и политика. Он вступил в анархо-синдикалистский профсоюз, контролировавший каталонское рабочее движение, добившись присоединения этой организации к III Интернационалу.

В двадцатые годы Нин, работая в Интернационале, проживал в Москве, где круг его общения включал деловые встречи не только с профсоюзными деятелями, но и с Лениным, Троцким, Бухариным, Зиновьевым, Каменевым. В России он обзавёлся семьёй, женившись на молодой коммунистке Ольге Тареевой; в их семье росло две дочери.

Проблемы испанца начались после того, как он поддержал левую оппозицию во главе с Троцким. Вскоре Нина вместе с семьёй выдворили из Страны Советов.

Но тот не унывал. У себя на родине Нин создал движение Левых коммунистов (испанское подразделение Международной левой оппозиции, возглавляемой Троцким) и, хотя с Троцким их пути разошлись, открыто критиковал сталинизм. Позже сосредоточился на работе в ПОУМ, лидером которой стал после начала военного мятежа. Одновременно Андреу Нин занимал пост министра юстиции в правительстве Каталонии.

С началом массовых репрессий в Советском Союзе Нин яростно клеймил «сталинскую клику», выражая свою солидарность с большевистской «старой гвардией», в ту пору истекавшей кровью. Это не могло остаться безнаказанным.

На Лубянке была разработана тайная операция «Николай». Операция началась с того, что по приказу Генерального директора службы безопасности, коммуниста Антонио Ортеги, были задержаны руководители ПОУМ. Андреу Нина арестовали 16 июня в Барселоне, куда из Мадрида прибыла полиция Специальной бригады. Далее задержанный был отвезён в тюрьму в Алькала-де-Энарес. После нескольких допросов Нина перевезли в секретный особняк, где долго пытали (поговаривали, что с ещё живого с него содрали кожу!), а потом пристрелили выстрелом в затылок. Произошло это, судя по рассекреченным документам, в период между 21 и 24 июля 1937 года.

Возглавлял операцию «Николай» агент ИНО НКВД некто Александр Орлов. (Запомним это имя!) Именно по его приказу и был похищен и позже замучен Нин. В рассекреченном письме Орлова в Центр от 24 июля он называет имена убийц. Помимо него самого, при экзекуции присутствовали агенты НКВД: бразилец Хосе Эской (псевдоним Юзик), венгр Эрно Гере и трое испанцев.

Убийство Нина не являлось самоцелью советских агентов. Необходимо было скомпрометировать ПОУМ в глазах рядовых испанцев и мировой общественности. Именно Хосе Эской написал фальсифицированный текст о связи испанских марксистов с фалангистами. Коммунистические газеты насаждали обывателю мысль о том, что ПОУМ – более опасный враг, чем мятежники, рвавшиеся к Мадриду. Мало того, вскоре появились слухи, будто Нин уже на свободе – его якобы выкрали… агенты гестапо. Ищите его в Берлине или в Саламанке (там находилась резиденция франкистского правительства), кричали на каждом углу коммунисты.

Последние нагло врали: изуродованный труп Андреу Нина был брошен в канаву недалеко от Алькалы-де-Энареса…

В 1938 году дойдёт очередь и до Александра Орлова: его вызовут в Москву. Поняв, что это смертельная ловушка, тот спешно с женой и детьми бежит в Соединённые Штаты…

Ликвидация Нина явилась лишь «пробным шаром». Вслед за ним по аналогичному сценарию (похищение и бессудная казнь) были убиты десятки марксистских активистов. И это – лишь «верхушка айсберга». Сотни испанских революционеров и даже волонтёров из других стран были расстреляны без суда и следствия в тайных тюрьмах, разбросанных чекистами по всей Европе. (Правда, суд всё-таки был – так называемый «коммунистический дисциплинарный».)

Коммунистам удалось оседлать процесс формирования интербригад, насадив в соединениях свои «правила игры». Именно поэтому внутри этих соединений постепенно установились ужасающие условия, в которых ещё нужно было выжить. Так, базу интербригад в Альбасете полностью контролировало политуправление Коминтерна, возглавляемое комиссаром французского филиала Интернационала неким Андре Марти. Находясь в тесном сотрудничестве с агентами НКВД, этот самый Марти расправлялся с находившимися в интербригадах троцкистами сурово и безжалостно. Например, он единолично приказал расстрелять пятьсот интернационалистов – якобы «за шпионаж в пользу Франко». Одни называли Марти палачом, другие – сумасшедшим. Однако для убитых им людей было уже всё равно…

Тем же, к слову, занимался и небезызвестный Вальтер Ульбрихт, будущий глава ГДР.

Стараниями советских агентов в Испании была создана и собственная служба безопасности – так называемая СИМ («Служба военной информации»). У молодчиков этой «конторы» было своё «ноу-хау»: попавшие в их руки… бесследно исчезали. Старый макиавеллиевский лозунг «Нет человека – нет проблем!», похоже, стал для этих парней этаким руководством к действию. Ходили слухи, что похищение и убийство Нина произошло не без участия симовцев.

Теперь понятно, почему после убийства в Мексике Льва Троцкого следы убийц приведут в Испанию…

* * *

«Передаю вам личное распоряжение Хозяина:

Совместно с полпредом Розенбергом организуйте по согласованию с Кабальеро, главой испанского правительства, отправку золотого запаса Испании в Советский Союз. Используйте для этой цели советское судно. Операцию следует провести в абсолютной тайне. Если испанцы потребуют от вас расписки, откажитесь, повторяю, откажитесь подписывать какой-либо документ и объясните, что формальная расписка будет выдана Государственным банком в Москве. На вас возлагается персональная ответственность за успех этой операции. Розенберг, соответственно, уведомлен.

Иван Васильевич»[74].

Любая война – это прежде всего деньги. Они же, деньги, как известно, и являются нервом пусть даже маленькой войны. При отсутствии этих хрустящих и звенящих идолов ни один солдат не вылезет из окопа, не заведётся танк, не стрельнет пушка и даже не звякнет затвор. Война – дитя денежных мешков. А всё остальное – плакатное приложение к этому.

Самым секретным звеном в сверхсекретной операции «Х» стала переправка в Москву значительной части испанского золотого запаса.

В сентябре 1936 года, когда возникала реальная угроза захвата франкистами Мадрида, правительство Кабальеро пошло на беспрецедентные меры по переправке золотого запаса Национального банка Испании в Советский Союз. Именно об этом шёл разговор нового испанского посла в Москве Паскуа с кремлёвской верхушкой. Считается, что именно премьер-министр Испании Ларго Кабальеро и его министр финансов Хуан Негрин были ключевыми фигурами, принявшими тогда это непростое решение.

Однако было одно «но». К началу октября франкисты уже забуксовали под Мадридом, и о «молниеносном» захвате столицы не могло идти речи, так как бои приняли затяжной характер. Золотой запас оказался в Советском Союзе по другой причине: испанские драгоценности в московских сейфах были самой надёжной гарантией для бесперебойного оказания республиканцам военной помощи.

Правительство Кабальеро располагало на тот момент четвёртым по величине золотым запасом в мире (после США, Англии и Франции) на общую сумму более 780 миллионов долларов! Так вот, из этих денежек в СССР предполагалось отправить две трети – 518 миллионов. Правда, не в долларах и не фунтах (и, конечно, не в песо!), а в слитках, брусках и монетах.

Приведённая выше шифротелеграмма, где значилась подпись «Иван Васильевич» (так шифровали Сталина), была адресована уже знакомому нам резиденту ИНО НКВД в Испании Александру Орлову («Швед», «Лёва», он же – Фельдбин, Никольский, Берг, Николаев). Приказ исходил от наркома Ежова.

Опытный разведчик-нелегал, Орлов оказался в военной Испании из-за нелепой, на его взгляд, случайности. Закрутив роман с юной сотрудницей НКВД (некой Галиной Войтовой), он увлёкся. Как часто бывает в подобных случаях, любовница потребовала развода с женой, на что тот пойти не мог. Тогда Войтова… застрелилась прямо перед зданием Лубянки. Чтобы спасти Орлова от скандала и заслуженного наказания, его и командировали в Испанию.

Едва агент на новом месте распаковал дорожные вещи, как пришло указание Ежова об испанском золоте. Уже через несколько дней Орлов был в курсе всех тонкостей предстоящего дела. Не знал он только одного: почти одновременно с ним копию секретной шифротелеграммы читал… шеф абвера адмирал Канарис, а чуть позже и сам фюрер…

…Главной военно-морской базой республиканцев был порт Картахена. Здесь находилась морская крепость, имелся торпедный завод, были оборудованы доки и верфи. Всё это надёжно охранялось. Но, самое главное, у подножья горы вблизи Картахены ещё в незапамятные времена была выдолблена огромная пещера, которую испанцы долгое время использовали под пороховые склады. В этот раз она должна была надёжно укрыть бесценный груз…

В конце октября 1936 года по дорожному серпантину в окрестностях Картахены в пещеру было доставлено 7 800 ящиков по 65 кг каждый. Именно в этих ящиках и находилось золото. Всего около 510 тонн золота[75]. Охрану груза несли самые преданные сотрудники НКВД, специально отобранные для этого дела Орловым и наделённые «чрезвычайными полномочиями» открывать огонь при появлении любого подозрительного лица.

В связи с тем, что доступ в засекреченную местность оказался временно закрыт, среди местного населения появились всякого рода слухи. Во избежание излишнего интереса к пещере было сообщено, что там развёрнут лазарет для фронтовиков, страдающих инфекционными болезнями. После этого разговоры о пещере быстро поутихли.

Теперь предстояло перевезти ящики из пещеры в порт. Франкисты, извещённые германской разведкой о секретной операции, участили воздушные налёты не только на Картахену, но и на подъездные пути к базе. Поэтому внезапная атака вражеских самолётов могла испортить всё дело. Секретный груз решено было перевозить в ночное время, на автомобилях с потушенными фарами.

Двигаться ночью по скалистому серпантину мог далеко не каждый, и Орлов усаживает за руль наших танкистов из числа добровольцев, предварительно переодев их в испанскую военную форму. Каждый понимает: ошибка будет стоить жизни.

Перевозка прошла блестяще! За три ночи (с 22 по 25 октября) были вывезены все ящики, которые в порту уже ждали советские корабли. В целях безопасности золото распределили на четырёх судах – «Нева», «Кубань», «Ким» и «Волголес». В тех же целях корабли покидали порт с суточным интервалом. На борту каждого из кораблей находился представитель Национального банка Испании.

(Операция была настолько секретной, что даже военно-морской атташе СССР в Испании Николай Кузнецов, на плечи которого легла ответственность по погрузке золота на корабли, до конца был уверен, что в ящиках… никелевая руда.)

Через несколько дней «золотой караван», минуя Мраморное море и Босфор, благополучно добрался до Одессы. Оттуда специальным железнодорожным составом драгоценный груз был доставлен в Москву. В советской столице большую часть испанского золота разместили в хранилище Управления драгметаллов Наркомата финансов СССР, на Неглинной улице.

Когда в газете «Правда» было опубликовано сообщение о награждении старшего майора госбезопасности Никольского (Орлова) орденом Ленина, а майора госбезопасности Наумова (Эйтингона, его заместителя) орденом Красного Знамени, никто, кроме горстки посвящённых, не придал этому сообщению ни малейшего значения…

* * *

Как часто бывает в историях, в которых фигурируют большие деньги, испанские сокровища кое-кому не давали покоя. На сей раз золото стало настоящей головной болью для Сталина. Генсек негодовал: если верить агентурным сведениям, начали предавать самые преданные! Кто-то ворует, кто-то – откровенно шантажирует. Везде требуется внимательное око Хозяина, без этого – никак! Куда ни посмотри – везде «враги народа», вредители да изменники…

Весной 1939 года из французской резидентуры НКВД поступил сигнал: часть испанского золота разворована. Якобы разбазарили свои же агенты. Секретная шифровка тут же легла на стол Сталину. Генсек вызвал Берию – и закрутилось…

Однако на запрос из Москвы последовал довольно гневный ответ шефа испанской резидентуры Наума Эйтингона («Генерал Котов», «Том», «Пьер»):

«Я не бухгалтер и не клерк. Пора Центру решить вопрос о доверии Долорес Ибаррури, Хосе Диасу, мне и другим испанским товарищам, каждый день рискующим жизнью в антифашистской войне во имя общего дела. Все запросы следует переадресовать к доверенным лицам руководства ЦК французской и испанской компартий Жаку Дюкло, Долорес Ибаррури и другим. При этом надо понять, что вывоз золота и ценностей проходил в условиях боевых действий».

Вот так, правдиво, доходчиво и кратко. Чем не сводка с передовой?

Получив ответ, Берия вызвал помощника начальника ИНО НКВД Павла Судоплатова и приказал «разобраться на месте». Захватив пару опытных ревизоров, тот отправился в Гохран. Когда после двух недель тщательной проверки старший из ревизоров (некий Берензон, бывший главным чекистским бухгалтером со дня основания «конторы») доложил, что «всё тютелька в тютельку», отправились к Берии. Уже вечером нарком был у Сталина.

– Это золото – наше! – выдавил из себя бывший не в духе генсек. – И мы никому не позволим его разбазаривать…

Потом походил по кабинету, вновь раскурил трубку и лишь тогда спросил:

– А как решается вопрос с этим… с Орловым?

Берия весь поджался и нарочито бодро ответил:

– Работаем, товарищ Сталин. От нас не уйдёт, достанем…

– Найти, но пока не трогать, – приказал генсек. – Да, и с матери его глаз не спускайте.

Сталин затянулся, и в отсвете вспыхнувшей «Герцеговины Флор» на вытянувшегося перед ним собеседника стрельнули полные злобой глаза.

В последние дни от одного слова «Орлов» Иосиф Виссарионович, и без того не отличавшийся добрым нравом, буквально терял голову. В такие минуты вызов в кабинет генсека никому не сулил ничего хорошего…

* * *

Война разведок, начавшаяся на испанских фронтах, где шла ожесточённая Гражданская война, постепенно перемещалась в другие европейские страны.

После освобождения в мае 1935 года от обязанностей начальника ИНО ГУГБ НКВД СССР Артура Артузова, который сосредоточился на работе в Разведывательном управлении (Разведупре) РККА, началась постепенная ротация зарубежных агентов. 1937 год явился самым напряжённым в деятельности зарубежной разведки. С приходом в иностранный отдел ГУГБ НКВД Сергея Шпигельгласа (стал заместителем начальника ИНО Абрама Слуцкого) получили развитие так называемые «литерные операции», связанные с ликвидацией и похищением агентов-перебежчиков и нежелательных эмигрантов[76]. Так, в августе во Франции был убит беглый резидент ИНО НКВД в Константинополе Георгий Агабеков; тело его не было найдено. В сентябре в Швейцарии расстреляли беглого агента ИНО НКВД Игнатия Рейсса (Порецкого), выступившего с открытым письмом против Сталина. (О нём чуть позже.)

Что ждало белоэмигрантов, «заслуживших» право на возвращение, на их исторической родине? Да, в общем-то, ничего хорошего. Они возвращались не в самую лучшую для страны годину – в период кровавых репрессий. Тогда расправлялись и с более «заслуженными» – с теми, кто как раз и выиграл русскую Гражданскую войну. Что уж говорить обо всех тех деникинцах, врангелевцах, дроздовцах и марковцах? Сажали, пытали, расстреливали.

Из воспоминаний полковника Красной армии Семёна Кривошеина («коронель Мели»), встретившего в Мадриде русского белоэмигранта, воевавшего на стороне республиканцев:

«…Он говорил, что приехал в Испанию по зову сердца, чтобы сражаться за республику и этим хотя бы отчасти искупить свою вину перед Россией. Офицер этот потом действительно храбро воевал. В 1938 году я его встретил в Москве уже советским гражданином»[77].

Тот факт, что Кривошеин повстречал на московской улице «советского гражданина» из «бывших», ни о чём не говорит. В те годы и сам полковник не дал бы за свою голову и полушки. А уж за жизнь «одумавшегося» белоэмигранта – и подавно…

* * *

Но проблема состояла в том, что с некоторых пор стали расправляться с самыми преданными резидентами.

Александр Михайлович Орлов (Лев (Лейба) Лазаревич Фельдбин) (1895–1973) профессию человека «плаща и кинжала» освоил ещё в Гражданскую войну в России, когда служил в Особом отделе 12-й армии. Позже командовал отрядом особого назначения. В начале двадцатых Орлов – сотрудник Архангельской ЧК, где особо отличился в должности начальника следственно-розыскной части и особоуполномоченного по фильтрации белых офицеров на Севере.

С 1924 года – работа в Экономическом управлении ГПУ, под началом двоюродного брата, Зиновия Кацнельсона. После недолгой работы в Закавказском ОГПУ был переведён в Иностранный отдел ОГПУ. В качестве нелегального резидента (уже как Лев Никольский) руководил агентурной сетью во Франции, Австрии, Англии, Италии и Испании.

Из воспоминаний Павла Судоплатова:

«Настоящая фамилия Орлова-Никольского – Фельдбин, он же „Швед“ или „Лёва“ в материалах оперативной переписки. На Западе, впрочем, он стал известен как Александр Орлов. Я встречался с ним и на Западе, и в Центре, но мимолётно. Тем не менее считаю важным остановиться на этой фигуре подробнее, так как именно его разоблачения в 50-х и 60-х годах в значительной мере способствовали пониманию характера репрессий 37-го года в Советском Союзе. Кстати, вопреки его утверждению, Орлов никогда не был генералом НКВД. На самом деле он имел звание майора госбезопасности, специальное звание, приравненное в 1945 году к рангу полковника. В начале 30-х годов Орлов возглавлял отделение экономической разведки Иностранного отдела ОГПУ, был участником конспиративных контактов и связей с западными бизнесменами и сыграл важную роль в вывозе новинок зарубежной техники из Германии и Швеции в Союз.

Вдобавок Александр Орлов был ещё и талантливым журналистом. Он не был в Москве, когда шли аресты и расправы в 1934–1937 годах, но его книжная версия этих событий была принята публикой как истинная…

Александр Орлов отлично владел английским, немецким и французскими языками. Он весьма успешно играл на немецком рынке ценных бумаг. Им написан толковый учебник для высшей спецшколы НКВД по привлечению к агентурному сотрудничеству иностранцев. Раиса Соболь, ближайшая подруга моей жены, ставшая известной писательницей Ириной Гуро, в 20-х годах работала в Экономическом отделе ГПУ под его началом и необычайно высоко его ценила. Из числа своих осведомителей Орлову удалось создать группу неофициальной аудиторской проверки, которая выявила истинные доходы нэпманов. Этой негласной ревизионной службой Орлова руководил лично Слуцкий, в то время начальник Экономического отдела, который затем, став руководителем Иностранного отдела, перевёл Александра Орлова на службу в закордонную разведку. В 1934–1935 годах Орлов был нелегальным резидентом в Лондоне, ему удалось закрепить связи с известной теперь всему миру группой: Филби, Маклин, Бёрджесс, Кернкросс, Блант и другими.

В августе 1936 года Александр Орлов был послан в Испанию после трагического любовного романа с молодой сотрудницей НКВД Галиной Войтовой. Она застрелилась прямо перед зданием Лубянки, после того как Орлов покинул её, отказавшись развестись со своей женой. Слуцкий, его близкий друг, немедленно выдвинул его на должность резидента в Испании перед самым назначением Ежова наркомом внутренних дел в сентябре 1936 года. Орлову поручались ответственнейшие секретные задания, одним из которых была успешная доставка золота Испанской республики в Москву. За эту дерзкую операцию он был повышен в звании. Газета „Правда“ сообщала о том, что старший майор госбезопасности Никольский награждается орденом Ленина за выполнение важного правительственного задания»[78].

В нашем рассказе об операции по переправке испанского золота в Советский Союз мы уже говорили об этом человеке. Человек-легенда советской разведки, ставший, впрочем, для лубянского ведомства скорее «чёрной легендой», о которой в «конторе» вспоминать не любили. Орлов считался в разведке одним из лучших. И блестяще проведённая им «золотая операция» на Пиренеях – полное тому подтверждение.

В начале июля 1938 года Орлов получает из Центра шифровку, предписывавшую незамедлительно отправляться в Антверпен. В бухте этого города на якоре стоял советский корабль «Свирь», где резиденту предстояло встретиться с неким «Дугласом». Под псевдонимом последнего, знал Орлов, был не кто иной, как сам Сергей Шпигельглас, заместитель начальника ИНО ГУГБ НКВД тов. Слуцкого. Ещё ему было известно, что в феврале Слуцкого не стало и на несколько месяцев временно исполняющим обязанности начальника ИНО Управления был назначен как раз Шпигельглас.

И всё же Орлов многого не знал. Он и понятия не имел, что по приказу Ежова чекисты Затонский и Алёхин отравили Абрама Слуцкого прямо в кабинете нового начальника Главного управления госбезопасности НКВД Фриновского. (Ему была сделана смертельная инъекция цианистого калия.) Правда, похоронили заслуженного чекиста с почестями, на Новодевичьем кладбище столицы. Как сообщила газета «Правда», скончался Слуцкий от сердечной недостаточности.

В июле, когда Александр Орлов получит шифровку, в подвешенном состоянии окажется и Шпигельглас. Уже осенью 1938-го Шпигельгласа и нового начальника ИНО Залмана Пассова арестуют. Первого расстреляют в январе 1941-го, второго – ещё раньше, в феврале 1940-го. Обо всём этом Орлов не знал и знать никак не мог. Но чувствовал шестым чувством, всей своей кожей опытного разведчика-резидента. Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что и с ним церемониться не станут. Даже не посмотрят на его поистине неоценимые заслуги перед Страной Советов (ордена Ленина и Красного Знамени просто так не давали!). И не такие «сгорали» в горниле жаркой схватки с врагами Октября. Другое дело, что в последнее время творилось что-то совсем уж неладное.

«Кадровая дурь» началась со смещения Ягоды. В феврале 1937-го расстреляли «честь и совесть советской разведки» Артура Артузова, стоявшего у истоков Разведупра, в частности – Иностранного отдела ОГПУ. Благодаря именно Артузову большевики не оставили камня на камне от врангелевской, а потом и зарубежной белогвардейской агентур. Когда Артузова и его ближайших сподвижников «поставили к стенке», стало окончательно ясно: «неприкасаемых» нет.

Всякий хороший разведчик – прекрасный аналитик. Такая уж у него работа – собранную информацию тщательно анализировать, чтобы потом суметь сделать правильные выводы. Без анализа любому агенту грош цена. Орлов был разведчиком высочайшего полёта, следовательно, схватывал всё на лету: что, где, как, откуда и почему… Только такому и могли доверить тонны испанского золота.

Итак, Орлов выехал из Испании в Париж. А вот в Антверпен не торопился. Имея на руках из так называемых «оперативных» денег шестьдесят тысяч долларов и дипломатический паспорт, следовать в Антверпен мог разве что сумасшедший. Орлова можно было назвать вспыльчивым, мстительным, алчным наконец, но только не сумасшедшим. Поэтому, прихватив жену и больную дочь, во французской столице агент… растворился.

А вскоре в советское посольство в Париже пришло письмо на имя наркома внутренних дел Ежова. Писал Орлов. Называя себя патриотом, который никогда не будет сотрудничать с западными разведками, он объяснял свой отказ возвратиться на родину по причине тяжёлой болезни дочери. В своём письме Орлов давал понять, что если вдруг тронут оставшуюся в Москве его семидесятилетнюю мать-старуху или он сам и его близкие подвернутся преследованию, то многие из лубянских сокровенных тайн, в частности, связанных с испанским золотом, станут достоянием гласности.

«Александр Орлов также угрожал рассказать всю историю, связанную с вывозом испанского золота, его тайной доставкой в Москву со ссылкой на соответствующие документы, – вспоминал генерал Судоплатов. – Это разоблачение поставило бы в неловкое положение как советское правительство, так и многочисленных испанских беженцев, поскольку советская военная поддержка республиканцев в гражданской войне считалась официально бескорыстной. Плата, полученная нами в виде золота и драгоценностей, была окружена тайной. Александр Орлов просил Сталина не преследовать его пожилую мать, оставшуюся в Москве, и если его условия будут приняты, он не раскроет зарубежную агентуру и секреты НКВД, которые ему известны»[79].

Орлов был умён. В приложении к письму он изложил известные ему операции советской разведки за рубежом, напомнив, что судьба шестидесяти двух(!) лубянских агентов, действовавших на Западе, в его руках. Пусть его не трогают и он будет нем, уверял вчерашний резидент…

Когда об этом доложили Сталину, тот буквально взбесился, готовый на куски разорвать этого «гадкого карлика» (Ежова), проморгавшего в чекистских рядах опаснейшего перебежчика. На ноги была поднята вся зарубежная агентурная сеть, готовая по первому же сигналу «найти и обезвредить». Однако генсек медлил. А потом и вовсе приказал это щекотливое дело «спустить на тормозах»: слишком уж много шума могло возникнуть из-за одного предателя. Нежелательного шума…

* * *

А вот Иностранный отдел (ИНО) НКВД Иосиф Виссарионович скосил почти полностью. Шпигельглас, Пассов, Серебрянский – каждый из них пал жертвой невидимой войны с «ветряными мельницами».

Как уже говорилось, именно Яков Серебрянский в 1930 году блестяще провёл разработанную им секретную операцию по похищению из Парижа генерала Кутепова. Та же участь постигла и генерала Миллера.

Помимо верхушки РОВСа, агенты Якова Серебрянского планировали похищение сына Льва Троцкого – Льва Седова, – который летом 1938 года намеревался организовать в Париже съезд IV Интернационала. Однако похищение не состоялось: в феврале 1938 года 32-летний Лев Седов при загадочных обстоятельствах умер в частной клинике в Париже после операции по удалению аппендикса – банальной аппендэктомии…

В своё время Серебрянский руководил шестнадцатью нелегальными резидентурами по всему миру! Однако и это не помогло: осенью 1938-го опытного разведчика отозвали из Парижа в Москву, где по прилёте арестовали прямо у трапа самолёта вместе с женой.

В застенках Серебрянского пытали нещадно. «Тов. Абакумов! Допросить хорошенько!» – случайно сохранившаяся записка Берии Абакумову, где нарком требовал от подчинённого «выбить» из разведчика очередное признание. Ничего не добившись, приговорили к расстрелу с конфискацией имущества.

С началом войны перепуганные палачи решились на неслыханное – стали понемногу выпускать из тюрем самые ценные кадры, привлекая их к секретной работе против общего врага – нацистов. В июле 1941-го был освобождён и Яков Серебрянский. Один из немногих, кому несказанно повезёт…

А скрывшийся в Соединённых Штатах Орлов, ставший в США Игорем Бергом, молчал до самой смерти Генералиссимуса. Как, впрочем, и обещал. В 1953-м вышла его книга «Тайная история сталинских преступлений»[80], быстро ставшая мировым бестселлером. Позже вышла вторая книга – «Пособие по контрразведке и ведению партизанской войны».

Тогда же, в пятидесятые, Орловым заинтересовались американские спецслужбы – ФБР, Служба иммиграции, подкомитет Конгресса по внутренней безопасности. В каждой из них он неоднократно давал показания. Но, верный данному слову, не выдал ни одного советского агента. (А мог. Например, он хорошо знал Кима Филби и был в курсе шпионской деятельности знаменитой «Кембриджской пятёрки».)

Тем не менее на Лубянке всерьёз обеспокоились (некоторые глубоко законспирированные агенты ещё продолжали работать). На след Орлова-Берга вышел нью-йоркский резидент и известный в определённых кругах «охотник за шпионами» Михаил Феоктистов («Георг»). Он вычислил место проживания перебежчика и даже проник в его квартиру. За что, правда, едва не поплатился жизнью. Чета Орловых была ещё та: одно слово – разведчики! Жена экс-резидента, Мария Владиславовна Рожнецкая, выхватив пистолет, лишь по случайности не пристрелила непрошеного гостя. Однако спокойствие и хладнокровие последнего помогли избежать кровопролития.

Постепенно Феоктистов разговорил стариков. Мало того, «Георг» почти убедил супругов, что в СССР к ним относятся исключительно как к невозвращенцам, но не как к шпионам и предателям. А потому, сказал разведчик, они спокойно могут возвращаться в Советский Союз, к ним не будет применено никаких репрессий, Орлову вернут все награды и звания. Но на предложение вернуться те ответили категорическим отказом.

Позже состоялась ещё одна встреча Феоктистова с Орловым, на сей раз в Кливленде, штат Огайо. Однако обещанные московская квартира и генеральская пенсия не смогли поколебать бывшего разведчика. Нет, из Америки они уже никуда не поедут, тем более что здесь, в Кливленде, у них похоронена восемнадцатилетняя дочь Вероника, сделали окончательный выбор супруги. На прощание Орлов подарил Феоктистову свои книги. И не только. Он также передал некий список работников американских спецслужб, которыми, на его взгляд, следует заняться разведчикам:

– Они могут пойти на сотрудничество, – сказал он. – Эх, мне бы в своё время человек двадцать таких молодцов, как ты, и теперь весь мир был бы советским…

В 1973 году Александр Орлов скоропостижно скончался, унеся с собой в могилу много тайн советских спецслужб…

* * *

К 1936 году, когда началась гражданская война в Испании, агент советской разведки Сергей Эфрон уже прочно стоял на ногах. Он активно включается в новую работу, заключавшуюся в отборе и вербовке добровольцев из числа русских эмигрантов в интернациональные бригады. По своему обычаю, с собеседниками он приветлив и вежлив; будучи хорошим физиономистом, при виде изнурённого жизнью эмигранта почти официально заверяет его: Родина вас не забудет, у каждого есть право вернуться в Россию с чистой совестью. Срабатывало отлично. Эмигранты сначала поодиночке, а потом и в очередь пошли записываться в интернационалисты.

Глядя на такое дело, не выдержал и сам агитатор, настрочивший рапорт на длительную заграничную «командировку».

«…Сергей Яковлевич сказал мне, что воевать в окопах может всякий, мне же предстоит делать что-то „интересное“, – вспоминал Кирилл Хенкин. – Что это будет за „интересная“ работа, он не сказал. Моё дело – доехать до Валенсии, явиться в гостиницу „Метрополь“, спросить товарища Орлова. Остальное – не моя забота»[81].

И вновь всплыло имя Александра Орлова – нелегала-перебежчика и главного испанского резидента советской разведки. Так вот, Кирилл Хенкин служил в спецгруппе подрывников, непосредственно подчинявшихся Орлову, а командовал тем отрядом наш старый знакомый Константин Родзевич (команданте Луис Кордес Авера, или «товарищ Кордес»).

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять роль Эфрона во всём этом смертельном квартете, где он играл не самую последнюю скрипку. Судя по сохранившимся документам, Эфрон входил в группу, руководимую неким Кисловым, который, скорее всего, подчинялся непосредственно Орлову.

Причём Сергей Яковлевич вполне осознавал, какой работой ему приходилось заниматься. Ведь в Испанию все эти орловы и родзевичи ехали отнюдь не воевать с фалангистами Франко: их больше интересовали троцкисты, коих в рядах интернационалистов было предостаточно. И вот с ними-то, такими же русскими эмигрантами, и шла непримиримая война. Девиз «хороший троцкист – мёртвый троцкист!» – стал для советской резидентуры руководством к действию. И если взятого в плен франкиста могли запросто отпустить на все четыре стороны, то с троцкистом разговор был особый. Бедолагам порой приходилось проходить через адовы муки допросов и пыток, прежде чем их отпускали – вернее, пускали в расход.

Бывало, «ставили к стенке» и своих, заброшенных в Испанию тем же Эфроном со товарищи. Когда ничего не подозревавшим «добровольцам» ставилась задача кого-то подло убить, они в лучшем случае роптали; но были и такие, кто посылал кураторов куда подальше. Тогда стреляли в них. Война спишет всё, ухмылялись орловцы. Действительно, испанская война «списала» столько, что оставленных после неё «белых пятен» хватило бы на десяток гражданских войн иного толка.

Такой оказалась суровая правда эмиграции Сергея Эфрона, ставшим к концу тридцатых активным участником советской контрразведки – этаким важным винтиком в хитроумном и чётко отлаженном механизме советской резидентуры за рубежом. Будь рядом его боевые товарищи из Добровольческой армии, они как минимум не подали бы предателю руки. Скорее, просто бы по-тихому придушили…

* * *

Семейный нарыв, наливавшийся почти десятилетие, лопнул в марте 1937-го. В разгар сталинских репрессий, когда москвичи умирали от одного лишь звука подъехавшего к крыльцу зловещего «воронка», в Париже нашлась, возможно, единственная «песчинка в море», помчавшаяся в эту самую Москву «строить коммунизм». Её имя… Ариадна Эфрон, дочь поэтессы Марины Цветаевой и «чужого среди своих» Сергея Эфрона. Отъезд дочери стал результатом влияния отца, который (она всё знала и гордилась этим!) работал на советскую разведку. Аля не захотела «прозябать в сторонке»; её место, как она считала, только в СССР, где проживают «настоящие люди» – советские[82].

При расставании на парижском вокзале 27-летняя девушка сияла от счастья. И Алю можно было понять: ведь она совсем «не прозябала в Париже», успев кое-что сделать и для Советской России. Например, сумела создать молодёжную группу «Союза возвращения на Родину». (Можно только догадываться, сколько молодых ребят было оболванено этим самым «Союзом».)

По приезде в Москву она поселяется в крохотной коммуналке своей тётки (сестры Эфрона) и буквально засыпает родителей восторженными отзывами о Советском Союзе. «В моих руках мой сегодняшний день, в моих – моё завтра, и ещё много-много-много бесконечно радостных завтра», – пишет она, будучи словно в каком-то пьяном угаре. И, по-видимому, совсем не ведала, что этих «радостных завтра» в её жизни не так уж и много, а если быть точнее – совсем ничего.

Прочтя её очерк «На родине», вышедшем в первом номере журнала «Наша Родина», русские эмигранты онемели: они и не подозревали, что в Москве так же хорошо, как, к примеру, в Париже или Нью-Йорке. Роман Гуль, Сергей Мельгунов и прочие русскоговорящие журналисты постоянно пугали совсем другой Москвой – чудовищной и страшной на расправы. (В разгар репрессий подобные «заказухи» вошли в обиход. Нечто подобное, к слову, о Москве написал возвратившийся на родину Александр Куприн.)

Аля Эфрон первой добежала до мышеловки с сыром, устроенной русским эмигрантам большевиками. Бедняжка, она совсем не знала изнанку жизни, в которой сыр зачастую бывает простой бутафорией…

* * *

Итак, Эфрон и Цветаева оказались в самой гуще безжалостной войны двух контрразведок. То был смертельный симбиоз паутины и мясорубки. Причём Сергей стал одним из её активных участников.

Ситуация усугублялась тем, что в Москве началась тотальная «чистка» аппарата НКВД, в том числе – его Иностранного отдела. Разведчиков в спешном порядке отзывали домой. На родине их тут же арестовывали, бросали в тюремные подвалы, где с ними начинали работать опытные костоломы; всё заканчивалось расстрелом – в камере или в какой-нибудь Коммунарке. Война скорпионов.

Понимая всё это, некоторые, из наиболее отчаянных, возвращаться отказываются. Как, например, поступили ушлые разведчики Александр Орлов и Вальтер Кривицкий (первый возглавлял советскую резидентуру в Испании, второй – резидентуру в Западной Европе).

«Уже во время второй мировой войны в Москве я более подробно узнал об обстоятельствах бегства Орлова, – вспоминал Кирилл Хенкин. – Из Испании его вызвали во Францию для встречи с высоким начальством на борту парохода „Свирь“ в порту Гавр. Орлов понял, что его вызывают не для встречи с наркомом Ежовым, а для ареста. Орлов, который, приезжая в Москву, докладывал лично Сталину, пользовался редкой привилегией – он жил за границей с женой и дочерью. Они ждали его во Франции, в Перпиньяне. Он выехал на машине. После его отъезда обнаружили, что он по рассеянности взял с собой ключ от сейфа. В Париж, в советское посольство, была послана шифровка: как только приедет Орлов, пусть пришлёт ключ с нарочным обратно! Орлов в посольстве не объявился и бесследно пропал. Сейф вскрыли. Там не хватало тридцати тысяч долларов, – суммы по тем временам вполне солидной.

Зато там было письмо. В нём Орлов писал, что не хочет возвращаться в СССР и обрекать себя на смерть, а семью на мучения. Но в Москве оставалась его мать, и он ставил условие: пока её не тронут, он не выдаст ни одной из известных ему тайн советской разведки.

Когда мне рассказали эту историю, с момента бегства Орлова прошло лет пять. А мать его продолжала жить в Москве на старой своей квартире, и никто её не тревожил»[83].

* * *

Ну и, как было обещано, поговорим ещё об одном «невозвращенце».

Некто Игнатий Рейсс (он же – Натан Порецкий). Большинству читателей это имя ни о чём не говорит. Однако в тридцать седьмом оно звучало в Париже громче колоколов Нотр-Дама. Уроженец Австро-Венгрии, Рейсс был интернационалистом, ставшим одним из заметных агентов советского Разведупра. Его сослуживцами являлись Ян Берзин, Рихард Зорге, Василий Зарубин. Капитан госбезопасности и член ВКП(б), Рейсс был награждён орденом Красного Знамени. Имел собственных информаторов в гитлеровском Генштабе и Имперской канцелярии.

Рейсс не был невинной овечкой. Доподлинно известно об его участии в убийстве в августе 1925 года бывшего резидента военной разведки Владимира Нестеровича, который был отравлен в ресторане немецкого города Майнц. В Париже он проживал нелегально с женой и сыном, занимаясь, как мы понимаем, разведывательной деятельностью в пользу Кремля. Исправно делал свою работу до тех пор, пока не поступил приказ выезжать на родину. Произошло это в середине 1937 года.

Порецкий-Рейсс пошёл тем же путём, что и перебежчик Орлов, решив напоследок довольно громко «хлопнуть дверью». Как и Орлов, он отправляет в ЦК ВКП(б) довольно гневное письмо, в котором, бичуя «кремлёвскую верхушку», даёт понять, что отныне ему с Лубянкой не по пути. 17 июля 1937 года он публикует в местных газетах открытое письмо, обличавшее массовые репрессии. «Победа пролетарской революции освободит человечество от капитализма и Советский Союз от сталинизма, – негодует «невозвращенец». – …Я не могу больше продолжать. Я возвращаюсь к свободе. Назад к Ленину, его учению, его делу».

Однако письмо не ушло дальше Парижа, застряв у бдительных работников советского посольства. Жить Игнатию Рейссу оставалось полтора месяца…

Вокруг гибели этого человека копий сломано немало, но канва преступления примерно одинакова. Эфрон получает из Центра приказ организовать за «невозвращенцем» негласное наблюдение. Агент засылает за Рейссом «наружку» в лице своей проверенной сотрудницы Ренаты Штайнер.

К слову, именно она по поручению Эфрона следила за сыном Троцкого, Львом Седовым, когда на того готовилось покушение. В 1938 году сын Троцкого, как уже говорилось, «случайно» умрёт от приступа аппендицита.

Из заявления адвоката Льва Седова после его смерти:

«Установлено, что ГПУ поселило в середине 1936 года по соседству с домом Льва Седова, в доме № 28 по улице Лакретель (а он жил в № 26), бригаду своих агентов: Сергея Эфрона, Смиренского, Дюкоме, Штайнер… которые следили за ним, следуя за ним по пятам, пока некоторые из них не были арестованы в сентябре 1937… Эта бригада устроила Седову преступную западню в январе 1937 года в Мюлузе… Лев Седов избежал её лишь благодаря тому, что его переезд был отложен»[84].

Вальтер Кривицкий:«Я вновь встретил Райсса в Париже, куда поехал в июле для встречи с моими агентами. В 7 часов вечера в субботу 17 июля у меня было свидание с ним в кафе „Вебер“, длившееся несколько минут. Ему хотелось поговорить со мной подольше, и, очевидно, это было для него чрезвычайно важно. Мы договорились, что он позвонит мне в 11 на следующее утро, и мы договоримся о встрече. Я остановился в отеле „Наполеон“.

Два часа спустя я получил срочное извещение от моей парижской секретарши Мадлен, где мне предлагалось встретиться со Шпигельглассом, помощником начальника Отдела контрразведки ОГПУ, который был направлен Ежовым в Западную Европу с сугубо секретной миссией.

Я встретил Шпигельгласса на территории Всемирной выставки и сразу же заметил, что случилось нечто необычное. Он вытащил два письма, которые в тот день Райсс передал Лидии Грозовской, агенту ОГПУ при нашем торгпредстве в Париже, для отправки в Москву. Райсс был уверен, что его письма не будут вскрыты во Франции. Он не знал, что находится под подозрением и что у Шпигельгласса были неограниченные полномочия. Шпигельгласс вскрыл оба письма. Ежов дал ему полное право проводить чистку зарубежных служб и ни перед чем не останавливаться, даже перед возможным похищением или убийством подозреваемых агентов.

– Да, – заметил Шпигельгласс, указывая на письма в руке, – мы даже подозревали вас сначала в переходе на сторону врага, когда получили сообщение о том, что в Голландии появился крупный советский агент и установил контакт с троцкистами. Мы выяснили, что предатель – это Людвиг!..

Для Шпигельгласса послание Райсса означало лишь одно – государственную измену. С этого времени Райсс стал шпионом, опасным врагом, которого необходимо было „ликвидировать“…»[85]

Итак, назад пути нет. Рейссу с женой и 12-летним сыном Романом пришлось бежать в глухую швейцарскую деревню[86]. Тем временем он не терял надежды встретиться со Львом Седовым, сыном Троцкого. Порецкая писала: «Мы свободны, но это разрыв со всем, что дорого: с молодостью, с прошлым, с товарищами. За короткое время Людвиг очень постарел, волосы его побелели и душа его находится в подвалах Лубянки. Если ему и удаётся уснуть, он видит во сне казни или самоубийства».

4 сентября 1937 года бывший нелегал решил встретиться с некой Элизабет Шильдбах, его давней знакомой. А через два дня все газеты облетела весть о том, что ночью того же дня на дороге из Лозанны в Пулли был найден изрешечённый на сиденье автомобиля труп мужчины с чехословацким паспортом на имя Ганса Эберхарда. Как выяснилось, им оказался Игнатий Рейсс.

От этого самого автомобиля и потянется ниточка к Эфрону. Полиция выяснит, что авто было арендовано на Ренату Штайнер. Её первую и возьмут.

Вальтер Кривицкий[87]:«Личность Ренаты Штайнер, родившейся в Сент-Галле, Швейцария, в 1908 году, была опознана теми, кто сдавал ей внаём автомобиль американского производства, использованный убийцами Райсса. Мадмуазель Штайнер работала в ОГПУ с 1935 года, и в её задачу входило следить за Седовым, сыном Троцкого. Это было до её участия в ликвидации Райсса…

Швейцарские власти потребовали допросить Лидию Грозовскую, и, несмотря на огромное давление советских дипломатических представителей во Франции, французским властям пришлось подвергнуть её допросу 15 декабря. Следует вспомнить, что именно Грозовская получила письма Райсса 17 июля и передала их Шпигельглассу. Она была арестована 17 декабря. Швейцарское правительство потребовало её выдачи. Вновь начала действовать сталинская дипломатическая рука в Париже, чтобы прикрыть другую руку – убийц из ОГПУ. Французский суд временно освободил Грозовскую под залог в 50 тысяч франков, заставив её подписать обязательство о невыезде из Франции. Разумеется, и она бесследно исчезла, оставив сумму в 50 тысяч франков, полученную из советской казны»[88].

Потом арестуют неких Смиренского и Дюкоме, правда за недостаточностью улик их вскоре выпустят. И ни одного организатора убийства! Они будто растворились. Бесследно исчез и Эфрон.

Как вспоминала позже Мария Булгакова, за рулём такси, вывезшего из Парижа Эфрона, Цветаеву и их сына, сидел… Константин Родзевич, её муж. По словам Булгаковой, не доезжая Руана, Эфрон выскочил из машины и быстро скрылся, даже не простившись. «…Он воспользовался тем, что машина замедлила ход, чтобы из неё выскочить, и исчез где-то в кустах. Он не хотел, чтобы знали точно, даже Марина и мы, кто и в каком месте должен его встретить»[89], – рассказывала жена Родзевича.

Эфроны жили в парижском квартале Vanves. Но искать там Эфрона было бесполезно. Зато имелось одно местечко, сразу привлекшее внимание местной полиции – улочка Бюси, в знаменитом Сен-Жерменском предместье. Там, в доме под номером двенадцать, на втором этаже, у Эфрона была конспиративная квартира, где он как раз и встречался со своими агентами. Поздно спохватились! Эфрон, оставив жену с сыном в Париже, уже был по пути в Москву.

* * *

Как выяснится позже, «невозвращенца» Рейсса убил агент НКВД Борис Афанасьев (Атанасов), входивший в специально направленную из Москвы группу под руководством Сергея Шпигельгласа. Помогал Афанасьеву его шурин – уроженец Монако Владимир Правдин (по другим данным – Виктор; он же Роллан Аббиа, Франсуа Росси), любовник той самой Элизабет Шильдбах, с которой встречался Рейсс.

Афанасьев (позывной «Гамма») работал в Париже с марта 1936 года, являясь оператором другого агента – Марка Зборовского («Тюльпан»), выполнявшего во Франции деликатное задание Центра: он был внедрён в ближайшее окружение сына Троцкого Льва Седова. Работа группы оказалась чрезвычайно результативной. Достаточно сказать, что в результате её деятельности были изъяты так называемый «архив Троцкого» (старый и текущий архивы Льва Седова) и архив Международного секретариата по организации IV Интернационала. Но и это не всё. Так, через несколько дней после ликвидации Рейсса при участии Афанасьева в Париже был похищен руководитель РОВСа генерал Миллер. Операция НКВД, ставшая «классикой контрразведки»[90].

Серьёзная подготовка к операции была обусловлена тем, что на ликвидации опасного «невозвращенца» якобы настаивал сам Сталин, причём, если верить Орлову, «когда Сталину доложили об „измене“ Рейсса, он приказал Ежову уничтожить изменника, вместе с его женой и ребёнком. Это должно было стать наглядным предостережением всем потенциальным невозвращенцам»[91].

«Рейсс вёл довольно беспорядочный образ жизни, и агентурная сеть Шпигельглаза в Париже весьма скоро его засекла, – вспоминал генерал НКВД Павел Судоплатов. – Ликвидация была выполнена двумя агентами: болгарином (нашим нелегалом) Борисом Афанасьевым и его зятем Виктором Правдиным. Они обнаружили его в Швейцарии и подсели к нему за столик в маленьком ресторанчике в пригороде Лозанны. Рейсс с удовольствием выпивал с двумя болгарами, прикинувшимися бизнесменами. Афанасьев и Правдин, имитировав ссору с Рейссом, вытолкнули его из ресторана и, запихнув в машину, увезли. В трёх милях от этого места они расстреляли Рейсса, оставив труп лежать на обочине дороги»[92].

Расследование проходило долго и сложно. Помимо паспорта на имя Германа Эберхарда, в кармане убитого обнаружился билет на поезд до Реймса, пробитый револьверной пулей (на имя некоего Штеффа Бранда); в руке – клок седых женских волос. К слову, часы убитого остановились на отметке 9:40.

6 сентября в полицию обратилась женщина, которая прочла об убийстве в газете и поняла, что речь идёт именно о её муже. Вдова сообщила полковнику Роберу Жакьяру, возглавлявшему службу безопасности кантона Во, что её супруг, Игнатий Рейсс, убит чекистами за отказ от дальнейшего сотрудничества с советской разведкой.

* * *

Теперь о Сергее Эфроне. Как видим, непосредственно в расправе над Рейссом он участия не принимал, но активно занимался организационными вопросами и координировал слежку за предателем.

Вернувшись домой, Марина с сыном обнаружат записку: «Мариночка, Мурзил, обнимаю Вас тысячу раз. Мариночка – эти дни с Вами самое значительное, что было у нас с Вами. Вы мне столько дали, что и выразить невозможно. Подарок на рождение!!! Мурзил – помогай маме»[93].

Вскоре нагрянули с обыском и к Марине. Конечно, у неё ничего не нашли. Потом вызвали на допрос в парижскую префектуру. Там Цветаева, судя по протоколу допроса, говорила лишь то, что ей перед отъездом позволил рассказать муж. Из знакомых Сергея она назвала Кондратьева, Позднякова и Афанасова – агентов, которых уже не было во Франции. Правда, не зная до конца о роли Мишеля Штранге в грязных делишках мужа, она рассказывает и о нём. Даже пытается убедить следователей, что её муж честный и благородный человек (а что ещё она могла сказать?). По воспоминаниям писательницы З.А. Шаховской, Марина ответила следователю:«Его доверие могло быть обманутым, моё доверие к нему непоколебимо»[94].

Документально подтверждено, что первый допрос (22 октября) длился почти восемь часов!

Когда Цветаеву вызвали в полицию вновь (27 ноября), на вопрос: «Где теперь пребывает ваш муж?» – Марина ответила: «Уехал в Испанию». Удобная версия, не правда ли? Не вызывает сомнений тот факт, что версию ей подбросили мужнины коллеги из «Союза возвращения на Родину». Ведь если так, то получалось, преследовать Эфрона было, в общем-то, не за что: человек уехал добровольцем воевать в Испанию.

Вообще жену предполагаемого преступника в этот раз потревожили совсем по другой причине: Цветаева была специально вызвана для опознания почерка Сергея. Дело в том, что в распоряжении полиции имелись рукописные копии телеграмм, написанных по-французски и подписанных одним именем. Одна из них была послана из Парижа некоему Вадиму Кондратьеву, находившемуся в Мартиньи:«Приезжайте в Париж. Жорж». Городок Мартиньи – всего в каких-то шестидесяти километрах от того злополучного места, где был изрешечён пулями Рейсс. Получив телеграмму, Кондратьев спешно покинул Мартиньи.

Другая телеграмма (тоже за подписью «Жорж») была послана Эфроном несколькими месяцами ранее: адресовалась Ренате Штайнер. Копии этих телеграмм и были предъявлены Цветаевой.

Мужества Марине было не занимать: она не только не подтвердила почерк мужа, но и, не моргнув глазом, обеспечила Сергею алиби, заявив, что все те смутные дни они проводили вместе на атлантическом побережье. Впрочем, больше её особо и не тревожили.

Однако всё оказалось намного сложнее. Убийство Рейсса, возможно, прошло бы незамеченным, если б следствием не была обнаружена прямая связь между этим преступлением и похищением генерала Миллера. Вот что писала об Эфроне парижская газета «Возрождение»: «…между ним и Скоблиным существовала определённая связь и что Эфрон по поручению ГПУ принимал участие в „мерах по ликвидации нежелательных элементов“».

Знала ли обо всём этом Цветаева? Тогда уже знала. Эфрон перед своим бегством просто-напросто не мог не посвятить супругу во что-то. И она ведёт себя так, как и подобает любой жене: пытается защитить мужа. Но Марина не только защищает – она делает ещё один шаг: подает прошение… о возвращении в Советский Союз[95].

Что послужило причиной написания этого прошения? Исследователи-цветаеведы, съевшие на этом не один пуд соли, приводят десятки всяческих причин и доводов. Будем довольствоваться малым, но основным.

Во-первых, как жена большевистского агента-провокатора, да ещё замешанного в громком политическом убийстве, она подверглась настоящей травле со стороны земляков-эмигрантов. Цветаеву не брали печатать ни правые, ни левые, ни даже далёкие от политики люди. От поэтессы отвернулись даже те, кто в своё время считался чуть ли не другом семьи. Например, некто Сверчинский, работавший с Эфроном в «Евразии», а теперь обливавший бывшего приятеля ушатами грязи.

Во-вторых, Марина понимала, что находившиеся в России дочь и муж стали невольными заложниками режима. Поэтому, как считают некоторые, когда ей кое-кто посоветовал написать прошение, то незамедлительно отправилась в советское посольство. У Цветаевой, по сути, не было выбора. Спокойно жить в среде русской эмиграции она уже не могла: затравленная и без средств к существованию долго бы не продержалась. Как будет жить в сталинской России, не представляла. Если бы от этого не зависела жизнь близких, Марина, несмотря на трудности, наверняка бы никуда не поехала. А так – «из огня да в полымя»…

Мне Франции нету милее страны

И мне на прощание слёзы даны.

Как перлы они на ресницах висят.

Дано мне прощанье Марии Стюарт.

Из воспоминаний Нины Берберовой:

«М.И. Цветаеву я видела в последний раз на похоронах (или это была панихида?) кн. С.М. Волконского, 31 октября 1937 года. После службы в церкви на улице Франсуа-Жерар (Волконский был католик восточного обряда) я вышла на улицу. Цветаева стояла на тротуаре одна и смотрела на нас полными слёз глазами, постаревшая, почти седая, простоволосая, сложив руки у груди. Это было вскоре после убийства Игнатия Рейсса, в котором был замешан её муж, С.Я. Эфрон. Она стояла, как зачумлённая, никто к ней не подошёл. И я, как все, прошла мимо неё»[96].

Отныне путь в среду эмигрантов был заказан. Всё изменилось. Многие, как видим, просто-напросто проходили мимо. И даже не здоровались…

Заканчивая трагическую историю с убийством Рейсса, отметим, что седой локон, выдранный жертвой перед смертью, принадлежал Гертруде Шильдбах. Именно она пригласила предателя вечером 4 сентября в ресторан под Лозанной, а после ужина передала его в руки убийц. После того как того застрелили, тело довезли на автомобиле до Шамбланд, где и выбросили. Мало того, накануне Шильдбах должна была передать жене Рейсса коробку конфет, начинённых стрихнином; однако этого она не сделала, вырвав в последний момент коробку из рук Порецкой, чем нарушила приказ Центра. В сорок первом ей это припомнят, арестовав в Казахстане.

Ренату Штайнер, входившую в группу Эфрона, ликвидируют ещё раньше…

С визой для выезда в СССР Цветаевой в советском представительстве не торопились. Ожидание растянулось на целых два года. За это время Марина не написала ничего существенного. Лишь утомительный быт и переписка. Ещё она перебирает свой архив. Мур из школы ушёл (его тоже травили!), стал заниматься с частным учителем. Жили на «конвертики» – деньги от Сергея, которые регулярно поставлял его товарищ (читай – агент, некто Покровский) по «Союзу возвращения на Родину».

Осенью 1938 года Марина с сыном переселяются из Vanves в Париж, где, ожидая советскую визу, проживают в недорогом отеле «Innova». Там им пришлось пробыть почти год.

«Живём – висим в воздухе, – писала Марина. – Материально всё хорошо и даже очень, но: сознание определяет бытие! И сознание, что всё это на час – который может быть затянется – как целый год затягивался – но от этого не переставал и не перестанет быть часом – мешает чему бы то ни было по-настоящему радоваться, что бы то ни было по-настоящему ценить…»[97]

В представленных выше строках есть что-то мистическое. Фразу «висеть в воздухе» шепнул Цветаевой Париж…

* * *

В отеле Марина с Муром, как уже было сказано, прожили около года. В середине июня 1939 года они, наконец, покинули своё пристанище и, сев на поезд, идущий в сторону Гавра, отправились в далёкий путь. Добравшись до побережья, вполне уютно расположились на советском пароходе «Мария Ульянова». (Именно на нём двумя годами ранее был переправлен в СССР похищенный чекистами бедный генерал Миллер.) Вскоре судно возьмёт курс на Ленинград.

Накануне, вспоминал Мур, им случайно встретился Родзевич, поздравивший с известием об отъезде. Он был очень весел и даже купил Муру цветы[98].

Счастливые, отправляясь на родину, они надеялись, что хуже, чем было им здесь, уже нигде не будет. А дома, успокаивала себя Марина, и «стены греют». Она ошибалась в одном: той России, в которой она когда-то жила, уже не было! Как не было ни стен, ни крыши, ни даже фундамента. На руинах Империи появился Советский Союз, опутанный колючей проволокой…

Там, на пароходе, Марина сравнит себя с Наполеоном, плывущим на Святую Елену. Если бы! Затерянный остров в Атлантике оказался бы для них истинным благом. Однако эти двое направлялись совсем в другую сторону…

Никто не приставляет заплаты к ветхой одежде, отодрав от новой одежды; а иначе и новую раздерёт, и к старой не подойдёт заплата от новой.

И никто не вливает молодого вина в мехи ветхие; а иначе молодое вино прорвёт мехи, и само вытечет, и мехи пропадут…

Лк 5:36-37

Мирись с соперником твоим скорее, пока ты ещё на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу; истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта.

Мф 5:25–26

Глава V

Мы в землю уходим, как в двери вокзала.

И точка тоннеля, как дуло, черна…

Нет смерти. Нет точки. Есть путь пулевой —

Вторая проекция той же прямой…

А. Вознесенский

…Отказываюсь – быть.

В Бедламе нелюдей

Отказываюсь – жить…

Марина Цветаева

Париж, 2013 г.

…Для большинства парижан утро начинается с одного и того же – с призывных зрачков гимаровских фонарей[99], приглашающих смело шагнуть в распахнутый подвал хитроумной подземки. К слову, старейшей в мире. Быть в Париже и не побывать в лабиринтах местного метро, значит, обделить себя не меньше, чем, скажем, игнорировать прогулку по мосту Александра III.

В этот раз мой путь лежит на станцию метро «Пастер» («Pasteur»), в XV округе Парижа, в районе Монпарнаса. И для этого имеются свои причины. Во-первых, мой интерес связан с самим названием станции; а во-вторых… Впрочем, об этом я расскажу в своё время. По крайней мере, это «во-вторых» и является основной целью моей поездки в вагоне парижского метро.

Кстати, мой интерес к местной подземке не совсем случаен. Я фанатик родного, московского. В отличие от многих соотечественников, для кого прокатиться в заграничном метро за счастье; и это при том, что заставить их спуститься в московское может разве что непробиваемая автомобильная пробка. Якобы непрестижно. В самое красивое и чистое, отделанное гранитом, мрамором и мозаикой. Зато с радостью влетают в парижское. К слову, довольно примитивное, где зачастую под ногами… асфальт. О культуре поведения говорить не берусь: мои антиподы всё равно будут уверять, что в гуще африканских нелегалов им несоизмеримо комфортнее. Комфортнее так комфортнее, пусть ездят. Спорить не стану. Лучше по приезде домой в очередной раз пройдусь по нарядной «Новослободской» или новенькой «Достоевской», чтоб насладиться видом изумительного барельефа с изображением незабвенного Фёдора Михайловича.

Впрочем, и в парижской подземке нашего соотечественника может кое-что заинтересовать. Например, только там имеется станция «Сталинград» («Stalingrad») и «Реомюр-Севастополь» («Reaumur-Sebastopol»). А это для нас, сами понимаете, случай поистине исключительный, если не сказать больше – уникальный. Та, в чьём названии увековечен героический Севастополь, расположена под пересечением rue Reaumur и Boulevard de Sebastopol. Выходит, помнят французы, как полтора столетия назад залезли куда не следовало. Не одна Сюзанна и Козетта не дождалась тогда своего Жоржа и Мишеля – дорого им дались Корабельная бухта и Малахов курган. Думали, на прогулку приехали, оказалось – грудью на картечь. С тех пор с нами особо не связывались, окончательно поняв, что с русскими драться – себе дороже. А вот Севастополь не забыли. Впрочем, как Балаклаву и тот же неприступный Малахов курган. (Рекомендую: в центре Парижа, на Трокадеро, есть изумительное кафе «Le Malakoff».)

Название «Stalingrad» для французов связано с другим. Дважды познавшие немецкую оккупацию, парижане восприняли разгром в Сталинграде 6-й гитлеровской армии фельдмаршала Паулюса как национальный триумф. Ещё бы, их ненавистным врагам, наконец-то, дали по рылу, нокаутировав так, что ход всей войны повернулся вспять. Отсюда и парижская площадь «Stalingrad», и название станции метро под ней.

И вот, выбрав время, я поехал туда целенаправленно. Какой русский не захотел бы по возможности насладиться видом станции с гордым и родным названием? Не поверите, по пути туда даже сердце стучало чаще. По-видимому, от волнения. Но и это не всё. Уже когда подъезжал к пункту назначения, на предпоследней станции в вагон зашёл мужичок с аккордеоном на плече, и вскоре полились всякие мелодии на разный лад. Даже не вслушиваясь, молча продолжаю ехать дальше. И вдруг… Нет, не может быть, милый сердцу мотив, пронзивший буквально до мурашек по коже: «Катюша»! Улыбнувшись, поворачиваюсь к музыканту. Мельком замечаю, что не я один оказался тронут мелодией. Надо же, далеко от родины получить такой щедрый подарок… Сунул руку в карман, достал полгорсти мелочи и с улыбкой отсыпал мужичку:

– За «Катюшу»! Молодца, парень…

Тот, вежливо кивнув, поблагодарил:

– Merci beaucoup, monsier…

– Спасибо за «Катюшу»! – прогремел над ухом чей-то бас, и в барсетку баяниста змейкой полилась мелочь. – А ну-ка ещё разок!

– За Сталинград! – загудел вагон. – Давай-ка, повтори…

Зашипели тормоза, и огромная толпа людей хлынула на перрон с гордым названием «Stalingrad»…

* * *

И всё же я о другом, тем более что начал со станции «Pasteur» парижской подземки. Так вот, самое интересное на станции «Pasteur» не под землёй, а наверху. Там-то и ждала меня главная цель визита сюда. Название связано с Пастером не случайно. Именно здесь, неподалёку от выхода из метро, раскинулся знаменитый на весь мир Пастеровский институт. Основанный Луи Пастером, с годами французский институт микробиологии превратился в самый престижный научный центр. Даже после смерти его основателя за ним закрепилось название «Пастеровский институт».

Нам же он интересен тем, что в стенах этого заведения работали выдающие российские соотечественники. Правой рукой Пастера, бесспорно, был Илья Ильич Мечников. Сын гвардейского полковника, он рано потянулся к наукам, показав изумительную познавательность ума. В двадцать один год, когда большинство его сверстников лишь делало первые шаги в науку, Мечников из «магистров зоологии» выбился в доценты Петербургского университета. Потом профессорствовал в Одессе. Однако из университета по политическим мотивам пришлось уйти. Далее была работа над созданной им (совместно с Н. Гамалеей) бактериологической станцией для борьбы с инфекционными заболеваниями.

Но и этого Мечникову показалось мало. Вскоре молодой учёный уехал за границу. Его заметил великий Вирхов, пришедший от работ русского учёного в полный восторг. Через какое-то время научный мир познакомился со знаменитым мечниковским учением о фагоцитозе, на котором чуть позже будет построена вся наука об иммунитете. Однако и на этом Мечников не останавливается, углубившись в изучение проблемы старения организма, став основоположником сравнительной эмбриологии и сравнительной патологии. И это при том, что Илья Ильич ни на минуту не забывал о людях, живших вокруг него. К учёному тянулись всякого рода больные и страждущие; обращались со всеми напастями, будь то простуда, мозоль или… приступ аппендицита. «Добрый доктор» принимал всех без разбора. Бесплатно. А заодно рассказывал посетителям о чудодейственном свойстве кислого молока, которое, как уверял, помимо слабительного эффекта, обладает чисто оздоровительным. Всё дело, убеждал он удивлённых слушателей, в молочнокислых бактериях…

Личная жизнь Мечникова складывалась не совсем гладко. После смерти от туберкулёза первой жены, Людмилы Фёдоровны, отчаявшийся муж принял смертельную дозу морфия, но по счастливой случайности выжил. Второй женой Мечникова оказалась 17-летняя студентка Ольга Белокопытова. Когда Ольга заразилась брюшным тифом, Илья Ильич повторил попытку суицида, введя себе бактерии возвратного тифа. Повезло и в этот раз: тяжело переболев, оба супруга выздоровели…

В 1908 году вместе с Паулем Эрлихом Мечников (к тому времени уже член Французской академии наук) удостаивается Нобелевской премии по физиологии и медицине «за труды по иммунитету».

Смерть от сердечного приступа застала учёного за год до трагических событий на родине – в июле 1916 года[100].

Здание Пастеровского института на улице доктора Ру (rue du Docteur Roux), дом 25, сегодня выглядит таким же, каким было при жизни именитых учёных. Перед помпезным фасадом Института – памятник его основателю, Луи Пастеру. Побродив поблизости, нетрудно найти и бюст Ильи Мечникова с микроскопом, выполненный в своеобразном арт-стиле.

Мой новый знакомый, работающий здесь доктор Гийом, показывает квартиру Пастера на первом этаже, ставшей за эти годы своего рода местной достопримечательностью. Напротив – институтская библиотека. Вся ценность последней (по крайней мере, для нас, русских) в том, что здесь, если попросить, вам покажут прах Ильи Мечникова. Прямо над нами, на втором этаже, был кабинет учёного. Когда-то там, намекаю Гийому, на стене в кабинете висела посмертная маска Мечникова. Нельзя ли взглянуть? На втором – рабочие кабинеты, отвечает мой визави, а потому ход туда заказан. Услыхав про маску, лишь пожал плечами. Зато подтвердил, что гробница самого Пастера находится в здании Института.

Наивно было бы полагать, что в этих стенах из наших работал один лишь Мечников. По сути, каждый известный российский микробиолог прошёл местную школу: Александр Безредка (занимался проблемами местного иммунитета и анафилаксии); Владимир Хавкин (создал противохолерную и противочумную вакцины, причём первую – испытал на себе); Сергей Метальников[101] (изучал влияние нервной системы на иммунитет); и десятки других имён…

Ну а теперь мой путь лежит обратно – по улице доктора Ру в сторону монпарнасской станции метро «Pasteur». Оставив справа красивый католический костёл, выхожу на перекрёсток улицы с бульваром Пастера. Здесь, на самом углу, по адресу 32 Boulevard Pasteur, органично вписалось пятиэтажное (не считая пристроя на последнем этаже) здание, в котором, судя по отделке и окнам, можно угадать гостиницу средней руки. Вот она-то и есть цель моих сегодняшних изысканий.

Неброская вывеска извещает, что передо мной… гостиница «Innova». Та самая. Если вам это название ни о чём не говорит, напомню: именно в ней перед отъездом в Советский Союз проживала Марина Ивановна Цветаева с сыном Георгием.

Захожу. Прямо перед входом – крутая лестница, упирающаяся в светлый мраморный порожек. По местному обычаю, покрыта недорогой дорожкой. Этот французский секрет мною давно разгадан: в старых парижских зданиях во время ремонтов не рушат всё подряд, кое-что стараются сохранить – например, чугунные винтовые лестницы, хорошо вписывающиеся в любой интерьер. Таким образом, перед моим взором, вне всякого сомнения, лестница, помнящая поступь Цветаевой! Неплохое начало.

– Bonjour, monsieur, – здороваюсь с консьержем, приветливо улыбающимся из-за стойки.

– Bonjour, monsieur, bonjour…

Разговорились. Его зовут Мохаммед, родом из Марокко. Смуглый, с белозубой улыбкой, при виде меня он излучает такую радость, будто встретил если не родного брата, то как минимум своего африканского родственника. Пришлось успокоить: останавливаться в вашем отеле, говорю ему, в мои планы не входит, ибо явился сюда исключительно с познавательной целью.

– С познавательной? – удивился консьерж, заметно «потускнев». – Это как?…

– Дело в том, что я из России, – объясняю ему. – Когда-то здесь останавливалась известная поэтесса Марина Цветаева…

– Знаю, знаю… Слышал, – удивил меня Мохаммед. – И о России тоже наслышан. Там живут сильные и гордые люди…

Ну, об этом-то ты мне мог и не рассказывать, подумал я, сам знаю; а какие мы при взгляде извне – вам как раз и судить…

– Так вот, я слышал об… о Tsvetaeva.

Я улыбнулся. В устах этого малого слово «Цветаева» прозвучало некой волшебно-арабской вязью. А для нашего общения – своего рода паролем, как «сим-сим откройся». И это тоже обнадёживало.

– Можете о ней что-нибудь рассказать? – осторожно перехожу к главному.

– Разве… кое-что, – загадочно мурлычет он.

– Вообще, русские сюда частенько заходят?

– Не так чтобы, но заходят…

(Вот негодник! Всё норовит по-восточному – туда-сюда, вокруг да около…)

А потом этот «негодник» неожиданно сразил меня фразой, после которой между нами растаяли последние льдинки недоверия:

– Русские, конечно, заходят. Правда, нечасто. По крайней мере, Жерар Депардье ещё не заходил…

Мы дружно расхохотались, прекрасно поняв друг друга. К моему удивлению, Мохаммед оказался довольно начитанным. Да, он слышал о русской поэтессе Цветаевой. И даже (о счастье!) знает, где она здесь проживала: третий этаж, комната тридцать семь. А вот проводить туда не сможет: номер занят жильцами – гостиница ведь, не музей! Куда окна выходят? Во двор. Здесь так принято. Кто останавливается надолго – тем окна во двор; не на бульвар же, где день и ночь грохот от машин. Рассказать что-нибудь о Цветаевой? Нет, качает головой парень, вряд ли; он здесь работает без году неделя. Приехали бы лет на двадцать раньше, возможно, застали старожилов, которые могли кое-что рассказать… Слышал, её тут многие вспоминали, потому как в этих стенах долго жила. Была приветлива и здоровалась всегда первой. Вот, пожалуй, и всё. Да, потом куда-то пропала. Ходили слухи, уехала обратно в Россию…

Что ж, и на том спасибо. Вроде, и не сказал ничего этот добродушный портье, но от факта того, что нашу Марину здесь помнят, на душе сделалось светлее.

– Ну а ты-то сам домой не собираешься? – спросил, прощаясь, я у Мохаммеда.

– Что вы, мсье! Я же здесь всё равно что дома! Разве иногда в отпуск съездить…

Выйдя из отеля, поворачиваю направо, всё на ту же улицу доктора Ру, где, пройдя полсотни метров, рассматриваю с тыльной стороны только что покинутый мною отель. С тыла гостиница выглядит проще: безликие стены с тёмными рядами окон. Из одного из них когда-то смотрели грустные цветаевские глаза…

Что могла Марина Цветаева видеть из своего окна? Дворы, эту узкую улицу. Пожалуй, самым светлым пятном в этом мрачном пейзаже был католический костёл по ту сторону улицы. Для француза вся эта скукотища – обыденность. Но только не для нас. Наверняка Маринина душа просила «православную маковку» далёкой церквушки, резвую лошадку с «ванькой» на облучке, весёлую бабу с коромыслом… Хотела ли она в Россию? Сказать не берусь. Скорее, мечтала о какой-то определённости; чтобы не пришлось бедствовать; а ещё – была возможность продолжать издавать свои стихи и встречаться с восторженными читателями… «Живём – висим в воздухе»…

Впрочем, после отъезда в Советский Союз дочери и мужа, после нещадных нападок в прессе на всю их семью путей к отступлению не осталось. Вернее, он был – обратно домой. А уж там… Уж там – как получится.

Мимо меня пробежали двое подростков. Один – в коротких шортах, длинношеий, с востроносым лицом. Кого-то он мне страшно напомнил. Ну да, Мур! Ведь и он так же бегал по этим переулкам, улицам, бульвару… Заходил в магазинчики-кафе, где, прикупив свежие круассаны, радостно бежал в отель, к матери. Марина не отказывала любимцу в его маленьких сладких радостях: не будь их, что она, кроме ласкового поцелуя, могла предложить ему взамен?

Как же этих круассанов будет не хватать мальчугану в той, будущей, жизни! Оставшись один, Мур свои мысли и отчаяние станет доверять единственному товарищу – молчаливому дневнику. Сколько строк будет в нём посвящено этим «радостям» – булочкам, лепёшкам и бубликам! По сути, период эвакуации Мура в годы войны – самая настоящая сага о еде, написанная изголодавшимся подростком.

Спускаюсь к станции «Pasteur». Это место особенное. По крайней мере, таковым оно было для самой Цветаевой. Ведь именно здесь, внизу, на рельсах этой станции метро, погиб Коля Гронский. Её Коля – мальчик, в которого так была влюблена Марина Ивановна. Последний в жизни этой женщины мужчина, которого она искренне и почти нежно любила…

Напоследок оглядываюсь на перекрёсток улицы доктора Ру и бульвара Пастера, где на углу притулилась гостиница «Innova» – отель, как его здесь называют. Этот отель последний пятачок заграничной жизни поэтессы Марины Цветаевой. После будет другое – то ли жизнь, то ли… Скорее, просто выживание, помноженное на страх, унижения и раскаяние. «Innova» – бесстрастный свидетель минувшего. Глядя на окружающий мир тёмными глазницами окон, равнодушный отель молча созерцает. Людей и лица, числа и даты – всё то, из чего в тонком мареве Истории создаются события…

* * *

Тёплым днём 18 июля 1939 года Марина Цветаева и её 14-летний сын Георгий, сойдя с трапа парохода, ступили на ленинградскую набережную. Их никто не провожал там, и никто не встречал здесь. (О негласной слежке они просто не догадывались.)

На следующий день мать и сын уже в Москве. В столице прибывших встретила радостная Аля, сильно удивившаяся отсутствию у прибывших вещей. (Багаж был задержан на таможне, его получат позже.)

Первый день в Москве принёс и первый удар: как оказалось, арестована сестра Ася (Анастасия), причём вместе со своим сыном. Обстоятельств ареста никто толком не знал. Дочь, как показалось Марине, витала в облаках, встретив «первую любовь» в лице некоего Самуила Гуревича – журналиста по образованию и «стукача» по совместительству. Тем не менее Эфроны ему доверяли.

Из дневника Мура:

«9 марта 1940 года. Сегодня я остановился на вопросе: какие у меня есть друзья? Роль „старшего друга“, советчика исполняет Муля (Самуил Гуревич). Этот человек, друг интимный Али, моей сестры, исключительный человек. Он нам с матерью очень много помогает, и без него я не знаю, что бы мы делали в наши сумрачные моменты. Муля работает с утра… до утра, страшно мало спит, бегает по издательствам и редакциям, всех знает, обо всём имеет определённое мнение; он исключительно активный человек – „советский делец“. Он трезв, имеет много здравого смысла, солидно умен и очень честен; знает английский язык, был в Америке, служил в Военно-морском флоте. Муля исключительно работоспособен; нрав у него весёлый, но, когда речь идёт о деле, он становится серьёзным и сосредоточенным. Он очень ловок и производит впечатление человека абсолютно всезнающего и почти всемогущего… Он журналист, ему 35 лет, он смугл и имеет добрые, очень честные чёрные глаза. В общем он, как говорится, „вне конкурса“ и является как бы нашим с матерью „попечителем“…»[102]

Вообще, подростки тех лет были особенными. Максималисты по натуре, они, казалось, понимали больше, чем их родители. По крайней мере, отличались широтой мыслей.

Как-то сын Анатолия Мариенгофа поинтересовался у отца, знает ли он, что было написано на вывеске шекспировского театра «Глобус»? Когда тот отрицательно покачал головой, сказал:

– Там было написано: «Весь мир лицедействует». Такую же вывеску следовало бы водрузить над вашим сталинским Союзом писателей…

В марте 1940 года девятиклассник Кирилл Мариенгоф покончит с собой…[103]

Жить семье предстояло на даче НКВД рядом с подмосковным Болшево. Совсем недавно здесь проживал легендарный разведчик Зальман Пассов, начальник 7-го (Иностранного) отдела 1-го управления НКВД, которого осенью 1938-го арестовали.

Дом был на две семьи; во второй половине проживал один из завербованных Эфроном во Франции «товарищ» – некто Клепинин[104], с семьёй. Интересно, что официально на даче они числились как Андреев (Эфрон) и Львов (Клепинин).

Сергей Яковлевич чувствовал себя неважно: был подавлен, всё время болел. Аля работала в одном из московских журналов, выходивших на французском языке («Revue de Moscou»). Цветаевой, по-видимому, следовало довольствоваться ролью «быть при них». Ну а Муру предстояло продолжить учёбу.

Скупые строчки дневника: «…Неуют…Постепенное щемление сердца. Погреб 100 раз в день… Ручьи пота и слёз в посудный таз… Ощущаю собственную бедность, которая кормится объедками (любовей и дружб всех остальных). Судомойка – на целый день… Обертон – унтертон всего – жуть…»

Одиночество усугубляется тем, что все те новые люди, которых Марина Ивановна видела в новой России, не вызывали никаких симпатий. Лишь чувство какого-то внутреннего сопротивления и отторжения. Позже именно об этом напишет её собрат по перу Корней Чуковский:

«Недавно, больной, я присел на ступеньки у какого-то крыльца и с сокрушением смотрел на тех новых страшных людей, которые проходили мимо. Новые люди: крепкозубые, крепкощёкие, с грудастыми крепкими самками. (Хилые все умерли.) И в походке, и в жестах у них ощущалось одно: война кончилась, революция кончилась, давайте наслаждаться и делать детёнышей. Я смотрел на них с каким-то восторгом испуга. Именно для этих людей – чтобы они могли так весело шагать по тротуарам, декабристы болтались на виселице, Нечаев заживо гнил на цепи, для них мы воевали с Германией, убили царя, совершили кровавейшую в мире революцию… Ни одного человечьего, задумчивого, тонкого лица, всё топорно и бревенчато до крайности. Какие потные, какие сокрушительные! Я должен их любить, я люблю их, но, Боже, помоги моему нелюбию!»

«Топорность и бревенчатость» крайне раздражали. Хотелось, по крайней мере, спокойствия и душевного умиротворения. Но именно нервы требовали помощи. Зверь, привыкший к свободе, не может спокойно пастись на лугу зоопарка: воля делает его непокорным.

Из воспоминаний Н. Лурье:«Нехорошо мне, – неожиданно заговорила Цветаева… – Вот я вернулась. Душная, отравленная атмосфера эмиграции давно мне опостылела… Но смотрите, что получилось. Я здесь оказалась ещё более чужой… Меня все сторонятся. Я ничего не понимаю в том, что тут происходит, и меня никто не понимает. Когда я была там, у меня хоть в мечтах была родина. Когда я приехала, у меня и мечту отняли… Уж разумнее было бы в таком случае не давать таким, как я, разрешения на въезд…»

А скандалы в семье возникают из-за каждой мелочи, по поводу и без.

Кирилл Хенкин вспоминал:

«…Я лучше понял настроение Мура, подружившись несколько лет спустя с одним его сверстником и соседом Эфронов по даче в Болшево. Там, после бегства из Франции, поселили рядом две русские эмигрантские семьи, участвовавшие в убийстве Игнация Порецкого…

– Удивительно, – сказал мне мой друг, – что их всех не пересажали раньше. Они только и делали, что с утра до ночи грызлись между собой.

Мур не мог простить, что ради этой грязной возни погубили его жизнь. Хотя шпионаж был, возможно, следствием, вторичным явлением. Средством вернуть Марину в Россию»[105].

Тем временем над их головами уже сгущались тучи. Переселенцы пока ещё ничего не ощущали, зато другие чувствовали кожей. Так, узнав о приезде Цветаевой, в Болшево засобирался Пастернак. Однако друзья отсоветовали. Не то время, Борис, шёпотом увещевали они его; Цветаева, по сути, белогвардейка, а Эфрон этот, мало того, что у Деникина и Врангеля служил, так ещё в Париже что-то натворил. И знал Борис Леонидович, что люди зря болтать не станут. А потому поостерёгся. Не поехал.

Из письма Ариадны: «…Помню, т. Клепинин-Львов, живший вместе с нами в Болшеве, стал расспрашивать моего отца, не был ли тот дворянского происхождения, много ли у него было недвижимого имущества до революции, и старался добиться утвердительных ответов. Отец же, никогда не бывший ни дворянином, ни капиталистом, был удивлён и удручён таким „допросом“. Этот небольшой случай припомнился мне, когда я, арестованная в августе 1939 года, находилась под следствием и меня, наряду с другими дикими и ложными вещами, заставляли сказать об отце один день что он был дворянином, другой день евреем, третий капиталистом и пр.»[106].

Но всё это было ничто в сравнении с тем, что ждало эту семью впереди…

* * *

27 августа 1939 года арестуют Ариадну[107]. Самую «преданную» на тот момент советской власти из всех Цветаевых и Эфронов. Активистку. Так восторгавшуюся Страной Советов и Москвой в частности.

«…Допросы велись круглосуточно, конвейером, спать не давали, держали в карцере босиком, раздетую, избивали резиновыми „дамскими вопросниками“ угрожали расстрелом и т. д.»[108]. Эти строки, добиваясь реабилитации, она напишет через полтора десятка лет из ссылки военному прокурору отдела Главной военной прокуратуры СССР капитану юстиции Тищенко. Реабилитируют. А вот измордованных лагерями лет уже никто не вернёт.

Ариадна «сознается» во всём. Другое дело, что будет вести себя точно так, как вели себя сотни ей подобных, продолжая верить, что арест – не более чем досадная ошибка, недоразумение. Дай срок, была уверена она, и там, наверху, во всём разберутся и невиновную освободят. Не освободили. Ни тогда, ни через год, ни через пять… Воздух свободы почувствовать Ариадне Эфрон позволят лишь через пятнадцать лет. После смерти Вождя – того человека, в мудрость которого она верила больше всех…

Арест Али станет для семьи настоящим шоком[109]. Эфрон ездил к кому-то в Москву, написал письмо на имя наркома, но это ничего не изменило. Бедняге и в голову не могло прийти, что ему самому жить на свободе осталось считанные дни…

В том заявлении дочери на имя военного прокурора Главной военной прокуратуры СССР имелись ещё кое-какие строки:«Когда я была арестована, следствие потребовало от меня 1) признания, что я являюсь агентом французской разведки, 2) признания, что моему отцу об этом известно, 3 признания в том, что мне известно со слов отца о его принадлежности к французской разведке, причём избивать меня начали с первого же допроса… Данные мною ложные показания о себе самой и об отце удовлетворили следователя, и избиения прекратились. Но я была настолько терроризирована, что не пыталась взять обратно свои показания о самой себе, но ложные показания об отце стала отрицать, как только немного пришла в себя. Однако прошло немало времени, пока мне удалось добиться, чтобы прокурор зафиксировал мой отказ от клеветнических, ложных показаний на отца, и они, несомненно, сыграли свою роль при его аресте… Не сомневаюсь в том, что следствие велось преступными методами, что люди оговаривали себя и других – знаю это по себе, – что в протоколах допросов нет ни слова правды, что всё – клевета и подтасовка»[110].

Следователи бились не зря. Под протоколами допросов две фамилии – лейтенанта госбезопасности Николая Кузьминова и младшего лейтенанта госбезопасности Алексея Иванова. Оба из бериевской когорты изуверов-колольщиков. Да и методы их были теми же, что при «ежовых рукавицах»: резиновые дубинки, истязания, конвейерные допросы… Главным из признаний Ариадны, явился, конечно, оговор отца: «Не желая ничего скрывать от следствия, я должна сообщить, что мой отец является агентом французской разведки…»[111]

Ничего удивительного, что из «вышестоящих инстанций» никакого ответа Сергей Яковлевич так и не дождался: его арестуют вскоре после дочери – в ночь с 9-го на 10 октября 1939 года. Для Марины случившееся явилось двойным ударом: накануне они отметили её 47-летний день рождения.

Уже утром Эфрон будет давать следователю первые показания. И после каждого ответа слышал монотонно-циничное: «Следствие вам не верит». Потом арестованного отвезут в Лефортово, откуда выбраться шансов почти не было.

После того как Эфрону будет предъявлено обвинение в «активной подрывной деятельности» в качестве «руководителя белогвардейской „евразийской“ организации» и «агента одной из иностранных разведок» (без детализации оной), его общее состояние резко ухудшилось.

На запрос помощника начальника следственной части ГУГБ НКВД Шкурина приходит медицинское заключение, подписанное начальником санчасти Лефортовской тюрьмы, военврачом 3-го ранга Яншиным, в котором, в частности, говорится, что арестованный Эфрон-Андреев «в настоящее время страдает частыми приступами грудной жабы, хроническим миокардитом, в резкой форме неврастенией, а поэтому работать с ним следственным органам можно при следующих обстоятельствах: 1) Дневные занятия и непродолжительное время – не более 2–3 часов в сутки; 2) В спокойной обстановке; 3) При повседневном врачебном наблюдении; 4 С хорошей вентиляцией в кабинете»[112].

24 октября Сергея Яковлевича помещают в психиатрическое отделение больницы Бутырской тюрьмы, где врачи сочтут, что Эфрон «нуждается в лечении в психиатрическом отделении больницы Бутырской тюрьмы в течение 30–40 дней и последующем переосвидетельствовании»[113].

Однако это ничего не значит: уже 26 октября Эфрона доставляют на второй допрос. Следственные действия продолжаются.

Кончится тем, что у Эфрона разовьётся «острый реактивный галлюциноз», приведший к попытке самоубийства. Это станет результатом многочасовых допросов (в общей сложности их будет семнадцать).

Из медицинской справки от 20 ноября 1939 г.: «…В настоящее время обнаруживает: слуховые галлюцинации: ему кажется… что его жена умерла, что он слышал название стихотворения, известного только ему и его жене, и т. д. Тревожен, мысли о самоубийстве, подавлен…»[114]

Тюремный врач указывает, что больной «по своему состоянию (острое реактивное душевное расстройство) нуждается в лечении в психиатрическом отделении больницы Бутырской тюрьмы с последующим проведением через психиатрическую комиссию»[115].

Вместо переосвидетельствования начались очные ставки…

4 апреля 1940 года Сергея Эфрона вновь переведут в Лефортовскую тюрьму, где он выдержит ещё пять допросов. Последний из них, если верить следственному делу, состоится 5 июля 1940-го…

* * *

В то время, когда здоровьем Сергея Яковлевича занимались психиатры, арестовали всю семью Клепининых. Случилось это 7 ноября. В самый радостный день советских людей – день отдыха и искреннего праздника. Не отдыхали только на Лубянке…

После ареста Клепининых нервы Марины сдали окончательно. Сомнений в том, что теперь придут и за ней, не осталось. А как же сын?! Схватив сына, она уезжает в Москву, к сестре Сергея, Елизавете Яковлевне[116]. Там, в Мерзляковском переулке, дом 16, квартира 27, Марина и Мур будут ютиться в тесной комнатёнке. Именно здесь когда-то останавливалась Аля, сейчас вот – они. Из-за тесноты спать пришлось на сундуках.

С большим трудом Цветаевой удалось устроиться в Доме творчества писателей в Голицыне. Занимается копеечными переводами. По ночам мучают кошмары. Вздрагивает от каждого шороха за окном: Марине всё кажется, что за ней вот-вот придут. А ещё не дают покоя забота и чувство долга перед мужем и дочерью: всё ли она сделала для них? Марина регулярно (два раза в месяц) носит обоим передачи, но этого мало. Нужно что-то ещё! И она пишет письмо Сталину. Обращение огромное, умное, доходчивое. Про всё – про первое знакомство с мужем, про его «добровольчество» и годы, проведённые на чужбине. Рассказывает о причинах, побудивших супругов вернуться в Россию, и о том, что Сергей Яковлевич тяжело болен. Написала и о дочери, первой отправившейся в Советский Союз, где «себя чувствовала очень счастливой»…

Однако подумав какое-то время, отослать письмо в Кремль не решилась. Ещё более скрупулёзно (на девяти страницах большого формата печатными буквами) пишет на Лубянку, Лаврентию Берии, датировав письмо 23 декабря 1940 года.

«…Когда в точности Сергей Эфрон стал заниматься активной советской работой, – пишет обезумевшая от горя женщина, – не знаю, но это должно быть известно из его предыдущей анкеты. Думаю – около 1930 г. Но что я достоверно знала и знаю – это о его страстной и неизменной мечте о Советском Союзе. Как он радовался, читая в газетах об очередном советском достижении, от малейшего экономического успеха – как сиял! („Теперь у нас есть то-то… Скоро у нас будет то-то и то-то…“) Есть у меня важный свидетель – сын, росший под такие возгласы и с пяти лет другого не слышавший.

Больной человек (туберкулёз, болезнь печени), он уходил с раннего утра и возвращался поздно вечером. Человек – на глазах – горел. Бытовые условия – холод, неустроенность квартиры – для него не существовали. Темы, кроме Советского Союза, не было никакой. Не зная подробностей его дел, знаю жизнь души его день за днём, всё это совершалось у меня на глазах, – целое перерождение человека.

О качестве же и количестве его советской деятельности могу привести возглас французского следователя, меня после его отъезда в Советский Союз допрашивавшего:

– М. Efron menait une activité soviétique foudroyante! (Г-н Эфрон развил потрясающую советскую деятельность.)

Следователь говорил над папкой его дела и знал эти дела лучше чем я. (Я знала только о Союзе Возвращения и об Испании.)

Но что я знала и знаю – это о беззаветности его преданности. Не целиком этот человек, по своей природе, отдаться не мог ‹…›

Мне предъявили копии телеграмм, в которых я не узнала его почерка. ‹…›

Я не знаю, в чём обвиняют моего мужа, но знаю, что ни на какое предательство, двурушничество и вероломство он не способен. Я знаю его: 1911–1939 г. – без малого 30 лет, но то, что знаю о нём, знала уже с первого дня: что это человек величайшей чистоты, жертвенности и ответственности. То же о нём скажут и друзья и враги. Даже в эмиграции, в самой вражеской среде, никто не обвинил его в подкупности, и коммунизм его объясняли „слепым энтузиазмом“ ‹…›

Кончаю призывом о справедливости. Человек душой и телом, словом и делом служил своей родине и идее коммунизма. Это – тяжёлый больной, не знаю, сколько ему осталось жизни – особенно после такого потрясения. Ужасно будет, если он умрёт не оправданный.

Если это донос, т. е. недобросовестно и злонамеренно подобранные материалы, – проверьте доносчика. Если же это ошибка – умоляю, исправьте пока не поздно»[117].

Отправила. И стала ждать.

Не дождалась. Ни ответа, ни привета. Ничего.

До жути страшная тишина ещё больше настораживала – да нет, она пугала, буквально сводила с ума!

14 июня того же года Марина пишет второе письмо Берии, уже не такое длинное:

«…Судя по тому, что мой муж, после долгого перерыва, вновь переведён во Внутреннюю тюрьму, и по длительности срока заключения обоих (Сергей Эфрон – 8 месяцев, Ариадна Эфрон – 10 месяцев), мне кажется, что следствие подходит – а может быть уже и подошло – к концу. Всё это время меня очень тревожила судьба моих близких, особенно мужа, который был арестован больным (до этого он два года тяжело хворал).

Последний раз, когда я хотела навести справку о состоянии следствия (5-го июня, на Кузнецком, 24), сотрудник НКВД мне обычной анкеты не дал, а посоветовал мне обратиться к вам с просьбой о разрешении мне свидания.

Подробно о моих близких и о себе я уже писала вам в декабре минувшего года. Напомню вам только, что я после двухлетней разлуки успела побыть со своими совсем мало: с дочерью – 2 месяца, с мужем – три с половиной, что он тяжело болен, что я прожила с ним 30 лет жизни и лучшего человека не встретила.

Сердечно прошу вас, уважаемый товарищ Берия, если есть малейшая возможность, разрешить мне просимое свидание.

Марина Цветаева»[118].

И вновь – вакуум…

Когда через несколько месяцев измученная скитаниями Марина Ивановна вернётся за вещами на подмосковную дачу, то обнаружит там… гроб. Как выяснится, в гробу лежал удавившийся накануне один из занявших после их отъезда половину дома сотрудник НКВД. Дача-то оказалась страшной…

* * *

Летом 1940 года Марина покинула Голицыно. Жить негде. Пишет отчаянное письмо секретарю Союза писателей Александру Фадееву с просьбой предоставить какое-либо жильё. «…Абсолютно невозможно», – отписывается тот.

Выручил знакомый искусствовед Габричевский, который на лето уезжал с семьёй в Крым и до осени предоставил Цветаевой свою комнату со всеми удобствами в центре Москвы.

Длинное послание влиятельному чиновнику от литературы Петру Павленко (лауреату Сталинской премии, зятю Константина Тренёва) тоже не помогло. Пастернак передал письмо Цветаевой Павленко, после чего тот поэтессу принял, причём довольно ласково. Но помочь чем-либо оказался бессилен.

Лето промелькнуло, как взмах крыла бабочки. Дамоклов меч – где жить дальше?! – не даёт Цветаевой покоя. И тут она решается на ещё один шаг – шаг отчаявшегося вконец человека. В августе Марина отправляет телеграмму Сталину: «Помогите мне, я в отчаянном положении. Писательница Марина Цветаева»[119].

На первый взгляд, телеграмма наивна. Но только не в случае с Цветаевой. Она ничуть не сомневается, что Сталин знает, кто такие Цветаевы; ведь её отец, Иван Владимирович Цветаев, основал лучший в стране музей, а в Ленинской библиотеке хранились его уникальные книги. Цветаевы, уверена Марина, не захудалые колхозники, они известная и уважаемая фамилия России! И снова – тишина. Большевики умели молчать, когда это было необходимо. Они уже начали невидимую охоту. Страшной оказалась эта охота за женщиной и подростком…

Тем временем маховик террора в отношении родных Цветаевой раскачивается в полную силу. Последнее письмо Берии с просьбой о свидании с мужем и дочерью в этот раз не осталось без ответа. Другое дело, что ответ, в общем-то, оказался «пустышкой»: в просьбе было отказано. (Кто знает, может, и к лучшему: не для её расшатанных нервов было видеть растерзанными самых близких любимых людей.)

Зато не сидели сложа руки сами терзатели. В мае 1940 года Ариадну Эфрон как «шпионку французской разведки» приговорят к восьми годам заключения в исправительно-трудовом лагере. В июле закончится следствие и по делу Сергея Эфрона. Ничего нового: «французский шпион». Несмотря на то что Эфрон к тому времени уже был сломлен морально и физически, на суде он заявит: «…Я не был шпионом, я был честным агентом советской разведки. Я знаю одно, что, начиная с 1931 года, вся моя деятельность была направлена в пользу Советского Союза»[120].

Не помогло. Весь суд являлся лишь ритуальной ширмой, прикрывавшей беззаконные действия властей.

Приговор, как и следовало ожидать, оказался судилищем. Из протокола закрытого судебного заседания Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР от 6 июля 1941 года:

«ЭФРОН-АНДРЕЕВА Сергея Яковлевича

ТОЛСТОГО Павла Николаевича

КЛЕПИНИНА-ЛЬВОВА Николая Андреевича

ЛИТАУЭР Эмилию Эммануиловну

КЛЕПИНИНУ-ЛЬВОВУ Антонину Николаевну

АФАНАСОВА Николая Ванифатьевича

подвергнуть высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит»[121].

Судилище. И вот почему. В рассекреченном восьмитомном архивно-следственном деле № 644 сохранилась справка об истинной секретной работе Сергея Яковлевича. Заглянем в неё:

«В 1931 г. Эфрон был завербован органами НКВД, работал по освещению евразийцев, белоэмиграции, по заданию органов вступил в русскую масонскую ложу „Гамаюн“. В течение ряда лет Эфрон использовался как групповод и активный наводчик-вербовщик, при его участии органами НКВД был завербован ряд белоэмигрантов, по заданию органов провёл большую работу по вербовке и отправке в Испанию добровольцев из числа бывших белых. В начале гражданской войны в Испании Эфрон просил отправить его в республиканскую Испанию для участия в борьбе против войск Франко, но ему в этом по оперативным соображениям было отказано.

Осенью 1937 г. Эфрон срочно был отправлен в СССР в связи с грозившим ему арестом французской полицией по подозрению в причастности к делу об убийстве Рейсса. В Советском Союзе Эфрон проживал под фамилией Андреев на содержании органов НКВД, но фактически на секретной работе не использовался. По работе с органами НКВД Эфрон характеризовался положительно и был связан во Франции с б. сотрудниками Иностранного отдела НКВД Журавлевым и Глинским».

И какой из всего этого можно сделать вывод? Пожалуй, только один: бывший активный белогвардеец Эфрон вполне подходил в жертву безжалостному Молоху Террора. И был ликвидирован как «отработанный материал». Такого было не жалко.

Ничего этого Цветаева не знала. Хотя, конечно, догадывалась. Но чисто по-женски, каким-то внутренним чутьём осознавала накатывавшуюся страшную беду.

В сентябре она запишет: «…Никто не видит – не знает, – что я год уже (приблизительно) ищу глазами – крюк, но его нет… везде электричество. Никаких „люстр“… Я год примеряю смерть»[122].

И всё же она жила надеждами. Надежды как-никак заставляли жить…

* * *

Мы много говорили о жизненном пути Марины Цветаевой и лишь мельком – о пути её творческом. О творчестве поэтессы написаны Эльбрусы научных монографий и Эвересты прочих исследований, в том числе – критических заметок коллег и собратьев по перу. Выглядеть на фоне всех этих глыб глубокой посредственностью мне, откровенно говоря, не хотелось бы, поэтому благополучно обхожу эту натянутую, как нерв, ревностную для цветаеведов тему. Остановлюсь лишь на одном моменте.

Сама Марина Ивановна разделяла всех собратьев по перу на две категории. Себя она причисляла к тем, кто «с историей»: то есть, пройдя тернистый творческий путь, получила при этом определённое развитие. Говоря же о другой своей современнице, Анне Ахматовой, чей поэтический дар был такого же высоченного полёта, Цветаева ничуть не сомневалась, что та классический пример«поэта без истории». Ахматова, считала Марина, это такой пример человека, рождённого с «готовой душой» и с изначально сформированной «формулой жизни». Человека, которого можно увековечить в стихах:

…И мы шарахаемся, и глухое: ох! —

Стотысячное – тебе присягает: Анна

Ахматова! Это имя – огромный вздох,

И вглубь он падает, которая безымянна…

В певучем граде моём купола горят,

И Спаса светлого славит слепец бродячий…

И я дарю тебе свой колокольный град,

– Ахматова! – и сердце своё в придачу.

Несмотря на столь разительное несходство, однажды витиеватая ниточка судьбы подвела их к встрече. Произошло это в июне 1941 года. Задыхавшаяся без творческого общения Цветаева позвонила Пастернаку, попросив того организовать встречу с Ахматовой. (К слову, к тому времени стараниями Бориса Леонидовича через коллег-писателей для Марины нашли какое-то временное жильё.) Анна Ахматова перед войной проживала на квартире Виктора Ардова (Большая Ордынка, д. 17, кв. 13). Там они и встретились.

По воспоминаниям очевидцев, эта первая встреча Поэтов, длившаяся один на один не менее трёх часов, напоминала некое таинство. О чём они тогда говорили, так никто и не знает. Да и вообще об этом разговоре Анна Андреевна рассказала лишь в 1957 году вернувшейся из ссылки дочери Цветаевой Ариадне.

«Мы как-то очень хорошо встретились, не приглядываясь друг к другу, друг друга не разгадывая, а просто, – вспоминала Ахматова. – М. И. читала мне свои стихи, которых я не знала. Вечером я была занята, должна была пойти в театр на „Учителя танцев“, и вечер наступил быстро, а расставаться нам не хотелось. Мы пошли вместе в театр, как-то там устроились с билетом и сидели рядом. После театра провожали друг друга. И договорились о встрече на следующий день. Марина Ивановна приехала с утра, и весь день мы не разлучались, весь день просидели вот в этой комнатке, разговаривали, читали и слушали стихи. Кто-то кормил нас, кто-то напоил нас чаем»[123].

В благодарность Марина Ивановна подарила на память Ахматовой янтарные бусы-чётки.

И была ещё одна встреча – в Марьиной роще. Они не могли наговориться, особенно более эмоциональная Марина, которая, наконец-то, могла разговаривать с равным по поэтической планке человеком. Ахматова же больше молчала. Возможно, она вполне понимала, как тяжело было Цветаевой. Что бы ни писали об их отношениях, ясно одно: Ахматова и Цветаева – это Пушкин и Лермонтов двадцатого века. И как бы кто друг к другу не относился, между ними изначально были высокие чувства глубокого уважения.

Незадолго до смерти Ахматова напишет: «Страшно думать, как бы описала эти встречи сама Марина, если бы она осталась жива, а я бы умерла 31 августа 41 г. Это была бы „благоуханная легенда“, как говорили наши деды… Во всяком случае это было бы великолепно».

* * *

С началом войны в столице закручиваются гайки с пропиской. Хозяева комнаты на Покровском бульваре, 14/5, кв. 62, которую Марина снимала с сентября прошлого года, предупредили, что в скором времени жилплощадь нужно будет освободить. Ни Эренбург, ни Кочетков, ни кто-либо другой помочь с жильём не в силах. Москва на военном положении. Мур по ночам тушит на крышах фугаски, подрабатывает в кочегарке. Цветаева в отчаянии. Беспокоясь о сыне, она боится, что они с ним погибнут если не от голода, так под развалинами. Ни постоянного жилья, ни полноценного питания, ни гарантированной жизни. Впору сойти с ума! Где тот отель в Париже, казавшийся жалкой конурой? Исчез, «как с белых яблонь дым»…

Выход один – эвакуация, понимает Марина. Но неожиданно заупрямился Мур:

– Лучше умереть под бомбами, чем в татарской глуши!..

Из «двух зол» победила «глушь»…

Провожали Борис Пастернак и его приятель Виктор Боков. Было грустно, разговор шёл о житейских мелочах. Перед самым отъездом Борис Леонидович протянул Цветаевой верёвку:

– Пригодится перевязывать вещи.

– Крепкая? – спросила Марина.

– Повеситься можно…

17 августа 1941 года, Елабуга. «Паршивая деревня», как охарактеризует этот город Мур.

Они уверены, что прибыли сюда на несколько дней. Ведь все эвакуированные московские писатели с семьями разместились в соседнем Чистополе, проживая там в местном библиотечном техникуме. Однако с первых дней пребывания в Елабуге Марину берут в оборот местные чекисты. Цветаевой предлагают место переводчицы в отделении НКВД для работы в лагере для военнопленных, который спешно возводится на окраине города (и это несмотря на то что немцы стояли у стен Москвы). Но Марина не желает слышать о работе в «органах». Хватит, уже наработались! (Резонный вопрос: может, ей предлагали работать не только переводчицей?)

Вот что по этому поводу писал уже цитируемый нами Кирилл Хенкин:

«Историю эту я слышал от Маклярского. Мне её глухо подтвердила через несколько лет Аля. Но быстро перестала об этом говорить. Сразу по приезде Марины Ивановны в Елабугу, вызвал её к себе местный уполномоченный НКВД и предложил „помогать“. Провинциальный чекист рассудил, вероятно, так: женщина приехала из Парижа – значит в Елабуге ей плохо. Раз плохо, к ней будут льнуть недовольные. Начнутся разговоры, которые позволят всегда „выявить врагов“, то есть состряпать дело. А может быть, пришло в Елабугу „дело“ семьи Эфрон с указанием на увязанность её с „органами“. Не знаю.

Рассказывая мне об этом, Миша Маклярский честил хама чекиста из Елабуги, не сумевшего деликатно подойти, изящно завербовать, и следил зорко за моей реакцией…

Ей предложили доносительство»[124].

Не тогда ли возникла мысль покончить со всем одним махом? У Марины была своя планка порядочности…

Целовалась с нищим, с вором, с горбачом,

Со всей каторгой гуляла – нипочём!

Алых губ своих отказом не тружу,

Прокажённый подойди – не откажу!..

Блещут, плещут, хлещут раны – кумачом,

Целоваться я не стану – с палачом!

* * *

Через четыре дня мать и сын переезжают в дом на окраине Елабуги, близ речушки Тоймы, где проживают некие Бродельщиковы. Хозяева – обычные русские люди, неразговорчивые, работящие. Муж – кузнец, жена – домохозяйка. Он младше супруги на пять лет. Когда у хозяйки мужа убили на войне, на ней женился его младший брат.

Квартирантам выделяют половину небольшой комнаты, разделённой перегородкой, не достававшей до потолка. Но Марина не собирается там жить – она стремится уехать в Чистополь и со дня на день ждёт телеграммы от знакомой. Чистопольская прописка давала право на жильё в городе и питание в литфондовской столовой.

Телеграммы всё нет. 24 июня Цветаева сама едет в Чистополь. А там вокруг её кандидатуры литераторы вовсю «ломают копья». Самые активные из «копьеносцев» – Тренёв (лауреат Сталинской премии, автор пьесы «Любовь Яровая») и Асеев[125]. Именно там Цветаеву встретила Лидия Чуковская, оказавшаяся в эвакуации как дочь именитого писателя.

Из воспоминаний Л.К. Чуковской:

«…Лестница. Крутые ступени. Длинный коридор с длинными, чисто выметенными досками пола, пустая раздевалка за перекладиной; в коридор выходят двери – и на одной дощечка: „Парткабинет“. Оттуда – смутный гул голосов. Дверь закрыта.

Прямо напротив, прижавшись к стене и не спуская с двери глаз, вся серая, – Марина Ивановна.

– Вы?! – так и кинулась она ко мне, схватила за руку, но сейчас же отдёрнула свою и снова вросла в прежнее место. – Не уходите! Побудьте со мной!

Может быть, мне следовало всё-таки постучаться в парткабинет? Но я не могла оставить Марину Ивановну.

…Я нырнула под перегородку вешалки и вытащила оттуда единственный стул. Марина Ивановна села… Марина Ивановна подвинулась и потянула меня за свободную руку: сесть. Я села на краешек.

– Сейчас решается моя судьба, – проговорила она. – Если меня откажутся прописать в Чистополе, я умру. Я чувствую, что непременно откажут. Брошусь в Каму…

– Тут, в Чистополе, люди есть, а там никого. Тут хоть в центре каменные дома, а там – сплошь деревня.

Я напомнила ей, что ведь и в Чистополе ей вместе с сыном придётся жить не в центре и не в каменном доме, а в деревенской избе. Без водопровода. Без электричества. Совсем как в Елабуге.

– Но тут есть люди, – непонятно и раздражённо повторяла она. – А в Елабуге я боюсь.

В эту минуту дверь парткабинета отворилась и в коридор вышла Вера Васильевна Смирнова… Цветаева поднялась навстречу Вере Васильевне резким и быстрым движением. И взглянула ей в лицо с тем же упорством, с каким только что смотрела на дверь. Словно стояла перед ней не просто литературная дама – детская писательница, критик, – а сама судьба.

Вера Васильевна заговорила не без официальной суховатости, и в то же время не без смущения. То и дело мокрым крошечным комочком носового платка отирала со лба пот. Споры, верно, были бурные, да и жара.

– Ваше дело решено благоприятно, – объявила она. – Это было не совсем легко, потому что Тренёв категорически против. Асеев не пришёл, он болен, но прислал письмо за… В конце концов Совет постановил вынести решение простым большинством голосов, а большинство – за, и бумага, адресованная Тверяковой от имени Союза, уже составлена и подписана. В горсовет мы передадим её сами, а вам сейчас следует найти себе комнату. Когда найдёте, – сообщите Тверяковой адрес – и всё.

Затем Вера Васильевна посоветовала искать комнату на улице Бутлерова – там, кажется, ещё остались пустые. Потом сказала:

– Что касается вашей просьбы о месте судомойки в будущей писательской столовой, то заявлений очень много, а место одно. Сделаем всё возможное, чтобы оно было предоставлено вам. Надеюсь – удастся»[126].

Итак, с чьей-то подсказки Цветаева пишет заявление следующего содержания: «Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда. М. Цветаева».

Лидия Корнеевна Чуковская одна из немногих возмутилась тогда:«Но неужели никому не будет стыдно: я, скажем, сижу за столом, хлебаю затируху, жую морковные котлеты, а после меня тарелки, ложки, вилки моет не кто-нибудь, а Марина Цветаева? Если Цветаеву можно определить в судомойки, то почему бы Ахматову не в поломойки, а жив был бы Александр Блок – его бы при столовой в истопники».

Искать комнату в Чистополе Марина не стала и вернулась в Елабугу. Возможно, именно тогда она приняла то роковое решение.

* * *

Существует ошибочное мнение, что самоубийцы не хотят жить. И это глубокое заблуждение. Хотят. Но они больше не могут жить. Цветаева не могла. Ни в Париже, ни в Советском Союзе; ни приживалкой, ни судомойкой – нигде и никем. Она любила и могла писать стихи. И хотела оставаться Поэтессой. А ещё безумно любила своего сына. Стихи она уже не писала (для этого требуется вдохновение). А сын…

С Муром они поссорились накануне трагедии. Сын упрекал мать за то, что именно по её вине они «оказались в этой дыре». Хозяева вспоминали, что за день до смерти Марина сильно повздорила с сыном; якобы переругивались на каком-то незнакомом языке.

Впрочем, отношения матери и сына уже давно не идеальны – они испортились задолго до приезда в Елабугу.

Кирилл Хенкин вспоминал: «Наша последняя встреча. Москва. Начало июня 1941 года, канун войны. Где-то около Чистых прудов. Не повернуться в странной треугольной комнатёнке – окна без занавесок, слепящий солнечный свет, страшный цветаевский беспорядок…

Самого разговора не помню. Но хорошо помню его тональность. Непонятные мне взрывы раздражения у сына Мура. Не только на мать, но и на уже исчезнувшего, расстрелянного (хотя этого ещё не знали) отца, на арестованную Алю. Невысказанный упрёк. Я тогда решил: злоба на тех, кто привёз его в эту проклятую страну. Так оно, вообще говоря, и было»[127].

Из дневника Мура:

«30 августа 1941 года. Вчера к вечеру мать ещё решила ехать назавтра в Чистополь. Но потом к ней пришли Н.П. Саконская и некая Ржановская, которые ей посоветовали не уезжать.

Ржановская рассказала ей о том, что она слышала о возможности работы на огородном совхозе в 2 км отсюда – там платят 6 р. в день плюс хлеб, кажется.

Мать ухватилась за эту перспективу, тем более, что, по её словам, комнаты в Чистополе можно найти только на окраинах, на отвратительных, грязных, далёких от центра улицах. Потом Ржановская и Саконская сказали, что… они организуют среди писателей уроки французского языка и т. д. По правде сказать, я им ни капли не верю, как не вижу возможности работы в этом совхозе. Говорят, работа в совхозе продлится по ноябрь включительно. Как мне кажется, это должна быть очень грязная работа. Мать – как вертушка: совершенно не знает, оставаться ей здесь или переезжать в Чистополь. Она пробует добиться от меня „решающего слова“, но я отказываюсь это „решающее слово“ произнести, потому что не хочу, чтобы ответственность за грубые ошибки матери падала на меня.

Когда мы уезжали из Москвы, я махнул рукой на всё и предоставил полностью матери право veto и т. д. Пусть разбирается сама… Предпочитаю учиться, чем копаться в земле с огурцами. Занятия начинаются послезавтра. Вообще-то говоря, всё это – вилами на воде… В конце концов, мать поступила против меня, увезя меня из Москвы. Она трубит о своей любви ко мне… Пусть докажет на деле, насколько она понимает, что мне больше всего нужно. Во всех романах и историях, во всех автобиографиях родители из кожи вон лезли, чтобы обеспечить образование своих rejetons…»[128]

31 августа был объявлен ленинский коммунистический субботник. Дом опустел. Марина за всё это время впервые осталась одна, наедине с собой. Никто ей не мешал. Она не могла больше жить. А в узких сенях терпеливо ждал её избавитель – крепкий гвоздь, вбитый в поперечную балку потолка…

Знаю, умру на заре! – Ястребиную ночь

Бог не пошлёт по мою лебединую душу!

Несколько дней назад сын бросил ей в лицо буквально следующее:

– …Кого-нибудь из нас вынесут отсюда вперёд ногами!

Не сына же. Она должна сделать то, что уже явственно витает в воздухе. И этим освободить его…

Дневниковые записи Цветаевой сорок первого года наполнены отчаянием: «Вчера у меня зубы стучали… Так, сами. И от их стука… я поняла, что боюсь. Как я боюсь»… «Страх. Всего». Последние слова подчёркнуты. По сути, они стали каким-то дамокловым мечом для человека, раздавленного чуждым социумом. И когда Марина решилась, страх неожиданно прошёл. Ей вдруг показалось, что она, наконец, обрела свободу…

Отказываюсь – быть.

В Бедламе нелюдей

Отказываюсь – жить.

С волками площадей

Отказываюсь – выть.

С акулами равнин

Отказываюсь плыть —

Вниз – по теченью спин.

Не надо мне ни дыр

Ушных, ни вещих глаз.

На твой безумный мир

Ответ один – отказ.

* * *

Вернувшемуся с субботника Муру хозяйка с надрывом в голосе рассказала о случившемся. Потом ему сообщили, что мать мертва и её уже вынули из петли.

Георгий Эфрон:

«…Мать покончила с собой – повесилась. Узнал я это, приходя с работы на аэродроме, куда меня мобилизовали. Мать последние дни часто говорила о самоубийстве, прося её „освободить“. И кончила с собой. Оставила 3 письма: мне, Асееву и эвакуированным… […]

Вечером пришёл милиционер и доктор, забрали эти письма и отвезли тело. На следующий день я пошёл в милицию (к вечеру) и с большим трудом забрал письма, кроме одного (к эвакуированным), с которого мне дали копию. Милиция не хотела мне отдавать письма, кроме тех, копий. „Причина самоубийства должна оставаться у нас“. Но я всё-таки настоял на своём. В тот же день был в больнице, взял свидетельство о смерти, разрешение на похороны (в загсе). М. И. была в полном здоровии к моменту самоубийства. Через день мать похоронили. Долго ждали лошадей, гроб. Похоронена на средства горсовета на кладбище. 3-го числа я закончил переукладку всех вещей (вещи матери – в одну сторону, мои – в другую), и всё было готово для отъезда. С помощью Сикорского и Лельки перевёз на ручных тележках весь багаж на пристань, сдал на хранение…»[129]

Итак, в кармане фартука, который умершая так и не сняла, нашли три письма, написанные Марининой рукой.

Самое главное адресовалось сыну:

«Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але – если увидишь – что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик».

Второе оказалось без адресата. Судя по содержанию, оно писалось для эвакуированных в Елабугу:

«Дорогие товарищи! Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто сможет, отвезти его в Чистополь к Н.Н. Асееву. Пароходы – страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему с багажом – сложить и довезти. В Чистополе надеюсь на распродажу моих вещей. Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мной он пропадёт. Адр. Асеева на конверте. Не похороните живой! Хорошенько проверьте».

Третье было адресовано Асееву:

«Дорогой Николай Николаевич! Дорогие сёстры Синяковы! Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь – просто взять его в сыновья – и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю. У меня в сумке 450 р. и если постараться распродать все мои вещи. В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам. Берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына – заслуживает. А меня – простите. Не вынесла. МЦ.

Не оставляйте его никогда. Была бы безумно счастлива, если бы жил у вас. Уедете – увезите с собой. Не бросайте!».

Будь мужественен, дорогой читатель, мы ещё не закончили. Все три письма – об одном: они взывают о помощи! О помощи её сыну. После того как рядом с Муром уже не будет главной его защитницы – матери.

Когда-то, в семнадцать лет, Марина уже пыталась повеситься. «Только бы не оборвалась верёвка! А то – не довеситься – гадость, правда?» – писала она в прощальном письме сестре Анастасии.

В этот раз верёвка не оборвалась…

В свидетельстве о смерти секретарь горсовета напротив строчки о профессии покойной вписал: «эвакуированная». Из близких на похоронах не было никого. Даже Мура.

После ухода с кладбища на его краю останется лишь свежий холмик. Ни креста, ни единого цветочка. Страна, обливаясь кровью, отбивала самое грозное вражеское нашествие. Кому было дело до какой-то «эвакуированной», кончившей жизнь самоубийством?

Позже смерть Цветаевой кто-то назовёт «анонимным уходом в никуда»…

* * *

Таруса, 1979 г.

Помню, ранней весной 1979-го мы с товарищем приехали в Тарусу. Милый городок в Калужской области, на берегу извилистой Оки. Недалеко отсюда, в Ферзиково, служил наш школьный друг, к которому и приехали. Однокласснику дали увольнительную, и мы целый день гуляли по Тарусе. До сих пор у меня в памяти остались старые берёзы и укрытая белоснежным покрывалом спящая Ока.

Как ни покажется странным, о Тарусе до этого мы никогда не слышали. Но, разговорившись с местными, к своему удивлению, выяснили, что городок этот – обитель русских художников и поэтов.

– Да и вообще, здесь же поленовские места! Невозможно такое не знать! – вдруг обиделись местные. – Всё самое красивое и бесценное из творчества Василия Поленова было создано им именно здесь, в Тарусе, на берегах Оки…

– Спасибо-спасибо, – киваем мы, любуясь неслыханной красотой местных пейзажей.

– А ещё… А ещё здесь не так давно схоронили Ариадну. Дочь Цветаевой, небось слыхали? – делает очередную попытку достучаться до нас какой-то старожил.

– А-а…

– Тут вон, недалече, на кладбище… Про Цветаеву-то слыхали?

– Ну да, стихи хорошие писала, – окончательно смущаемся с товарищем.

– Эх, вы! – укоризненно посмотрел в нашу сторону один из старожилов. – О Марине Ивановне разговор отдельный, а здесь лежит её дочь. Да и фамилия другая – Эфрон, по отцу. А вот родная сестра Марины Ивановны, Анастасия Ивановна Цветаева, жива-здорова. Ей, голубушке, ох как достало-ось…

– А-а…

Мы ничего не знали и не понимали. Просто кивали и слушали, к нашему стыду. Так и расстались с местными: мы – смущённые, они – возмущённые. И это смущение я не изжил в себе спустя десятилетия…

Судьбы Ариадны Эфрон и Анастасии Цветаевой оказались страшными.

Аля, отсидев «от звонка до звонка» восемь лет, в августе 1947 года выйдет из лагеря. Впереди – пустота свободы; в руках – казённый деревянный чемоданчик. Самуил Гуревич, который в письмах подписывался как «твой муж», навестив «жену» в лагере сразу после войны, больше не написал ни строчки. (Он еле узнал в измученной зэчке ту Алю.) Вскоре он женится и заведёт детей. В феврале 1953-го «наёмника американской разведки» Гуревича расстреляют.

Алю приютил её парижский знакомый Юз Гордон, тоже отсидевший в лагере и проживавший с матерью в Рязани. На новом месте Ариадна Эфрон устроилась преподавателем графики в художественном училище, чему была несказанно рада. Счастье свободы длилось не более полугода. В феврале 1949-го Алю вновь арестуют, отправив в сибирскую ссылку – в Туруханск. Пожизненно.

Что из себя представляла ссылка в те годы?

«Бытовые условия ужасны, – пишет Людмила Поликовская. – На самом краю села она купила трёхстенную развалюху. Вместо четвёртой стены – скала. В сильные морозы – а они в Туруханске стоят три четверти года – стены изнутри покрываются льдом. Воду и дрова возят на собаках. Борис Пастернак, очевидно, чувствуя свою неизбывную вину перед Цветаевой, иногда посылает ей деньги, но, разумеется, не такие, какие могли бы что-то существенно изменить»[130].

В 1954-м Ариадну реабилитируют, разрешив вернуться в Москву, где бедную женщину будет ждать всё тот же… тёткин сундук. Потом постепенно всё утрясётся, но по-прежнему будет тяжело. Тем не менее Ариадна напишет знаменитые «Воспоминания», которые незадолго до её смерти, в 1975 году, напечатает журнал «Звезда»…

Младшую сестру Марины, Анастасию, упрячут в лесах ГУЛАГа ещё до её приезда в Советский Союз. Эта мужественная женщина вкусила «прелести» «Страны Советов» на все сто – хватило бы и на десятерых.

Рассказывать об Анастасии Ивановне можно долго и интересно, тем более что за «перестроечные» годы она стала поистине «живой легендой». Но мы остановимся на одном эпизоде. Однажды, ещё в лагере, Анастасии приснится страшный сон. Будто в разговоре со Сталиным она сказала генсеку: «Наполеоновские солдаты любили своего императора. Вас же никто не любит и все боятся». Проснувшись, испуганная женщина рассказала его своим сокамерницам. Рассказала – и забыла.

Но этим дело отнюдь не закончилось. Отсидевшую положенное в 1947 году Цветаеву… посадили вновь. На этот раз – за оскорбление тов. Сталина. Кто-то донёс о странном сне Анастасии…

Анастасия Ивановна также оставит интереснейшие «Воспоминания».

Таруса, Таруса… Городок, ставший «обителью» не только Поленова и Цветаевых. Здесь любили бывать Борисов-Мусатов и Василий Ватагин; именно на этих берегах залечивали гулаговские шрамы Николай Заболоцкий и Варлам Шаламов. Могли ли мы об этом знать в конце семидесятых? Едва ли. Лишь те старожилы, устыдившие нас.

«Я хотела бы лежать на тарусском хлыстовском кладбище, – мечтала Марина, – под кустом бузины, в одной из тех могил с серебряным голубем, где растёт самая красная и крупная в наших местах земляника. Но если это несбыточно, если не только мне там не лежать, но и кладбища того уж нет, я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов, которыми Кирилловны шли к нам в Песочное, а мы к ним в Тарусу, поставили, с тарусской каменоломни, камень: „Здесь хотела бы лежать МАРИНА ЦВЕТАЕВА“…»

Тоска по родине! Давно

Разоблачённая морока!

Мне совершенно всё равно —

Где совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой

Брести с кошёлкою базарной

В дом, и не знающий, что – мой,

Как госпиталь или казарма…

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И всё – равно, и всё – едино.

Но если по дороге – куст

Встаёт, особенно – рябина…

Иногда Цветаева называла себя почти забытым словом – «словесница». Красиво и точно. И до слёз по-русски. Словно предвидела, что в памяти нашей именно словесницей навсегда и останется.

Камень в Тарусе поставили. С той же надписью, чисто символический. Сама же Марина выросла над Окой в полный рост. Из бронзы…

* * *

Но мы намного вернёмся назад.

Предсмертное письмо Цветаевой Асееву как бы расставляло точки над «i» в вопросе о будущем её сына. То, ради чего она решилась на собственную погибель. Но, как показали дальнейшие события, это только для неё, матери, судьба сына являлась делом жизни или смерти. Совсем по-другому всё выглядело в глазах тех, на кого Марина Ивановна так уповала.

Вообще личность Николая Асеева в данной истории – знаковая. Карьерист коммунистической закваски, этот чиновник от литературы крови собратьям по перу попортил немало. Он не терпел талантливых, особенно тех, кто ещё имел какое-то «собственное мнение»; последним, с «мнением», пощады от Николая Николаевича не было! Считая себя «близким другом» Маяковского, Асеев особенно не щадил тех, кто покушался на творчество последнего.

К слову, именно он не мог простить Корнею Чуковскому, ставившему поэзию зарубежных писателей намного выше таковой «трибуна революции», не говоря уж о стихах самого Асеева. Чуковскому это вышло боком. В 1938-м «отца Мойдодыра» наградили орденом Трудового Красного Знамени и выделили в Переделкине дачу. Поговаривали, что собирались наградить ещё раз, теперь – орденом Ленина. Но не тут-то было! В дело встрял всё тот же Асеев. Всегда завидовавший Чуковскому, он, вовремя подсуетившись, кое-кому наверху напомнил: негоже, мол, на груди носить орден с изображением Ильича тому, кто когда-то печатался в кадетской газете «Речь». Престижный орден Чуковскому не дали.

Зато сам Асеев до наград и премий был чрезвычайно падок.

«У Николая Николаевича был интерес к вождям, но опасливый, риторический, – вспоминал Борис Слуцкий. – В 1941 году праздновали столетний юбилей Лермонтова. Председателем юбилейного комитета был К.Е. Ворошилов, заместителями – Асеев и О.Ю. Шмидт. Оба они тогда были в фаворе, в случае: Николай Николаевич даже временно исполнял что-то вроде должности первого поэта земли русской – в промежутке между Маяковским и Твардовским…

Перед самой войной был приём писателей у Сталина, и Асеева так ласкали, что, когда Иосиф Виссарионович жестоко обрушился на Авдеенко, виновного в излишнем восторге перед витринами западноукраинских магазинов, которым недавно подали руку помощи, тот взмолился:

– Да заступитесь хоть вы за меня, Николай Николаевич! […]

Когда Асееву не дали Ленинской премии, заголосовали на Комитете, он позвонил мне и долго, открытым текстом ругал всех державцев и милостивцев. Очень ему хотелось премии, и деньги уже были распределены.

Я (Асееву):

– Ведь они не виноваты, Николай Николаевич. Они хотели, чтобы у вас была премия.

– Так в чем же дело?

– А посчитайте: Ермилова вы обложили в поэме, Грибачёва – в статье, о МХАТе написали:

И красное знамя серенькой чайкой

На мхатовском занавесе заменено.

А ведь у МХАТа голоса три в Комитете. Так вот и набираются отрицательные голоса.

Асеев эту непремию, о которой раззвонили во всех газетах, так и не простил – ни Комитету, ни всему человечеству»[131].

Вполне понятно, на кого поставила Цветаева. Но её вины в том никакой. Просила у тех, от кого хоть что-то зависело, кто мог реально помочь. Остальное – дело совести. Их совести…

«…Это было её частное дело: хотела – жила, хотела – вешалась! – так отреагировала жена Асеева Ксения (Оксана) Синякова-Асеева. – Но представляете себе, вваливается к нам её сын с письмом от неё, она, видите ли, завещала его Асееву и нам – сёстрам Синяковым! Одолжение сделала! Только этого и ждали… Он же мужик, его прокормить чего стоит, а время какое было?! Конечно, мы сразу с Колей решили – ему надо отправляться в Москву к тёткам, пусть там с ним разбираются! Ну, пока мы ему поможем, конечно, пока пусть побудет у нас, ему надо было выправлять бумаги, пропуск в Москву доставать. А когда он собрался уезжать, он стал просить оставить у нас архив матери, её рукописи в Москве, говорит, бомбёжки, пропасть могут. Коля, как услышал о рукописях, руками замахал: „Ни за что, – говорит, – этого мне ещё не хватало, Хлебников оставил архив у Маяковского, сколько потом на Володю собак вешали! Это не оберёшься неприятностей“. Мур говорит: „Ну, тогда хоть тетради её оставьте, это самое ценное, я боюсь их везти с собой, возьмите их“. Коля взял одну тетрадь, открыл наугад. „Что, – говорит, – здесь о Пастернаке?! Ни за что не возьму, забирай всё с собой, не хочу связываться!..“ Это же подумать только, какую обузу на себя брать! Лучше она ничего не могла придумать?!. Он целую авоську рукописей хотел Коле оставить, а Коля сказал: „Это мне потом всю жизнь с архивом Цветаевой не разделаться! Сдавай всё в Литературный музей, да и дело с концом“. – „Нет, – говорит, – ни за что не отдам в музей, я им не доверяю“. Это почему же он им не доверяет? Государственному учреждению – и не доверяет?»[132]

Комментарии, как говорится, излишни. Тем не менее именно Асеев прописал Мура на своей жилплощади, а потом стал хлопотать об отправке Эфрона на учёбу в Москву, где у того имелись родственники.

* * *

Мур… Случилось то, чего больше всего боялась Цветаева: её сын оказался брошен на произвол судьбы. Но после трагической смерти матери Георгий, ставший невольным виновником её смерти, пытается всеми силами спасти бесценное цветаевское наследие – рукописи. Мур с невероятными трудностями довозит весь архив в военную Москву, оставив у тётки, Елизаветы Яковлевны. В столицу Мур попал из интерната Литфонда в Чистополе, куда его устроил Асеев. В интернате Эфрон не пробыл и месяца.

Москва в конце сорок первого на военном положении, враг одной ногой в опустевшей столице. Комендантский час, проверка паспортного режима. Мур обращается к Эренбургу, который советует уезжать в эвакуацию либо в Среднюю Азию, либо… обратно в Чистополь. С пропиской помог Лебедев-Кумач. Однако обстановка на фронте резко обостряется, из Москвы потянулись эшелоны с эвакуированными.

Из дневника Георгия Эфрона:

«15 октября 1941 года…По городу всё больше и больше эвакуирующихся или у которых такой вид. Их можно узнать по количеству хлеба на дорогу и по тому, что они нагружены, как ослы.

16 октября 1941 года…Положение в Москве абсолютно непонятно. Чёрт и тот голову сломит: никто ничего не понимает. События, кстати, ускоряются. Каковы же факты трёх последних дней? Огромное количество людей уезжают куда глаза глядят, нагруженные мешками, сундуками. Десятки перегруженных вещами грузовиков удирают на полном газу. Впечатление такое, что 50 % Москвы эвакуируется. Метро больше не работает.

Говорили, что красные хотели минировать город и взорвать его из метро, до отступления. Теперь говорят, что метро закрыли, чтобы перевозить красные войска, которые оставляют город»[133].

В такой нервозной обстановке Мур срочно уезжает с эшелоном в Ташкент. Там он поселяется в одном доме с Кочетковыми; начинает посещать учёбу (9-й класс средней школы), питается в столовой Литфонда. В Ташкенте живут Анна Ахматова, Алексей Толстой, Иосиф Уткин, Борис Лавренёв и многие другие известные советские писатели и поэты. С некоторыми из них Эфрон хорошо знаком. (К слову, в Чистополе Мур подружится с сыном Аркадия Гайдара – Тимуром.)

И всё же некоторые дневниковые записи Георгия Эфрона невозможно читать без слёз:

«18 марта 1943 года. Молочнику остался должен 25 р. (сегодня он взял в счёт долга 100 г топлёного масла за 40 р., как я и предполагал, да ещё, сволочь, кряхтел, что масло жидкое.)

Сегодня думал продать мои 400 г хлеба за 25 р., чтобы окончательно ликвидировать долг, но раздумал и съел хлеб. Да, я несколько профершпилился: сижу без денег и в долгах. Как только разделаюсь с молочником, то перестану покупать у него лепёшки: действительно, это слишком невыгодно и не по средствам… Вчера, чтобы получить хлеб и отвратительные чёрные макароны в распреде, пришлось продать учебник по литературе…»[134]

Мучимый голодом, однажды Георгий крадёт у хозяйки простыни и продаёт их кому-то за бесценок. Та – в милицию. Обещает квартиранту забрать заявление из милиции, если воришка выплатит ей 3000 рублей. Он обещает достать эти деньги. Теперь уже чистая кабала вперемежку с настоящим голодом. И всё-таки он победит.

В узбекской школе, где учился Мур, за ним прочно закрепилось прозвище «Печорин». В первую очередь по причине высокой интеллигентности и блестящего знания иностранных языков. И, конечно, этому во многом способствовал внешний вид Георгия, его умение красиво одеваться.

Из воспоминаний одного из школьных товарищей Г. Эфрона:

«…Откуда же реплика о Печорине?

Первое впечатление.

Высокий стройный юноша с большими серыми глазами, с идеально зачёсанными волосами „в пробор“, в элегантном костюме (в крапинку, тёмно-серого цвета), сорочка, галстук. В руках большой кожаный портфель. Сейчас такой юноша в 9-м классе сплошь и рядом, тогда – единственный. Шла война, и ребята были одеты неважно…

Чуть позже я узнал, что это у него единственный (видавший виды) пиджак, но манера носить одежду, разговаривать, следить за собой – всё говорило о его высокой интеллигентности (отсюда и Печорин)»[135].

В ноябре 1943-го Эфрон-младший в Москве: теперь он студент факультета прозы Литературного института. Однако проучиться там удаётся всего несколько месяцев. 1 февраля 1944 года Георгию Эфрону исполнится девятнадцать, а уже через месяц его призовут в армию.

Этот мальчик с умными и грустными глазами погибнет в одном из своих первых боёв в июле 1944 года…

Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас.

Мф 7:6

Глава VI

Ни к городу и ни к селу —

Езжай, мой сын, в свою страну, —

В край – всем краям наоборот! —

Куда назад идти – вперёд

Идти, – особенно – тебе,

Руси не видывавшее

Дитя моё… Моё? Её —

Дитя! То самое быльё,

Которым порастает быль…

Марина Цветаева

Как считал Конфуций, страшно не умереть, страшно жить, почти умирая. Если следовать этой мудрости, судьба сына Марины Цветаевой, Георгия Эфрона, или Мура, как его называли близкие, выдалась поистине трагической.

Гибель на фронте Георгия Эфрона окажется самой загадочной страницей семьи Цветаевых. Официально многие годы он считался пропавшим без вести. И это при том, что, участвуя в боевых действиях в составе действующей армии, был ранен и, если верить полковому приказу, даже отправлен в медсанбат.

«Над нашей семьёй так долго висело это двусмысленное „пропал без вести“», – сетовала в разговоре с военкором Станиславом Грибановым Анастасия Ивановна Цветаева. Бывший лётчик-фронтовик, подполковник Станислав Викентьевич Грибанов в поисках истины вокруг гибели Георгия Эфрона в семидесятые годы проделал поистине титаническую и неоценимую работу. Взявшись помочь Цветаевым, он для начала углубился в архивы, затем стал рассылать сотни писем – тем, кто призывался вместе с Эфроном из московского райвоенкомата, бывшим солдатам и командирам 437-го стрелкового полка, в котором, как выяснил, Георгий воевал, медсанбатовским врачам, медсёстрам, санитаркам, местным жителям Витебщины, где погиб сын известной поэтессы. Мало того, Грибанов сделал своего рода «ход конём»: выписав в Центральном паспортном столе сотню адресов парней, призывавшихся из Москвы и Подмосковья и оказавшихся в одном полку с Эфроном, а также лечившихся в 183-м медсанбате, разослал по этим адресам запросы. Много писал в белорусские деревни, местечки и города; письма летели в Башкирию, Армению, Татарстан…

Результат не заставил себя долго ждать. Действуя умело и со знанием дела, Грибанов установил, что 28 мая 1944 года Георгий Эфрон был зачислен в 7-ю стрелковую роту 3-го стрелкового батальона 437-го стрелкового полка 154-й стрелковой дивизии, которая входила в состав 6-й армии (командующий – генерал-полковник И.М. Чистяков) 1-го Прибалтийского фронта (генерал-полковник И.Х. Баграмян). Три месяца до этого Эфрон находился в 84-м запасном стрелковом полку в подмосковном Алабине, где учили стрелять, ползать по-пластунски, обращаться с гранатами…

«26-го февраля меня призвали в армию, – напишет Георгий в одном из писем сестре Але в июне 1944 года. – Три месяца пробыл в запасном полку под Москвой, причем ездил в Рязанскую обл. на лесозаготовки. В конце мая уехал с маршевой ротой на фронт, где и нахожусь сейчас. Боёв ещё не было; царит предгрозовое затишье в ожидании огромных сражений и битв…»[136]

Георгий не ошибся: впереди его ждали «сражения и битвы»… В первых числах июля 1944 года рядовой Эфрон убудет «на излечение в 183 медсанбат по ранению», после чего пополнит скорбный список пропавших без вести.

183-й медсанбат, куда отправили раненого Эфрона, как свидетельствовал Грибанову офицер полка Долгов, находился примерно в четырёх-пяти километрах от деревни Друйка, за высотку у которой разгорелся бой 7 июля[137]. Однако в книгах учёта этого военно-лечебного учреждения фамилия Эфрон не значится. По крайней мере, среди умерших от ран – точно.

После войны останки погибших в ходе операции и захороненных в разных местах советских солдат перезахоронят в братские могилы г. Браслава и г. Друи (Витебская область Белоруссии). В братской могиле в Браславе («воинское захоронение № 4046») найдут упокоение 432 наших солдата и офицера, 49 из которых – неизвестные. Среди имен, высеченных на её плитах, вы не найдёте имени красноармейца Георгия Эфрона: его там нет.

О результатах своего поиска военкор Грибанов рассказал в статье «Строка Цветаевой» (журнал «Неман», 1975 г., № 8). Дальнейшие попытки обнаружить место захоронения останков Георгия Эфрона, скончавшегося под Браславом то ли от ранения, то ли по другой какой причине, привели к тому, что в 1977 году на могиле неизвестного солдата на территории местного сельсовета, у ограды сельского кладбища, расположенного между деревнями Струневщина и Друйка, был установлен памятник, на котором было указано имя красноармейца Эфрона («воинское захоронение № 2199»). Это и есть место предполагаемого захоронения Георгия. Не так давно там появился чёрный мраморный памятник с солдатской звездой и надписью: «Эфрон Георгий Сергеевич. Погиб в июле 1944 года».

Однако сам автор статьи к обнаруженным останкам неизвестного солдата изначально отнёсся с определённым пониманием. Поэтому свою статью об Эфроне он закончил вполне лаконично: «Деревня Друйка… Это ведь там в последнюю атаку поднялся Георгий! Умер солдат от ран, поставили ему санитары временный фанерный треугольник со звездой – и ушёл полк на запад. Имя дожди размыли, ветер выветрил. А могилу люди сохранили. Может статься, что и не Георгий в ней – другой солдат»[138].

Станиславу Грибанову удалось главное – рассказать об обстоятельствах последнего боя красноармейца Эфрона…

* * *

В то время как военкор Грибанов кропотливо и честно рылся в архивах, рассылал по всей стране письма и встречался с очевидцами событий, за пределами этой самой страны вокруг погибшего в бою советского солдата началась нешуточная шумиха.

Топот возмущения, как и следовало ожидать, исходил от наших соотечественников, для которых отрабатывать «хлеб с маслом и икоркой», обливая родное Отечество грязью, стало этаким вторым «я». Сильнее всех против Грибанова ополчилась некая мадам Швейцер – «цветаевовед» с русскими корнями американского розлива. Мадам договорилась до того, что Эфрон и не воевал вовсе! Якобы, узнав, кто он такой, красноармейца пристрелили в казарме свои же. Как писал С. Грибанов, ей вторил Марк Слоним: расстреляли, мол, ещё до приезда на передовую. В. Лосская уверяла, будто Георгия в конце войны кто-то видел на берлинском вокзале… Выходило, если верить западным «цветаевоведам», Мура просто-напросто пристрелили злые «смершевцы»; в противном случае ему ничего не оставалось, как сдаться немцам, чтобы вновь ощутить «сладкий воздух свободы»…

И – как продолжение паранойи: какой-то пленный немец якобы видел, как был сбит советский самолёт из эскадры «Нормандия-Неман». После приземления один из лётчиков оказался… Георгием Эфроном. Который и закончил дни в застенках гестапо. Такая вот бредятина…

Главное отличие расследования Станислава Грибанова от заявлений западных «цветаевоведов» состояло в единственном: за каждым его словом стоял фактический документ – справка, выписка, приказ, письмо очевидца… И всё это – в противовес рассказам про «злобных большевиков», сгубивших «бедного мальчика», для которого, уроженца Чехии, Советский Союз и отчизной-то никогда не являлся.

Хотя у самого Георгия Эфрона за те последние месяцы, когда он стал солдатом, отношение и к Великой Отечественной войне, и к людям, его окружавшим, разительно изменилось.

Из письма Мура от 12 июня 1944 года:

«Одно совершенно ясно теперь: всё идёт к лучшему, война скоро кончится, и немцы будут разбиты. Это знают все, весь мир желает этого, добивается этого, – и добьётся…»[139]

А вот ещё: «Лишь здесь, на фронте, я увидел каких-то сверхъестественных здоровяков, каких-то румяных гигантов-молодцов из русских сказок, богатырей-силачей. Около нас живут разведчики, и они-то все, как на подбор, – получают особое питание и особые льготы, но зато и профессия их опасная – доставлять „языков“. Вообще всех этих молодцов трудно отличить друг от друга; редко где я видел столько людей, как две капли воды схожих между собой…»[140]

Что-то не видно в этих записях красноармейца Эфрона желания перебежать к немцам. Скажу больше: подобные предположения – изначально оскорбительные для памяти советского солдата…

* * *

Из Приказа Заместителя Народного Комиссара Обороны о порядке направления осужденных в действующую армию.

№ 004/0073/006/23 от 26 января 1944 г.

«…В целях устранения указанных недостатков… приказываю:

1. Запретить судам и военным трибуналам применять примечание 2 к статье 28 УК РСФСР… к осужденным за контрреволюционные преступления, бандитизм, разбой, грабежи, ворам-рецидивистам, имевшим уже в прошлом судимость за перечисленные выше преступления, а также неоднократно дезертировавшим из Красной Армии…

3. Отсрочку исполнения приговора судам и военным трибуналам применять лишь в отношении тех лиц, сверстники которых призваны (мобилизованы) в Красную Армию…

7. Лиц, признанных годными к службе в действующей армии, военкоматам принимать в местах заключения под расписку и отправлять в штрафные батальоны военных округов для последующей отправки их в штрафные части действующей армии…

Заместитель Народного комиссара обороны

Маршал Советского Союза Василевский.

Народный комиссар юстиции СССР Н. Рынков

Народный комиссар внутренних дел СССР Л. Берия.

Прокурор СССР К. Горшенин».

Армейская служба внесла в и без того нелёгкую жизнь Георгия Эфрона ещё больший диссонанс. И связано это было, прежде всего, с полным несоответствием его внутреннего мира с суровыми буднями окружающей действительности. Юноша с задатками литератора, цитировавший по памяти французских писателей, Мур в который раз оказался в среде, где опять-таки приходилось выживать. Тем не менее, читая его письма родным, написанные в казарме, начинаешь невольно уважать этого тихого упрямца, мечтавшего не только написать что-то стоящее, но и стать хорошим солдатом. Причём о последнем он не только мечтает, но и по-настоящему готовит себя к «предстоящим боям».

Позже исследователи будут утверждать, что Эфрон как сын «врага народа» окажется в штрафном батальоне. И понять биографов можно. По крайней мере, на подобные мысли наводят строки его писем из Алабина. Вот отрывок из одного, написанного в марте 1944 года своей тёте Елизавете Яковлевне:

«…99 % „товарищей“ по армии – выпущенные уголовники. Мат, воровство страшное, люди абсолютно опустились, голодают все, всё ношу с собой, иначе – украдут. Есть 2–3 симпатичных человека, но не они „делают погоду“. Разговоры только о еде, тюрьмах и лагерях, о людях, роющихся в помойках за объедками; дикая спекуляция всем. Я 2 недели болею только потому, что заставляют ходить на работы несмотря на освобождение, заставляют, например, обувать ботинок на больную ногу и рыть – бессмысленно! – 10 м снега. Ругают – „интеллигент“. Дураков и злодеев очень много; Вы бы содрогнулись, если бы слышали, как меня обзывают… Телогрейку, бумажник „спёрли“, а также – в пересылке – ту замечательную банку колбасы, которую Вы мне дали, когда я уезжал; такая досада! И здесь я – иностранец, но в Москве ко мне благожелательно относились, а здесь – я какое-то чужеродное тело. Чучело гороховое. Я не жалуюсь; это глупо…»[141]

Можно представить, как тяжело пришлось Георгию в запасном полку. Есть такое армейское выражение-жаргон – шпынять. Так вот, «тихого интеллигента» Мура в казарме зашпыняли. Впрочем, надо думать, не одного его такого, вчерашнего московского студента. Читая письма молодого солдата, несведущий человек может подумать, что рядовой Эфрон действительно оказался если и не на зоне, то уж точно в каком-то штрафном батальоне. Но это не так.

И объяснение прочитанному есть. Страна, обескровленная ожесточёнными сражениями с захватчиками и потерявшая на фронтах миллионы своих защитников, была вынуждена пойти на крайние меры. Уже в январе 1942 года Верховный суд СССР дал руководящее указание, согласно которому осуждение лиц, совершивших уголовное преступление, к лишению свободы на срок не свыше двух лет без поражения в правах, не являлось препятствием к их призыву или мобилизации в Красную Армию или Военно-Морской Флот. В таких случаях судам предоставлялось право приостанавливать исполнение приговоров (объявлялась так называемая «отсрочка») до возвращения осуждённых с фронта. И это в начальный период войны себя полностью оправдало. Однако с 1943 года в действующую армию уже стали призывать осуждённых к лишению свободы независимо от срока: отныне в строю мог оказаться любой мужчина в возрасте до 50 лет (за исключением лиц, отбывших наказание за контрреволюционные преступления и бандитизм).

Термин «отсрочка» использовался не случайно: после возвращения с фронта заключённый обязан был отбыть наказание. Однако, начиная с того же 1943-го года, с военнослужащих, «проявивших себя стойкими защитниками Родины» и в силу этого освобождённых от наказания военным трибуналом по ходатайству военного командования, снималась судимость, и они освобождались от наказания.

Но имелся один нюанс. Пленум Верховного суда не давал указаний, при каких преступлениях можно, а при каких нельзя прибегать к применению примечания 2 к ст. 28 УК РСФСР (то есть к «отсрочке»)[142]. Зачастую под мобилизацию попадали закоренелые уркаганы-рецидивисты и отпетые бандиты. И вся эта уголовная масса пригонялась в обычные части – в стрелковый взвод, роту, батальон… Стоит ли говорить, что с дисциплиной в частях РККА возникли нешуточные проблемы. Руководству Страны Советов хватило полугода, чтобы осознать собственную ошибку.

И вот 26 января 1944 года появляется известный Приказ заместителя Народного Комиссара Обороны о порядке применения примечания 2 к статье 28 УК РСФСР (так называемый «Приказ Василевского о штрафбатах»). С этого периода, помимо бандитов и «политических», прекращают призывать рецидивистов и осуждённых за кражи. Однако ценность этого документа была в другом: если раньше заключённые направлялись в обычные армейские части, где по их вине дисциплина среди бойцов разлагалась в считанные дни, то теперь их отправляли искупать вину в штрафные части, где, как понимали в Генеральном штабе, особо не забалуешь.

Красноармеец Эфрон оказался в Алабине, где формировался запасной полк, в феврале 1944 года, то есть в тот самый период, когда указания вышеназванного Приказа только-только начинали выполняться. Военная машина, пусть даже в годы войны, слишком неповоротлива для исполнения кардинальных решений – для этого требуется определённое время. Как видно из писем Мура, 84-й запасной полк представлял из себя не самое образцовое место на земле. Фронтовики, которым предстояло идти в бой в одном строю с уголовниками и безусыми юнцами, лишь вздыхали, но поделать нечего не могли: все «годные к строевой службе» уже давно воевали, а многие сложили головы. Ну а «безусым юнцам» вроде Мура ничего не оставалось, как только терпеть…

Теперь понятно, что уголовный элемент появился в подмосковном запасном полку ещё до выхода «Приказа Василевского»; однако через несколько месяцев пути-дорожки уголовников и прочих военнослужащих разойдутся: первые окажутся в штрафных батальонах, остальные – в обычных частях. 3-й батальон 437-го стрелкового полка, в котором предстояло служить рядовому Эфрону, к штрафным не относился. Другое дело, что эта часть окажется в самой гуще летних наступательных боёв 1944 года…

* * *

Уже в конце марта характер писем Мура меняется: даже он ощущает существенные перемены в части. Несмотря на присутствие в роте уголовного влияния, заметно активизируется борьба за дисциплину.

Из мартовского письма 1944 года:

«…Занятия – строевая подготовка, т. е. „направо“, „налево“, „кругом“, в общем, топанье, тактика – ползать в снегу „в атаку“, „в дозор“, перебежки и т. д.; прошёл сапёрную подготовку (мины, как минировать и разминировать местность; общие понятия по сапёрному делу). Стрелял всего один раз на 200 м, на „пос.“ (из 3-х патронов один попал в цель). На занятиях я очень быстро зарекомендовал себя с неважной стороны; на фоне наших здоровяков я выглядел весьма плохо, отставал, когда другие бежали, и отсутствие, действительное отсутствие физических сил определило мой окончательный неуспех на занятиях… Часто посылают на чистку дорог, за дровами; последнее – мой бич; я очень плохо пилю, и все ругаются по этому поводу, а как болят плечи под тяжестью толстых брёвен! Однажды мы из бани тащили огромную корягу, так я просто не знаю, как я выдержал; помню только, что я энергично думал почему-то о Флобере (!) и шёл в каком-то обмороке. Дрова – самое сильное физическое страдание всей моей жизни. В конце концов я заболел – почему-то заболела пятка (фу, как глупо звучит!), да так, что вот уж две недели, как я болею…

После 15-го очень сильно начали наседать по части дисциплины; ежедневные драмы с подъёмом, когда нужно одеться в 4 минуты и идти без шинели на физзарядку… Никому вставать не хочется, начальство кричит и угрожает… Некоторых заставляют вновь раздеваться и одеваться, дают „наряды вне очереди“: ночью мыть и „драить“ полы, копать снег; это – меры наказания. Очень много начальства, которое никак не согласует своих приказов; трудно сообразить – кому же, всё-таки, подчиниться. Каждый говорит, что надо выполнять только его приказание. Моё начальство: командир роты, командир взвода, парторг, старшина роты, пом. старшины роты, командир отделения, дежурный по роте, и это не считая батальонного и полкового начальства. Ротный старшина наш – просто зверь; говорит он только матом, ненавидит интеллигентов, заставляет мыть полы по 3 раза, угрожает избить и проломить голову… Суп – „баланда“, мясо и хлеб – „бацилльное“ (!), очки – „рогачи“ и т. п.»[143].

Нет слов, тяжело давалась Муру армейская лямка. Когда в роте заговорили о том, что их отправят на лесозаготовки, он даже слегка запаниковал. И всё же оказавшемуся в Рязанской глубинке парижанину ничего не оставалось, как только философствовать:

«Решительно не вижу, что я буду делать на этих самых лесозаготовках; норма – 6 кубометров в день на человека: свалить, распилить, срезать и сжечь сучки, сложить деревья в штабеля. Мило, да? Итак, я в рязанской деревне. Сплошной курьёз. Впрочем, курьёз – не в окружающем, а во мне на фоне этого окружающего. Вообразите рододендрон на Аляске! – Впрочем, признаюсь, не знаю, где растут рододендроны»[144].

Тем не менее, выживая, Мур думал совсем о другом:

«…Я написал вступление к исследованию о Маллармэ; я всё глубже его понимаю и знаю наизусть чуть ли не всё его творчество; я задумал написать работу о современной французской литературе, основываясь на произведениях 25 писателей, и эссе о трёх поэтах. Но это – на досуге…»[145]

Рододендроны на Аляске всё-таки встречаются. Правда, растут они там как-то сиротливо, прижимаясь к камням. Им не хватает свободы и тепла: как парижанину, очутившемуся на войне.

Войны безжалостны: они убивают самых талантливых…

* * *

Приказ 437 стрелковому полку 154 стрелковой дивизии

28 мая 1944 г. № 172

Действующая армия

По части строевой:

«§ 1

Ниже поименованный сержантский и рядовой состав, прибывший из 84 и 96 запасных полков на укомплектование полка, зачислить в списки полка, все виды довольствия с 28 мая 1944 г. и обратить на укомплектование 3-го стрелкового батальона:

№ 1… […]

№ 14. кр‹асноармее›ц Эфрон Г.С.

…Основание: направление 4-го отделения 154 сд.

Командир 437 стрелкового полка майор Марьин.

Начальник штаба подполковник Энгель»[146].

О военной службе Георгия Эфрона в действующей армии известно не так уж много. Всё, что знаем, в основном из писем Мура в Москву своей тёте Елизавете Яковлевне и сестре Але в ссылку.

«…Атмосфера, вообще говоря, грозовая, – пишет с фронта рядовой Эфрон. – Чувствуется, что стоишь на пороге крупных сражений. Если мне доведётся участвовать в наших ударах, то я пойду автоматчиком: я числюсь в автоматном отделении и ношу автомат. Роль автоматчиков почётна и несложна: они просто-напросто идут впереди и палят во врага из своего оружия на ближнем расстоянии… Я совершенно спокойно смотрю на перспективу идти в атаку с автоматом, хотя мне никогда до сих пор не приходилось иметь дела ни с автоматами, ни с атаками…»[147]

Интуиция Мура не подвела: готовилось широкомасштабное наступление. В историю Великой Отечественной войны оно войдёт как крупнейшая наступательная операция советской Ставки под кодовым названием «Багратион». 437-й стрелковый полк 154-й стрелковой дивизии входил в 103-й гвардейский корпус в составе 6-й армии. Корпус, как и армия, оказался своего рода ударным тараном 1-го Прибалтийского фронта. Войска генерала Баграмяна вели ожесточённые наступательные бои против отчаянно сопротивлявшегося противника.

Командующий фронтом Иван Христофорович Баграмян вспоминал:

«В период с 29 июня до 1 июля войска фронта упорно прорывались к Полоцку. Чем ближе подходили они к городу, тем ожесточённее становилось сопротивление гитлеровцев. Полосы наступления корпусов постепенно сужались. Поэтому я приказал генералу И.М. Чистякову вывести 103-й стрелковый корпус и направить его вдоль левого берега Западной Двины в общем направлении на Даугавпилс. […] Около шести отборных немецко-фашистских соединений было разгромлено в районе Полоцка. Уцелевшие части в беспорядке отступали на Даугавпилс… 4 июля поступила директива Ставки, предписывавшая войскам нашего фронта „развивать наступление, нанося главный удар в общем направлении на Свенцяны (Швенченис), Каунас“…»[148]

5 июля 1944 года началась так называемая Шяуляйская фронтовая операция, явившаяся частью второго этапа операции «Багратион». После освобождения Полоцка,1-й Прибалтийский фронт получил задачу на наступление в направлении на северо-запад, к Двинску (Даугавпилсу) и на запад, к Свенцянам (Швенчёнису) и Каунасу с целью занять выгодное охватывающее положение по отношению к гитлеровской группе армий «Север». В конечном счёте войска фронта должны были прорваться к Балтике и отсечь группу армий «Север» от остальных сил вермахта. Для лучшего управления частями 4-я ударная армия была передана 2-му Белорусскому фронту, получив взамен 39-ю армию от 3-го Белорусского фронта. Кроме того, 1-му Прибалтийскому фронту передавались серьёзные резервы в виде 51-й армии генерал-лейтенанта Крейзера и 2-й гвардейской армии генерал-лейтенанта Чанчибадзе. Именно эти перестановки вызвали существенную паузу в наступлении, в результате чего на 4 июля бои вели только две армии фронта – 6-я гвардейская и 43-я.

Гитлеровцы, разгадав манёвр русских, принялись срочно отводить в полосу наступления 1-го Прибалтийского фронта все соединения 3-й танковой армии, уцелевшие в предыдущих боях. Понимая опасность положения, противник перебросил в этот район часть сил группы армий «Север». Под Двинском сконцентрировалось пять свежих дивизий, бригада штурмовых орудий, охранные, сапёрные и штрафные части. Так что ни о каком превосходстве в силах над противником не могло быть и речи. Кроме того, как это часто бывает при стремительном наступлении, возникли перебои со снабжением горючего, что вынудило 3-ю воздушную армию 1-го Прибалтийского фронта бездействовать: лётчики, нервничая, беспомощно просиживали на полевых аэродромах. В результате уже через пару дней наступление забуксовало.

Несмотря на то что 6-я гвардейская армия медленно продвигалась вперёд, ощутимых результатов её соединения не добились. Ограниченные силы армии были рассредоточены в полосе шириной 160 км, а промежутки между стрелковыми корпусами и дивизиями порой достигали 40 км.

«…5 и 6 июля я провёл в 6-й гвардейской и 43-й армиях, – вспоминал И.Х. Баграмян. – Командарм И.М. Чистяков вновь проявил себя блестящим организатором. Он не только развернул активную подготовку к новому наступлению, но и последовательными атаками продолжал медленно теснить противника к Даугавпилсу… Когда я потребовал подробнее осветить положение частей 2-го гвардейского и 103-го стрелковых корпусов, действовавших в непосредственном соприкосновении с противником, Чистяков доложил, что они находятся в 10 километрах к востоку от Друи и у озёр Укла и Богиньское. Заметив, что примерно на этом рубеже с утра они вели бои, он детально обрисовал положение полков, которые непрерывно атаковали противника и продвигались вперёд.

– А не измотаете ли вы свои корпуса каждодневными атаками? – засомневался я. – Ведь они должны подготовиться к новому рывку.

– Нет-нет, – поспешно заверил командарм. – Мы атакуем только передовыми отрядами, а главные силы приводим в порядок.

Решение Чистякова мне понравилось: ведь продолжая атаки, он не позволял фашистам закрепиться на новых рубежах. […]

В тот же день Чистяков доложил, что его корпуса очистили от фашистов местечко Друя… Прикинув на карте, я с удовлетворением отметил: части 6-й гвардейской продвинулись на запад от 10 до 20 километров. Почти таких же успехов добилась 43-я армия. Генерал И.И. Людников прислал донесение о том, что его корпуса почти по плану выдвигаются к линии фронта.

Некоторое замедление марша объясняется необходимостью часто развёртывать авангарды для уничтожения блуждающих по тылам фашистских разрозненных частей. Он сообщил, что передовые части армии как раз завершили разгром крупной группировки фашистов, пробивавшейся на запад. Командовавший этой группировкой генерал-лейтенант Винцент Мюллер взят в плен вместе с многими офицерами и солдатами»[149].

* * *

Вышеизложенное – это, так сказать, вид сверху, из штабного кабинета, где больше оперируют сводками, донесениями и докладами об исполнении приказов. Совсем другое видение войны вблизи передовой, когда в любой миг можешь оказаться убитым. С первых же дней на фронте рядовой Эфрон обратил на себя внимание начальников своей образованностью. Именно поэтому его всё чаще и чаще привлекают к канцелярской работе; и пока что он занимает «мифическую должность» ротного писаря.

Из письма Г. Эфрона:

«12. VI. 1944 г. Дорогие Лиля и Зина! Пишу, сидя в штабе. В комнате соседней слышны звуки патефона, передающие какую-то унылую песню, вернее, заунывную. Сейчас прошёл дождь, теперь – бледное солнце… На столе – истрёпанная книга Стивенсона „Остров сокровищ“, которой увлекаются телефонистки и ординарцы.

Кстати, я подметил одну национальную особенность нашего веселья: оно не весёлое в подлинном смысле этого слова. Элемент тоски и грусти присущ нашим песням, что не мешает общей бодрости нашего народа, а как-то своеобразно дополняет её. Писать своё хочется ужасно, но нет времени, нет бумаги… Хотелось бы мне написать Вам детально о своих приключениях (всё это очень интересно!), но это ещё успеется. Одно совершенно ясно теперь: всё идет к лучшему, война скоро кончится, и немцы будут разбиты. Это знают все, весь мир желает этого, добивается этого, – и добьётся… 3 месяца запасного полка, 2 недели фронта (…ну и 19 лет жизни!) Что дальше?…

Скоро предстоят решающие бои и штурмы; пожелайте мне добрых успехов для участия в них… Ваш Мур»[150].

Ещё одно письмо, с разницей в два дня:

«…Передовая – близко; идёт артперестрелка… К вечеру на дорогах гудят американские грузовики, усиливается артперестрелка, и донимают комары. Воображаю, сколько будет здесь шума от артиллерии, когда начнутся решающие сражения! Вообще, настроение перед атакой, перед штурмом – совсем особое, именно предгрозовое, и мы все сейчас его переживаем, и люди торопятся заниматься, писать домой, играть на гармошке, смеяться и даже спать. Все чувствуют, что вот-вот „начнётся“… Когда точно – никто не скажет, но что действительно скоро „начнётся“, это – факт…»[151]

До встречи с противником оставались считанные дни…

Из воспоминаний И.Х. Баграмяна:

«…Наш разведчик доложил, что в ходе ожесточённых боёв 81-я силезская и 290-я гамбургская пехотные дивизии противника разгромлены наголову, но фашистское командование ввело в сражение ещё три свежие дивизии – 225-ю и 263-ю пехотные и 6-ю охранную. Из допроса пленных офицеров было установлено, что вторжение войск 1-го Прибалтийского фронта в Прибалтику на южном крыле группы армий „Север“ вынудило Гитлера, как это он обычно практиковал, снять генерал-полковника Линдемана с должности командующего группой армий „Север“ и назначить на его место генерал-полковника Фриснера. Это он, командуя группой „Нарва“, сумел задержать войска Ленинградского фронта на реке Нарва. Был снят и командующий 16-й армией, действовавшей на рижском направлении. Генерала Ганзена сменил более молодой и энергичный генерал Лукс.

Смена командующих ощущалась и нами. Группа армий „Север“ с каждым днём активизировала свои действия, и я всё больше опасался за правый фланг фронта. Было ясно, что генерал Фриснер сделает всё, чтобы оправдать доверие фюрера, то есть закрыть брешь, которую 1-й Прибалтийский фронт создал своим наступлением на стыке групп армий „Север“ и „Центр“… Однако настойчивые атаки 6-й гвардейской и переход в наступление войск А.И. Еременко заставили Фриснера отказаться от наступления»[152].

Гитлеровский военачальник генерал-полковник Йоханнес Фриснер после войны отделается относительно легко. После разгрома нацистов он окажется в плену у американцев и уже через два года будет выпущен на свободу. Скончается в Баварии в 1971 году, но до этого, в середине пятидесятых, успеет опубликовать свои мемуары «Преданные сражения» (по идеологическим соображениям в СССР они будут переведены как «Проигранные сражения»). В своих воспоминаниях Фриснер, описывая положение дел северо-западнее Витебска летом 1944 года, опубликует своё оправдательное письмо Гитлеру:

«Мой фюрер! Когда 3 июля 1944 года Вы поручили мне командование группой армий „Север“, обстановка на фронте группы армий „Центр“ уже позволяла говорить о серьёзной угрозе южному крылу группы армий „Север“… Когда я прибыл сюда, войска северного крыла группы армий „Центр“, отведённые назад в связи с угрозой охвата, находились в 15 километрах и северо-востоку от Глубокого…Для нанесения контрудара во фланг наступающей группировки противника, то есть в направлении Шарковщины, теперь уже нет соответствующих предпосылок. Не имелось необходимых для этого войск, и к тому же противник, непрерывно наращивая свои силы в районе Друя, Дрисса, Миоры, сковал наши соединения южнее Западной Двины. Постоянный и всё усиливающийся нажим противника на северный фланг 3-й танковой армии явился поводом для отвода группой армий „Центр“ своего северного крыла дальше на запад»[153].

Вдогонку ещё одна цитата – на сей раз пехотного генерала вермахта Курта фон Типпельскирха, ставшего после войны военным историком. В те дни он исполнял обязанности командующего 4-й армией. Типпельскирх писал:

«…Особенно неприятным было наступление северо-западнее Витебска, так как оно в отличие от ударов на остальном фронте явилось полной неожиданностью, поразив особенно слабо защищённый участок фронта на решающем в оперативном отношении направлении…Глубокие клинья превратились в прорывы»[154].

В конце июня – начале июля 1944 года части 154-й стрелковой дивизии 103-го гвардейского корпуса 6-й армии окажутся… в «мясорубке».

* * *

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

В ШО штаба 103 ск из 154 сд

Шифровка № 089

Подана 6.7.44 г. в 22–20:

«Начальнику штаба корпуса

Оперативная сводка

Штаб дивизии-154 Домбувка-3 6.7.44 г. 21-00

1. Огневое сопротивление противника – западный берег р. Друйка.

2. Части дивизии в 14 час 00 мин, перейдя в наступление, к 21 ч 00 м вышли на рубеж:

473 сп: Кодаронцы, Исачки.

437 сп: Коковщина.

510 сп: удерживает прежний рубеж.

Потерь за время марша нет.

При сосредоточении в указанный район взято 5 пленных.

4. Боеприпасы подвозятся.

5. Дороги проходимы.

Гордеев, Пугачёв»[155].

Из письма Г. Эфрона:

«15/VI-44 г. Милые Лиля и Зина!

Пишу Вам после бурно проведённой ночи, вернее – бурно начавшегося рассвета: впервые мне пришлось познакомиться со шрапнелью, которой нас задумали активно угощать. Знакомство было не из приятных, поверьте! Но ничего – к счастию это было не слишком близкое – и не личное! – знакомство. Пришлось также переходить речку вброд; все перешли прямо в ботинках и обмотках; я же не мог на это решиться и триумфально прошествовал с ботинками в руке. Ночью орудовал лопатой, кстати сказать, весьма неважно, что обусловило кое-какие замечания о том, что я-де наверное „москвич“. Вообще я здесь несколько в диковинку и слыву за „чистёху“ и т. п. Но всё это – пустяки, поскольку всё временно и настанет час, когда всё, в том числе и мы – станем на своё место… Что меня ждёт впереди? Я твёрдо уверен в успехе в жизни, который придёт в своё время, как и общая наша победа, – а её уже видно.

Привет. Ваш Мур»[156].

Браво, Мур! Мало того, что этот «чистёха» «триумфально прошествовал с ботинками в руке» при форсировании речки, так ещё, угодив под вражескую шрапнель, он стал настоящим «стреляным воробьём». Но, если заметили, за несколько ироничным повествованием о солдатском житье-бытье промелькнуло самое главное – патриотичное словосочетание «общая наша победа», которую, как пишет, «уже видно»…

Однако чем ближе 437-й стрелковый полк, в котором служил Георгий Эфрон, приближался к линии соприкосновения с противником, тем заметнее менялась обстановка в части.

«30/VI-44 г.

…Меня перевели из моего подразделения, в котором я находился с самого начала пребывания на фронте, в другое, совсем новое. В прежнем я уже обвыкся и обжился, и в новое переходил неохотно. Я стал вновь работать писарем. Но у меня „движение карьеры“ почему-то шиворот-навыворот и вместо того, чтобы с низу идти вверх, оно идёт сверху вниз… В новом подразделении я сразу был назначен писарем, но здесь моя писарская карьера была кратче ещё более чем раньше и через несколько дней закончилась. После этого я некоторое время проработал на мифической должности связного старшины: после боя таскал оружие, носился с поручениями с передовой в „тыл“, помогал носить раненых и т. д. Вчера и эта моя деятельность завершилась, и вот я из ячейки управления перешёл в стрелковое отделение, простым бойцом. Во всех трёх случаях видна явно нисходящая линия – сверху вниз. Чем это объясняется? Было бы несправедливостью обвинять кого-либо в этом, кроме себя самого… Писарская работа схожа с этой, и наводила на меня самую настоящую тоску и скуку, я от неё буквально засыпал…

В последнее время мы совершаем большие марши, следуя по пятам отступающего врага. Живём, т. е. отдыхаем и находимся, в лесах. Походная кухня, рытьё окопов (чтобы уберечься от артогня), и всё такое прочее. Бой был пока один (позавчера); постепенно вхожу в боевые будни: кстати, мёртвых я видел в первый раз в жизни: до сих пор я отказывался смотреть на покойников, включая и М. И. А теперь столкнулся со смертью вплотную. Она страшна и безобразна; опасность – повсюду, но каждый надеется, что его не убьёт. Хожу уже с немецкими трофеями: большой нож-штык и кружка, ложка. Идём на запад, и предстоят тяжёлые бои, т. к. немцы очень зловредны, хитры и упорны. Но я полагаю, что смерть меня минует, а что ранят, так это очень возможно…»[157]

Итак, писарь – в прошлом. Рядового Эфрона переводят в стрелковое отделение – подразделение, которому предстоит участвовать в боях. 28-го июня Мур примет свой первый бой. И, как видим из письма, покажет себя молодцом: мало того, что останется в живых, так ещё обзаведётся серьёзным трофеем – немецким штык-ножом…

Но не это главное. Более важное в другом: рядового Эфрона переводят в 1-й стрелковый батальон – «боевую лошадку» 437-го стрелкового полка. 28-го июня в бою у деревни Заборье под Сиротино этот батальон только ранеными потерял 80 человек; погибших в тот день оказалось 40 солдат и офицеров. На следующий день общие санитарные потери полка составили 84 человека, 42 из которых – убитыми, то есть половина. И это говорит о том, что наступающим подразделениям пришлось выдержать ожесточённый бой. В медсанбат было отправлено 22 офицера полка (в числе раненых оказались и старшие офицеры – майор Мирошниченко Г.А. и майор Максимов М.М.); трое офицеров (командиры взводов лейтенант Василий Татаринов и лейтенант Пётр Глазков, а также командир 2-й пулемётной роты ст. лейтенант Василий Горелов) погибли. К слову, в тот же день, 29-го июня, был ранен и бывший ротный Эфрона капитан Михаил Твертнев.

30 июня часть выдержала ещё один кровопролитный бой. На сей раз основные потери пришлись на 2-й стрелковый батальон, из которого в дивизионный медсанбат было отправлено 44 человека (из 1-го сб – 10, из 3-го – 16). В роте автоматчиков раненых оказалось 14 человек. Всё указывает на то, что полк отвоёвывал хорошо укреплённые вражеские позиции. 9 погибших бойцов были похоронены на северо-западной окраине всё той же деревушки Заборье, где незадолго до этого предали земле накануне погибших товарищей…

Только за три дня ожесточённых боёв (с 28 по 30 июня 1944 года) 437-й стрелковый полк потерял убитыми 91 человека, ранеными – 250.

Многокилометровый марш, большую часть которого 154-я дивизия прошла успешно, заканчивался. Оставалось, форсировав речушку Друйка и закрепившись на занятых позициях, выйти на исходный рубеж в готовности к широкомасштабному наступлению. Но уже до этого части дивизии начали нести большие потери.

На 26 июня 1944 года в списке 437-го стрелкового полка значилось 1279 солдат, сержантов и офицеров. К 1 июля количество военнослужащих части уменьшится до 913 человек. А уже через десять дней, 18 июля 1944 года, личный состав полка сократится более чем наполовину, составив… 576 человек[158]. Молох войны пощады не знал…

* * *

Приказ 437 стрелковому полку 154 стрелковой дивизии

8 июля 1944 г. № 221

Действующая армия

По части строевой:

«…§ 2

Ниже поименованный рядовой и сержантский состав, убывший на излечение в 183 медсанбат по ранению, исключить из списков полка, всех видов довольствия с 9.07.44 г.

По 1 стрелковому батальону:

№ 1… […]

№ 16. кр‹асноармее›ц Эфрон Г.С.

…Основание: рапорта ком-ров 1 и 2 сб.

Командир 437 стрелкового полка майор Марьин.

Начальник штаба подполковник Энгель»[159].

«4/VII-44 г. Дорогие Лиля и Зина!

Довольно давно Вам не писал; это объясняется тем, что в последнее время мы только и делаем, что движемся, движемся, движемся, почти безостановочно идём на запад: за два дня мы прошли свыше 130 км (пешком)! И на привалах лишь спишь, чтобы смочь идти дальше. Теперь вот уже некоторое время, как я веду жизнь простого солдата, разделяя все её тяготы и трудности. История повторяется: и Ж. Ромэн, и Дюамель, и Селин тоже были простыми солдатами, и это меня подбодряет! Мы теперь идём по территории, находящейся за пределами нашей старой границы; немцы поспешно отступают, бомбят наступающие части, но безуспешно, т. к. движение вперёд продолжается. Население относится радушно; народ симпатичный, вежливый; разорение их не особенно коснулось, т. к. немцев здесь было довольно мало, а крестьяне – народ хитрый и многое припрятали, а скот держали в лесах. Итак, пока мы не догнали бегущих немцев; всё же надо предполагать, что они где-нибудь да сосредоточатся, и тогда разгорятся бои. Пейзаж здесь замечательный, и воздух совсем иной, но всего этого не замечаешь из-за быстроты марша и тяжести поклажи. Жалко, что я не был в Москве на юбилеях Римского-Корсакова и Чехова!

Пишите! Привет. Преданный Вам Мур»[160].

Это письмо Георгия Эфрона тётушке Елизавете Яковлевне от четвёртого июля сорок четвёртого года приведено полностью. Оно последнее.

7 июля 1944 года подразделения 437-го стрелкового полка вышли на рубеж Кочерги – Бернатовщина – Друйск. В бою за деревню Друйка гитлеровцы оказали серьёзное сопротивление. Предположительно, во время атаки рядовой Эфрон будет ранен…

«…Я хорошо помню этот бой, – вспоминал бывший командир взвода 3-го батальона младший лейтенант Александр Храмцевич. – Немцы с высотки встретили нас плотным огнём. Мы залегли – кто где мог: в воронках от снарядов, в любом углублении. Два раза опять поднимались в атаку – и снова залегли, пробежав несколько метров вперёд. Третья атака нам удалась с помощью соседей. Так была взята деревня Друйка. Раненых отправили в 183-й медсанбат»[161].

С 9 июля 1944 года рядовой 437-го стрелкового полка Эфрон будет снят со всех видов довольствия. Как зафиксировал в Книге приказов части штабной писарь, красноармеец Эфрон убыл«на излечение в 183 медсанбат по ранению».

На этом след рядового Георгия Эфрона обрывается навсегда…

* * *

СЕКРЕТНО

Боевое донесение № 00175 штадив 154, лес вост. оз. Ожехувка 800 м. 17–00 7.7.44 г.

1. Противник оказывает упорное огневое сопротивление наступающим частям дивизии артиллерийско-миномётным и пулемётно-автоматным огнём из р-на леса, что зап. р. Друйка. Активные действия ведёт авиация противника, производя бомбёжку тылов и боевых порядков.

2. Дивизия с 9-00 приступила к выполнению поставленной задачи и к 12–30 ведёт бой на рубеже:

473 сп: Лозувечна, Малиновка, Соснувка.

437 сп: подошёл к р. Друйка на рубеже: Кочерги, Бернатовщизна, Друйск – готовится к форсированию.

510 сп: после марша находится на привале в р-не Домбувка 3-я…

Боеприпасы и продовольствие подвозятся.

3. Потери дивизии по неполным данным: убито 12, ранено – 41. Пленных – 3… Потери противника убитыми и ранеными до 60 чел.

4. Решил: выполнять поставленную задачу.

Командир 154 сд полковник Сочилов

Нач. штаба полковник Гордеев

[Приписка]: С 18–10 отбито 5 контратак силой до батальона пехоты при поддержке 7 танков и 3 фердинандов[162].

СЕКРЕТНО

Оперативная сводка № 0156 штадив 154, лес вост. 800 м оз. Ожехувка к 21–00 7.7.44 г.

1. Противник перед фронтом частей дивизии оказывает упорное огневое сопротивление артиллерийско-миномётным и пулемётно-автоматным огнём из леса сев-зап. р. Друйка. По показаниям пленных, части противника закрепились по вост. опушке леса, что зап. р. Друйка.

2. Части дивизии ведут бой на рубеже:

473 сп: Лозувечна, Борки 1-е, Малиновка, Соснувка.

437 сп: Струневщизна, Бернатовщизна.

510 сп: после марша сосредоточился – лес южн. Фарнополь.

Боеприпасы для частей подвозятся.

3. Потерь дивизия за 6.7.44 г. не имеет.

4. Сосед справа 270 сд, слева – 9 гв. сд.

5. Погода: ясно, дороги проходимы для всех видов транспорта.

6. Связь проводная, радио, офицеры связи работают бесперебойно.

Нач. штаба 154 сд полковник Гордеев.

Нач. 1 отд. 154 сд подполковник Пугачёв[163].

…Двигаясь в составе 6-й армии во второй линии, командование 103-го гвардейского корпуса грамотно использовало возникшее преимущество. Удачно совершив многокилометровый марш, части соединения, в частности 154-й дивизии, вошли в непосредственное соприкосновение с противником значительно быстрее и глубже, чем предполагалось вначале. Однако это ничуть не ослабило остервенение гитлеровцев, которые, понимая, что «клинья» в обороне могут превратиться в гибельные «бреши», оборонялись с отчаяньем обречённых. Пользуясь тем, что дивизии Баграмяна временно оказались без достаточного количества горючего, немцы пытались контратаковать, применяя танки и самоходные орудия; в небе же несколько дней господствовали вражеские «мессершмитты» и «юнкерсы»… По воспоминаниям фронтовиков, «под ногами горела земля». Полки полковника Сочилова несли большие потери…

Вопреки уверениям зарубежных «цветаевоведов», красноармеец Эфрон успел и до фронта доехать, и с оружием в руках схлестнуться с оккупантами. Всё это зафиксировано в штабной документации 437-го стрелкового полка, где проходил службу рядовой. И это первое.

Во-вторых, перебегать к немцам, то есть к захватчикам, в тот период было бы безумием: фрицы драпали по всем фронтам! 8 июля 1944 года в районе Минска капитулировала гитлеровская группировка из состава 4-й армии вермахта. До этого окруженцы упорно пытались прорваться, но были брошены убежавшими основными частями. 5 июля из минского котла была получена последняя радиограмма в адрес командования группы армий «Центр»: «Сбросьте с самолёта хотя бы карты местности, или вы уже списали нас?»

Через несколько дней после этого в Минске состоится Партизанский парад; чуть позже советские войска освободят от гитлеровцев Даугавпилс.

Но это – так, для общего понимания ситуации. Ведь для какой-нибудь мадам Швейцер, обвинявшей фронтовика Грибанова за его правдивые изыскания, Европа – некая Луна, вращающаяся вокруг Вашингтона. Откуда американке было знать, кто драпал и куда: важнее было оправдать свой собственный драп. Дамочка, похоже, даже не догадывалась, что немцы на нашей земле вовсе не были «освободителями», а как раз наоборот – поработителями. Да и в сорок четвёртом они представляли из себя порой довольно жалкое зрелище.

Из воспоминаний санинструктора Елены Карповой:

«…И вот прибыли в Белоруссию. Выгружаемся в Кричеве. Видно, здесь начнут лупить фрицев. Ведь это кратчайший путь был для них до Москвы, а для нас будет до Берлина. Кричев, Быхов, Могилёв – какой ужас, что здесь творится, не поддаётся никакому описанию, нужно увидеть своими глазами, но лучше бы никогда не видеть этого. Всё смешалось – леса, болота, комары, партизаны, тысячами выходящие из лесов, немцы, власовцы, мины, сожжённые деревни, гарь, вонь и трупы, трупы, трупы… Тысячи трупов в серо-зелёных и чёрных мундирах. Ими буквально устлана земля – разбросанные, стянутые в кучи. Где есть небольшой клочок освобождённой от трупов земли, она густо полита кровью, от неё исходит тошнотворный запах, и ползают белые черви. Временами кажется, что это сон, жуткий, кошмарный, хочется проснуться, но трупы не уходят. Освобождено от них только шоссе…

Какая же пропасть между советскими солдатами и фашистами. Они своих ослабевших, отставших бросают на дороге, и в голову никому не приходит помочь им… Один фриц ослабел и лёг на обочине – не может идти, у него из ушей течёт, они его бросили, а кто-то из наших солдат положил перед ним полбулки хлеба и несколько стеблей зелёного лука»[164].

Но было кое-что ещё, пострашнее мёртвых фрицев. И это молодой красноармеец Эфрон тоже наблюдал собственными глазами: зверства фашистов на оккупированной ими земле. Многострадальной Белоруссии досталось от гитлеровских «освободителей» как никому.

Из докладной записки члена Военного совета 1-го Прибалтийского фронта генерал-лейтенанта Д.С. Леонова начальнику Главного политуправления Красной армии А.С. Щербакову:

«…За время наступательных боёв – с 23 июня по 10 июля 1944 года – войска Первого Прибалтийского фронта освободили от немецких захватчиков более 3000 населённых пунктов Витебской и Вилейской областей Белорусской Республики. 1 июля войска фронта вступили на территорию Западной Белоруссии и за 10 дней июля освободили 12 районов Вилейской области… Основная масса населения с радостью встретила Красную армию…

Своей жестокостью и зверствами в Западной Белоруссии немцы главным образом отличились в районах партизанского движения… В 1942 году в дер. Углы, Угловского сельсовета, сожжено большинство домов. В огне погибло много женщин, детей и стариков. Сильно разрушены районные центры: Плисса, Шарковщизна, Глубокое, Воропаево. Еврейского населения, которого в данных районах до прихода немцев было довольно много, почти нет, всё вырезано. Только в одном населённом пункте Иоды расстреляно немцами до 500 евреев. Большие еврейские погромы немцы устраивали в местечках Глубокое и Шарковщизна»[165].

Санинструктор Елена Карпова: «В ближайшей от нас деревне фашисты убили всех жителей. Уцелела годовалая девочка, но у неё прострелены обе ручки (верхняя треть плеча). Я делаю ей перевязки, ранки очень нехорошие, её бы положить в госпиталь. Носит её ко мне старушка, которая тоже спаслась совершенно случайно. Была в лесу, собирала ягоды, услышала автоматные очереди, думала, что кур пришли бить. А когда вошла в деревню, увидела, что всех до единого жителей убили. Живой осталась только эта девочка с простреленными ручками. Старушка рассказывала, что в некоторых деревнях эсэсовцы брали грудных младенцев, ломали о колено им позвоночник и бросали в колодец. Звери – и те не мучают жертву, убивают сразу. С кем же их можно сравнить? Вот поэтому нас радуют эти горы трупов, язык не поворачивается назвать их людьми…

Приехали на Березину. Красивая, тихая, задумчивая река, но берега её осквернены трупами проклятых фашистов. Сотни плывут вниз по реке. Особенно много их в районе моста… Отборные СС, чистокровные арийцы, они не хотели сдаваться в плен и решили пробиться из окружения. Рядом с мостом посёлок Октябрь. Ворвавшись в посёлок, эти сволочи стали расстреливать всё мужское население, начиная с пятнадцати лет. Там и были только подростки, и то немного, да старики, они их всех уложили»[166].

Следует заметить, те самые эсэсовцы, чьи трупы в сорок четвёртом заполонили кюветы белорусских дорог, при жизни отличались поистине нечеловеческой, какой-то животной жестокостью. Когда началась война, будущий советский космонавт Константин Феоктистов[167] был подростком. Однако это не помешало мальчишке из Воронежа стать разведчиком. Четырежды он благополучно переплывал Дон для сбора разведданных, но в пятый раз был схвачен эсэсовским патрулём. Немецкий офицер в чёрном мундире поставил подростка на краю ямы для расстрела, но долго не решался нажать на курок – поднимет пистолет, опустит, вновь поднимет и вновь опустит… И всё-таки он выстрелил. Пуля попала парню в нижнюю челюсть и вышла через шею. Окровавленную жертву сбросили в яму. Ночью Костя выбрался из могилы и, истекая кровью, нашёл в себе силы переплыть Дон; на той стороне его выходили наши врачи…

Даже в воспоминаниях скупых на чувства советских военачальников порой просачивается страшная правда войны, которую им пришлось видеть собственными глазами. Вот, например, что при освобождении Белоруссии запало в память командующему 6-й гвардейской армией генерал-полковнику Ивану Михайловичу Чистякову:

«Да, действительно, насмотрелись советские воины, сколько горя принёс немецкий фашизм нашему народу… Сам я здесь, в Белоруссии, впервые увидел, когда мы входили в освобождённые села, детей с бирками на шее. Наши воины кидались к детям, чтобы поскорее снять эти бирки, но дети отбивались, плакали: Дяденька, не снимай! Немцы увидят, меня расстреляют…

Местные жители рассказывали, какие развлечения устраивали фашисты: соберут мальчиков и девочек на площади, по команде заставят их бежать и спускают на них собак. Не одного ребенка затравили собаками!»[168]

И к кому, интересно, было перебегать красноармейцу Эфрону – к изуверам?…

Вообще, Мур на поверку оказался хорошим солдатом. И хотя все его мысли были заняты одним – стать биографом и исследователем творчества французского поэта и писателя Стефана Малларме, – появилось огромное желание освоить военную специальность автоматчика, чтобы из этого самого автомата «палить во врага на ближнем расстоянии». Этот девятнадцатилетний парень рвётся в бой и «совершенно спокойно смотрит на перспективу идти в атаку с автоматом».

Автоматчиком Мур стал. Но бой за белорусскую деревеньку Друйка оказался для него последним. В алфавитной книге учёта рядового и сержантского состава полка напротив фамилии красноармейца Эфрона карандашом сделана приписка: «Убыл в медсанбат по ранению 7. 07. 1944 г.»[169].

И это – факт, на который невозможно не обратить внимания.

* * *

Из Приказа Заместителя Народного комиссара обороны № 111 от 12 апреля 1942 г.:

«…Приказываю:

1. Всех военнослужащих, считающих себя больными или ранеными, но не имеющих на руках медицинской карточки передового района, немедленно задерживать как дезертиров.

2. Полевым военно-лечебным заведениям военнослужащих, прибывающих самостоятельно с передовых позиций без медицинской карточки передового района, на излечение не принимать, а передавать военным комендантам для расследования причин убытия с фронта без документов…

4. Установленную приказом НКО № 206 1941 года медицинскую карточку передового района… заполнять на каждого раненого (больного, поражённого), подлежащего эвакуации, и обязательно выдавать в пунктах медицинской помощи по оказании первой врачебной помощи…

5. Заполненную необходимыми сведениями медицинскую карточку пристёгивать или прибинтовывать к повязке, при невозможности – вкладывать в левый карман гимнастерки раненого (больного, поражённого)…

Заместитель Народного комиссара обороны генерал-лейтенант интендантской службы ХРУЛЁВ».

А далее начинается некое «белое пятно» с кровавым отливом. Раненный на поле боя Георгий Эфрон в медсанбат доставлен не был. В списках безвозвратных потерь солдатского и сержантского состава 437-го стрелкового полка за 1944 год красноармеец Эфрон не значится[170]. Не находим фамилии пропавшего без вести военнослужащего и в Алфавитной книге погребений части[171]. Жизнь рядового Эфрона затерялась на полпути от деревни Друйка, за которую солдат принял свой последний бой, до дивизионного медсанбата, куда прибыть ему было не суждено. Раненый пропал без вести.

В годы войны советская медицина оказалась на высоте. Достаточно сказать, что в строй было возвращено более 72 % раненых – почти три из четырёх; эти солдаты и офицеры, поставленные на ноги медицинской службой, во многом предопределили нашу победу. Тем не менее война показала, что почти половина смертельных исходов была связана с несвоевременно оказанной и неполноценной медицинской помощью. Тысячи военнослужащих погибали от кровотечений на поле боя. Чуть ли не каждый пятый случай смерти от кровотечения наступал от повреждений, при которых своевременное оказание помощи и вынос раненых могли бы спасти им жизнь. И это была настоящая трагедия.

Будучи раненным, рядовой Эфрон мог умереть как от кровотечения, так и от несовместимого с жизнью ранения. Первую помощь на поле боя ему должен был оказать санинструктор, санитар роты или батальона (в их силах было временно остановить кровотечение в виде наложения повязки или иммобилизировать место перелома). Далее – оттаскивание в укрытое место – в так называемое «гнездо раненых»; остальное было делом санитаров-носильщиков – то есть дотащить раненого до батальонного медпункта, где того обязан был осмотреть военный фельдшер. Задача последнего – эвакуировать пострадавшего в полковой медицинский пункт. В штате ПМП имелось несколько врачей, поэтому там оказывалась первая врачебная помощь.

Пройти через полковой медицинский пункт было делом наиважнейшим. Ведь именно там проводилась регистрация раненых и больных, заполнялась карточка передового района и проводилась первичная медицинская сортировка. По сути, ПМП во время боевых действий был некой сортировочной базой личного состава, своего рода большим человеческим ситом. Легкораненых – тех, кого после перевязки можно было поставить в строй, – отправляли в перевязочную и после оказания медицинской помощи оставляли в полку. Всех прочих – готовили к поэтапной эвакуации.

Ну и главное: обо всех отправленных в лечебные учреждения начмед части составлял донесение для штаба полка. Именно на основании этого донесения эвакуированные раненые и больные вписывались в приказ по строевой.

Добраться до полкового медицинского пункта было необходимо ещё по одной причине. Согласно Приказу заместителя Народного комиссара обороны главного интенданта РККА генерала Хрулёва (№ 111 от 12 апреля 1942 г.), раненый, задержанный без медицинской карточки передового района, автоматически мог сойти за дезертира. Мало того, доставленного в тот же медсанбат или госпиталь раненого без соответствующего документа медработники, согласно действовавшим на тот момент инструктивным указаниям, имели полное право вообще не принять; а о случае нарушения были обязаны сообщить по команде – в частности, оповестить коменданта. Вот так. В военное время – особые условия работы: дезертирами и «самострельщиками» кишмя кишело как у немцев, так и у нас.

Из всего этого следует, что перед отправкой в медсанбат в полку на каждого раненого оформлялась необходимая форма направления, без чего было не обойтись. И только после этого фамилия военнослужащего, отправленного в полевое военно-лечебное учреждение, вписывалась в Книгу приказов по строевой части как «убывшего на излечение в медсанбат». Запомним это.

Говоря о периоде наступательных боёв 1944 года, бывший начальник Санитарного управления 1-го Прибалтийского фронта генерал-лейтенант медицинской службы А.И. Бурназян отмечал:«…Полковые медицинские пункты, развёрнутые, как правило, вне населённых пунктов и недостаточно обеспеченные палатками, при большом поступлении раненых вынуждены были сокращать объём первой врачебной помощи и ограничивать противошоковые мероприятия»[172].

Медицинская эвакуация в военное время имеет свои нюансы. Для начала легкораненых, которым нет возможности оказать медпомощь в условиях полка, собирают в одну сторону, тяжелораненых – в другую. С категорией последних обычно разбирается наиболее опытный врач. Только он знает: самый тяжёлый не тот, кто громче всех кричит и стонет, привлекая к себе всеобщее внимание, а бледный молчун, лежащий с прикрытыми глазами и не в силах вымолвить слова. Именно среди таких, как правило, больше всего бывает умирающих. И в такие минуты врачи руководствуются непреклонным правилом войны: среди тяжелораненых в первую очередь эвакуируются те, у кого больше шансов на выживание. Из двух раненых – скажем, с простреленными ногами и развороченным животом с повреждением печени – шансов попасть в медсанбат значительно больше у первого, раненного в ноги. Впрочем, как и выжить при эвакуации по тряскому пути. Такого в первую очередь и отправляли в медучреждение.

Генерал А.И. Бурназян: «Особенностями медицинского обеспечения наступательных операций… во второй половине 1944 года явились: быстрое продвижение наших войск и связанная с этим необходимость частых перемещений медицинских учреждений, а также упорное сопротивление войск противника на заранее укреплённых рубежах вызывали значительные потери ранеными; разрушение противником при отходах железнодорожных коммуникаций обусловливало нередко сильную растяжку грунтовых путей эвакуации раненых и разбросанность лечебных учреждений вдоль этих путей…»[173]

Как видим, медицинская эвакуация – дело не из лёгких. В годы войны батальонный медицинский пункт, как правило, располагался не ближе 500 метров от поля боя; ПМП – в двух-трёх километрах, медсанбат – ещё дальше. Полевой подвижной госпиталь (ППГ) порой развёртывался километрах в тридцати от передовой, что делало его почти недосягаемым.

Руководители медико-санитарных служб фронтов и армий издавали свои приказы, регламентирующие работу подчинённых на местах. Так, в Центральном архиве Министерства обороны РФ в Подольске мне удалось найти документ, согласно которому в 8-й гвардейской армии (с лета 1944 года – в составе 1-го Белорусского фронта) в условиях наступающих операций был издан особый приказ. В нём предписывалось «доставлять всех раненых на батальонные медицинские пункты (БМП) до 2-х часов, на полковые медицинские пункты (ПМП) до 4-х часов, на дивизионные медицинские пункты (ДМП) и в хирургические полевые подвижные госпитали (ХППГ) первой линии – не позже 6 часов после ранения»[174].

По воспоминаниям очевидцев, как уже говорилось, 183-й медсанбат находился не далее пяти километров от линии соприкосновения с противником. Так что до медсанбата ещё нужно было добраться. Только они, медсанбатовские хирурги могли по показаниям провести раненому срочную хирургическую операцию…

Из воспоминаний писателя-фронтовика Евгения Носова:

«Оперировали меня в сосновой рощице, куда долетала канонада близкого фронта. Роща была начинена повозками и грузовиками, беспрерывно подвозившими раненых… В первую очередь пропускали тяжелораненых, сложенных у медсанбата на подстилках из соснового лапника.

Под пологом просторной палатки, с окнами и жестяной трубой над брезентовой крышей, стояли сдвинутые в один ряд столы, накрытые клеёнками. Раздетые до нижнего белья раненые лежали поперёк столов с интервалом железнодорожных шпал. Это была внутренняя очередь – непосредственно к хирургическому ножу. Сам же хирург – сухой, сутулый, с жёлтым морщинистым лицом и закатанными выше костлявых локтей рукавами халата – в окружении сестёр орудовал за отдельным столом…

Очередного раненого переносили на отдельный стол, лицо его накрывали толсто сложенной марлей, чем-то брызгали на неё, и по палате расползался незнакомый вкрадчивый запах… Среди толпы сестёр горбилась высокая фигура хирурга, начинали мелькать его оголённые острые локти, слышались отрывисто-резкие слова каких-то его команд, которые нельзя было разобрать за шумом примуса, непрестанно кипятившего воду. Время от времени раздавался звонкий металлический шлепок: это хирург выбрасывал в цинковый тазик извлечённый осколок или пулю к подножию стола. А где-то за лазаретной рощей, прорываясь сквозь ватную глухоту сосновой хвои, грохотали разрывы, и стены палатки вздрагивали туго натянутым брезентом.

Наконец хирург выпрямился и, как-то мученически, неприязненно, красноватыми от бессонницы глазами взглянув на остальных, дожидавшихся своей очереди, отходил в угол мыть руки… Пока он приводил руки в порядок, одна из сестёр подхватывала и уносила таз, где среди красной каши из мокрых бинтов и ваты иногда пронзительно-восково, по-куриному желтела чья-то кисть, чья-то стопа…»[175]

Командиром медсанроты 437-го стрелкового полка был капитан медицинской службы Мазо Михаил Лазаревич, воевавший с 1942 года. Незадолго до описываемых событий, в апреле 1944 года, он будет награждён орденом Красной Звезды.

Старшим врачом части являлся опытный военврач капитан медицинской службы Гонин Аркадий Васильевич. Уроженец Вятской губернии, Гонин начал войну на Калининском фронте, проявив себя незаурядным полковым доктором. В мае 1944 года он также будет награждён орденом Красной Звезды.

Из наградного листа на капитана м/с Гонина: «…В работе санитарной роты им были широко внедрены новые методы оказания медицинской помощи раненым. Широко применив футлярную анестезию и вагосимпатическую блокаду, он намного улучшил состояние здоровья тяжелораненым при их эвакуации».

2 июля 1944 года капитан м/с Гонин А.В. будет ранен.

Раненых с поля боя выносили санитары и санитары-носильщики, среди которых было много женщин. Несмотря на их старания, многие раненые умирали, так и не получив врачебной помощи.

Бывшая санитарка санвзвода 2-го батальона 437-го стрелкового полка Зинаида Федотова рассказывала Станиславу Грибанову: «Двадцать седьмого июня бой был тяжёлый, и, казалось, сама погода способствовала этому. С самого утра шёл дождь, был сильный ветер, раненых в этом бою было много, но, несмотря на холод, нам было жарко… Я помню, что, когда мы стали подбинтовывать раненых, у нас был один тяжелораненый подполковник (фамилию не помню). Он говорил: „Девочки, как хочется пожить, дождаться конца войны“. Но он умер у меня на коленях…»[176]

В медсанбат отправляли «счастливчиков» – выживших на поле боя…

* * *

СЕКРЕТНО

Оперативная сводка № 0157 штадив 154, лес вост. 500 м оз. Ожехувка к 21–00 8.7.44 г.

Противник в течение суток оказывал упорное огневое сопротивление, ведя сильный артиллерийско-миномётный и пулемётно-автоматный огонь, перейдя в контратаки.

С 18–00 7.7.44 г. до 20–50 произвёл 6 контратак с направления Борки, Захевка на боевые порядки 473 сп силою до батальона при поддержке 6 танков и 3 самоходных орудий. Организованным ружейно-пулемётным и артиллерийско-миномётным огнём все контратаки были отбиты. Авиация противника вела разведывательные полёты.

Дивизия заняла и удерживает рубеж:

510 сп: отм. 129.0, Борки-2, Малиновка.

437 сп: /иск/ Малиновка, Струневщизна, Бернатовщизна, /иск/ Чернево.

473 сп – Чернево, Бернатовщизна, /иск/ Зовяж.

Потери дивизии за 7.7.44 г. по неточным данным убитыми и ранеными до 200 чел.

Потери противника до 250 чел. Подбит 1 танк, уничтожено 3 миномёта, 12 пулемётов, 3 автомашины и 2 бронетранспортёра…

Нач. штаба 154 сд полковник Гордеев

Нач. 1 отд. 154 сд подполковник Пугачёв[177].

Согласно оперативным сводкам штаба 154-й дивизии, к вечеру 7 июля 1944 года противник, оказав «упорное огневое сопротивление, ведя сильный артиллерийско-миномётный и пулемётно-автоматный огонь», перешёл в контратаки, прекратившиеся лишь с заходом солнца. Больше всего досталось «соседу» 437-го полка – его собрату, 473-му стрелковому, – бойцы которого отразили шесть контратак противника силами до батальона. Понеся большие потери в живой силе и технике, гитлеровцы были вынуждены отступить.

Личный состав 437-го стрелкового полка, который с утра 7-го июля готовился к форсированию р. Друйка, к вечеру закрепился на рубеже Струневщина – Бернатовщина. Противник занимал оборону на опушке леса северо-западнее р. Друйка, откуда периодически вёл артиллерийско-миномётный и пулемётный огонь.

Речушка Друйка на короткое время оказалась серьёзным водоразделом – линией фронта. Наступление 154-й дивизии несколько приостановилось, хотя это уже ничего не меняло – ни для нас, ни для противника. Целью наших частей было опрокинуть вражескую оборону и заставить немцев как можно дальше откатиться вглубь – на территорию Прибалтики, к Даугавпилсу. Судьба гитлеровской группы армий «Север» решалась именно здесь, на берегах едва просматриваемой на топографических картах белорусской речки. Именно поэтому так отчаянно сопротивлялись гитлеровцы. И так много осталось здесь лежать наших солдат…

День седьмое июля для 437-го стрелкового полка выдался кровопролитным. Бойцам части была поставлена задача: переправившись через реку Друйку в районе населённого пункта с одноимённым названием, закрепиться на противоположном берегу. Именно за деревню Друйка и разгорелся ожесточённый бой. Согласно записям в Книге приказов по строевой части, 38 раненых (18 человек из состава 1-го сб, 20 – из 2-го сб) было отправлено в 183-й медсанбат. 14 солдат и офицеров полка погибли. В списках погибших – ротные командиры: гв. ст. лейтенант Подгорный (4-я стрелковая рота), ст. лейтенант Щукин (2-я ср), капитан Руденко (3-я миномётная рота) и командир стрелкового взвода 3-й стрелковой роты лейтенант Кириллов. Все погибшие были похоронены в братской могиле в деревне Коковщина…

Командир 437-го стрелкового полка Георгий Алексеевич Марьин[178] как никто разбирался в вопросах, связанных с боевыми потерями, – слишком часто этому военачальнику приходилось терять и своих солдат, и боевых товарищей. Деревенский парень, выросший в вятской глубинке, он рано познал нужду и не понаслышке знал, что такое война и разруха. В РККА Марьин значился с 1935 года; участвовал в советско-финляндской (так называемой – Зимней) войне; в мае 1940 года стал кавалером ордена Красного Знамени.

Под стать своему командира был и его начальник штаба – подполковник Марк Исаакович Энгель, уроженец Запорожья. Орденоносец, он был закалённым во многих боях кадровым военным. Ничего удивительного, что друг друга эти двое понимали с полуслова, потому как на войне без этого не выжить: непросто посылать людей под пули и верную смерть…

Бой за высотку у деревни Друйка, в результате которого полк понёс большие потери, не остался незамеченным командованием. Многие его бойцы были награждены боевой медалью «За отвагу».

Из приказа части № 030 от 20 июля 1944 года:

«…медалью „За отвагу“:

1. Стрелка 4-й стрелковой роты, красноармейца Аминова Шарипа Закировича. За то, что в бою за дер. Друйка Браславского района, Виленской области, 7.07.44 г. смело бросился в атаку на противника и огнём из автомата уничтожил 3-х немцев…

2. Стрелка 6-й стрелковой роты, красноармейца Антипова Петра Яковлевича. За то, что в бою 7.07.44 г., невзирая на сильный огонь противника, одним из первых переправился через реку Друйка и, ведя непрерывный огонь из автомата, способствовал успешному форсированию реки всей роты…»[179]

Не отставали от стрелков-автоматчиков, артиллеристов и связистов те, кто помогал на поле боя раненым.

Из того же приказа:

«…5. Санитарку санвзвода 2-го батальона ст. сержанта Бородач Веру Андреевну. За то, что в бою 7.07.44 г. вынесла с поля боя 12 раненых бойцов с их оружием…

7. Санитара-носильщика медсанроты Беляева Андрея Павловича. За то, что в бою 7.07.44 г. под огнём противника вынес с поля боя 8 раненых бойцов с их оружием…

9. Санинструктора медсанвзвода младшего сержанта Васильеву Веру Александровну. За то, что за время боёв с 17 июня по 7-е июля 1944 г., работая на передовом пункте медицинской помощи, оказала первую медицинскую помощь более 300 раненым бойцам и командирам и обеспечила их эвакуацию в санитарную роту…

22. Санитарку санвзвода 2-го батальона красноармейца Матвееву Екатерину Матвеевну. За то, что в бою 7.07.44 г. вынесла с поля боя 12 раненых бойцов с их оружием…»[180]

В том бою у Друйки погибла санитар медсанроты ефрейтор Нина Цельникова. Ей было 21 год…

Мы не можем точно сказать, куда конкретно был ранен рядовой Эфрон; ничего не знаем и о характере его ранения. Зато нам известно другое: первая медицинская помощь ему была оказана. То ли с помощью санитара, то ли собственными силами Эфрону удалось добраться до сортировочной палатки полкового медпункта. Об этом свидетельствует тот факт, что боец был зарегистрирован и оформлен на медицинскую эвакуацию в медсанбат. Иначе красноармеец Эфрон не оказался бы в приказе по строевой части как «убывший на излечение в 183 медсанбат по ранению».

Можно с уверенностью сказать, что ранение Георгия было серьёзным. В противном случае после оказания медицинской помощи он был бы оставлен при части. Это могло быть как тяжёлое и несовместимое с жизнью ранение (повреждение головы, груди, живота), так и более лёгкое, требующее квалифицированной медицинской помощи (например, ранение конечностей). В любом случае раненый подлежал госпитализации в военно-лечебное учреждение.

Напомню слова генерала-медика Бурназяна о том, что полковые медпункты «при большом поступлении раненых вынуждены были сокращать объём первой врачебной помощи». То есть во время боевых действий полковая медицина занималась исключительно тем, что, оказав первую врачебную помощь, тут же эвакуировала раненого подальше в тыл – в медсанбат, либо в ближайший полевой госпиталь. Красноармейца Эфрона, если верить Книге приказов по строевой части полка, эвакуировали именно в 183-й медсанбат.

* * *

Итак, медсанбат. 7–8 июля 1944 года 183-й медсанбат базировался у деревни Шнурки (ныне – хутор) Миорского района. Об этом свидетельствует тот факт, что умерших от ран в медсанбате в те дни хоронили именно в этой деревне. Ряд исследователей считает, что в ходе наступательных боёв ОМСБ-183 не имел возможности вести учёт раненых, ибо вокруг «творилась мясорубка»[181]. Могло ли такое быть? Действительно, раненых тьма-тьмущая – до журналов ли и списков?! Главное – спасти: перевязать, остановить кровотечение, прооперировать. А остальное – подождёт…

Не подождёт. Подобное исключено в принципе. И вот почему. Медсанбат начинается с приёмно-сортировочного отделения. И название говорит само за себя: пока раненого (больного) не примут в приёмном отделении, не разобравшись что к чему, не внесут в книги учёта, на операционный стол его никто не доставит. Приём и регистрация раненых и больных являются первейшими задачами служащих медсанбата в военное время. Такие правила установлены ещё со времён мудрого хирурга Пирогова. «Азы» на все времена, вписанные кровавыми буквами в опыт войны.

Далеко не каждому служивому суждено было выбраться из медсанбата живым. Уже это заставляло вести строгий учёт раненых. Иначе – полный кавардак, неразбериха и хаос. Кто кому оказывал медицинскую помощь, каков исход и как фамилии умерших? Ищи потом, когда призовут к ответу: кого и как лечили, и куда полтонны бинтов и центнер спирта подевали?… Война спишет многое, в том числе все эти тонны и центнеры, но за каждого раненого – отчёт отдельный. Грош цена тому командиру, который не способен грамотно организовать работу подчинённых. И никто слушать не станет, что не до того, мол, было, пытались спасти, а раненый – раз! – и скончался прямо в операционной. Без документов, и даже без медицинской карточки передового района. А что если таких – десятки?!

В любом случае, трибунал такому начальничку от медицины был бы обеспечен. В лучшем случае. В худшем – могли и расстрелять, скажем, за проявленные трусость и вредительство в условиях военного времени. И, надо думать, поделом. Ведь все умершие в расположении медсанбата под руководством такого горе-командира отныне… пропавшие без вести.

Не могло подобного случиться и по другой причине: лето сорок четвёртого – не лето сорок первого: мы наступали! Давили фашистов всей мощью, опытом и силой. За стремительно наступающими частями двигались, пытаясь поспеть, медсанбаты, госпитали и госпитальные базы. Не было страшных гитлеровских «клещей» и «котлов»; даже хвалёная геринговская авиация работала с оглядкой – почти избирательно, по отдельным целям. Всё это позволяло нашим доблестным медсанбатам «накрывать» своей заботой полковые медпункты, беря на себя основное бремя по спасению раненых.

В июле 1944 года 183-м отдельным медико-санитарным батальоном командовал 26-летний старший лейтенант медицинской службы москвич Зотов Вадим Петрович. После окончания в 1941 году 1-го Московского медицинского института – сразу на фронт. Письма слал в адрес Староконюшенного переулка, где в одном из домов на первом этаже проживала его мать. В сентябре 1944 года Зотов будет награждён орденом Красной Звезды.

Из наградного листа на ст. лейтенанта м/с Зотова:

«…В условиях стремительного преследования противника на протяжении 300 километров с боями, давшими около 600 раненых на промежуточных рубежах, ОМСБ-183 обеспечил приём всех раненых с полковых пунктов мед. помощи, своевременно оказал им хирургическую помощь, надлежащий уход и последующую эвакуацию в госпитали. Располагая всего лишь шестью автомашинами ГАЗ-АА, ОМСБ-183 не только вовремя сосредоточивал в указанном месте хирургические силы, достаточные для обработки поступающих раненых, но… полностью обеспечивал вывоз раненых из ПМП. Используя обратный порожняк для вывоза раненых в госпиталя и порожний санитарный для подтягивания имущества, ОМСБ-183 не оставил на своём пути ни раненых, ни имущества…»

Вот так, позади себя медсанбат не оставлял никого: «ни раненых, ни имущества…». Если, конечно, раненого в медсанбат всё-таки доставляли. Судя по всему, работу свою офицеры ОМСБ-183, на плечах которых лежала вся ответственность, исполняли в соответствии с требованиями.

Вот ещё один офицер – командир операционно-перевязочного взвода 35-летний старший лейтенант медицинской службы Шуклецов Серапион Иванович. Родом из Унинского района Кировской области, в 1939 году Шуклецов закончил Пермский медицинский институт, на фронте – с первых дней войны. В октябре 1942 года хирург был награждён орденом Красной Звезды. Вскоре после описываемых событий Серапион Шуклецов станет капитаном, и уже в декабре 1944-го будет удостоен ордена Отечественной войны II степени.

За летние бои 1944 года многие медсанбатовские офицеры и прочие служащие проявили себя с самой лучшей стороны; многие были представлены к боевым наградам. Одним словом, говорить о каких-то форс-мажорах в работе 183-го медсанбата в тот период не приходится. Впрочем, война и есть самый главный и страшный форс-мажор…

* * *

Итак, верить утверждению, будто дивизионный медсанбат якобы не имел возможности вести учёт поступавших туда советских раненых и больных (и это в сорок четвёртом – в разгар крупномасштабного наступления!), мы не будем. Это, на мой взгляд, явное заблуждение.

То же самое в телефонном разговоре мне подтвердила ветеран Великой Отечественной войны старший лейтенант медицинской службы в отставке Нина Алексеевна Фоканова (ур. Черкашина). В первые два года войны её муж, генерал Яков Степанович Фоканов, командовал как раз 154-й стрелковой дивизией. Причём, надо сказать, командовал отменно! В августе сорок первого в районе Жлобина дивизия, попав в окружение, продолжала сражаться. При прорыве из котла в районе Губичи окруженцы уничтожили штаб немецкого пехотного батальона. Во второй половине августа Фоканов вывел из окружения два боевых полка. Позже 154-я дивизия во главе с генералом Фокановым участвовала в обороне Тулы, а 30 декабря 1941 года освободила Калугу. Вот такая славная история стрелковой дивизии…

А теперь о Нине Алексеевне Фокановой. В 1941-м, закончив всего три курса Саратовского мединститута, девушка со слезами прибежала в военкомат: заберите на фронт помогать раненым! Забрали. И бросили в самое пекло – в Белоруссию. Выжила случайно; но если об этом писать – получится целая книга.

Какое-то время Нина Алексеевна служила в дивизионном медсанбате на должности операционной медсестры. И на мой вопрос о том, могло ли такое случиться, что в медсанбате во время боевых действий по какой-либо причине не регистрировались поступающие туда на излечение раненые и больные, ответила категорично:

– Нет-нет, исключено. Даже в самый трудный период войны, во время отступления, дисциплина была железная. Медработники работали до изнеможения, но дело своё исполняли ответственно. Раненых в медсанбат доставляли, в основном, на лошадях, машин было мало, и их очень не хватало. Нередко раненых приносили в прямом смысле слова на плечах их товарищи-сослуживцы. Бывало, тяжелораненых хирурги оперировали под бомбёжкой. Но, повторюсь, даже при отступлении в медсанбате вёлся строгий учёт и отчётность. Не удивляйтесь, но я что-то не припомню, чтобы какой-то поступивший к нам раненый оказался незарегистрированным; его, к слову, ещё нужно было поставить на довольствие. У каждого раненого на руках имелась так называемая медицинская карточка передового района, выдаваемая при эвакуации в полковом медпункте. Эта медицинская карточка очень помогала нам при сортировке раненых, ведь многие при поступлении, потеряв при транспортировке много крови, доставлялись без сознания. Но врачи с каждым внимательно разбирались…

Поверим ветерану. Ведь эти строки – воспоминания живого очевидца. Последнего, кто воевал в этом дивизионном медсанбате[182].

Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода.

Ин 12:24

Глава VII

Я в том бою остался…

Стоя

в окопе линии передней засыпанный

сырой землёю,

пронзённый пулею.

Последней…

И, захороненный без гроба,

солдатских почестей и славы —

шагну сегодня из раскопа навстречу

отблескам кровавым.

Н. Манацков

…Архивы – бесстрастные свидетели минувших событий. Когда же речь заходит о войне, тогда они, эти документальные источники, превращаются в окаменевшие слёзы, выкристаллизованные из бездонного Океана Горя, каковым и является любая война.

Не явилась исключением и фронтовая летопись 437-го стрелкового полка 154-й стрелковой дивизии. Что ни журнал – то трагедия людских судеб. Десятки фамилий военнослужащих, выбывших из полка по причине ранения или гибели. Бесстрастная Книга приказов по строевой части полка вмещает в себя всё – в том числе и эти фамилии, вписанные штабным писарем когда строчками, когда – двойным столбиком. Правила просты: сначала место живым, убывшим на излечение в 183-й медсанбат; лишь после этого – место скорбному мартирологу погибших «в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками при защите социалистической Родины»: звание, фамилия, инициалы… И обязательно – военкомат места призыва, чтобы было куда оповестить о безвозвратной потере; а ещё – домашний адрес с именами ближайших родственников. Туда отправится похоронка.

Имена, имена, имена… Раненых и убитых. В девятнадцать, двадцать, двадцать пять… Книга приказов молча рассказывает о суровых боевых буднях 437-го стрелкового полка (почтовый адрес: полевая почта № 11126) в составе действующей армии. Если всё спокойно, записи в Книге приказов краткие, немногословные, лаконичные – как и положено приказам. И пролистываешь такую страницу с некоторым облегчением: чем меньше записей, тем лучше. А вот испещрённые солдатскими фамилиями страницы свидетельствуют о другом – о днях, когда полк в очередной раз сошёлся с противником в тяжёлом бою.

Мне почему-то всегда казалось, что в сорок четвёртом накал ожесточённости боёв уже был не тот, как в начале войны; и в первую очередь, потому, что враг к тому времени нами уже был бит-перебит: части Красной Армии гнали фашиста с родной земли поганой метлой в виде стали и огня. После Курской дуги жить гитлеризму оставались считанные месяцы. И это понимали все. Другое дело, что верить в собственный крах немцам очень не хотелось, и их сопротивление порой напоминало отчаяние обречённых. На фрицев нам, в общем-то, наплевать; для нас трагедия заключалась в другом: ближе к всеобщей развязке мы несли колоссальные потери. Оттого-то обычные строки в Книге приказов по строевой части с перечислением фамилий убывших на излечение в медсанбат нет-нет да переходят в двойные столбики…

Имена, имена, имена…

* * *

В деревне Коковщина погибших 437-го стрелкового полка хоронили в течение нескольких дней, начиная с 7-го июля. Судя по донесению безвозвратных потерь сержантского и рядового состава полка и записям в Книге приказов по строевой части (Пр. № 226 от 13 июля 1944 г.), с 11 июля убитых погребали уже в соседних деревнях. В период боевых действий 11–12 июля полк потерял ранеными 70 человек (из которых семь офицеров, в том числе – упомянутый нами выше мл. лейтенант Храмцевич), убитыми – 21.

Восемь военнослужащих было похоронено в д. Орловка, столько же – в Бернатовщине. Пятерых схоронили в д. Струневщина. Вот их имена: стрелок Порфирий Чуклов и санитар 1-го стрелкового батальона Тимофей Алимпиев (убиты в бою 11 июля); стрелки Василий Жирнов и Степан Бондаренко, командир отделения ст. сержант Салит Фатахов (убиты 12 июля).

Было бы уместно заметить, что санитар Тимофей Алимпиев с самого начала наступательных боёв сумел показать себя отважным и самоотверженным бойцом. За две недели до своей гибели он будет награждён медалью «За отвагу».

Из приказа по части № 027 от 29 июня 1944 г.:

«…медалью „За отвагу“:

…3. Санинструктора 3-й стрелковой роты красноармейца Алимпиева Тимофея Ивановича. За то, что в бою 27.06.44 г. вынес с поля боя и оказал первую медицинскую помощь 12 раненым бойцам»[183].

Нет сомнений, этот 40-летний медбрат отдал собственную жизнь, спасая чью-то другую…

Через тридцать лет после войны в списке похороненных в д. Струневщина появится имя… Георгия Эфрона.

* * *

Из Приказа командира 154-й стрелковой дивизии № 01960 от 18.07.1944 г.:

«1. Все тылы полков и дивизии – пересмотреть, всех… направить в стрелковые роты. Тылы сократить на 70 %…

4. Лиц, бросивших оружие на поле боя, своевременно привлекать к суду Военного Трибунала.

5. Начальнику санитарной службы дивизии: легкораненых со сроком лечения до 30 дней – лечить при медсанбатах, а не направлять в госпитали тыла…

Командир 154 СД полковник /Москаленко/

Начальник штаба 154 СД полковник /Гордеев/»[184].

11 июля 1944 года в соответствии с приказом по дивизии № 0187 новым командиром 145-й стрелковой дивизии вместо полковника Сочилова будет назначен полковник Москаленко. И первым распоряжением нового комдива окажется приказ № 01960 от 18.07.1944 г.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: в разгар ожесточённых наступательных боёв в дивизии появились серьёзные проблемы. И связаны они были, прежде всего, с тем, что части стали нести большие людские потери. Многие солдаты, видя вокруг себя смерть, причём – своих вчерашних товарищей, – не выдерживали и начинали правдами и неправдами уклоняться от службы в стрелковых ротах. На фоне переполненных тылов в штурмовых подразделениях всё чаще и чаще возникала самая настоящая нехватка личного состава. Военнослужащие готовы были выполнять любую работу, лишь бы не очутиться в стрелковой роте: никто не хотел умирать!

Мечталось об одном: получив лёгкое ранение, оказаться в медсанбате, откуда была возможность быть эвакуированным в тыловой госпиталь. Именно об этом больше всех грезили так называемые «самострельщики», которые, вместо «курорта», оказывались на скамье подсудимых: в условиях военного времени армейский трибунал с подобными типами не церемонился. И вышедший приказ за подписью нового командира дивизии – полное тому подтверждение.

Была и другая сторона медали: в связи с большими потерями команды погребения зачастую просто-напросто не успевали справляться с возложенными на них обязанностями. И это – в разгар лета! Санитарная служба дивизии забила тревогу: не допустить на местах эпидемии!

В дивизионных сводках появились сведения о пропавших без вести…

Война – серьёзная школа выживания. Если кто-то считает, что тяжелее всех на войне приходится бегущим в атаку простым солдатам, следует знать и другое: зачастую не легче и их командирам. Хотя бы потому, что там, где стреляют, существует такое понятие, как боевые потери.

Вообще, потери личного состава принято называть общими потерями, из которых выделяют безвозвратные и санитарные. Безвозвратные – потери убитыми, попавшими в плен и пропавшими без вести. Санитарные – это раненые; то есть личный состав, утративший боеспособность (трудоспособность) не менее чем на сутки и поступивший на этап медицинской эвакуации: медпункт батальона, полка, ОМедБ, госпиталь и пр.

В годы войны в частях и соединениях составлялись так называемые боевые донесения – своего рода отчёты об эффективности ведения боевых действий. И вот здесь имелись определённые нюансы. От того, как был составлен этот рапорт-донесение, порой зависела судьба командира, его написавшего. Многие сделали на этом неплохую карьеру; но случалось и обратное, когда доблестный командир лишался не только погон, но и головы.

Судите сами. Отправил какой-нибудь тов. майор в бой за высотку триста человек личного состава, а половина не вернулась. Да ещё и высотку не взяли. Выходит, горе-командир скомандовал ребятам прямёхонько идти под пулемёты. И если вдруг выяснялось, что из той половины чуть ли не все погибшие, то трибунал анике-воину обеспечен. Другое дело, когда и высотку взяли, а из общих потерь лишь четверть безвозвратных, а из санитарных большая часть – легкораненые. Лишь тогда командира поймут: не на танцы же посылал подчинённых – под пули.

Война любит цифры. Цифры – это учёт и отчётность. Особенно учёт личного состава. Брать ту же высотку с батальоном или ротой – совсем разные вещи. А если от батальона в строю лишь треть, а от роты – полтора взвода, – много не навоюешь. На переднем крае проблема одна – нехватка людей. Даже если бойцов, вроде, и достаточно, ротный мечтает вести в атаку батальон, комбат – управлять полком. Другое дело, если ты выполнил задачу с полуротой вместо батальона, тебе уважение, награды и почёт. Когда же эта самая полурота угодит под фрицевский «косторез» – безжалостный пулемёт «MG-42», – тогда уж точно станет не до наград…

Для командира на передовой многое зависит от боевых потерь. Прошёл осколок вдоль лба, рассёк бойцу кожу – тот сразу в санчасть. Это так называемая боевая травма, но не потеря. Перевяжут – и в строй, в свой окопчик. Настоящая потеря – когда штабной писарь внесёт красноармейца в Книгу приказов по строевой части как выбывшего в связи с ранением или гибелью. И вот это уже самая что ни на есть боевая потеря. Единица, вместо которой где-то там, наверху, пришлют замену; в лучшем случае – один к одному, на большее не рассчитывай…

Умный командир при составлении боевого донесения учитывал азы военной науки, главный из которых гласит: безвозвратные потери не должны превышать санитарные. То есть, если у тебя количество убитых в бою превышает общее число раненых, грош тебе цена как командиру!

Ну и второй аз есмь: боевые потери должны быть обоснованы. То есть пропорциональны потерям противника. Взял высотку, потеряв с полсотни личного состава, сосчитай трупы врага: если их больше – празднуй победу; не нашли никого – доставай из кобуры верного братишку «ТТ»… Потому как за убитых ребят придётся ответить. Ведь если за общие потери ещё можно как-то оправдаться, то за безвозвратные – разве что разводить руками.

Кстати, к последним, как уже было сказано, относились и пропавшие без вести. Эти являлись, пожалуй, пострашнее всех: попробуй потом доказать офицеру «СМЕРШа», что у тебя пара-тройка бойцов угодила под миномётный обстрел, а не разбрелась по лесам или не перекинулась к фрицам…

* * *

Седьмого июля 1944 года на котловом довольствии 183-го медсанбата состояло 182 раненых и больных военнослужащих[185]. На следующий день это количество возросло до 231, увеличившись к 9 июля до 271 человека[186]. В медсанбат непрерывным потоком поступали раненые: полки 154-й дивизии вели ежедневные кровопролитные бои с противником, который, хоть и отступал, но яростно огрызался.

Итак, 7 июля 1944 года из 437-го стрелкового полка в дивизионный медсанбат было отправлено 38 человек, среди которых значится и фамилия красноармейца Эфрона. Ещё 30 военнослужащих в тот день сложили головы в бою. Погибших, как уже было сказано, похоронили в д. Коковщина.

А теперь – внимание: ни один из этих тридцати восьми солдат и сержантов 437-го стрелкового полка, отправленных вместе с Георгием Эфроном на излечение, не умер там от полученных ран. По крайней мере, об этом свидетельствует медсанбатовская Книга учёта сержантского и солдатского состава, умершего от ран и болезней.

Из поступивших 7 июля 1944 года в 183-й медсанбат военнослужащих скончалось трое: 8-го числа – красноармеец 473-го стрелкового полка Самуил Жуков, 1908 г.р.; 9-го – красноармеец этого же полка Пётр Павличенко, 1911 г.р.; 10-го – старшина медслужбы 234-го стрелкового полка Асхат Гарипов, 1919 г.р. Первые двое умерли от слепых осколочных ранений живота (похоронены в д. Шнурки); последний – по причине сквозного пулевого ранения груди (похоронен в д. Коженики)[187].

8-го июля дивизионный медсанбат принимал много тяжелораненых. Из девяти скончавшихся в тот же день солдат (в основном из-за ранений в область живота) большую часть составили бойцы всё того же 473-го стрелкового полка. И ни одного человека из списка отправленных 7-го числа в медсанбат из состава 437-го полка…

* * *

Министерство обороны Российской Федерации

ФГКУ Центральный архив

Филиал (военно-медицинских документов)

г. Санкт-Петербург

25.01. 2017 г. № 6/0/40031

Уважаемый Виктор Николаевич!

По существу Вашего запроса в отношении Эфрона Георгия Сергеевича, 1925 года рождения, сообщаю, что сотрудниками архива военно-медицинских документов была проверена картотека (неполная) общего учёта раненых и больных, находившихся в медицинских учреждениях Советской Армии в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., где данные об Эфроне Г.С. отсутствуют.

Отработаны документы, поступившие на хранение в архив в неполном составе, 183/560 ОМСБ, обеспечивавшего медицинское обслуживание 154 стрелковой дивизии. Сведений об Эфроне Г.С. не найдено.

Начальник отдела хранения А. Петрачков

Вопрос напрашивается сам по себе: а что если раненый солдат по фамилии Эфрон был отправлен вовсе не в 183-м медсанбат, а в тот же полевой госпиталь, расположенный в нескольких десятках километров, в городке Миоры? Или в медсанбат соседей, где позже и скончается? На войне случалось всякое…

Уверен, люди, расследовавшие это дело до меня, наверняка об этом задумывались, следовательно, искали, надо думать, везде. Тем не менее с тех пор, когда поисками рядового Эфрона занимался военкор Грибанов, прошло чуть ли не полвека, и за это время многое изменилось, в том числе сама система поиска, да и работа с архивными материалами тоже; наконец, создана электронная база данных и т. п. И вот, когда я раздумывал над всем этим, в голову пришла неплохая мысль: было бы неплохо, убедив руководство Архива военно-медицинских документов Военно-медицинского музея Министерства обороны РФ и заручившись его поддержкой, пройтись густым гребнем в поисках каких-либо следов «пропавшего без вести» рядового Эфрона. По всем медсанбатам и полевым госпиталям… Кто знает, вдруг выстрелит?…

Если бы. С самого начала пришлось столкнуться с серьёзной проблемой. Не так давно вышло указание, в соответствии с которым письменные обращения граждан в Архив военно-медицинских документов Военно-медицинского музея МО РФ не принимаются. Вся переписка – исключительно через районные военные комиссариаты. Что это значит? Только одно: по сути, на всей исследовательской работе можно смело ставить крест. Хотя бы потому, что первый вопрос, задаваемый в военкомате, только один: кто вы разыскиваемому, родственник? (Догадайтесь, кто я Эфрону?) А раз никто, – и разговору конец, не говоря уж о каком-либо запросе… Писатель? Пишите – а мы при чём?…

Спору нет, когда-нибудь порядок в данном вопросе будет-таки наведён; но мне искомые данные требовались не «когда-нибудь», а прямо сейчас, если не вчера. Поэтому эту бюрократию следовало каким-то образом обойти.

С этой целью я позвонил своему однокашнику – профессору Военно-медицинской академии им. С.М. Кирова Виталию Ивановичу Одину. Объяснив ему суть вопроса, поинтересовался, сможет ли он, воспользовавшись своими научными связями в Санкт-Петербурге, сдвинуть вопрос с мёртвой точки? Виталий пообещал помочь, и это меня очень обрадовало. Хотя, если честно, обращение к учёному мужу явилось с моей стороны этаким хитрым ходом. Виталий Один – не просто известный доктор-эндокринолог: он – поэт, бард, виртуозный гитарист. И имя Марины Ивановны Цветаевой для такого человека значит очень много. Уверен, именно поэтому он так активно и взялся за это дело…

Усилия профессора Одина не пропали даром. Достаточно быстро я получил ответ на свой главный из всех интересующих меня вопросов. Итак, ни в одном военно-лечебном учреждении в годы Великой Отечественной войны красноармеец Эфрон на излечении не находился. И это явилось огромной победой! Ведь подобная информация автоматически суживала радиус моего поиска до мизерного пятачка между деревней Друйкой и местечком Шнурки Миорского района, где располагался 183-й медсанбат…

Даже обладая подобной информацией, я продолжал задавать себе новые вопросы. А если раненных 7-го июля бойцов 437-го стрелкового полка вообще не отправляли в 183-й медсанбат? Например, увозили по чьему-то устному приказанию в какой-нибудь ближайший ППХГ – полевой подвижной хирургический госпиталь?

Так вот, не увозили. И подтверждением этому является некий документ, случайно мною обнаруженный. Это строки о награждении одного раненого из списка – красноармейца Шишкина, – отправленного в тот день вместе со всеми «на излечение в 183 медсанбат по ранению».

Из приказа по части № 042 от 2 октября 1944 г.:

«…медалью „За отвагу“:

…Телефониста взвода связи 1-го батальона красноармейца Шишкина Андрея Фёдоровича. За то, что 7.07.44 г. при форсировании реки Друйка в районе м. Друйка, несмотря на сильный огонь противника, исправил два повреждения телефонной линии, чем обеспечил своевременную связь КП батальона со стрелковой ротой. Во время работы на линии был легко ранен. Справка о ранении 183 медсанбата»[188].

Как видим, будучи легкораненым, телефонист Шишкин добрался-таки до медсанбата, где ему была оказана квалифицированная медицинская помощь (о чём была выдана справка).

Помощь была оказана и младшему сержанту Азиму Шасаидову, наводчику орудия, который в том бою тоже был легко ранен. Через две недели после этого Шасаидов получит тяжёлое ранение, но ему удастся выжить[189].

Третье ранение переживёт и санитар 5-й роты 2-го батальона красноармеец Сергей Деев, которого поставят на ноги врачи госпиталя для легкораненых (ГЛР № 4404). Будет награждён медалью «За отвагу». Примечательно, что наградной лист о награждении ему подпишет сам начальник госпиталя полковник м/с Гонтарев[190].

В бою за Друйку в третий раз будет ранен и разведчик Григорий Панфилов. Москвич рядовой Владимир Козырев после излечения также окажется в строю: в ноябре 1944 года после одного из боёв он вновь будет отправлен на излечение в медсанбат (приказ по части № 369 от 25.11.44 г.).

А вот тяжелораненого красноармейца 437-го стрелкового полка Михаила Томилова (из того же списка) пришлось из медсанбата эвакуировать дальше – в полевой подвижной хирургический госпиталь (ППХГ № 2329), где спустя пять дней, 13 июля, он скончается от ран. Бойца Томилова предадут земле там же, где хоронили всех раненых, умерших в хирургическом госпитале в те дни – в д. Зачарево Миорского района…

Ещё один из отправленных в 183-й медсанбат 7-го июля – красноармеец Иван Бакулин, уроженец Тульской области. Он тоже погибнет, правда, не от ран, а… в бою. Причём через неделю после памятного боя за деревню Друйка, где будет ранен. Возможно, Бакулин, как и его сослуживец Шишкин, будучи легкораненым и получив в медсанбате необходимую медицинскую помощь, окажется в числе возвращённых обратно в часть (иногда от госпитализации отказывались сами – случалось и такое).

Достоверно известно, что несколько бойцов из тех, кто был отправлен в 183-й медсанбат согласно Пр. № 221 от 08. 07. 1944 г. (то есть оказавшихся в одном списке с Георгием Эфроном), после излечения продолжат воевать в составе своего полка и дальше. Например, сержант Сунхат Саитов, который приказом командира дивизии № 036 от 18.07.44 г. будет награжден орденом Красной Звезды.

Ещё двое – ефрейтор Иван Мишаков и ефрейтор Пётр Медведев, пройдя лечение, тоже вернутся в часть. Снайпера Медведева в середине января 1945 года отправят в 239-ю сср (снайперскую школу); Мишаков будет воевать в 437-м стрелковом полку до конца войны.

Мужественно после ранения продолжит воевать и ефрейтор Тимер Гайфиев, уроженец Кукморского района Татарии. Ещё в январе сорок четвёртого за храбрость, проявленную в боях, он был представлен к награде.

Из приказа по части № 02 от 3 января 1944 г.:

«…медалью „За отвагу“:

…4. Стрелка отдельного лыжного батальона красноармейца Гайфиева Тамира Мезамовича. За то, что в бою 14–15.12.43 г. первым ворвался в траншеи противника и лично сам в рукопашной схватке уничтожил двух немцев»[191].

Тимеру Гайфиеву не суждено будет вернуться с войны. Этот отважный воин не дожил до победных салютов самую малость, погибнув в апреле 1945-го в Восточной Пруссии. И Великую Победу, которую он приближал со своими боевыми товарищами, будут праздновать уже без него…

Красноармеец Тургали Джураев, призванный из узбекского Коканда, за бой у деревни Друйка был награждён медалью «За отвагу», «за то, что 7.07.44 г. в числе первых переправился через реку Друйка и, закрепившись, принял активное участие в отражении контратаки противника»[192]. Отважный стрелок погибнет в октябре 1944 года…

Как видим, квалифицированная медицинская помощь в 183-м дивизионном медсанбате раненым бойцам 437-го стрелкового полка в интересующий нас период всё-таки оказывалась.

Тем не менее, выяснив, что один из раненых, Михаил Томилов, оказался в ППХГ № 2329, я решил просмотреть Алфавитную книгу умерших в этом госпитале.

Раненый Томилов был переведён в полевой подвижной хирургический госпиталь из медсанбата по причине тяжести его ран (слепое осколочное ранение живота). Известно, что в годы войны в ППХГ № 2329 трудился опытный хирург – майор медицинской службы Владимир Путятин, спасший тысячи человеческих жизней. Именно поэтому, пролистывая списки умерших от ран, я и не надеялся найти нужные мне фамилии. Так и получилось: никого из интересующего меня списка, за исключением бойца Томилова, мне найти не удалось.

* * *

Некоторые исследователи утверждают, что в районе боевых действий 154-й стрелковой дивизии в те дни в местечке Слободка якобы действовал так называемый «медсанбат подхвата», где раненым будто бы оказывали первую помощь, перевязывали, а потом с обозом отправляли в тыл. Однако это вызывает большие сомнения: не было таких. «Аэродромы подскока» встречались; о них мне рассказывал прославленный лётчик, «тульский Маресьев» и Герой России Иван Антонович Леонов, летавший в годы войны с одной рукой. А вот с «медсанбатами подхвата», на мой взгляд, явный перебор. Скорее всего, речь идёт о медсанбатовском пункте сбора легкораненых (ППЛГ), развёрнутом одноимённым отделением в районе дивизионного обменного пункта, куда могли прибывать раненые на обратном порожнем транспорте подвоза. Тогда другое дело. Хотя вопрос остаётся: в архивной документации нет ни одного упоминания об этом самом «медсанбате подхвата».

Вообще, смысл в идее «медсанбата подхвата», на первый взгляд, безусловно есть. Организовать оказание квалифицированной медицинской помощи как можно ближе к месту сражения – извечная мечта любого военачальника от медицины. Когда имеется возможность прооперировать тяжелораненого в ближайшие час-полтора после ранения, это позволяет спасти от неминуемой гибели, без всякого преувеличения, большую часть раненых. Поэтому стратегия медицинских военачальников всегда сводится к единственному – к организации врачебной помощи в наиболее короткие сроки после ранения.

Однако у этой стратегии, как и у медали, имеется оборотная сторона, причём не самая светлая. Никогда не следует недооценивать противника, который обо всём сказанном знает не хуже нас с вами. Представьте, что для лучшего оказания медицинской помощи на переднем крае или поблизости от него создаётся нечто вроде «медсанбата подхвата» – со штатом хирургов, медсестёр и санитаров. Поблизости идёт бой, раненые валом валят – и прямо в объятия хирургов. Прооперировать ли, остановить кровотечение, вернуть к жизни – всё сделают грамотно и своевременно. Лёгкие раны оперируют сами, что потяжелее – отправляют в тыл. Останется только, не торопясь, аккуратненько перевязать и, уложив в кузов полуторки или на телегу, отправить бедолаг, скажем, в полевой госпиталь. Красота!

И длиться подобная «красота» будет до тех самых пор, пока в эту самую операционную палатку точнёхонько не ляжет с пяток миномётных мин, выпущенных каким-нибудь зорким гансом или отто. И не останется никого – ни раненых, ни врачей, ни сестричек: всё в месиво… А раненых будут везти и везти. Но – куда?! Ближайший медсанбат в десятке километров; часть медицинского состава, командированного в этот самый «медсанбат подхвата», полегла смертью храбрых.

И это при том, что врач и даже медсестра – товар штучный. (Известно, что 1-й Прибалтийский фронт испытывал существенную нехватку оперирующих хирургов: укомплектованность ими военно-лечебных учреждений фронта составляла всего лишь две трети от требуемого количества.) В дальнем медсанбате недокомплект медперсонала, и когда ещё туда прибудет замена – неизвестно. Сотни раненых, не получив надлежащей помощи, обречены умереть. А если подобных «медсанбатов подхвата» несколько, и на каждого нашёлся зоркий фриц? (А ещё у переднего края били пушки, танки и летали вражеские самолёты!) Как видим, война любую инициативу может превратить в катастрофу…

Ну да, позже какой-нибудь начмед дивизии или армии угодит (и опять же – поделом!) под трибунал, только чудовищность трагедии этим будет не исправить. Бойца на фронте заменить быстро – но не квалифицированного врача, на поиски которого потребуется время – то самое, которое на войне всегда в нехватке. И это тоже – кровавые мазки, вписанные в суровую летопись войны…

* * *

Из Приказа НКО СССР № 138 от 15 марта 1941 г. «О порядке погребения погибших военнослужащих офицерского, сержантского и рядового состава»:

«…14. Военнослужащие, без вести пропавшие, учитываются в штабе полка в течение 15 дней как временно выбывшие. Командиры части и подразделения обязаны принять все меры к выяснению судьбы пропавших без вести. После 15-дневного срока без вести пропавшие заносятся в список безвозвратных потерь, исключаются из списков части с донесением по команде. По истечении 45 дней о без вести пропавших извещаются родственники… и РВК…

15. Командир полка (отдельной части) несёт полную ответственность за точный учёт потерь в полку и за своевременность донесений о потерях в штаб дивизии».

Из Приказа НКО СССР № 138 от 15 марта 1941 г.:

«…108. Вынос убитых с поля боя и погребение их является обязательным при всех условиях боя.

109. Погребение убитых и умерших от ран на поле боя производится специально выделенными командиром полка командами погребения…

110. Погребение убитых и умерших от ран производится в индивидуальных или братских могилах по указанию командира полка. Для могил выбираются лучшие места… Могилы для погребения должны иметь глубину с расчётом не менее 1,5 метра от поверхности почвы. На могилы насыпается холм до 0,5 метра высоты, который покрывается дёрном или камнями. На могиле устанавливается памятник (временный или постоянный). На памятнике делается надпись – звание, фамилия, имя, отчество погибших и дата гибели…»

…За всю войну тяжёлая военная машина вермахта потеряла без вести пропавшими лишь несколько сотен тысяч своих солдат и офицеров; количество же исчезнувших бойцов Красной Армии исчисляется миллионами. От Волоколамского шоссе до Потсдама – сплошь братские могилы советских воинов, многие из которых числятся как «неизвестный солдат»…

Немцы всегда отличались особой пунктуальностью – даже в вопросах смерти. А во время войны германская аккуратность не знала себе равных. Идёт боец в атаку, а на груди или в нагрудном кармане у него – металлический жетон с прорезью посредине. На каждой половине – личный номер, шифр. Закончился бой, на поле брани – сотни убитых. Как отличить, кто где? Вот тогда-то солдаты похоронных команд (команд погребения) выполняют простую, но важную работу: снимают с трупов жетоны, ломают вдоль прорези пополам. Одна половинка – для отчётности в штаб, другая… в рот убитому: разомкнули стиснутые зубы и вновь сомкнули. Всё, дело сделано: никогда никуда не денется эта половинка жетончика с драгоценным шифром. Даже через десятилетия в черепе останется…

У нас же – всё с точностью до наоборот. Писали солдаты карандашом на бумажонке свои личные данные: имя, год рождения, звание, где родился, данные ближайших родственников. Бумажка эта скручивалась и закладывалась в специальный пенальчик-медальон из эбонита, а та – хранилась в нагрудном кармане. Только как долго сможет сохраниться бумажка с надписью, пусть даже в эбоните? А если в болотной жиже или ржавой воде?…

Но и это не всё. Немец-перец, он ведь как: скомандовал фельдфебель: «Ахтунг! Предъявить жетоны!» – все и предъявляют. А русский мужик не таков. Молва пошла с сорок первого года: примета, мол, плохая и верная, если пенальчик тот со своею анкетою заполнить, жди беды скорой – убьют. А нет пенальчика – воевать, дескать, солдату и дальше без ранений и смертушки. Так уж получилось, что в сорок втором солдаты вообще без этих самых пеналов воевали. Именно тогда, в начальном этапе войны, пропало без вести (погибло или сгинуло в немецком плену) мужичков наших немерено. Не до того было, кровь людскую никто тогда не учитывал…

В сорок четвёртом, конечно, многое изменилось – и для немцев, и для нас. Драпая, гитлеровцы оставляли трупы своих соотечественников на наши команды погребения. Мы же, ведя наступательные бои, несли огромные потери – со своими бы разобраться. Хорошо, если пленных достаточно, тогда могилы на всех выкопают, в том числе – и для своих. Но при стремительном наступлении и на такое времени бывало маловато; порой мёртвых фрицев приходилось прикапывать местным старикам да бабам, иначе в тёплое время, знал каждый, до эпидемии недалеко. Какие уж тут жетончики-медальончики…

Однако после ожесточённых боёв, когда потери неисчислимые и все вперемежку, бывало, теряли мы и своих – предать бы земле, отметив место крестиком на карте. А выживших впереди ждали новые бои – где те карты с крестиками и люди, их поставившие?…

Насколько известно, в 437-м полку начальником трофейной команды был 34-летний лейтенант Крамаренко Иван Васильевич, который по совместительству отвечал и за похороны погибших бойцов части[193]. На фронте Крамаренко воевал с первых дней, с июля 1941 года; летом 1942 года, «действуя в составе заград. батальона», был тяжело ранен. В 1944 году, «работая временно начальником трофейной команды», неплохо организовал эту работу, выбившись в своего рода передовики.

В апреле 1944-го командир взвода снабжения 3-го стрелкового батальона лейтенант Крамаренко был награждён медалью «За боевые заслуги». Из наградного листа от 2 апреля 1944 года за подписью командира части майора Марьина: «…В течение января-февраля месяца 1944 г. им перевыполнен план заготовки металлолома на 50 %, за что имеет благодарность и денежную премию от командования корпусом».

Металлолом металлоломом, но на «трофейщиков» были возложены и другие обязанности – например, в перерывах между боями заниматься боевыми захоронениями павших товарищей. Эта работа, существенно отличавшаяся от плановых захоронений, имела свои особенности. О брошенных трупах немецких солдат и говорить не приходится – закапывали где придётся и как получится. Чаще в какой-нибудь огромной воронке, куда и скидывали всех подряд, если, конечно, уместятся…

Со своими сложнее. Хотя бы потому, что Приказ НКО СССР № 138 от 15 марта 1941 г. «О порядке погребения погибших военнослужащих офицерского, сержантского и рядового состава» составлялся, как мы понимаем, до войны, то есть до реальных событий, внесших существенные коррективы в исполнение его указаний. Поэтому вскоре вышел новый приказ НКО СССР от 4 апреля 1942 года № 106, в котором часть обязанностей по захоронению была возложена на местные Советы освобождённых районов. Когда стало ясно, что с поставленной задачей Советы явно не справляются, начальник Главного управления тыла Красной Армии издал приказ, обязывающий создавать специальные команды для захоронения убитых бойцов Красной Армии и трупов неприятеля на каждом фронте и в каждой отдельной армии; ответственными за захоронение погибших на фронте назначались начальники санитарных управлений. Начальникам команд погребения предписывалось изучать районы боёв на местности и по картам, вменялось в обязанности производить выявление и захоронение погибших не только на открытых пространствах, но и в лесных массивах. Одним из требований являлось захоронение умерших бойцов Красной Армии в строгом соответствии с инструкцией данного приказа.

Боевые захоронения существенно отличались от так называемых плановых. Под них не отводили специальных мест, и захоронения производились непосредственно там, где военнослужащие погибли. На сельских кладбищах хоронили редко – до них ещё нужно было добраться; ведь воевали-то в лесах, полях и весях… Либо приспосабливали какую-нибудь большую воронку, либо копали могилу, часто используя для этого труд пленных фрицев (они делали то же самое). Рыли не очень глубоко, понимая, что эти могилы временные, и тела боевых товарищей после войны потребуют перезахоронения.

Самая напряжённая пора для таких команд – это, конечно, стремительное наступление: тогда хоронили наспех, в воронках от авиабомб, в овражках, в придорожных кюветах и в любой более-менее пригодной для этого яме… Времени выбирать не было.

После проделанной работы начальником команды погребения составлялись схемы захоронений, а погибшие заносились в списки потерь части. Если умершего не удавалось опознать, таковой автоматически оказывался пропавшим без вести. Личные вещи и медальоны при захоронении изымались, как того и требовал порядок погребения. Однако далеко не всегда. И в этом тоже была проблема. Лучше обстояли дела с учётом погибших офицеров, но и их зачастую погребали совместно с солдатами – в частности в братских могилах вместе с безымянными. Случалось всякое…

В начале пятидесятых, едва государство частично восстановило народное хозяйство, принялись за гигантскую работу по перезахоронению останков павших бойцов в большие братские могилы. Сотни, тысячи братских могил по всей стране. И в каждой – бессчётное количество неизвестных солдат… Война есть война: где-то сгорели штабные документы, где-то прямым попаданием оказался уничтожен весь штаб… Больше всего пропавших без вести оказалось в первые годы войны – миллионы человеческих жизней, безвестно канувших в Лету…

* * *

В отличие от некоторых своих сослуживцев, отправленных вместе с ним в 183-й медсанбат, рядовой Эфрон до пункта назначения не доехал. На первый взгляд может показаться, что правду о произошедшем нам за давностью лет уже никогда не узнать. Но только – на первый взгляд. Возьму на себя смелость заявить, что, оперируя сегодня рассекреченными документами военной поры, можно достаточно близко – практически вплотную – приблизиться к разгадке многолетней тайны. С чего начать? Думаю, со скрупулёзного исследования доступных в наши дни когда-то засекреченных материалов.

Мы подошли к главному. Тридцать восемь военнослужащих 437-го стрелкового полка было отправлено в 183-й медсанбат. Как уже знаем, кое-кто из раненых в медсанбат был доставлен, а вот некоторые – нет. Например, красноармеец Эфрон, который бесследно исчез где-то на полпути к этому самому медсанбату. И, что очень важно, исчез, возможно, не он один, а… группа раненых. Вот она, реальная ниточка! Может, не один Георгий Эфрон пропал без вести?

Следовательно, нам предстоит внимательно разобраться в послужном списке каждого из этих тридцати восьми раненых солдат…

Первое, на что пришлось обратить внимание, работая в архиве: записи в некоторых документах 437-го стрелкового полка сделаны с существенными огрехами. Именно это заметно осложняло изыскательскую работу.

Так, вписанный в приказ как убывший «на излечение в 183 медсанбат по ранению» красноармеец Мушнин А.М. в списках части отсутствует – такой там не служил. Детальное разбирательство указало на то, что на лечение был отправлен красноармеец Мошкин Александр Михайлович, уроженец Ярославской области.

В бою за деревню Друйка был ранен бесстрашный ефрейтор Гайфиев. В приказах и даже в наградном листе на этого военнослужащего его инициалы несколько искажены: где-то его имя звучит как Тамир Мезамович, где-то – как Тимур Низамович. Лишь после того, как мне удалось связаться с военным комиссаром Кукморского района Татарстана (откуда был призван военнослужащий), инициалы героя были уточнены: Гайфиев Тимер Кезамович, 1924 г.р.

Имя и фамилия Туйлубека Калдыбекова, уроженца Узбекистана, также везде пишутся по-разному – Колдубеков Тайлубек, Колдыбеков… И таких, мягко говоря, огрехов в документальных материалах предостаточно. А ведь одна не та буква в инициалах – и мы, в общем-то, имеем дело с абсолютно другим человеком…

Тридцать восемь солдат и сержантов полка, отправленных на излечение в медсанбат, – это, по сути, стрелковый взвод. Каждый третий из этих ребят за свой подвиг в наступательных боях последних дней, в том числе за форсирование р. Друйки, командованием части будет представлен к медали «За отвагу».

И вот из этого количества один пропадает без вести. Впрочем, удивить это никого не могло, так как люди пропадали и до, и после случившегося. Но в данном случае всё оказалось не так просто.

Во-первых, пропал раненый, оформленный на отправку в медсанбат. Следовательно, убежать куда-то сам он просто не мог физически. Даже при лёгком ранении – куда бежать-то?

Во-вторых, раненый, как мы понимаем, мог умереть по пути следования в лечебное учреждение, что, в общем-то, случалось довольно часто. Летом, в жару (а стояла жара), вряд ли труп (а то и несколько) повезли бы за несколько километров в медсанбат, чтобы потом… с ним возвращаться в часть. Хоронить в медсанбате умершего в дороге раненого никто бы не стал: у местной команды погребения своих дел хватало. Поэтому самый простой выход у сопровождавших обоз с ранеными заключался в том, чтобы выгрузить труп в близлежащих кустах, чтобы забрать на обратном пути. Можно было похоронить прямо на месте, передав при возвращении полковому начальнику команды погребения полка схему захоронения на местности. Умерший в пути раненый не окажется пропавшим без вести в единственном случае: если участвующие в погребении сами останутся в живых до того, как передадут только им известную информацию по инстанции. Случалось – гибли…

И в-третьих. Раненых с поля боя редко транспортируют по одному – чаще группами. Обычно группы доставляли в медсанбат гужевым транспортом, то есть – лошадьми. В разгар ожесточённых боёв редкий начмед отправил бы гужевой обоз из-за одного раненого, да ещё за несколько километров. И это было обусловлено общими правилами медицинской эвакуации, требовавшей использовать санитарный транспорт с максимальной нагрузкой.

* * *

Приказ 437 стрелковому полку 154 стрелковой дивизии

28 июня 1944 г. № 210

Действующая армия

По части строевой:

«…§ 5

Ниже поименованный конский состав, убывший в ДВЛ (‹дивизионный ветеринарный лазарет›) на лечение: 1. конь «Быстрый» 2. кобыла «Туча» 3. конь «Монгол» – исключить из списков полка, фуражного довольствия с 29.06.44 года…

Командир 437 стрелкового полка майор Марьин.

Начальник штаба гвардии подполковник Энгель»[194].

Гужевой транспорт являлся основным в работе тыловых подразделений как полка, так и дивизии. О сохранности лошадей заботились ничуть не меньше, чем о прочем транспорте. Так, при убытии на излечение в дивизионный ветеринарный лазарет в Книге приказов части делалась соответствующая запись о снятии животного с фуражного довольствия; прибыла коняга с лечения – на довольствие вновь через письменный приказ. Уже это говорит о многом.

На 7 июля 1944 года на фуражном довольствии 437-го стрелкового полка числилось 150 голов лошадей, из которых 92 – обозных[195]. Обращает на себя внимание тот факт, что численный конский состав командованием полка поддерживался на постоянном уровне в течение всего периода наступательных боёв. Это свидетельствует о том, что погибшие лошади тут же сменялись – в ход шло как пополнение из дивизионного резерва, так и трофеи. Хотя в отношении последних ветеринарная служба держала ухо востро: свирепствовал сап. Зачастую гитлеровцы оставляли после себя лошадей, намеренно заражённых этой свирепой инфекцией.

Данных о том, что седьмого июля имела место гибель одного или нескольких из героев лошадиной команды, нет. По крайней мере, если даже что-то и случилось, в приказах это никак не отражено. Нам же этот факт важен по простой причине: если гужевой обоз с ранеными попал, скажем, под миномётный обстрел, то гибель лошади, подобно лакмусовой бумажке, нам бы это подтвердила. Но в приказах – ничего: на фуражном довольствии те же 150 лошадиных голов, из которых 92 – обозных. Выходит, с гужевым транспортом 7–8 июня всё обстояло нормально, без потерь. И это тоже возьмём на заметку.

* * *

Имена, имена… На сей раз этих имён не так уж и много: не считая красноармейца Эфрона, всего тридцать семь. Рядовых и сержантов 1-го и 2-го батальонов, принявших тяжёлый бой у деревни Друйка. За каждым именем – чья-то судьба. Судьба солдата: сына, мужа, отца… Ждали всех; не было таких, кого бы не ждали. А вот дождутся – единицы…

Мои подозрения подтвердились: Георгий Эфрон оказался далеко не единственным, кто в тот злополучный день пропал без вести. По крайней мере, мне удалось насчитать таковых в общей сложности не менее пяти человек[196]. Плюс один-два сопровождающих санитара-носильщика, которые должны были находиться при раненых. Хотя – нет: в разгар боёв каждый санитар на передовой на вес золота. Скорее всего, раненых отправили без сопровождающего, с заполненными карточками передового района; надеялись, путь до медсанбата недолгий, всё обойдётся…

Итак, красноармеец 1-го батальона Абилкаиров Латып, 1904 г.р., уроженец Кустанайской области Казахстана (Амангельдинский район). Призывался 27.08.1942 г. в Бостандыкском РВК Южно-Казахстанской области. Домашний адрес: Бостандыкский район, пос. Головной Узел. Последним местом службы в документах зафиксирован 367-й запасной стрелковый полк, который был расквартирован в Кокчетаве. С первых дней после войны пропавшего мужа разыскивает его жена – Абилкаирова Хадига, которая не получала писем от супруга с января 1944 года.

Красноармеец 2-го батальона Дробозин Василий Михайлович, 1925 г.р., призванный Вожегодским РВК Вологодской области. Домашний адрес: Вологодская область, Вожегодский район, Огибаловский с/с, д. Бухара. Считался отличным телефонистом полка. Незадолго до гибели был представлен к медали.

Из приказа по части № 027 от 29 июня 1944 г.:

«…медалью „За отвагу“:

…6. Телефониста взвода связи 3-го батальона красноармейца Дробозина Василия Михайловича. За то, что в бою 27.06.44 г. под огнём противника 3 раза исправил повреждения телефонной линии, чем обеспечил бесперебойную связь с ротами»[197].

Красноармеец 2-го батальона Калдыбеков Туйлубек, 1907 г.р. (год рождения солдата в различных документах отмечен по-разному: 1907, 1910, 1911). Призван 25.09.1942 г. Чиназским РВК Ташкентской области Узбекистана. До войны проживал в Куторминском с/с, работал в колхозе «Кызыласкар».

7 июля 1944 года красноармеец Калдыбеков показал себя отважным бойцом. Из приказа по части № 032 от 25 июля 1944 г.:

«…медалью „За отвагу“:

…15. Стрелка 6-й стрелковой роты красноармейца Колдубекова Тайлубека. За то, что 7.07.44 г., находясь впереди наступающей роты, умело выявлял огневые средства противника и в числе первых переправился через р. Друйка»[198].

С октября 1944 года поисками мужа занималась его жена – Калдыбекова Уппа.

Красноармеец 2-го батальона Угнич Николай Анисимович, 1900 г.р. Призван 27.09.1943 г. Хорольским РВК Полтавской области. До войны проживал в населённом пункте Хорол, ул. Партизанская, 15. За бой 28 июня 1944 г. командованием части был также награждён медалью «За отвагу». (Об этом позже сообщат письмом на родину, его жене.)

С весны 1946 года Николая Угнича разыскивала Марфа Саввишна, супруга пропавшего. В розыскной анкете указано, что письменная связь с членом семьи прекратилась… 7 июля 1944 года. То есть последнее письмо, отправленное Марфе Угнич её мужем, было датировано днём его гибели: не исключено, что Николай Угнич успел дать весточку жене за час-два до своей смерти. Кто знает, возможно, он сообщал родным о своём лёгком ранении и предстоящей отправке в медсанбат…

Все эти красноармейцы пропали без вести в июле 1944 года. В одно время с Георгием Эфроном, после того как были отправлены на излечение в 183-й медсанбат. Круг замкнулся: Мур был не один. Теперь можно точно сказать, что красноармеец Эфрон не умирал в санитарной телеге по дороге в дивизионный медсанбат и не был оставлен в придорожных кустах и забыт. Произошло что-то совсем другое. Погиб не один – погибла группа; и не просто погибла: группа пропала.

Эта группа либо была захвачена в плен, либо – уничтожена мощным огневым средством. Плен исключается по простой причине: противник в тот день контратаковал позиции соседа – 473-го стрелкового полка. А вообще, задача у немцев была одна: держать оборону. Противнику было явно не до пленных; немцев устроил бы в качестве «языка» разве что офицер штаба. Но в оперсводках о диверсионных группах в тылу 437-го полка ни слова. И это первое.

Второе. Даже если бы фрицы столкнулись с обозом советских раненых, резона брать их в плен не было никакого: несчастных просто-напросто бы пристрелили. Что они обычно и делали…

И третье. О погибших было бы немедленно сообщено; впрочем, как и о шнырявших по тылам гитлеровцах. Но в сводках на этот счёт – тишина.

Так что ни о каком пленении или переходе к немцам красноармейца Эфрона говорить не приходится. Это миф, созданный больным воображением несведущих людей. Раненный на поле боя красноармеец был оформлен на эвакуацию в медсанбат. Как уже говорилось, приказ об отправке раненых на лечение составлялся исключительно по донесению начальника медсанчасти полка. Таков порядок был на переднем крае, и его строго придерживались.

Остаётся единственное: гибель группы раненых от огня миномёта или пушки. Просёлочная дорога, по которой эвакуировали раненых, могла оказаться хорошо пристрелянной противником, и нескольких метких выстрелов хватило бы, чтоб разметать санитарный обоз. С этой версией можно было бы полностью согласиться, если б не одно существенное обстоятельство: и в этом случае о произошедшем стало бы известно полковому и дивизионному начальству. Фамилии раненых, отправленных в медсанбат, были известны, поэтому определить имена погибших не представлялось сложным. И вновь – тишина.

Теперь хочу обратить внимание читателей на один документ. Это выписка из приказа по части № 032 от 25 июля 1944 г. о награждении военнослужащих медалью «За отвагу», где фигурирует имя красноармейца Калдыбекова Туйлубека. Бойца награждают не посмертно: через полмесяца после случившегося о его исчезновении пока ещё даже не догадываются. И данный факт также указывает на необычность произошедшего.

Не приходится сомневаться лишь в одном: каждый из раненых, кому предстояло отправиться в медсанбат, был уверен, что после лечения всё образуется и он будет жить. О плохом даже не думалось.

Из письма Георгия Эфрона от 17 июня 1944 года:

«Я абсолютно уверен в том, что моя звезда меня вынесет невредимым из этой войны, и успех придёт обязательно; я верю в свою судьбу, которая мне сулит в будущем очень много хорошего»[199].

Блажен, кто верует…

* * *

СЕКРЕТНО

ПРИКАЗ

Частям 154 стрелковой дивизии

от 06 ноября 1944 г. № 0267

Действующая армия

«Проверкой… установлено, что приказы в частях грубо нарушаются… Учёт персональных потерь в 510 сп и 473 сп в неудовлетворительном состоянии, книга погребения… имеется, но записи в неё производятся от случая к случаю. Запросы о поиске военнослужащих в штабах лежат без исполнения неделями.

Команды погребения бездействуют, разбазарены. По списку состоят: в 510 сп – 5 чел., а фактически – 2 человека; в 473 сп – 7 чел., а фактически – 3 человека; в 437 сп – 8 человек, а фактически – 4… Начальники погребальных команд приказы по погребению не знают… В 510 сп погребения погибших военнослужащих производятся где попало, но не на полковых кладбищах. В 437 сп 8 человек неизвестно куда делись.

Все это говорит о том, что не учли урок в районе дер. Яя, где было не захоронено более 30 человек 437 сп…

Командир 154 СД полковник /Москаленко/

Начальник штаба 154 СД полковник /Гордеев/»[200].

С какой стороны ни посмотреть, в этой истории не хватает чего-то существенно важного, этакого заключительного мазка к общей картине трагедии, который бы поставил в данном расследовании желанную точку. В который раз перелистываю ранее написанное. Мне почему-то кажется, что, торопясь озвучить то один, то другой факт, я оставил без внимания что-то чрезвычайно значимое. Но оно, это неуловимое подтверждение моей догадки, будто дразня, всё куда-то ускользает и ускользает…

Сознаюсь, я уже начинал заметно нервничать, когда, наконец, нашёл то, что с таким нетерпением искал. Это был именно тот документ под грифом «секретно» (гриф давно снят), который мне был необходим. Передо мной боевое донесение № 00175 штаба 154-й стрелковой дивизии от 7 июля 1944 г., время – 17.00. В первом же пункте донесения нахожу:«…Активные действия ведёт авиация противника, производя бомбёжку тылов и боевых порядков».

Вот оно! Судя по оперативной сводке штаба дивизии, погода в тот день, в отличие от предыдущих и последующих дней, была хорошая: день был ясный и солнечный. Однако отсутствие в небе наших самолётов фатальным образом сказалось на конечном результате боестолкновения: господствуя в воздухе, пилоты люфтваффе безнаказанно утюжили позиции наступавших частей. Досталось и тыловым коммуникациям, которые немецким лётчикам бомбить было намного безопаснее – скопление живой силы, палатки с красными крестами, колонны техники… Именно вражеские авианалёты в тот день стали причиной больших потерь среди личного состава дивизии. Земля была усеяна воронками; счёт погибших и раненых шёл на сотни…

Это, на мой взгляд, и есть разгадка. Санитарный обоз был разбомблен с воздуха. Отсутствие у наступающих зенитных батарей на путях эвакуации (откуда им там было взяться?!) и немецкое господство в воздухе позволяли гитлеровцам самостоятельно выбирать цели. Вот сверху замечена гужевая повозка с ранеными, после чего фашист, сделав предварительный разворот, идёт на снижение… Всё ближе и ближе…

А вот и нет! Не пошёл бы фриц, заметив эту повозку, ни на снижение, ни на какое сближение. Почему, спросите? Что ж, отвечу: не та цель. И даже не потому, что санитарная телега оказалась не порожняя, а с ранеными – уж это точно не остановило бы фашиста. Не всё ли равно, кого бомбить – женщин с детишками или раненых красноармейцев. Недочеловеков следовало уничтожать! Ведь на этом строилась вся гитлеровская доктрина. А дети или раненые – сантименты для хлюпиков…

Так что дело не в раненых, а… в самой повозке. Немец не стал бы бомбить лошадёнку, тащившую телегу с ранеными. В крайнем случае – обстрелял бы её из пулемёта, не больше. Ну а бомбу сбросил при других обстоятельствах. При каких? Узнаете – но чуть позже. После того, как ещё раз прочтёте два ранее цитируемых мною документа, вернее – выдержки из них.

Первая выдержка – из наградного листа на командира 183-го медсанбата ст. лейтенанта м/с Зотова: «…Располагая всего лишь шестью автомашинами ГАЗ-АА, ОМСБ-183 не только вовремя сосредоточивал в указанном месте хирургические силы, достаточные для обработки поступающих раненых, но… полностью обеспечивал вывоз раненых из ПМП. Используя обратный порожняк для вывоза раненых в госпиталя и порожний санитарный для подтягивания имущества, ОМСБ-183 не оставил на своём пути ни раненых, ни имущества…»

Надеюсь, вы уже догадались, о чём я. В частях дивизии широко использовался так называемый обратный порожняк – пустые грузовики, возвращавшиеся с переднего края. Выгрузил грузовичок на передовой снаряды, мины, патроны – и назад порожняком за новым грузом. Вот эти-то порожние автомобили медицина переднего края и использовала в своих целях – для эвакуации раненых.

Вторая выдержка – из июньского письма Георгия Эфрона:

«…Передовая – близко; идет артперестрелка… К вечеру на дорогах гудят американские грузовики, усиливается артперестрелка, и донимают комары. Воображаю, сколько будет здесь шума от артиллерии, когда начнутся решающие сражения!..»

Вот он, ответ. Гитлеровский лётчик мог отбомбиться, если бы его целью неожиданно оказалась не гужевая повозка с угрюмой клячей, а… военный грузовик. И если это был ленд-лизовский американский «студебеккер», то, вне всякого сомнения, фашист даже не стал бы размышлять. И не важно, имелся брезентовый тент на кузове грузовика, скрывавший содержимое, или раненые лежали под открытым небом – немца данный факт вовсе не интересовал. Главное заключалось в другом: то была самая настоящая цель! Трёхосный «студебеккер» – не маломощный ГАЗ-АА; и если обнаружен в районе боевых действий, значит, выполнял здесь что-то серьёзное – например, подвозил на передовую снаряды и вооружение. Впрочем, не имело значения – заокеанский «студебеккер» или отечественный «газик»: грузовик на передовой – это для самолёта цель.

Если кто-то из военных историков возразит, что грузовики в целях безопасности работали у переднего края только в сумерках или по ночам, возражать не стану: маскировались как могли, дабы избежать ударов вражеской артиллерии и, главное, вездесущих «мессершмиттов» и «юнкерсов». Но война на то и война, что на каждое правило существовало негласное антиправило, писанное в условиях боевых действий.

Допустим, разведка донесла, что противник собирается контратаковать не только соседа, но и тебя. Вывод: позиции противника предусмотрительно следовало обработать миномётами, а потом ещё пройтись из орудий. Чтоб фриц чуток охолонулся и ни о какой контратаке даже не помышлял. Вот тут-то снаряды ох как пригодятся! Сколько бы ни было в наличии, любому командиру всё равно покажется маловато. И летят на передовую машины – одна, вторая, третья… Днём ли, ночью – если надо, значит надо! На выручку полковой артиллерии и мужественной пехоте. А на обратном пути тех же раненых пехотинцев можно подкинуть до медсанбата, а то и до госпиталя…

Точное попадание в грузовик авиационной бомбы полностью бы уничтожило сам транспорт и всё живое в нём. (Не следует забывать и о детонации бензобака с горючим.) Скорее всего, именно так всё и случилось. Группа раненых, отправленных в 183-й медсанбат, была уничтожена прямым попаданием авиабомбы. И это, на мой взгляд, неоспоримый факт, косвенно подтверждённый документально и о котором нам остаётся лишь только сожалеть…

* * *

Вх. № 0291 5. 09.44 г. Секретно

Командирам частей и спецподразделений 154 стрелковой дивизии

Только 183 ОМСБ

«…Командир дивизии приказал:

1. Погребение погибших военнослужащих в борьбе с немецкими захватчиками производить на полковых кладбищах: офицерский состав в одиночных могилах, солдатский и рядовой в братских могилах с положенными почестями.

2. Категорически запретить похороны не установленных по документам личностей военнослужащих, в данном случае производить опознание личным составом подразделений.

3. Команды погребения укомплектовать до 10 человек, которыми категорически запретить пользоваться не по назначению…

Начальник штаба полковник /Гордеев/»[201].

И последнее. Почему группа раненых пропала без вести? Как произошло, что после исчезновения нескольких красноармейцев не был организован их поиск? Ведь случилось настоящее ЧП: пропал не один и не два человека, а группа! Группа раненых!

Вот в этом и ответ. Командование части посчитало, что раненые, благополучно доставленные с порожним грузовиком в медсанбат, там и находятся. Полк вёл бои, поэтому всем было не до выбывших из строя бойцов, эвакуированных в тыл на лечение. Как минимум две недели (а может, и месяц!) о них, судя по всему, вообще не вспоминали. Когда кинулись, было уже поздно…

Кроме того, в период ожесточённых наступательных боёв, во время которых 1-й Прибалтийский фронт нёс большие людские потери, одной из серьёзных проблем наступающих частей оказалась организация захоронений погибших – своих и чужих. Позже в разгромном приказе о персональных потерях и порядке погребения погибших военнослужащих 437-й стрелковый полк прогремит как часть, в которой по неизвестной причине пропадут без вести восемь человек.

Начиная с июля 1944 года и вплоть до глубокой осени в адрес дивизии летят приказы с требованием к командирам усилить контроль за работой, связанной с учётом военнослужащих, а также с погребением тел погибших. Из штаба дивизии аналогичные требования рассылаются в части.

Как видим, команды погребения на местах явно не справлялись со своей работой. Ничего удивительного, что разбомбленный грузовик с ранеными – вернее, воронка от него с разбросанными вокруг фрагментами человеческих тел, – всё это особо никого не заинтересовало. Разбитых на путях и весях машин валялось – не одна и не две – десятки! Поди разберись в суматохе, кто где сидел, кого вёз, откуда и куда… Ни у кого не было времени разбираться в случившемся: части дивизии шли на прорыв. У командования полка не было ни сил, ни возможности заниматься розыском пропавших. Как уже говорилось, раненых хватились много позже.

Последнее обстоятельство, к слову, указывает на ещё один момент: трагедия произошла не в районе Друйки, Коковщины или Струневщины, где в тот момент располагались подразделения 437-го стрелкового полка. Грузовик с ранеными был разбомблен далеко от своих, на пути к медсанбату; в противном случае чрезвычайное происшествие, случившееся у всех на глазах, не осталось бы незамеченным. Не приходится сомневаться, трагедия разыгралась на опушке леса или другой какой открытой местности, где автомобиль явился для стервятника хорошей мишенью. И враг свой шанс не упустил…

Из воспоминаний фронтовика, военврача Ивана Козубенко:

«Пережить бомбёжку самое безопасное – это в танке. Я тоже забрался в танк, но после следующей серии бомб выскочил из танка и скорее в щель. В щели уже было трое. Практически мы были друг на друге… Перебрался в кювет у грунтовой дороги. Ощущение жуткое. Бомбу видно, как она летит, и кажется, что это твоя… Санитарные машины тоже были взрывами освобождены от маскировки. Недалеко от специализированной нашей санитарки разорвалась бомба. Машина разлетелась как карточный домик…»[202]

К тому времени, когда в дивизию ушло донесение о пропавших без вести солдатах, подполковник Марьин во главе своего полка уже гнал гитлеровцев по территории Прибалтики. Впереди было ещё десять месяцев войны…

* * *

Стоит признать, во всей этой трагической истории присутствует некая недосказанность. Если честно, именно это обстоятельство не давало мне покоя всё то время, пока я занимался поиском истины. Однако по мере приближения к окончанию своего повествования на душе становилось всё тяжелее и тяжелее. Когда же осталось поставить последнюю точку, появилось некое ощущение, будто кто-то невидимый постоянно оттягивает конечный момент.

И всё же точку следует поставить! Мучившее меня – не что иное, как обнаруженная несправедливость. Получилось так, что погибших на поле брани бойцов просто-напросто списали со счетов, объявив пропавшими без вести. В этом долгие годы и заключалась несправедливость. Но сегодня с полным правом можно сказать: эти раненые советские солдаты никуда не пропадали. Они, не щадя себя, героически воевали и пролили за нас с вами кровь. Погибли, отдав свой воинский долг, а жизни – Родине.

Перевёрнута ещё одна страница героической летописи нашей Истории. Генерал Баграмян… подполковник Марьин… военный хирург Шуклецов… красноармейцы Абилкаиров, Дробозин, Колдубеков, Угнич, Эфрон…[203] Все они мужественно защищали Родину от гитлеровской нечисти. Но долгожданной Победы добился ОН – тот, у которого национальностей много, но имя одно – СОВЕТСКИЙ СОЛДАТ. Солдат-освободитель. Непобедимый и бесстрашный. Воин, в сердце которого всегда находилось место для мужества и отваги – тех качеств, которыми нам остаётся только гордиться…

А Неизвестный Солдат – это символ, за которым видятся лица реальных людей. Символы нужны живым, но не мёртвым. Те, которые ушли, уже всё сделали. От нас же требуется совсем чуть-чуть – чтобы помнили. Всех поимённо – вернувшихся и оставшихся на полях сражений. И тогда символ останется всего лишь Символом…

Георгий Эфрон повторил участь матери: при наличии надгробия об истинном месте его упокоения приходится лишь догадываться. Но всё же осталось главное – ПАМЯТЬ.

После измученного жизнью мальчика сохранилось несколько дневников. Откровенных и умных. Настоящих, как мне кажется. Чрезвычайно интересные, они пронизаны какой-то неприкрытой обречённостью и трагизмом. Но именно они, эти дневники, стали вечной памятью о погибшем на переднем крае солдате.

Помните, как однажды, глядя на своего крошечного сына, Марина Ивановна записала: «Мальчиков нужно баловать, – им, может быть, на войну придётся…»

Георгию Эфрону пришлось. И скитаться, и воевать. Войны безжалостны: они беспощадно выкашивают самых лучших. Одним из таких лучших, сложивших голову в бою, окажется и Георгий Сергеевич Эфрон. Бывший парижанин, отдавший жизнь за Родину…

Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе.

Мф 18:18

Эпилог

Потомки Каина предпочитают называть своим предком Авеля.

Борис Крутиер

Вшеноры (Прага), 2012 г.

…Период пражских деревень в судьбе Марины Цветаевой особый, этакий мучительно-нежный. И творческий одновременно. Ведь именно там, в звенящей тиши и среди запахов трав, она как нигде прочувствовала силу своего мастерства нанизывать коротенькие слова на нить чудодейственной рифмы. И, конечно, очередная сильная Любовь, закончившаяся радостью материнства.

Поклонники Марины Ивановны почему-то с некоторым снисхождением относятся к цветаевским «пражским деревенькам», считая их в эмигрантском периоде поэтессы неким промежуточным мостиком между Берлином и Парижем. Но это не так, далеко не так. Жизнь в чешской глубинке (а это более трёх лет – с осени 1922-го до зимы 1925 года) закалили Цветаеву и… успокоили. Цветаева до и Цветаева после, по сути, совсем другой человек и поэт – более самостоятельный и достаточно сильный. И в жизни, и в творчестве потихоньку исчезают наивно-сентиментальные нотки, уступив место мудрости, строгости жанра и меткости пера. И ничего удивительного в том, что жизнь великой поэтессы в деревнях близ Праги позже назовут «болдинской осенью» Марины Цветаевой.

Скажу больше: чешская деревенская глушь, обострив её и без того обострённые чувства, явилась своего рода огранкой бесценного дара, превратив его почти в гениальный. Когда поэтесса перебралась в эмигрантский Париж, для бывших соотечественников это показалось явлением: миру во всей красе и великолепии предстал изумительный по чистоте и исполнению поэтический бриллиант по имени «Марина Цветаева».

Что же это за глушь, так много изменившая в судьбе Цветаевой? Какая она, пражская деревня, успокоившая метавшуюся душу великого Поэта? Задав себе эти вопросы, я отправился в Прагу, чтобы в окрестностях знаменитой чешской столицы лицом к лицу встретиться с той самой деревней, где более года проживала семья Марины Цветаевой. Имя её – Вшеноры.

Даже не зная чешского языка, на пражском железнодорожном вокзале легко сориентироваться: удобно размещённое недалеко от касс огромное табло позволяет без труда узнать и название электрички, и номер платформы, и время отправления.

Состав тронулся тютелька в тютельку – в десять ноль две, как, видимо, у них и положено. Несмотря на обычный вид, внутри вагон электрички оказался двухуровневым; а если учесть небольшую промежуточную площадку с сиденьями, получается, что уровней этих чуть ли не все три. Что и говорить, это вам не «Москва-Петушки».

Народу немного – чешская семья из трёх человек, какой-то дачник и я. На первой остановке за мостом через Влтаву в вагон заходит пожилая женщина. Тяжело дыша астматической грудью, она занимает место напротив меня. Пока размышлял, не заговорить ли с дамочкой о русской поэтессе Цветаевой, как вошли контролёры и, приветливо улыбаясь, принялись проверять проездные билеты. Когда дошли до моей соседки, та что-то быстро затараторила, но из всей неразберихи ухо уловило лишь пару знакомых фраз – «данке шён» и «гутен морген». Понятно – немка. Жаль, не поговоришь, ибо мои познания языка Гёте и Шиллера как раз и ограничиваются фразами, сказанной вежливой немкой местным контролёрам.

На вид попутчице лет семьдесят, хотя при беглом взгляде можно дать и меньше. Немецкая педантичность буквально бьёт в глаза: «старушка», несмотря на возраст, одета с большим вкусом, а волосы заправлены вроде и просто, но опять же с особым шармом. Она, небось, думаю я, помнит жизнь при нацистах, поэтому очень интересно было бы с такой тётенькой побеседовать. Кто знает, возможно, её отец воевал где-нибудь у нас на Смоленщине да так там и сгинул? На земле, где погиб мой дед…

Но язык стоит перед нами непреодолимой преградой, поэтому мы, мило улыбаясь, лишь киваем друг другу, когда почти одновременно начинаем пить чай из своих термосов. Попивая, любуемся майским разноцветьем лугов и сочной зеленью густых дубрав, мелькавших за окном…

А вот и Вшеноры. Не знаю, какие чувства переживала, впервые очутившись на перроне местной станции Марина Цветаева, но мне как-то сразу сделалось одиноко. Нет, ярко светило майское солнце, пичуги щебетали так, будто готовились к конкурсу в эдемском саду, но кругом не было ни души. Я и пичуги. И солнце.

В Чехии не сразу, но всё-таки привыкаешь к пустоте. В каком-нибудь спальном районе Праги можешь пройти по улице и никого не встретить. Мало их, чехов. А оттого для любого жителя российской столицы, где даже ночью жизнь, не прекращаясь, просто кипит, пражские улицы выглядят так, как их показывают в старой кинохронике после сигнала воздушной тревоги. Ни души! Ни людей, ни собак и ни кошек. Никого. Лишь промелькнувший мимо какой-нибудь запоздавший автомобиль напомнит тебе, что нет, друг, ты не в военном зазеркалье, а в современном европейском городе. Что уж говорить о «пражских деревнях»?

Итак, на вшенорском перроне я один. Билетные кассы закрыты; ни прохожих, ни машин. Одно отрадно: рядом с кассами висит старенькое расписание электричек (придётся ведь ещё добираться обратно). Но меня сейчас занимает другое. Когда-то, как мне помнится, именно по этому перрону одиноко бродила Она. И где-то здесь Марина тихо, наедине с собою, неслышно беседовала с Пастернаком.

«Последний месяц этой осени я неустанно провела с Вами, не расставаясь, как с книгой, – писала она ему в феврале 1923-го. – Я одно время часто ездила в Прагу, и вот ожидание поезда на нашей крохотной сырой станции. Я приходила рано, в сумерки, до фонарей. Ходила взад и вперёд по тёмной платформе – далеко! И было одно место – фонарный столб – без света, сюда я вызывала Вас… И долгие беседы бок о бок – бродячие».

Особое отношение Цветаевой к вшенорскому перрону подтверждает и дочь Марины Ивановны, Ариадна Эфрон, написавшая позже опять же Борису Пастернаку такие строки:

«Я думаю, что из всех вокзалов, с которых когда-либо куда-либо отбывала… Марина, больше всего ей в душу запал этот, Вшенорский: чистенькая, безлюдная пригородная станция… два фонаря по краям платформы, семафор, рельсы».

Всё так и есть – фонари, семафор и рельсы. И ни души…

Если от станции идти прямо и никуда не сворачивать (вильнув в какой-нибудь проулок, здесь легко заплутать), то ещё издали можно увидеть странное дерево. И по мере продвижения это видение становится всё шире и выше, шире и выше – и, о чудо! Перед тобой огромный, поистине лукоморно-пушкинский дуб. Даже не дуб – дубище-великан обхватов в пять, не меньше, упирающийся зелёными могучими ветвями в прозрачное небо.

«Ах, Марина Ивановна, Марина Ивановна, теперь на одну вашу тайну стало меньше, – улыбаюсь про себя. – Понятно, что за деревья вас здесь так вдохновляли». На ум же приходят известные цветаевские строки чешской поры:

Деревья! К вам иду! Спастись

От рева рыночного!

Вашими вымахами ввысь

Как сердце выдышано!

Да уж, местным красавцем (с его-то «вымахом»!), которому на вид лет пятьсот (четыреста «с гаком», как уточнят позже местные жители), невозможно было не восхищаться. Вот и меня он тут же очаровал. Понимаю, не могло быть иначе, ведь этот великан наверняка был дружен с Мариной. Уверен, не мог не дружить! И я почти вижу, как, прислонясь к стволу, она прячется под этой кроной от проливного косого дождя. Спряталась, притихла и… блаженно улыбается.

«Ну что ж, – обрадованно ловлю себя на мысли, – если и дальше так пойдёт, то меня во Вшенорах ждут новые открытия…»

Чудесное дерево окрылило. Однако несмотря на неплохое начало, по мере продвижения вглубь неизведанных мною территорий я начинаю натыкаться на всякого рода трудности. Вот к дереву подходит краснощёкий тинэйджер лет пятнадцати. Минут через пять к нему на грудь льнёт невесть откуда взявшаяся ровесница. Радостно щебечут по-чешски, прижимаясь друг к другу. Рискуя навлечь на себя подростковую неприязнь, возвращаюсь к дубу и пытаюсь завести с ребятами разговор.

Узнав, что я из России, сразу дают понять: нет-нет, по-русски мы ни бельмеса. А по-английски? Лучше бы, конечно, по-чешски, но раз вы так настойчивы, давайте попробуем. Получилось, разговорились.

Сначала поговорили о местных красотах, постепенно перейдя на личности. Выяснилось, что ребята из местных, учатся в здешней школе, мечтают стать инженерами-строителями. Легче прожить, поясняют они, ведь строители хорошо зарабатывают.

– Хотел спросить, – подхожу к главному, – вот у этого старого красавца-дуба любила бывать русская поэтесса Марина Цветаева. Будучи в эмиграции, она здесь когда-то жила. Вы, ребята, знаете цветаевские стихи?

– Если честно, нет, – качают оба головой.

– А когда-нибудь слышали о такой поэтессе?

– Впервые слышим, – как-то виновато отвечают мои новые знакомые, перетаптываясь с ноги на ногу. – Марина Цветаева? – переспрашивает паренёк. – Нет, не слыхал… К сожалению.

Я вдруг понимаю, что мой вопрос загнал их в такой же тупик, в каком оказался бы, пожалуй, их российский ровесник, обратись к нему с вопросом о творчестве великого для каждого чеха Франца Кафки. Что наш школьник может сказать про Кафку? Уверен, далеко не каждый взрослый не только его читал, но и вообще о таком слышал. Хорошо ещё, если вспомнит, что тот был родом из Чехии. Хотя, по правде, у нас Кафку всё-таки знают, а вот Цветаеву во Вшенорах, получается, нет. И это мне больно.

– Спасибо, ребята, – улыбаюсь им. – Рад был познакомиться. Да, и хочу сказать, что Марина Цветаева – одна из лучших поэтесс двадцатого века. А здесь, во Вшенорах, она жила в двадцатые годы, где как раз написала немало прекрасных стихотворений. Почитайте на досуге – уверен, они вам понравятся. Особенно – вам, девушка.

– О’кей, – кивают они. – Почитаем… Но для начала запомним: Marina Tvetaeva… О’кей.

Двигаюсь дальше. «Вот так, о’кей-хоккей, – с досадой шепчу про себя. – Цветаеву-то здесь и не знают, а если даже и знали, то наверняка позабыли…»

Но, как оказалось, я был не прав. Заметив на одном из перекрёстков какую-то женщину, одиноко спешащую в моём направлении, решаю её подождать, чтобы раздобыть нужную информацию о дальнейшем маршруте следования. Поравнявшись, мы здороваемся, и уже через минуту нашего с ней непонятного разговора на смешанном языке из букета русско-чешско-английских фраз становится ясно, что общение с моей новой попутчицей на любом языке и диалекте ничего не даст: Алина Павликова (именно так представилась женщина) может разговаривать только на родном чешском. Была ещё одна загвоздка. Поняв, что спасительный английский не поможет, перехожу на русский, и тут выясняется, что собеседница великий язык Чехова понимает так же, как я гениальный Гашека. Покажите мне того, кто сказал, будто чешский – тот же русский, но слегка изменённый… Враки! Чешский – совсем не русский.

Тем не менее, несмотря на странность нашего общения (не позавидовал бы я тому, кто случайно мог услышать нашу тарабарщину!), минут через десять между нами устанавливается неплохой диалог. Мне удалось узнать, что шестидесятитрёхлетняя Алина – уроженка Вшенор; как когда-то и я, она носила пионерский галстук, помнит кое-что о «дедушке Ленине» и Клементе Готвальде, да и вообще, русские – хорошие люди, заявила моя новая знакомая. И на этом спасибо, отшучиваюсь я.

Потом огорчённо сетую, что многие чехи до сих пор поминают нам шестьдесят восьмой год и советские танки на Вацлавской площади в Праге. Как будто, говорю, кроме тех танков не было ни разгрома нацистов, ни братской помощи «русских братушек».

– Действительно, что же старое ворошить? – соглашается Алина. – Что было – то было. Нынешнее поколение, в большинстве своём, знает об этом лишь из рассказов старших. То – грустная страница наших отношений, и она не имеет ничего общего с сегодняшним днём, не правда ли?

Конечно, киваю головой, понимая, что с попутчицей мне здорово повезло. И тут я узнаю, что с Алиной Павликовой мне повезло не просто здорово, а несказанно! К моему облегчению, женщина поведала, что о Марине Цветаевой, конечно же, много наслышана, хотя стихов её никогда не читала. Не любит она стихов. Всю жизнь как-то не до стихов было. А вот где во Вшенорах жила поэтесса, знает хорошо – по соседству с её домом. (Вот так удача!) Нужно показать? Запросто, правда, идти не близко, в гору. Да хоть через две горы, вновь шучу, и мы ускоряем шаг…

– Посмотрите, на этой вилле когда-то собирались все русские эмигранты, проживавшие в окрестных деревнях, – показывает Алина на красивый трёхэтажный особняк старинной постройки.

– Насколько понимаю, это и есть знаменитая «Вилла Боженка», принадлежавшая Чириковым?

– Да, так и есть, – радостно кивает мой гид. – Вот здесь они все и собирались, и Цветаева тоже…

Действительно, передо мной та самая вилла, о которой столько написано и упоминания о которой частенько встречалась в эмигрантской переписке как Цветаевой, так и Эфрона. Перед глазами мелькают странички живой истории…

«Во Вшенорах, наискосок от лавки пана Балоуна, стояла красивая „Вилла Боженка“, большая, вместительная дача, – вспоминала Ариадна Эфрон. – Её снимали пополам многодетная семья писателя Е.Н. Чирикова (все его дети были взрослые) – и вдова Леонида Андреева, Анна Ильинична, с Ниной, молодой, красивой дочерью от первого её брака, и с тремя детьми-подростками от брака с Андреевым: Верой, Саввой и Валентином…

В большой – громадной – всеми громадными окнами глядевшей в сад комнате Анны Ильиничны иногда собирались литературные „посиделки“ – одни читали, другие слушали…

На чириковской половине жилось добродушно, естественно, без гнёта, хотя, как в каждой большой и очень дружной семье, были и трения, и неполадки, и страдания. И тоска.

Тоска жила в комнатке Евгения Николаевича, воплощённая и воплощаемая им – нет, не в рукописях: в деревянных модельках волжских пароходов, которые он сооружал на верстаке у окошка, глядевшего в самую гущу сада. Комната была населена пароходами – маленькими и чуть побольше, баржами – коломенками, тихвинками, шитиками, гусянками; челнами и косными… Тесно было волжанину во Вшенорах, мелководно на Бероунке!

Дружить со всей чириковской семьей Марине было несподручно – очень уж велика и разновозрастна была семья! Появлялись у нас в розницу то Людмила (вскоре уехавшая), то Валентина, то – старики. В честь Евгения Николаевича Марина даже пироги пекла, что было ей совсем не свойственно; Чириков, смеясь, называл их „цыганскими пирогами на кофейной гуще“ и ел с аппетитом, жена его, Валентина Георгиевна, вежливо спрашивала – „как вы это готовите?“ – и недоверчиво отщипывала кусочек…»[204]

Вилла являлась своего рода связующим центром для всех русских эмигрантов, живших в здешних местах. В этом доме часто устраивались литературные чтения и музыкальные вечера; сюда хаживали все, в том числе и Цветаева.

– Отсюда уже недалеко, – успокаивает меня Алина, видя, что я начинаю всматриваться вверх по дороге, где, по моим предположениям, должен быть тот дом. Да, я искал глазами Дом, в котором более года жила и творила Цветаева. – Во-о-он там я живу, – показывает моя спутница куда-то в неопределённую даль. – Там же и цель наших поисков.

– Спасибо, – киваю ей, вернувшись к осмотру виллы. Особняк, кстати, почти не видно из-за высокого каменного забора, возведённого с некоторых пор новыми домовладельцами.

– Я ведь с мамой живу, – продолжает Павликова. – А она у меня двадцатого года рождения. Цветаева же проживала во Вшенорах в двадцать пятом. Могла ли пятилетняя девочка помнить поэтессу? Теоретически – могла. Но я спрашивала маму: не помнит она здесь никаких русских…

Впрочем, это и не так важно. Важнее другое: об этом помним мы! Ведь именно здесь, во Вшенорах, родился Мур – Её сын. И не забыли, как на следующий день после родов Марина делится своей радостью с приятельницей Анной Тесковой:

«Дорогая Анна Антоновна, Вам – первой – письменная весть. Мой сын, опередив и медицину, и лирику, оставив позади остров Штванице (родильный дом), решил родиться не 15-го, а 1-го, не на острове, а в ущелье… Мойсынродилсяввоскресенье, вполдень… Родилсяонвснежнуюбурю…»

Где же он, где тот Дом? Мне не терпится поскорее его увидеть, чтобы зайти и потрогать стены, помнившие блаженство Цветаевой-матери.

Я почти бегу вверх по дороге – туда, где, как подсказала мне Алина, и было то место. Попутчица-гид едва поспевает за моим ставшим почти двухметровым шагом. Вот вновь какой-то поворот, и снова подъём…

– Ну, вот и мой дом, – показывает Павликова на одноэтажный добротный домишко («халупка», как здесь называют такие). – А вот рядом, повыше, как раз жила Цветаева, там и сын у неё родился. Пройдём?

– Пройдём…

И вдруг словно стрела пронзает сердце… Вот и калитка, вот аккуратненький заборчик, увитый неугомонным плющом, даже старенький домишко напротив, вдали над которым виден тот лесистый холм, – всё это когда-то было частью цветаевской жизни – молодой, горячей и счастливой. За этим я сюда и приехал, чтобы надышаться воздухом цветаевского счастья и… потрогать стены. К этим стенам и ехал. И отыскал, и дошёл. И… И…

На том месте того Дома не было. Ни стен, ни крыши, ни крыльца. Напротив меня высился современный чешский новострой, появившийся здесь несколько месяцев назад. Маринину «халупку» снесли. Я опоздал всего лишь на какой-то год! Приедь сюда чуть раньше, и увидел бы и стены, и старое крыльцо, и те самые окна, глядя в которые Марина писала стихи. Опоздал.

За калиткой, надрываясь, рвалась с поводка злая собака. Да, хозяева знают, что здесь давным-давно жила «какая-то русская Цветаева», но им до этого, в общем-то, нет никакого дела, потому как «настоящих дел невпроворот».

О-поз-дал… Сожжена и пущена по ветру очередная страничка в необъятной летописи русской истории. (И в чешской, кстати, тоже.) Обидно. Слишком уж интересной была та утерянная страничка. Так, наверное, бывает, когда, читая интереснейшую книгу, вдруг натыкаешься на отсутствие нескольких самых важных страниц, без которых общий сюжет становится заметно скуднее. То же самое я почувствовал во Вшенорах. Старенькая станция всё на том же месте; окрестные домишки, как и десятилетия назад, по-военному вытянулись в ряд; и даже древний дуб никто не решился спилить – память! И все они – станция, домишки и дуб – немые свидетели пребывания в этих местах великого Поэта, так обожаемого в далёкой России. Нет только самого главного свидетеля – цветаевского дома. Жаль, что никогда уже и не будет…

Без вины виноватая, Алина Павликова вызывается сводить меня ещё в одно место – в здешнюю библиотеку. Совсем недавно, рассказывает она, там организовали памятный уголок, посвящённый поэтессе. Приезжали какие-то чиновники из Праги, были и русские – то ли эмигранты, то ли ещё кто…

По дороге в библиотеку замечаю, что на многих местных домах, особенно старой постройки, под чердачными окошечками какие-то буквы. Вчитываюсь: «Ganka». Идём дальше. На другом доме – опять надпись: «Magda».

– Очень интересно, – обращаюсь к Алине, – что за женские имена начертаны на домах? «Ganka», «Magda»?

– Да-да, женские имена, – кивает та. – У нас это часто.

– Выходит, каждый дом имеет своё собственное имя?

– Немного не так, – не соглашается со мной женщина. – Это старая традиция. Хозяин, построивший дом, часто писал на нём имя своей возлюбленной, для которой его и возвёл. Таким образом, на доме писалось имя женщины, с которой мужчина собирался прожить в этом жилище всю оставшуюся жизнь.

– Довольно романтично…

Библиотека располагалась на взгорке, неподалёку от железной дороги. Несмотря на субботний день, местный библиотекарь, узнав, что я приехал издалека, и не просто издалека, а из Москвы, пожертвовал ради меня своим свободным временем. К счастью, мой новый знакомый – Богдан Шмилауэр – немного разговаривал по-русски.

– Да, действительно, несколько месяцев назад мы открыли вот этот цветаевский уголок. Здесь книги её стихов на русском языке, письма, воспоминания друзей и современников. Нам дорога ваша поэтесса, ведь она прожила в наших чешских деревнях три года и три месяца. Согласитесь, это не так уж и мало.

– Не мало. И, насколько мне известно, Цветаева и Эфрон ютились в разных местах?

– Совершенно верно, в разных, – соглашается собеседник. – Раньше тут было много мелких деревенек, причём они располагались друг от друга очень близко, рукой подать. Дольни Мокропсы, Горни Мокропсы, Нове Дворы… Марина Ивановна успела пожить везде. Дольше всего, как известно, прожила здесь, во Вшенорах, на улице Кветослава Машиты, где в двадцать пятом году у неё родился сын Мур. К сожалению, тот дом недавно снесли. В наши дни все эти деревни объединены в два населённых пункта – Вшеноры-один и Вшеноры-два. Мокропсы, к слову, стали относиться к последним.

– Скажите, не сохранились ли ещё какие-нибудь дома, в которых проживала, пусть и недолго, Цветаева?

– Конечно. А знаете что? Давайте-ка проедем вместе по окрестностям. Думаю, я смогу вам кое-что показать.

– Буду очень признателен…

И вот мы на автомобиле Богдана Шмилауэра уже катим по Вшенорам-I. Уютная чешская деревня – не деревня, скорее – посёлок. Мелькают милые домики под красной черепицей и с ярко-зелёными палисадниками – такие чистенькие и аккуратненькие, что мне, московскому обывателю, вся эта чопорность непривычна вплоть до дурноты. А Богдан тем временем проводит для меня небольшую экскурсию.

– Нове Дворы, – показывает он. – А вон местный костёл. Рядом с ним в те годы было похоронено несколько русских эмигрантов.

– Да-да, вижу, – киваю Богдану. В голове возникают строки из цветаевского дневника: «Крохотная горная деревенька… Две лавки… Костёл с… кладбищем…В каждом домике непременно светящееся окно в ночи: русский студент! Живут… впроголодь… живут Россией, мечтой о служении ей».

– А во-о-он там – домик, видите? Где маленькое оконце на мансарде? Там поэтесса снимала комнату у местного лесника. А сейчас мы въедем в горку, где будет ещё один памятный дом… Приехали… Это бывшие Горни Мокропсы, сейчас – Вшеноры-два.

Дом расположен на Халоупках, под номером 521, отмечаю я.

Выйдя из автомобиля, мы оказываемся перед калиткой небольшого одноэтажного домика в чешском стиле – с мансардой и под черепицей. Входим за калитку. И первое, что бросается в глаза, – беседка. Такая уютная, увитая плющом, с небольшим столиком внутри. «Здесь есть всё, что всегда не хватало Цветаевой в эмиграции: беседка, столик и тишина», – первая мысль при виде этой идиллии.

Вышедшая из дома молодая хозяйка подтверждает: да, в этой беседке писала стихи русская поэтесса. Правда, добавляет женщина, давно уж это было, да и не так долго поэтесса здесь и была-то. А тот дом, где она долго снимала комнату и жила с детьми, недавно снесли. Вот поэтому сюда все и приезжают – здесь ведь почти ничего не изменилось. Не так давно приезжала какая-то комиссия из Праги, сказали, будут устанавливать памятную доску. Пусть устанавливают, дом в хорошем состоянии, да и беседка на том же месте, где и стояла всегда…

Итак, мемориалу – быть![205] Собираемая по крупицам в этих краях история обретёт, наконец, некие предметные очертания. Другое дело, досадую я, начнись всё это несколькими годами раньше, и эти исторические очертания остались бы в национальном наследии наших стран в более качественном, почти бесценном(!), состоянии. Где всё это время были посольства, министерства?…

Благодарный моим новым чешским друзьям, ближе к вечеру я покидаю цветаевские Вшеноры. Спускаясь к станции, любуюсь раскинувшейся внизу долине, где неслышно течёт речка Бероунка. На взгорьях шумят могучие дубы, а где-то там, чуть в стороне, дремлет самый главный «генерал» – необъятный дубище. Счастливец-ветеран, помнящий неуловимую улыбку Цветаевой.

Вот и станция – место метаний и надежд Марины Ивановны. Покидая навсегда Вшеноры, она даже не догадывалась, что эти «пражские деревеньки» станут последним пристанищем её тихого женского счастья. Дальше будет шумный Париж, успех, борьба и падение. Дальше будет… Елабуга.

Кто-то считает жизнь Цветаевой во Вшенорах этаким «периодом отсутствия» и даже «обрывом в бездну» и «скачком в никуда». Неправда! Если хотите, то действительно был скачок – в Мир Любви, Поэзии и Материнства. И она ещё не раз вспомнит местные холмы, дубравы и звенящую покоем тишину.

Когда-то, на заре своей поэтической карьеры, Марина напишет: «Судьба меня целовала в губы». Её вшенорское «сидение» было не чем иным, как этаким поцелуем – «осенним поцелуем в губы»…

Поклонимся тихим Вшенорам, всем этим «пражским деревенькам», с их домиками с женскими именами, сумевшим сделать «нашу Марину» чуточку счастливей. Ведь будь здесь её собственный дом, не сомневаюсь, на фасаде огромными буквами было бы начертано: «MARINA». Виноват: «МАРИНА»…

Москва-Прага-Париж-Подольск-Ялта (Харакс) – Елабуга-Вятские Поляны-Москва. 2012–2017 г.

Приложения

Приложение № 1

Какой она была?

(из воспоминаний дочери, Ариадны Эфрон)

«Моя мать, Марина Ивановна Цветаева, была невелика ростом – 163 см, с фигурой египетского мальчика – широкоплеча, узкобёдра, тонка в талии. Юная округлость её быстро и навсегда сменилась породистой сухопаростью; сухи и узки были её щиколотки и запястья, легка и быстра походка, легки и стремительны – без резкости – движения. Она смиряла и замедляла их на людях, когда чувствовала, что на неё смотрят или, более того, разглядывают. Тогда жесты её становились настороженно скупы, однако никогда не скованны.

Строгая, стройная осанка была у неё: даже склоняясь над письменным столом, она хранила „стальную выправку хребта“.

Волосы её, золотисто-каштановые, в молодости вившиеся крупно и мягко, рано начали седеть – и это ещё усиливало ощущение света, излучавшегося её лицом – смугло-бледным, матовым; светлы и немеркнущи были глаза – зелёные, цвета винограда, окаймлённые коричневатыми веками.

Черты лица и контуры его были точны и чётки; никакой расплывчатости, ничего недодуманного мастером, не пройденного резцом, не отшлифованного: нос, тонкий у переносицы, переходил в небольшую горбинку и заканчивался не заострённо, а укороченно, гладкой площадочкой, от которой крыльями расходились подвижные ноздри, казавшийся мягким рот был строго ограничен невидимой линией.

Две вертикальные бороздки разделяли русые брови.

Казавшееся завершённым до замкнутости, до статичности, лицо было полно постоянного внутреннего движения, потаённой выразительности, изменчиво и насыщено оттенками, как небо и вода.

Но мало кто умел читать в нём.

Руки были крепкие, деятельные, трудовые. Два серебряных перстня (перстень-печатка с изображением кораблика, агатовая гемма с Гермесом в гладкой оправе, подарок её отца) и обручальное кольцо – никогда не снимавшиеся, не привлекали к рукам внимания, не украшали и не связывали их, а естественно составляли с ними единое целое.

Голос был девически высок, звонок, гибок.

Речь – сжата, реплики – формулы.

Умела слушать; никогда не подавляла собеседника, но в споре была опасна: на диспутах, дискуссиях и обсуждениях, не выходя из пределов леденящей учтивости, молниеносным выпадом сражала оппонента.

Была блестящим рассказчиком.

Стихи читала не камерно, а как бы на большую аудиторию.

Читала темпераментно, смыслово, без поэтических „подвываний“, никогда не опуская (упуская!) концы строк; самое сложное мгновенно прояснялось в её исполнении.

Читала охотно, доверчиво, по первой просьбе, а то и не дожидаясь её, сама предлагая: „Хотите, я вам прочту стихи?“

Всю жизнь была велика – и неудовлетворена – её потребность в читателях, слушателях, в быстром и непосредственном отклике на написанное.

К начинающим поэтам была добра и безмерно терпелива, лишь бы ощущала в них – или воображала! – „искру божью“ дара; в каждом таком чуяла собрата, преемника – о, не своего! – самой Поэзии! – но ничтожества распознавала и беспощадно развенчивала, как находившихся в зачаточном состоянии, так и достигших мнимых вершин.

Была действенно добра и щедра: спешила помочь, выручить, спасти – хотя бы подставить плечо; делилась последним, наинасущнейшим, ибо лишним не обладала.

Умея давать, умела и брать, не чинясь; долго верила в „круговую поруку добра“, в великую, неистребимую человеческую взаимопомощь.

Беспомощна не была никогда, но всегда – беззащитна.

Снисходительная к чужим, с близких – друзей, детей – требовала как с самой себя: непомерно.

Не отвергала моду, как считали некоторые поверхностные её современники, но, не имея материальной возможности ни создавать её, ни следовать ей, брезгливо избегала нищих под неё подделок и в годы эмиграции с достоинством носила одежду с чужого плеча.

В вещах превыше всего ценила прочность, испытанную временем: не признавала хрупкого, мнущегося, рвущегося, крошащегося, уязвимого, одним словом – „изящного“.

Поздно ложилась, перед сном читала. Вставала рано.

Была спартански скромна в привычках, умеренна в еде.

Курила: в России – папиросы, которые сама набивала, за границей – крепкие, мужские сигареты, по полсигареты в простом, вишнёвом мундштуке.

Пила чёрный кофе: светлые его зерна жарила до коричневости, терпеливо молола в старинной турецкой мельнице, медной, в виде круглого столбика, покрытого восточной вязью.

С природой была связана воистину кровными узами, любила её – горы, скалы, лес – языческой обожествляющей и вместе с тем преодолевающей её любовью, без примеси созерцательности, поэтому с морем, которого не одолеть ни пешком, ни вплавь, не знала что делать. Просто любоваться им не умела.

Низменный, равнинный пейзаж удручал её так же, как сырые, болотистые, камышовые места, так же, как влажные месяцы года, когда почва становится недостоверной под ногой пешехода, а горизонт расплывчат.

Навсегда родными в памяти её остались Таруса её детства и Коктебель – юности, их она искала постоянно и изредка находила в холмистости бывших „королевских охотничьих угодий“ Медонского леса, в гористости, красках и запахах Средиземноморского побережья.

Легко переносила жару, трудно – холод.

Была равнодушна к срезанным цветам, к букетам, ко всему, распускающемуся в вазах или в горшках на подоконниках; цветам же, растущим в садах, предпочитала, за их мускулистость и долговечность, – плющ, вереск, дикий виноград, кустарники.

Ценила умное вмешательство человека в природу, его сотворчество с ней: парки, плотины, дороги.

С неизменной нежностью, верностью и пониманием (даже почтением!) относилась к собакам и кошкам, они ей платили взаимностью.

В прогулках чаще всего преследовала цель: дойти до…, взобраться на…; радовалась более, чем купленному, „добыче“: собранным грибам, ягодам и, в трудную чешскую пору, когда мы жили на убогих деревенских окраинах, – хворосту, которым топили печи.

Хорошо ориентируясь вне города, в его пределах теряла чувство направления, плутала до отчаяния даже в знакомых местах.

Боялась высоты, многоэтажности, толпы (давки), автомобилей, эскалаторов, лифтов. Из всех видов городского транспорта пользовалась (одна, без сопровождающих) только трамваем и метро. Если не было их, шла пешком.

Была не способна к математике, чужда какой бы то ни было техники.

Ненавидела быт – за неизбывность его, за бесполезную повторяемость ежедневных забот, за то, что пожирает время, необходимое для основного. Терпеливо и отчуждённо превозмогала его – всю жизнь.

Общительная, гостеприимная, охотно завязывала знакомства, менее охотно развязывала их. Обществу „правильных людей“ предпочитала окружение тех, кого принято считать чудаками. Да и сама слыла чудачкой.

В дружбе и во вражде была всегда пристрастна и не всегда последовательна. Заповедь „не сотвори себе кумира“ нарушала постоянно.

Считалась с юностью, чтила старость.

Обладала изысканным чувством юмора, не видела смешного в явно – или грубо – смешном.

Из двух начал, которым было подвлиянно её детство – изобразительные искусства (сфера отца) и музыка (сфера матери), – восприняла музыку. Форма и колорит – достоверно осязаемое и достоверно зримое – остались ей чужды. Увлечься могла только сюжетом изображённого – так дети „смотрят картинки“, – поэтому, скажем, книжная графика и, в частности, гравюра (любила Дюрера, Доре) была ближе её духу, нежели живопись.

Ранняя увлечённость театром, отчасти объяснявшаяся влиянием её молодого мужа, его и её молодых друзей, осталась для неё, вместе с юностью, в России, не перешагнув ни границ зрелости, ни границ страны.

Из всех видов зрелищ предпочитала кино, причем „говорящему“ – немое, за бóльшие возможности со-творчества, со-чувствия, со-воображения, предоставлявшиеся им зрителю.

К людям труда относилась – неизменно – с глубоким уважением собрата; праздность, паразитизм, потребительство были органически противны ей, равно как расхлябанность, лень и пустозвонство.

Была человеком слова, человеком действия, человеком долга.

При всей своей скромности знала себе цену»[206].

Приложение № 2

Как она писала?

(из воспоминаний дочери, Ариадны Эфрон)

«Отметя все дела, все неотложности, с раннего утра, на свежую голову, на пустой и поджарый живот.

Налив себе кружечку кипящего чёрного кофе, ставила её на письменный стол, к которому каждый день своей жизни шла, как рабочий к станку – с тем же чувством ответственности, неизбежности, невозможности иначе.

Всё, что в данный час на этом столе оказывалось лишним, отодвигала в стороны, освобождая, уже машинальным движением, место для тетради и для локтей.

Лбом упиралась в ладонь, пальцы запускала в волосы, сосредоточивалась мгновенно.

Глохла и слепла ко всему, что не рукопись, в которую буквально впивалась – острием мысли и пера.

На отдельных листах не писала – только в тетрадях, любых – от школьных до гроссбухов, лишь бы не расплывались чернила. В годы революции шила тетради сама.

Писала простой деревянной ручкой с тонким (школьным) пером. Самопишущими ручками не пользовалась никогда.

Временами прикуривала от огонька зажигалки, делала глоток кофе. Бормотала, пробуя слова на звук. Не вскакивала, не расхаживала по комнате в поисках ускользающего – сидела за столом, как пригвождённая.

Если было вдохновение, писала основное, двигала вперёд замысел, часто с быстротой поразительной; если же находилась в состоянии только сосредоточенности, делала чёрную работу поэзии, ища то самое слово-понятие, определение, рифму, отсекая от уже готового текста то, что считала длиннотами и приблизительностями.

Добиваясь точности, единства смысла и звучания, страницу за страницей исписывала столбцами рифм, десятками вариантов строф, обычно не вычёркивая те, что отвергала, а – подводя под ними черту, чтобы начать новые поиски.

Прежде чем взяться за работу над большой вещью, до предела конкретизировала её замысел, строила план, от которого не давала себе отходить, чтобы вещь не увлекла её по своему течению, превратясь в неуправляемую.

Писала очень своеобразным круглым, мелким, чётким почерком, ставшим в черновиках последней трети жизни трудно читаемым из-за нарастающих сокращений: многие слова обозначаются одной лишь первой буквой; всё больше рукопись становится рукописью для себя одной.

Характер почерка определился рано, ещё в детстве.

Вообще же, небрежность в почерке считала проявлением оскорбительного невнимания пишущего к тому, кто будет читать: к любому адресату, редактору, наборщику. Поэтому письма писала особенно разборчиво, а рукописи, отправляемые в типографию, от руки перебеливала печатными буквами.

На письма отвечала, не мешкая. Если получала письмо с утренней почтой, зачастую набрасывала черновик ответа тут же, в тетради, как бы включая его в творческий поток этого дня. К письмам своим относилась так же творчески и почти так же взыскательно, как к рукописям»[207].

Приложение № 3

ПОСТАНОВЛЕНИЕ на арест

Эфрона Сергея Яковлевича

(из материалов судебно-следственного дела № 644)

«Гор. Москва, 1939 г. 2 октября. Я, Ст‹арший› Следователь ГУГБ НКВД СССР – Лейтенант Госуд‹арственной› Безопасности, КУЗМИНОВ, рассмотрев имеющийся материал по обвинению ЭФРОНА Сергея Яковлевича, проживающего ст. Болшево, посёлок „Новый быт“, в доме 3 4/33, -

НАШЁЛ:

ЭФРОН Сергей Яковлевич, 1893 года рождения, уроженец гор. Москвы, из мещан, в период Февральской революции принимал активное участие на стороне Временного правительства.

Во время Октябрьской революции находился в Москве в 56 запасном полку и вместе с юнкерами Александровского военного училища принимал активное участие в боях против рабочих и солдат.

После Октября уехал на Юг, поступил добровольцем в белую армию. Вместе с частями белой армии принимал участие в борьбе против Красной армии во всех походах в московском направлении.

После разгрома армии Врангеля эвакуировался в Турцию.

До 1937 года ЭФРОН С.Я. был в эмиграции, где принимал активное участие в белогвардейских организациях, ведущих борьбу против СССР.

Материалами НКВД СССР ЭФРОН С.Я. изобличается как резидент французской разведки, активный белогвардеец и один из руководителей контрреволюционной „Евразийской“ организации, установившей в 1931 году контакт с троцкистами и ведущей активную борьбу против СССР.

Об активной антисоветской шпионской деятельности ЭФРОНА С.Я. арестованный П.Н. Толстой (9) на допросе 27 августа 1939 года показал:

„Я признаю себя виноватым в том, что с 1928 года являюсь членом белогвардейской, так называемой ‚Евразийскойʻ партии, работающей в контакте и по заданию французской разведки и одновременно субсидирующейся английскими финансовыми кругами. Я виновен в том, что с 1932 года являюсь агентом французской разведки, будучи завербован её резидентом-белоэмигрантом ЭФРОНОМ Сергеем Яковлевичем, находившимся в Париже. Я виновен далее в том, что по указанию того же ЭФРОНА в 1933 году приехал в СССР для ведения шпионской работы.

ЭФРОН – белогвардеец, после Февральской революции служил у Керенского, после Октябрьской революции уехал на Дон к Корнилову. Когда Красная армия разгромила Корнилова, ЭФРОН эмигрировал, вернее, бежал за границу. Будучи за границей, ЭФРОН с первых же дней повёл активную работу против советской власти.

В период наших встреч ЭФРОН подробно меня посвятил в программные установки ‚евразийцевʻ, а в начале 1928 года предложил мне принять участие в практической работе ‚евразийскойʻ партии.

Впоследствии ‚евразийцыʻ, как партия, фактически прекратили своё существование, установили организационные связи с троцкистами как в Париже, так и в СССР, хотя с целью маскировки по-прежнему именовали себя ‚евразийцамиʻ, на самом же деле они являлись троцкистами“.

Для ведения шпионской работы в СССР ЭФРОН перебрасывал своих соучастников по контрреволюционной деятельности. Так, им были переброшены агенты французской разведки Толстой П.Н., Литауэр Э.Э., Эфрон А.С. – дочь ЭФРОНА С.Я. (арестованы).

Дочь ЭФРОНА С.Я. – ЭФРОН Ариадна Сергеевна, признав себя виноватой в том, что является агентом французской разведки, на допросе от 27 сентября 1939 года показала о том, что её отец, ЭФРОН С.Я. является агентом французской разведки: „Не желая скрывать чего-либо от следствия, я должна сообщить о том, что мой отец, ЭФРОН Сергей Яковлевич, так же, как и я, является агентом французской разведки… Об этом мне говорил сам отец ЭФРОН Сергей Яковлевич“.

На основании вышеизложенного, руководствуясь ст. 158 УПК РСФСР, —

ПОСТАНОВИЛ:

Эфрона Сергея Яковлевича арестовать, а в занимаемой им квартире произвести обыск.

Ст. следователь следчасти ГУГБ ГКВД

Лейтенант госуд. безопасности – (КУЗЬМИНОВ)

„СОГЛАСЕН“ Нач. следчасти ГУГБ НКВД СССР

Майор госуд. безопасности – (СЕРГИЕНКО)»[208].

Приложение № 4

Стенограмма ПЕРВОГО ДОПРОСА

Эфрона Сергея Яковлевича

(из материалов судебно-следственного дела № 644)

«Я родился в Москве. Отец мой купец, служащий Московского страхового отдела, а мать – дворянка урождённая Дурново. До февраля 1917 года я был писателем и, кроме того, играл в „Камерном театре“.

– А чем вы занимались после февраля 1917 года?

– Я служил в 56-м запасном полку. Февральскую революцию 1917 года я воспринял как и все, многие, другие офицеры, и принимал участие во взятии Путиловского завода. Приход к власти большевиков я встретил враждебно. Будучи офицером, вместе с другими офицерами принимал активное участие в уличных боях на стороне Временного правительства. После того, как большевики одержали победу в Москве, я поехал на Юг и вступил добровольно офицером в армию Деникина и был там до Врангеля включительно. Одно время состоял при генерале Алексееве.

– В какой должности?

– Никаких штатных должностей я не занимался и в течение месяца болтался при штабе Алексеева. Это было во время 1-го Корниловского похода.

– Может быть, вы потрудитесь вспомнить дату?

– Точную дату вспомнить не могу, но помню, что это было во время 1-го Корниловского похода.

– Как вы попали за границу?

– С армией генерала Врангеля.

– Уточните, попал или бежал?

– Бежал. Сначала в Галлиполи, а затем в Прагу.

– Сколько вы были в Галлиполи?

– Месяца 4–5.

– Чем вы там занимались?

– Я там голодал и жил в палатке.

– Что же так плохо встретили вас хозяева, в угоду которым вы вели борьбу против большевиков?

– Я существовал на французском пайке, который получали все белые в галлиполийском лагере. Единственное, чем я занимался, это вёл группу по французскому языку из 3-х человек.

– Следовательно, встаёт необходимость уточнить ваш предыдущий ответ. Вы не голодали, будучи за границей, а находились на содержании ваших хозяев?

– Я был на содержании моих бывших хозяев, но я голодал, так как паёк, который они мне давали, был голодным пайком.

– Где вы находились спустя 4 месяца вашего пребывания в Галлиполи?

– Я был в Константинополе у своего товарища – Богенгардта, который заведовал русским лицеем средней школы. Я проживал у него в общежитии до отправления меня в Прагу. Я там жил на иждивении Богенгардта. В 1915 году я был в отряде Земского Союза в качестве санитара. Богенгардт был заведующим хозяйством. Там мы с ним и познакомились.

– А как попал Богенгардт в Константинополь?

– Таким же путём, как и я.

– Иными словами, ваша связь с Богенгардтом отражала общность ваших взглядов на борьбу против большевиков?

– Совершенно верно.

– А после Константинополя?

– После Константинополя я выдержал испытания, которые сдавал в Константинополе для профессорской группы. Я доказал, что я, будучи в Москве, окончил университет, и поэтому меня приняли на стипендию в Прагу.

– Будучи студентом, вы поддерживали отношения с белоэмигрантскими кругами, находящимися в Праге?

– Я был организатором „Демократического союза студентов“ в Праге, который вышел из белых организаций и занимал по отношению к белым военным кругам враждебную позицию. Редактировал издаваемый в Праге журнал под названием „Своими путями“.

– Из вашего ответа явствует, что вы вели работу по сколачиванию белых эмигрантов?

– Да.

– Будучи студентом, на какие же средства вы издавали журнал „Своими путями“?

– Я работал на деньги, отпускаемые на журнал министром иностранных дел Гирса. Наша белоэмигрантская группа придерживалась антисоветской ориентации и одновременно антибелогвардейской. Под белогвардейской ориентацией я разумею белые военные организации, а группа, возглавляемая мною, стояла на позициях найти выход своим путём из создавшегося положения, т. е. всматриваться в то, что делается в Советском Союзе, и отвергая то, что делалось в белом прошлом. Никакой политической программы у нас не было. Ничего определённого у нас выработано не было, мы присматривались, что делалось в России и за границей.

– Вы определённо не договариваете, к этому вопросу мы ещё вернёмся. А сейчас скажите, кто входил в состав созданной вами белоэмигрантской группы?

– Всех фамилий я не помню, но из руководителей в белоэмигрантскую группу входили: Антипов (имя, отчества не помню), Воеводов, Быстров, Майснер. Остальных я припомню и сообщу дополнительно.

– Какую антисоветскую работу вела руководимая вами белоэмигрантская организация против СССР?

– По существу никакой работы против СССР мы не вели, если не считать несоветского характера выпускаемого нами журнала „Своими путями“. Делаю оговорку, что отдельные члены организации состояли в других политических группах, которые вели антисоветскую работу, в частности, Майснер состоял в республиканской группе Милюкова – быв‹шего› министра Временного правительства; точно сейчас не помню, не то Быстров, не то Воеводин состояли в масловской группе. Я в этот момент ни в какой из этих групп не состоял. Союз студенчества, руководимый мною, был академической группой.

– Очевидно, как группа Милюкова, так и группа Маслова контактировала свою антисоветскую работу с руководимой вами белоэмигрантской группой?

– Совершенно точно, как Милюков, так и Маслов пытались вербовать членов нашей группы, и в этом они были заинтересованы, но наша организация в целом использована ими не была. Приехав в Париж, я начал заниматься литературной деятельностью, но она меня прокормить не могла, поэтому одновременно я работал в области кино.

– Разумеется, вы и в Париже примкнули к белоэмигрантским организациям?

– Да, в Париже, в 1927 году я вступил в левую группу „Евразийцев“, став впоследствии редактором „евразийской“ газеты „Евразия“ и журнала „Вёрсты“.

– Кто входил в „евразийскую“ организацию?

– Из руководящего состава „евразийской“ группы я помню: Арапова Петра Семёновича, Святополк-Мирского, Малевского-Малевича, Савицкого, профессора Алексеева, Малевского, Клепинина, Трубецкого. „Евразийская“ организация финансировалась Сполдингом. Сполдинг – английский миллионер, раздававший стипендии в большом количестве. Его политические взгляды были чрезвычайно туманны, но это был типичный англичанин, у которого было очень много денег. Кроме того, он был связан с английской разведкой. Непосредственно со Сполдингом был связан Малевский-Малевич.

– Каковы были программные установки „евразийцев“?

– Вначале это была попытка создания фашистско-русской идеологии, а впоследствии „организация“ стояла на позициях „советы без коммунистов“. Та группа, к которой принадлежал я, в период между 1928-29 гг. совершенно разочаровалась в этих взглядах и стала на советскую платформу. При этом мы старались использовать „евразийскую“ печать для советской пропаганды в эмиграции. Я в „евразийскую“ группу вступил в 1927 году, в то время раскола не было, но существовало 2 группы – Парижская группа являлась „левой“ группой, её возглавлял Сувчинский. Парижская группа находилась в постоянной идеологической оппозиции.

– А теперь расскажите, какую практическую антисоветскую работу проводили „евразийцы“ в СССР?

– Эту работу можно разбить на три сектора: первый сектор ведал нелегальной пересылкой „евразийской“ литературы в СССР, пересылка литературы осуществлялась непосредственно Родзевичем и Араповым, которые ведали всей секретной работой „евразийцев“. Переправка „евразийской“ литературы велась главным образом через Польшу, проникала она через так называемые „окна“ на польской границе. Речь идёт о тех местах, которые польская разведка использовала для переправки через советскую границу своих агентов.

– Иными словами, „евразийцы“ в борьбе против СССР контактировали в своей работе с польской разведкой?

– Да.

– Какую антисоветскую деятельность вёл так называемый 2-й сектор Евразийской организации?

– 2-й сектор ведал нелегальной переправкой людей в СССР. Мне известно, что за период моего пребывания в евразийской организации в СССР были направлены: Владислав Иванов, который использовал свой чешский паспорт и нанялся матросом на корабль, идущий по северному пути. С этого корабля в Архангельске он рассовывал литературу по почтовым ящикам на территории СССР. Второй случай – Арапов, который ездил 3–4 раза при помощи „Треста“ в СССР в Москву. „Трест“ это была организация, созданная в Москве органами ГПУ.

3-й сектор пытался наладить пропаганду среди советских граждан, приезжавших за границу. Делалось это таким образом: устраивались научные доклады академического характера, на эти доклады приглашались приезжающие в Париж научные работники и студенты. Завербованных советских граждан в моё время не было, но все советские граждане, которых мы приглашали попасть на наши собрания, второй раз уже не приходили. (sic!). За исключением академика Марра, который проводил доклад на „евразийских собраниях“.

– Какой доклад?

– На академические темы.

– К какому периоду относится нелегальный приезд Иванова и Арапова в СССР?

– Арапов приезжал в СССР между 1926–1927 гг., а Иванов между 1927–1928 гг. осенью.

– Известно, что „евразийцы“ вели большую вербовочную работу среди белоэмигрантов, потрудитесь рассказать о лицах, завербованных евразийцами из числа белоэмигрантов.

– Из числа белоэмигрантов были привлечены: Родзевич, Ларин, Ружин, Литауэр, остальных я не помню.

– Известно, что „евразийцы“ свою антисоветскую работу контактировали с троцкистами. Скажите, с кем именно?

– Мне известно, что имел встречу с троцкистом Пятаковым Сувчинский, он вёл с ним переговоры, но чем это кончилось, я не знаю.

– Вы скрываете от следствия факты совместной деятельности „евразийцев“ и троцкистов. Предлагаем говорить правду.

– Что я знал, я рассказал, я ничего не скрываю.

– Из ваших предыдущих показаний видно, что евразийская организация работала в контакте с иноразведками. Скажите прямо, с какими именно?

– Я говорил, что с разведками поддерживал связь Арапов, я же с этим участком работы знаком не был.

– Кого ещё из бывших евразийцев в последующем направили в Советский Союз?

– Из бывших евразийцев в Советский Союз уехали: Мусин-Пушкин, Ларин, Литауэр (16). Они приехали в Советский Союз работать.

– Вы заявили, что ваша активная антисоветская деятельность прекратилась в 1929 году. Следствие располагает противоположными данными. Предлагаем рассказать вам о вашей активной антисоветской работе, которую вы проводили после 1929 года.

– После 1929 года я ничего не проводил.

– Не совсем это так. В распоряжении следствия есть неопровержимые данные, что ваша антисоветская работа далеко не исчерпывается тем, что вы рассказали. Ещё раз предлагаем вам об этом рассказывать.

– Мне нечего рассказывать.

– Следствие вам не верит. О вашей активной антисоветской работе, которая проводилась вами после 1929 года, вы будете допрошены, а сейчас скажите, каковы были ваши взаимоотношения с дочерью?

– Мои отношения с моей дочерью были дружеские, товарищеские.

– Что вам известно об антисоветской работе вашей дочери?

– Мне об этом ничего не известно.

– Ставили ли вы в известность свою дочь о проводимой вами антисоветской работе?

– В общих чертах она знала мою биографию, но то, что я сейчас рассказываю следствию, этого она безусловно не знала.

– А какую антисоветскую работу проводила ваша жена?

– Никакой антисоветской работы моя жена не вела. Она всю жизнь писала стихи и прозу. В некоторых своих произведениях она высказывала взгляды несоветские.

– Не совсем это так, как вы изображаете. Известно, что ваша жена проживала с вами совместно в Праге и принимала активное участие в издаваемых эсерами газетах и журналах. Ведь это факт?

– Да, это факт. Она была эмигранткой и писала в эмигрантские газеты, но антисоветской деятельностью не занималась.

– Непонятно. С неопровержимостью доказано, что белоэмигрантская организация на страницах издаваемых ею печатных изданий излагала тактические установки борьбы против СССР. Что могло быть общего у человека, не разделяющего этих установок?

– Я не отрицаю того факта, что моя жена печаталась на страницах белоэмигрантской прессы, однако она никакой политической антисоветской работы не вела.

– В таком случае объясните причины столь внезапного вашего перехода на советские позиции, учитывая, что до 1929 года вы являлись активным противником советском власти, а с 1929 года превратились в её „сторонника“?

– Я должен сказать, что это всецело произошло не сразу, а с постепенностью, о которой я указывал в своих ответах. Я говорю, „евразийцы“, в частности её „левая“ группа, были еще до 1929 года до некоторой степени просоветской группой.

– Но ведь из ваших же ответов видно, что это не совсем так. „Евразийцы“ в антисоветских целях переправляли нелегальную литературу в СССР с целью пропаганды своих взглядов. Вы же заявляете о том, что „евразийская“ организация воспитывала людей в просоветском духе?

– На определённом этапе своего развития евразийцы не могли уже удержаться на прежних позициях и скатывались либо к фашизму, либо к принятию советской платформы.

– С кем из руководителей РОВСа поддерживали связь евразийцы?

– Евразийцы поддерживали связь с РОВСом через Зайцева Арсения (разведчик).

– Кто такой Зайцев?

– Правая рука Кутепова. Мне известно, что через него перебрасывалась литература и люди в СССР и через него был направлен в СССР (1927 г.) некий агент Аксанов.

– Кого лично вы из белоэмигрантов привлекли в евразийскую организацию?

– Главной моей деятельностью была литературная деятельность, а из писателей я привлёк Ремезова.

– Ещё раз возвращаемся к вопросу о вашей антисоветской деятельности, относящейся после 1929 года.

– Мне она не известна.

– Следствие вам не верит. Вы скрываете свою антисоветскую деятельность, имеющую место после 1929 года, и лиц, связанных с вами. По этим вопросам вы будете допрошены при следующем вызове.

Подпись (АНДРЕЕВ)

Ст. следователь следчасти ГУГБ ГКВД

Лейтенант госуд. безопасности Подпись (КУЗЬМИНОВ)»[209].

Приложение № 5

ПРОТОКОЛ

Закрытого судебного заседания Военной Коллегии

Верховного Суда Союза ССР от 6 июля 1941 года

(из материалов судебно-следственного дела № 644)

«Председательствующий – военный юрист 1 ранга – БУКАНОВ.

Члены: военный юрист 1 ранга – ЧЕПЦОВ, УСПЕНСКИЙ.

Секретарь – военный юрист – МАЗУР.

Председательствующий открыл судебное заседание и объявил, что подлежит рассмотрению дело по обвинению ЭФРОНА-АНДРЕЕВА Сергея Яковлевича, ТОЛСТОГО Павла Николаевича, КЛЕПИНИНА-ЛЬВОВА Николая Андреевича, КЛЕПИНИНОЙ-ЛЬВОВОЙ Антонины Николаевны, ЛИТАУЭР Эмилии Эммануиловны и АФАНАСОВА Николая Вонифатьевича в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-1-а, 58-5, 58–10 ч. 1 и 58–11 УК РСФСР.

Председательствующий удостоверяется в самоличности ‹подсудимых› и спрашивает их, получена ли ими копия обвинительного заключения и ознакомились ли они с ней.

Подсудимые ответили, что копия обвинительного заключения ими получена и они с ней ознакомились. Предъявленные им обвинения понятны.

Отвода составу суда подсудимыми не заявлено.

Ходатайств до начала судебного следствия не поступило ‹…›

Во время судебного следствия Э.Э. Литауэр и Н.А. Львов-Клепинин полностью признали себя виновными и просили сохранить им жизнь. А.Н. Клепинина-Львова признала себя виновной лишь в том, являлась участницей контрреволюционной организации „Евразия“ и в последнем слове сказала: „Ожидаю справедливого решения по моему делу“. Н.В. Афанасов виновным себя не признал: „Шпионом против СССР я не был. Я был честным агентом советской разведки“. П.Н. Толстой виновным себя не признал и полностью отрицал свои показания, данные на предварительном следствии. „Шпионской деятельностью в пользу французской разведки и я не занимался, да и вообще шпионажем против СССР не занимался. Эфрон-Андреев для шпионской работы в пользу французской разведки меня не вербовал. Я не был шпионом. Эфрон-Андреев меня оговорил. Наоборот, он работал на французскую разведку, но не я. С участниками контрреволюционной организации ‚Евразияʻ я был связан, имел встречи, но антисоветской деятельностью никогда не занимался“.

В последнем слове Толстой сказал: „Прошу объективно рассмотреть моё дело“.

6. Подсудимый АНДРЕЕВ-ЭФРОН Сергей Яковлевич, 1893 года рождения:

„Виновным признаю себя частично, также частично подтверждаю свои показания, данные на предварительном следствии. Я признаю себя ‹виновным› в том, что был участником контрреволюционной организации ‚Евразияʻ, но шпионажем я никогда не занимался. Показания ТОЛСТОГО, данные им на судебном следствии о том, что я якобы работал в пользу французской разведки, я категорически отрицаю“.

Предоставлено последнее слово подсудимому, который сказал: „Я не был шпионом, я был честным агентом советской разведки. Я знаю одно, что начиная с 1931 года вся моя деятельность была направлена в пользу Советского Союза. Прошу объективно рассмотреть моё дело“.

Суд удалился на совещание, по возвращении с которого председательствующий огласил приговор и разъяснил осуждённым их право ходатайствовать перед Президиумом Верховного Совета Союза ССР о помиловании.

Председательствующий – подпись /БУКАНОВ/

Секретарь – (подпись) /МАЗУР/

ПРИГОВОР

именем Союза Советских Социалистических Республик выездная сессия Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР в составе:

Председательствующего – Военюриста 1 ранга т. Буканова

т. Чепцова

Членов: Чл. Верх. Суда СССР т. Успенского

При секретаре военном юристе т. Мазур

В закрытом судебном заседании в гор. Москве 6 июля 1941 года рассмотрела дело по обвинению:

1. ЭФРОНА-АНДРЕЕВА Сергея Яковлевича, 1893 года рождения, без определённых занятий;

2. ТОЛСТОГО Павла Николаевича, 1909 года рождения, бывшего литературного сотрудника журнала „ВОКС“;

3. КЛЕПИНИНА-ЛЬВОВА Николая Андреевича, 1899 года рождения, бывшего референта Восточного отдела „ВОКС“ а;

4. ЛИТАУЭР Эмилии Эммануиловны, 1902 года рождения, без определённых занятий;

5. КЛЕПИНИНОЙ-ЛЬВОВОЙ Антонины Николаевны, 1894 года рождения, без определённых занятий;

6. Афанасова Николая Вонифатьевича, 1903 года рождения, бывш. десятника Водоканала в гор. Калуге – всех в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-1-а, 58-8, и 58–11 УК РСФСР, крометогоКлепинина-ЛьвоваиКлепинину-Львовупост. 58-1 ч. 1 УКРСФСР.

Предварительным судебным следствием установлено, что Эфрон-Андреев, Толстой, Клепинина-Львова, Литауэр, Клепинин-Львов и Афанасов являлись участниками контрреволюционной организации „Евразия“, которая ставила своей задачей свержение Советской власти. Будучи за границей и в СССР, вели активную антисоветскую работу.

Таким образом совершены преступления по ст. ст. 58-1а, 58–11 УК РСФСР.

ПРИГОВОРИЛА:

ЭФРОН-АНДРЕЕВА Сергея Яковлевича

ТОЛСТОГО Павла Николаевича

КЛЕПИНИНА-ЛЬВОВА Николая Андреевича

ЛИТАУЭР Эмилию Эммануиловну

КЛЕПИНИНУ-ЛЬВОВУ Антонину Николаевну

АФАНАСОВА Николая Вонифатьевича

подвергнуть высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Председательствующий (подпись)

Члены (подписи)»[210].

Приложение № 6

Письмо Георгия Эфрона своему преподавателю в Литературном институте Льву Озерову, написанное им в мае 1944 года, незадолго до отправки на фронт

(любезно предоставлено автору книги сотрудниками Дома-музея Марины Цветаевой в Москве)

Уважаемый Лев Адольфович!

Лишь вчера я получил Ваше письмо от 15/IV-44 г.; оно провалялось в подразделении, откуда я уже ушёл в другое, и кроме того, я был в отъезде. Пишу Вам всё из того же Алабино, в котором я нахожусь уже третий месяц. Меня очень тронуло, что Вы мне написали; я совсем не избалован письмами, и я помню ещё, как Вы мне сказали после прочтения мною «Однажды осенью»: 1. «надо верить»; это было правильно сказано и сразу же обнаружило мне Вашу чуткость. Итак, я живу, по-прежнему, «на старом месте», причём мне кажется, что я здесь уже вечность – куда вечность, гораздо больше! Обрисовывая в общих чертах моё пребывание в этих краях, скажу Вам, что прибыв на место, я усиленно прозанимался по военному делу и проработал по физтруду в течение двух недель, после чего я заболел («охромел») и заболел эдак месяца на полтора-два. 2. В начале апреля я уехал вместе с партией людей на лесозаготовки в Рязанскую область. Ехали мы долго, работали всего два дня, потом нас вернули обратно в Алабино; теперь я – в маршевой роте, обучаюсь военному делу и скоро отправлюсь на фронт. Но всё, что я Вам сейчас написал, – лишь поверхность. По-настоящему вся моя жизнь здесь – серия взлётов и падений, главным образом, впрочем, своего собственного настроения. А в общем, положение моё – очень неопределённое – точно так же как и в «гражданке». С любовью вспоминаю институт: мне там действительно было хорошо и интересно. 3. Книг не читаю – нет времени. До газет дорываюсь; по международному положению всех просвещаю. Побывал я на всяких работах: и выгружальщиком банных дезокамер, и лесорубом, и писарём, и чорт-те знает что. Жизнь продолжает меня кидать во все стороны, показывая мне то харю, то улыбаясь, то хмурясь. Но я, по-видимому, остаюсь всё тем же. Как и встарь, все мои вновь начинающиеся дружбы почти мгновенно разлетаются; как и встарь я – «гость» и зритель; как и встарь, мои любимые писатели: Маллармэ, Эдгар По, Чехов и Валери; как и встарь… Но это мало кому – никому! – интересно. В Рязанской области я всё-таки добрался до пера и написал главку – начальную – задуманной мною работы о Маллармэ. Как только удастся переписать – пошлю сам. Теперь – не обижайтесь и не удивляйтесь: я раз’ахаюсь. Все в молодости ахают, у каждого свой кумир; почему бы и мне не иметь такового? Имя ему – Маллармэ. Это совершенно удивительный… прозаик. Да, прозаик! Что поэт он гениальный, это давно известно (хотелось написать «решено и подписано»); но что проза у него такая, какой никто не писал и никогда не напишет, – об этом, пожалуй, известно мало. Эта проза – великолепие, триумф, какое-то новое измерение; когда её читаешь, то чувствуешь её вкус, её запах, её… Впрочем, я пишу пошлятину, по старой установившейся литпривычке. Но проза Маллармэ – первая в мире; держитесь! Как только я вернусь, я всем надоем с Маллармэ, тем более, что его никто не понимает и вначале веет небывалой скукой от его вычурных иносказаний!

Но пора кончать; я работаю «негром» у писаря; если увидят, что я пишу письмо, то могут отправить в наряд в баню – топить, выгружать камеры и пр.

Пишите, Лев Адольфович! Просите писать всех наших первокурсников! Спасибо, что не забыли, не вычеркнули из памяти Того Кто Проходит Мимо (я – эгоист и хвастун, видите, я себя пишу с больших букв!). Не судите слишком строго, но и не будьте снисходительным ко мне, и я Вам буду другом – хотя бы эпистолярно.

Привет Корнелию Люциановичу!

Ваш Мур Эфрон.

Примечания

1

Дом Цветаевых в Трёхпрудном переулке, № 8, представлявший из себя одноэтажное деревянное здание из 11 комнат с внутренним двориком, достался отцу Ивану Владимировичу Цветаеву как приданое его первой жены, дочери историка Д.И. Иловайского. Именно в нём Марина родилась и провела детство. В Первую мировую войну в доме Цветаевых устроили госпиталь, а в годы революции его растащили на дрова.

2

А.С. Эфрон «Неизвестная Цветаева. Воспоминания дочери». М., «Алгоритм», 2012 г., с. 46–47. (Далее – сокращённо: А. Эфрон «Неизвестная Цветаева».)

3

Л. Поликовская «Тайна гибели Марины Цветаевой». М., «Яуза: Эксмо», 2010 г., с. 56. (Далее – сокращённо: Л. Поликовская «Тайна гибели Марины Цветаевой».)

4

Там же, с. 68.

5

Там же, с. 78.

6

Там же, с. 78–79.

7

«Марковцы» – военнослужащие войсковых частей Добровольческой армии, подшефные одного из основоположников Белого движения на Юге России Генерального штаба генерал-лейтенанта Сергея Маркова. Первая Марковская часть (1-й Офицерский генерала Маркова полк) была образована в ноябре 1917 года в Новочеркасске. Марковцы – участники Первого Кубанского («Ледяного») похода. В июне 1918 года, в начале Второго Кубанского похода, генерал Марков был смертельно ранен осколками гранаты. В декабре 1919 года реорганизованная Марковская дивизия почти полностью погибла при отступлении от Харькова перед превосходящими силами красных. Чёрные погоны марковских частей полностью повторяли погоны ударных частей Российской императорской армии 1917 года и символизировали Смерть и готовность умереть за Россию; а белая тулья фуражки означала Чистоту и Воскресение Родины.

8

А. Эфрон «Неизвестная Цветаева». С. 79.

9

Цит. по: «Аргументы и факты», 2008 г., № 45.

10

«Родина», 2008 г., № 3, с. 106.

11

Туроверов, Николай Николаевич (1899–1972) – русский поэт, Донской казак, офицер Русской и Белой армий, участник Первой мировой, Гражданской и Второй мировой войн. Родился в станице Старочеркасской. В годы Гражданской войны сражался с большевиками, участник легендарного Ледяного похода. Был четырежды ранен. С войсками генерала Врангеля покинул Крым и эмигрировал сначала в русский военный лагерь на о. Лемнос, потом – в Сербию и, наконец, во Францию. Во время Второй мировой войны в составе 1-го кавалерийского полка французского Иностранного легиона воевал с гитлеровцами в Африке, а после войны долгое время возглавлял в Париже русский Казачий Союз. Умер в 1972 году, похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

12

Князь А. Щербатов, Л. Криворучкина-Щербатова «Право на прошлое». М., «Издательство Сретенского монастыря», 2005 г., с. 73.

13

«Руль» (Берлин). 1920 г., 5 декабря.

14

М. Йованович «Переселение в „пороховой погреб“». // «Родина», 2008 г., № 3, с. 106.

15

Там же в 1854 году формировалась экспедиционная французская армия, готовившаяся к походу на Варну и нападению на русский Крым и Севастополь.

16

А.Б. Широкорад «Упущенный шанс Врангеля. Крым-Бизерта-Галлиполи». М., «Вече», 2009 г., с. 278. (Далее – сокращённо: А. Широкорад «Упущенный шанс Врангеля».)

17

Маэль Фейнберг, Юрий Клюкин. «Дело Сергея Эфрона». // «Столица». № 38 (96), сентябрь 1992 г., с. 60.

18

К концу апреля 1921 г. в Чаталджи осталось чуть более 2800 человек, остальные были переброшены в другие лагеря.

19

А. Широкорад «Упущенный шанс Врангеля». С. 284.

20

И.А. Бунин. Собрание сочинений в 13 томах. М., «Воскресенье», 2006 г. Т. 8, с. 422.

21

Среди вернувшихся будет и самый непримиримый враг Советской власти генерал Я. Слащёв-Крымский, который с семьёй и группой преданных офицеров прибыл обратно на итальянском пароходе «Жан». Вместе со Слащёвым покинули Константинополь такие известные деятели белого Крыма, как бывший помощник военного министра Крымского краевого правительства генерал А. Мильковский, комендант Симферополя полковник Э. Гильбих, начальник личного конвоя М. Мезерницкий, капитан Б. Войнаховский и пр. Вернувшихся для покаяния офицеров в 30-е годы всех расстреляют. Якова Слащёва в январе 1929 году убьёт на своей квартире некто Лазарь Коленберг.

22

Р.Б. Гуль «Я унёс Россию. Апология эмиграции». В 3-х томах. М., «Б.С.Г-Пресс», 2001 г. Т. 1 «Россия в Германии», с. 67. (Далее – сокращённо: Р. Гуль «Я унёс Россию».).

23

А.Н. Попов «Русский Берлин». М., «Вече», 2010 г., с. 131–133.

24

А. Эфрон «Неизвестная Цветаева». С. 119–120.

25

Р. Гуль «Я унёс Россию». Т. 1 «Россия в Германии», с. 204–205.

26

Позже Марина с дочерью переедут в пансион Элизабет Шмидт на Траутенауштрассе, 9, в знаменитый дом с балконами, где в 1924 году какое-то время будет проживать другой известный эмигрант – Владимир Набоков.

27

З.Н. Гиппиус «Дмитрий Мережковский». // Сб. «Ничего не боюсь». М., «Вагриус», 2004 г., с. 190–191.

28

А. Эфрон «Неизвестная Цветаева». С. 122–123.

29

Роман Гуль был «корниловцем».

30

Р. Гуль «Я унёс Россию». Т. 1 «Россия в Германии», с. 85–86.

31

А. Эфрон «Неизвестная Цветаева». С. 127–128.

32

Там же, с. 178–179.

33

Там же, с. 196.

34

Там же.

35

Там же, с. 198–199.

36

М. Цветаева «„Спасибо за долгую память любви…“ Письма к Анне Тесковой. 1922–1939». М., «Русский путь», 2009 г., с. 22.

37

А. Эфрон «Неизвестная Цветаева». С. 201.

38

Там же.

39

Л. Поликовская «Тайна гибели Марины Цветаевой». С. 120–121.

40

Там же, с. 130.

41

Как видно из воспоминаний Ариадны Эфрон, она хотела назвать новорождённого брата Борисом.

42

Р. Гуль «Я унёс Россию». Т. 2 «Россия во Франции», с. 33–34.

43

Дедом Николая Сергеевича Лопухина был Алексей Лопухин, друг М.Ю. Лермонтова.

44

Нансеновский паспорт – международный документ, удостоверявший личность человека. Выдавался Лигой Наций для беженцев без гражданства. Был разработан в 1922 году норвежцем Фритьофом Нансеном, комиссаром Лиги Наций по делам беженцев.

45

Рукопись этой поэмы оказалась безвозвратно утерянной. Сохранившиеся несколько глав – не в счёт.

46

Л. Поликовская «Тайна гибели Марины Цветаевой». С. 175.

47

Князь Святополк-Мирский закончит свои дни в 1939 году в лагере под Магаданом; Лев Карсавин – в 1952-м, скончавшись от туберкулёза в спецлагере для инвалидов в комяцком посёлке Абезь.

48

Б.М. Носик «Русские тайны Парижа». СПб, «Золотой век», 2006 г. Книга 3, с. 213.

49

Л. Поликовская «Тайна гибели Марины Цветаевой». С. 177.

50

Там же, с. 192.

51

Формально Альфонс XIII от трона всё же не отрёкся.

52

«Отцом-основателем» испанской фашистской партии был Хосе Антонио Примо де Ривера (1903–1936), сын премьера Примо де Риверы. В марте 1936-го Ривера был заключён в республиканскую тюрьму, а после того, как поддержал франкистский мятеж, без суда и следствия расстрелян в Аликанте 20 ноября 1936 года.

53

Бандера – спецподразделение испанского Иностранного легиона, соответствует батальону; табор – марокканская воинская часть, состоящая из трёх рот, также соответствует батальону.

54

Именно так Долорес Ибаррури назовут земляки. «Пассионария» с испанского – «страстная», или «пламенная».

55

В 1948 году легендарный генерал Кароль Сверчевский погибнет в бою с бандеровцами.

56

Э. Листер «Наша война». М., 1969 г., с. 295.

57

В. Телицын «„Пиренеи“ в огне». С. 37.

58

Всех троих «Главных военных советников» расстреляют: Яна Берзина – в июле 1938-го, в печально известной «Коммунарке»; Георгия Штерна – в октябре 1941-го; Кузьму Качанова – в сентябре 1941 года. Место расстрела и первоначального захоронения генерала Качанова было обнаружено лишь в сентябре 2018 года, когда жительница деревни Лобаново Валдайского района Новгородской области сообщила поисковикам о расстрелянном около её дома в начале войны генерале. После того как указанное ею захоронение было вскрыто, останки идентифицировали как принадлежащие именно командующему 34-й армией. 22 июня 2019 года они были перезахоронены на воинском захоронении в деревне Исаково Демянского района Новгородской области.

59

«Наш Путь», 1937 г., № 228 от 31 августа.

60

Ю. Рыбалкин «Операция „Х“». С. 64.

61

В. Телицын «„Пиренеи“ в огне». С. 224.

62

Н.А. Кузнецов «Русский флот на чужбине». М., «Вече», 2009 г., с. 313.

63

В. Телицын «„Пиренеи“ в огне». С. 259–260.

64

Там же, с. 263.

65

Там же, с. 265–281.

66

ОГПУ при СНК СССР (Объединённое государственное политическое управление при СНК СССР) в июле 1934 года было преобразовано в НКВД СССР (Народный комиссариат внутренних дел СССР). Возглавил новый наркомат Генрих Ягода.

67

В. Кривицкий «Я был агентом Сталина. На секретной службе СССР». М., «Яуза-пресс», 2013 г., с. 245–246. (Далее – сокращённо: В. Кривицкий «Я был агентом Сталина».)

68

Там же, с. 246.

69

См.: П.А. Судоплатов «Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля». М., 1996 г., с. 45. (Далее – сокращённо: П. Судоплатов «Разведка и Кремль».)

70

В. Кривицкий «Я был агентом Сталина». С. 247.

71

Иностранный отдел (ИНО) ВЧК при НКВД РСФСР был организован в декабре 1920 года; с февраля 1922 г. – ИНО ГПУ НКВД РСФСР. С ноября 1923 г. по июль 1934 г. – Иностранный отдел Объединённого государственного политического управления (ИНО ОГПУ) при Совете народных комиссаров (СНК). С 10 июля 1934 г. по июль 1939 г. – в ведении 7-го отдела Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР. С сентября 1939 года – 5 отдел ГУГБ НКВД СССР.

72

П. Судоплатов «Разведка и Кремль». С. 38.

73

В. Кривицкий «Я был агентом Сталина». С. 96.

74

В. Телицын «„Пиренеи“ в огне». С. 246. // Г. Брук-Шеферд «Судьба советских перебежчиков». Нью-Йорк, 1983 г., с. 221.

75

Ю. Рыбалкин «Москва, Настасьинский, 13». // «Родина», 1996 г., № 9, с. 69. На тот момент данное количество золота как раз и оценивалось в 518 млн долларов.

76

Бывший начальник ИНО ОГПУ-НКВД корпусной комиссар Артур Артузов (руководил ИНО с 10 июля 1934 по 27 марта 1935 г.) будет расстрелян 21 августа 1937 года. Сменивший его комиссар государственной безопасности 2-го ранга Абрам Слуцкий (с 21 мая 1935 по 17 февраля 1938 г.) погибнет при странных обстоятельствах 17 февраля 1938 года; по одной из версий, был отравлен путём инъекции цианистого калия. Залман Пассов (с 28 марта 1938 по 22 октября 1938 г.) расстрелян в феврале 1940 года. Майора государственной безопасности Сергея Шпигельгласа (легендарного «Дугласа», 1939 год) расстреляют 29 января 1941 года на печально знаменитом расстрельном полигоне НКВД «Коммунарка».

77

В. Телицын «„Пиренеи“ в огне». С. 283.

78

П. А. Судоплатов «Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы». М., «ОЛМА-ПРЕСС», 1997 г., с. 74–75. (Далее – сокращённо: П. Судоплатов «Спецоперации. Лубянка и Кремль».)

79

Там же, с. 78.

80

См.: Orlov A. The Secret History of Stalin’s Crimes. – New York, 1953. Русская версия книги вышла в Москве в 1991 году.

81

К.В. Хенкин «Охотник вверх ногами». Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1980 г., с. 18. (Далее – сокращённо: К. Хенкин «Охотник вверх ногами».)

82

Если верить самой Цветаевой, Ариадну склонила к сотрудничеству с НКВД дочь бывшего председателя III Государственной думы Александра Ивановича Гучкова – Вера Гучкова-Сувчинская-Трейл, супруга Петра Сувчинского.

83

Там же, 21–22.

84

Б.М. Носик «Прогулки по Парижу с Борисом Носиком». В 2-х томах. М. «Эксмо», 2012 г. Т. 1, с. 261.

85

В. Кривицкий «Я был агентом Сталина». С. 260–262.

86

Рейсс слишком много знал. Именно он в своё время предотвратил очередное покушение на Льва Троцкого.

87

Сам Вальтер Кривицкий умрёт в феврале 1941 года, покончив жизнь самоубийством в гостинице «Беллвью» в Вашингтоне.

88

Там же, с. 269–270.

89

Л. Поликовская «Тайна гибели Марины Цветаевой». С. 212.

90

Атанасову это зачтётся: по возвращении в СССР его не тронут. С 1939 по 1940 год будет занимать пост особого уполномоченного при начальнике Особого отдела НКВД (уже при Берии); в этот же период его повышают до должности заместителя начальника этого отдела. С марта 1941 года – начальник отделения Первого управления (внешняя разведка) НКГБ СССР. В годы Великой Отечественной войны станет ближайшим соратником Павла Судоплатова по руководству диверсионно-разведывательной деятельностью в гитлеровском тылу. Скончается в 1981 году в Москве.

91

А.М. Орлов «Тайная история сталинских преступлений». М., «Автор», 1991 г., с. 223.

92

П. Судоплатов «Спецоперации. Лубянка и Кремль». С. 79.

93

Л. Поликовская «Тайна гибели Марины Цветаевой». С. 212.

94

«Известия». 10 марта 1991 г.

95

Сергей Эфрон прошение в полпредство СССР о предоставлении ему советского гражданства подал ещё в июле 1931 года, что явилось главным мотивом его вербовки.

96

Анри Труайя «Марина Цветаева». СПб, «Амфора», 2014 г., с. 261.

97

Л. Поликовская «Тайна гибели Марины Цветаевой». С. 223.

98

Судьба Константина Родзевича сложилась не так уж плохо. Во время оккупации Франции гитлеровцами он, как член Сопротивления, оказался в концлагере. После войны вышел на свободу, лечился в швейцарских санаториях. Умер в 1988 году, в 93 года. Последний период жизни провёл в Русском доме в Монморанси под Парижем; похоронен на кладбище Тиэ. Об их отношениях с Цветаевой говорил так: «Больше, чем Марину, я никого не любил. Но она меня тащила на высоты для меня недосягаемые. Мне нужна была жизнь проще…»

99

Гимар, Гектор (1867–1942) – французский архитектор и дизайнер (стиль ар нуво). Именно он создал знаменитые входные павильоны парижского метрополитена – оригинальные кованые навесы над входами, этакие «воротца», как их прозвали сами парижане. До наших дней сохранилось 86 гимаровских «воротец».

100

К слову, его старший брат, Иван Ильич Мечников, бывший председателем Киевской судебной палаты, стал прототипом героя повести Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича».

101

Интересный факт: отчим С. Метальникова, генерал Виннер, в своё время владел имением «Артек». Да-да, тем самым.

102

Г.С. Эфрон «Дневники». В 2-х томах. М, «Вагриус», 2004 г. Т. 1, с. 212. (Далее – сокращённо: Г. Эфрон «Дневники».)

103

Юноша повторил путь своего крёстного, повесившегося поэта Сергея Есенина.

104

Клепинин, Николай Андреевич (1899–1941) – русский писатель, историк, старший брат священника Дмитрия Клепинина. Родился в семье архитектора. В годы Гражданской войны служил офицером в лейб-гвардии Конно-гренадёрском полку Добровольческой армии генерала Деникина. С 1920 года – в эмиграции. Переехав в Париж (1926 г.), вошёл в круг «евразийцев»; после знакомства с Эфроном стал сотрудником НКВД. По некоторым данным, супруги Клепинины как «французские шпионы» были расстреляны 28 июля 1941 года в Орловской пересыльной тюрьме.

105

К. Хенкин «Охотник вверх ногами». С. 47.

106

См.: «Горизонт». 1992 г., № 1.

107

Ариадну Эфрон сдаст «органам» Павел Толстой, племянник писателя Алексея Толстого, у которого подолгу жил и на которого тоже написал клеветнический донос.

108

Маэль Фейнберг, Юрий Клюкин. «Дело Сергея Эфрона». // «Столица». № 38 (96), сентябрь 1992 г., с. 57.

109

Тогда ещё никто не знал, что Аля была беременной. После очередного допроса у неё случится выкидыш.

110

Там же.

111

И. Кудрова «Гибель Марины Цветаевой». СПб, «Амфора», 2013 г., с. 81.

112

Маэль Фейнберг, Юрий Клюкин. «Дело Сергея Эфрона». // «Столица». № 39 (97), сентябрь 1992 г., с. 56.

113

Там же.

114

Там же, с. 58.

115

Там же.

116

Эфрон, Елизавета Яковлевна (1885–1976) – являлась родной сестрой С.Я. Эфрона. Театральный режиссёр и педагог, хранительница архива семей Цветаевых и Эфрон. Помимо неё, у Сергея Яковлевича было ещё два брата и две сестры. Братья: Пётр Яковлевич Эфрон (1881–1914) – актёр, член партии эсеров (жена – танцовщица Вера Равич); Константин Яковлевич Эфрон (1898–1910). Старшие сёстры: Анна Яковлевна Трупчинская (1883–1971), педагог; Вера Яковлевна Эфрон (1888–1945) – актриса Камерного театра (1915–1917), библиотекарь, жена правоведа Михаила Фельдштейна, профессора МГУ и Института народного хозяйства им. К. Маркса.

117

Там же.

118

Там же, с. 61.

119

Л. Поликовская «Тайна гибели Марины Цветаевой». С. 255.

120

Там же, с. 254.

121

Маэль Фейнберг, Юрий Клюкин. «Дело Сергея Эфрона». // «Столица». № 39 (97), сентябрь 1992 г., с. 61–62.

122

Л. Поликовская «Тайна гибели Марины Цветаевой». С. 257.

123

А. Эфрон «Неизвестная Цветаева». С. 234–235.

124

К. Хенкин «Охотник вверх ногами». С. 49–50.

125

В Чистополе эти двое представляли Президиум Союза писателей.

126

Л. К. Чуковская «Предсмертие». // «Избранное». М.: «Горизонт»; Минск: «Аурика», 1997 г., с. 353.

127

К. Хенкин «Охотник вверх ногами». С. 46.

128

Г. Эфрон «Дневники». Т. 1. С. 313.

129

Там же. Т. 2, с. 7–8.

130

Л. Поликовская «Тайна гибели Марины Цветаевой». М., «Яуза: Эксмо», 2010 г., с. 279–280.

131

Б.А. Слуцкий «О других и о себе». М., «Вагриус», 2005 г., с. 196–198.

132

Л. Поликовская «Тайна гибели Марины Цветаевой». С. 269–270.

133

Г. Эфрон «Дневники». Т. 2. С. 45–46, 51. Записи сделаны по-французски.

134

Там же, с. 191.

135

С.В. Грибанов «Строка Цветаевой». // «Неман», № 8, 1975, с. 116. (Далее – сокращённо: С. Грибанов «Строка Цветаевой».)

136

Г. Эфрон «Письма». Музей М.И. Цветаевой в Болшеве. Калининград М. о., «Луч-1», 1995 г., с. 192. (Далее – сокращённо: Г. Эфрон «Письма».)

137

С.В. Грибанов «Крест Цветаевых». М., 2007 г., с. 469. (Далее – сокращённо: С. Грибанов «Крест Цветаевых».)

138

С. Грибанов «Строка Цветаевой». С. 119.

139

Г. Эфрон «Письма». С. 186.

140

Там же, с. 187–188.

141

Там же, с. 172.

142

Примечание 2 к ст. 28 Уголовного кодекса РСФСР в редакции 1926 года буквально звучит так: «Приговор, присуждающий в военное время военнослужащего к лишению свободы без поражения прав, может быть по определению суда, вынесшего приговор, отсрочен исполнением до окончания военных действий с тем, что осужденный направляется в действующую армию».

143

Там же, с. 175–177.

144

Там же, с. 180.

145

Там же, с. 182.

146

ЦАМО. Ф. 7077. Оп. 140078. Д. 7. Л. 60.

147

Г. Эфрон «Письма». С. 190.

148

И.Х. Баграмян «Как мы шли к победе». М., «Вече», 2015 г., с. 311, 320. (Далее – сокращённо: И. Баграмян «Как мы шли к победе».)

149

Там же, с. 328–329.

150

Г. Эфрон «Письма». С. 187.

151

Там же, с. 190.

152

И. Баграмян «Как мы шли к победе». С. 331–332.

153

Г. Фриснер «Проигранные сражения». М., «Воениздат», 1966, с. 27–28.

154

Типпельскирх фон, К. «История Второй мировой войны. Крушение». М., «Вече», 2016 г., с. 325.

155

ЦАМО. Ф. 995. Оп. 1. Д. 327. Документ 235ш.

156

Г. Эфрон «Письма». С. 191.

157

Там же, с. 193–194.

158

ЦАМО. Ф. 7077. Оп. 140078с. Д. 7. Л. 104.

159

Там же. Л. 95.

160

Г. Эфрон «Письма». С. 195.

161

С. Грибанов «Крест Цветаевых». С. 469.

162

ЦАМО. Ф. 995. Оп. 1. Д. 41. Документ 175.

163

Там же. Д. 44. Документ 156.

164

А. Драбкин «Вытащить с того света!». М., «Яуза: Эксмо», 2012 г., с. 87–89. (Далее – сокращённо: А Драбкин «Вытащить с того света!».)

165

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 8-14. Подлинник. Машинописный текст.

166

А. Драбкин «Вытащить с того света!». С. 90–91.

167

Феоктистов, Константин Петрович (-) —, Член первого в истории освоения космического пространства экипажа из трёх человек (в 1964 году побывал в космосе вместе с и). Первый гражданский человек в космосе, единственный советский космонавт, не являвшийся членом. Инженер-разработчик отечественных космических кораблей и орбитальных станций.

168

И.М. Чистяков «Служим Отчизне». М., «Воениздат», 1975 г., с. 219.

169

ЦАМО. Ф. 7077. Оп. 140078с. Д. 10. Л. 122.

170

См.: ЦАМО. Ф. 7077. Оп. 140080с. Д. 5.

171

См.: ЦАМО. Ф. 7077. Оп. 140078с. Д. 11–12.

172

Г.Г. Фоломьёв, И.А. Зворыкин, Б.В. Милонов «Во имя жизни героев». (Под редакцией А.И. Бурназяна). М., «Медицина», 1973 г., с. 143–144.

173

Там же, с. 150–151.

174

См.: М.П. Бойко «Опыт медицинской службы 62-й (8-й гвардейской) армии по организации медицинской помощи раненым в подземных убежищах при обороне Сталинграда и в наступающих операциях от Сталинграда до Берлина (1942–1945 гг.)». Днепропетровск, 1958 г.

175

Е.В. Носов «Красное вино Победы». М., «Детская литература», 2013 г., с. 188–189.

176

С. Грибанов «Крест Цветаевых». С. 480–481.

177

ЦАМО. Ф. 995. Оп. 1. Д. 46. Документ 177.

178

6 июня 1944 года командир 437-го стрелкового полка майор Марьин получит очередное воинское звание подполковника.

179

ЦАМО. Ф. 7077. Оп. 140078с. Д. 14. Л. 76.

180

Там же. Л. 76–78.

181

См.: Г. Эфрон «Письма». С. 223.

182

Н.А. Фоканова служила в медсанбате 154-й стрелковой дивизии первого формирования. 183-й медсанбат был сформирован позже, в 1943 году, как дивизионное военно-лечебное учреждение при 154-й стрелковой дивизии второго формирования.

183

ЦАМО. Ф. 7077. Оп. 140078с. Д. 14. Л. 39.

184

ЦАМО. Ф. 7077. Оп. 140078. Д. 7. Л. 173.

185

ЦАМО. Ф. 183 мсб. Оп. 25576. Д. 5. Л. 59.

186

Там же. Л. 59–60.

187

Там же. Д. 2. Л. 26–27.

188

ЦАМО. Ф. 7077. Оп. 140078с. Д. 14. Л. 125.

189

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 687572. Ед. хр. 1127. № записи: 40250431.

190

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690155. Ед. хр. 6180. № записи: 35773363.

191

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 686044. Ед. хр. 2387. № записи: 20009717.

192

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690155. Ед. хр. 4260. № записи: 34116028.

193

С. Грибанов «Крест Цветаевых». С. 483.

194

ЦАМО. Ф. 7077. Оп. 140078. Д. 7. Л. 89.

195

ЦАМО. Ф. 7077. Оп. 140080с. Д. 1. Л. 95.

196

Насчёт количества пропавших без вести у меня есть большие сомнения: возможно, их было больше – как раз те самые восемь человек, указанные в приказе по дивизии. Я привожу данные лишь на тех красноармейцев, на которых у меня есть точные данные о гибели их в описываемый период.

197

ЦАМО. Ф. 7077. Оп. 140078с. Д. 14. Л. 39.

198

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690155. Ед. хр. 4260. № записи: 34116028.

199

Г. Эфрон «Письма». С. 223.

200

ЦАМО. Ф. 183 мсб. Оп. 25576. Д. 7. Л. 257–258.

201

Там же. Л. 206.

202

А. Драбкин «Вытащить с того света!». С. 185–186.

203

После работы в ЦАМО РФ я продолжил поиски родственников погибших солдат. К сожалению, из близких в живых удалось найти немногих – родных сестёр рядового Дробозина: Глебову Анну Михайловну, 1927 г.р., проживающую всё в той же д. Бухара Вожегодского р-на Вологодской области, откуда и был призван на фронт солдат; и Любовь Михайловну Квакину, 1936 г.р. Последняя проживает в том же районе, в деревне Анциферовская. Об этом поведала мне её дочь, Горкунова Надежда Борисовна, до которой дошёл мой письменный запрос на имя губернатора Вологодской области. Пришёл положительный ответ и из казахстанского Костаная, откуда был призван на фронт Абилкаиров Латып. Как оказалось, в г. Аркалыке ныне проживает его внук – Абилкаиров Серик Мархабатович. Родственники пропавших без вести красноармейцев, наконец, узнали правду – и как они отважно воевали, и как предположительно погибли.

204

1 А. Эфрон «Неизвестная Цветаева». С. 192–194.

205

22 июня 2012 года на стене этого дома во Вшенорах-II была установлена памятная доска в честь Марины Ивановны Цветаевой.

206

А. Эфрон «Неизвестная Цветаева». С. 32–36.

207

Там же, с. 36–38.

208

Маэль Фейнберг, Юрий Клюкин. «Дело Сергея Эфрона». // «Столица». № 38 (96), сентябрь 1992 г., с. 57–58.

209

Там же, с. 60–62.

210

Маэль Фейнберг, Юрий Клюкин. «Дело Сергея Эфрона». // «Столица». № 39 (97), сентябрь 1992 г., с. 61–62.

Content

Виктор Николаевич Сенча
Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая

Пролог

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Эпилог

Приложения

Приложение № 1 Какой она была?

Приложение № 2 Как она писала?

Приложение № 3 ПОСТАНОВЛЕНИЕ на арест Эфрона Сергея Яковлевича

Приложение № 4 Стенограмма ПЕРВОГО ДОПРОСА Эфрона Сергея Яковлевича

Приложение № 5 ПРОТОКОЛ Закрытого судебного заседания Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР от 6 июля 1941 года

Приложение № 6 Письмо Георгия Эфрона своему преподавателю в Литературном институте Льву Озерову, написанное им в мае 1944 года, незадолго до отправки на фронт

Примечания