Юозас Грушас

КАРЬЕРИСТЫ

роман и рассказы

Перевод с литовского

КАРЬЕРИСТЫ

Перевод Б. Залесской и Г. Герасимова

Часть первая

I

Выскочив из вагона, Викторас Домантас взглянул на круглые вокзальные часы. Ровно семь. Он приехал вовремя и Новый год сможет встретить со своими — в уютной квартире, с милой женой и вихрастым сынишкой. И на него словно теплом пахнуло, хотя холодный ветер нес по асфальту мелкий снег.

Домантас зажал под мышкой желтую кожаную папку и чуть ли не бегом заторопился к автобусу.

Ему казалось, что автобус ползет невыносимо медленно. Он то и дело поглядывал в заиндевевшее окно. Мимо проплывали бледные огни уличных фонарей, магазинных витрин. Только теперь сообразил он, что забыл купить новогодние подарки. Впрочем, так ли уж они необходимы, эти подарки? Разве не знают жена и сын, как он их любит! Его остановка. Он сошел и энергично зашагал в гору.

Шел быстро, широко размахивая свободной рукой, и думал о том, какой он все-таки счастливый. Правда, нет у него ни состояния, ни высокого положения, зато все, что он имеет, о чем думает, как-то ровно, удачно разместилось в нем, подходит ему, срослось с ним. Служба, пожалуй, могла быть и получше… С этими постоянными командировками отвыкаешь от дома. Но деятельность его приносит пользу стране, а это уже кое-что! Трудиться на благо отечества — его идеал. И, в конце концов, все еще впереди.

А вот и дом.

Снимая пальто, он услышал доносившийся из кухни голос жены:

— Альгирдук, папа приехал!

И тут же в прихожую вбежал двухлетний мальчуган, а за ним и мать.

— Обними папу, скажи, что любишь его, — радостно говорила молодая красивая женщина.

Малыш потянулся к отцу, тот наклонился, и сынишка повис у него на шее. Викторас присел на корточки.

— А теперь спроси папу, какой подарок он тебе привез. Ведь скоро Новый год.

— Ничего… Совсем как-то… Как бы это сказать… — виновато бормотал Домантас.

— Вечно ты забываешь.

Его глаза заблестели. Порывистым движением поднял он мальчика на руки.

— Я очень торопился к вам… — сказал он, глядя то на него, то на жену.

Она улыбнулась:

— Ладно, побудьте одни. Мне надо кое-что приготовить.

* * *

Где-то вдали бухнуло несколько глухих выстрелов. Покрытое морозными узорами окно дрожью отозвалось на размеренный звон колоколов. Новый год!

Домантене подсела поближе к мужу, положила ему руку на плечо.

— Чего же пожелать тебе в новом году, милый? Впрочем, я уже давно знаю, чего: пусть тебя назначат директором департамента! Да-да! Директором. Вот! — И она крепко поцеловала его. Потом отстранилась, с улыбкой заглянула ему в глаза и раздумчиво проговорила: — Займешь директорский пост — придет и все остальное. Согласен? Вот чего я тебе желаю, родной.

— А я тебе желаю… В общем, чтобы тебе всегда, всегда было хорошо со мной, с Альгирдукасом…

— Я и так счастлива с вами.

— Правда?.. Вот видишь, разве плохо, что мы отмечаем Новый год дома? А ты хотела…

— Да, с вами мне очень хорошо, — согласилась Зина, перебирая пряди черных волос. — Но когда ты станешь директором, появится много знакомых, придется встречаться с известными людьми…

— С чего это ты вдруг взяла, что меня в этом году непременно назначат директором? — рассмеялся Домантас.

— Предчувствие, милый, предчувствие! Потому и говорю… Ведь это очень важно… Неужели ты не похож на директора? — И она залюбовалась мужем, долго смотрела в его темные, всегда немного задумчивые глаза, разглядывала худощавое бледное лицо, мягкие полные губы. Сжав ладонями щеки Виктораса, Зина всем телом прильнула к нему. — Не знаю, что со мной иногда творится… Ты очень любишь меня, милый?

— Очень, Зинут, очень…

Он отвел от лица ее ладони и, не выпуская рук Зины из своих, глядел на нее нежно и серьезно.

— Давай поговорим, — попросила она. — Ты всегда как-то далек от меня. И мы почти никогда не разговариваем по-настоящему, ну как друзья, что ли… Вечно ты чем-то занят, озабочен.

— Ничего подобного, Зинут, я очень люблю тебя! Что ты выдумываешь?

— Я знаю, ты хороший. Просто иногда размечтаешься — так, кажется, и полетела бы куда-то… И хочется быть самой счастливой! Хочу, чтобы у нас был собственный дом, свой автомобиль, хочу принимать гостей. И вот теперь Новый год… Это что-то торжественное. Мне кажется, наше будущее может вдруг засверкать, проясниться. Стоит только очень-очень захотеть… — Она отняла у него руки, взяла бокал вина. — Выпьем за тебя! Почему ты молчишь?

— За наше счастье!

— За твою карьеру!

Он громко рассмеялся:

— Глупышка! Неужели моя карьера так важна?

— Важна, Виктутис, важна. Вот увидишь! У меня предчувствие… И планы уже есть. Ну да ладно… Как там Альгирдукас? Спит? Пойдем поцелуем его.

Они склонились у кроватки сына.

* * *

В эту новогоднюю ночь Домантас долго не мог уснуть. Он не умел говорить о своих чувствах, однако переживал все глубоко. Несколько задушевных слов, сказанных женой, взволновали его, заставили задуматься.

Неужели Зина считает его холодным, бесчувственным? Ведь это же не так! Он всегда думает о ней, об Альгирдукасе, об их счастье, о счастье своей семьи. Она и раньше не раз упрекала его: мол, недостаточно привязан он к ней и сыну, невнимателен, плохо о них заботится. Но как же можно любить крепче, как можно заботиться больше? Он не умеет говорить об этом, но его бесконечно согревает душевное тепло, которое исходит от нее и от их мальчика!

Конечно, Зина не возражала бы, зарабатывай он побольше… Это обеспечило бы им больший комфорт, но он не желает, просто не может прокладывать себе путь к успеху локтями. Кроме того, доходы их и так растут, семья живет все лучше, удобнее, светлее. Он уверен, что и впредь им не доведется бедствовать. А может, они обретут и полный достаток. Давно ли он был просто мелким чиновником? А сейчас — делопроизводитель партийного центра! И его партия — христианские демократы[1] — у власти. И получил он это место без особых усилий: руководство кадемов поняло, что он способный, серьезный человек, добросовестно выполняющий свои обязанности. Вот и назначили.

Мысли Домантаса незаметно обратились в прошлое.

Его судьба могла стать подобной судьбе тысяч и тысяч сыновей небогатых крестьян. Ведь у отца лишь немногим больше десяти гектаров земли, и сыну с рождения было уготовано пахать свой клин в низине да грызть черный хлеб. И только то обстоятельство, что хутор их стоял в трех километрах от уездного городка, направило жизнь Виктораса по иному руслу. Ему удалось окончить гимназию, не вводя семью в непосильные расходы. Конечно, платить за учение отцу было нелегко, однако не пришлось снимать для сына комнату в городе.

Учился он хорошо, но никаких льгот не имел. Между тем дети помещиков и царских чиновников, обеспеченные куда лучше его, пользовались всевозможными привилегиями. Уже тогда эта несправедливость разжигала его патриотические чувства, заставляла протестовать, и он включился в политическую деятельность, за что иногда приходилось и расплачиваться.

После войны отцу стало полегче. Увеличились доходы, и он смог снять сыну комнату в городе. Это время помнилось очень ярко. Поселился он в доме госпожи Бутаутене. Здесь довелось ему пережить немало светлых минут. Тут пришла к нему и первая любовь.

Учился он тогда в седьмом классе, а дочь хозяйки Юлия — только в пятом. Но ей уже было девятнадцать, как и ему. Она много читала, сочиняла стихи и смотрела на мир темными печальными глазами. Назвать ее красавицей было трудно. И о достоинствах ее поэтических опытов он не взялся бы судить, но одно из ее стихотворений было напечатано в местной газете с посвящением «В. Д.». Там шла речь о некоем темноволосом юноше, похитившем ее сердце… И он тоже был влюблен в нее. Так живы до сих пор в памяти и та весна, и та сосновая рощица, и то туманное воскресное утро, и сама Юлия Бутаутайте…

Домантас улыбнулся столь несерьезным мыслям, но продолжал вспоминать дальше. Гимназия позади. Он приехал в Каунас, поступил на службу в министерство. Некоторое время они с Юлией еще переписывались, но вскоре он познакомился с Зеноной Медикшайте. Зенона, или, как он называл ее, Зина, единственная балованная дочь начальника железнодорожной станции, приехала в Каунас учиться музыке. Она была так хороша собой, что он влюбился с первого взгляда. Сначала любовь его оставалась неразделенной. Он писал девушке нежнейшие письма, просил ее руки, но она лишь кокетничала с ним. Однако внезапно произошла перемена. Зина уехала к родителям и из дому написала, что согласна выйти за него. Через неделю сыграли свадьбу.

После замужества она еще некоторое время брала частные уроки фортепьяно, но когда появился Альгирдукас, вынуждена была от них отказаться.

Домантас улыбнулся и нежно посмотрел на спящую рядом жену. Да, он счастлив с ней…

Хотя, если честно признаться, его идеалы совершенно чужды ей. Она даже и не стремится понять, чем он живет, каковы его убеждения. Это, конечно, серьезный минус. Но зато можно похвалить Зину за оптимизм: за умение радоваться жизни, за веру в светлое будущее их семьи.

Оклад, который получал Домантас в министерстве, был более чем скромным, им частенько приходилось туго; можно сказать, нужда все время стояла у дверей. Но ее любовь делала эту нужду легкой и нестрашной. Зина не уставала повторять: «Это временно, только временно, дорогой, любимый… Вот познакомлюсь я с нужными людьми, и все изменится».

Один дальний родственник Зеноны, директор департамента и деятель кадемовской партии, к которой принадлежал и Викторас, поддержал его кандидатуру на должность делопроизводителя партийного центра. Жалованье Домантаса сразу увеличилось вдвое, они смогли снять приличную квартиру, купили мебель. Зина с большим вкусом свила гнездышко, и жизнь семьи потекла по новому руслу…

Однако достигнутое не удовлетворяло жену. В ее голове зрели куда более грандиозные замыслы. Каждый день возникало что-нибудь новенькое. То необходимо приобрести японскую вазу, то пригласить кое-кого на чай, то познакомиться с тем или иным влиятельным семейством… А он любит тихую и спокойную жизнь. Наконец, нельзя забывать и о том, что доходы их не безграничны…

Но Зина стала капризной и требовательной. Иногда он просто перестает понимать ее. Например, однажды она заявила: «Как делопроизводитель центра правящей партии ты мог бы найти превосходные источники дополнительных доходов!» Это каких же доходов? Ну уж нет…

И все-таки жена у него славная и добрая. Бывает, конечно, вырвется у нее резкое словцо, но через минутку она уже ластится к мужу и нежностями своими заглаживает обиду.

Может быть, он и в самом деле недостаточно заботится о семье? — вдруг спросил себя Домантас. Впрочем, что же еще должен он делать? Не пьянствует, не сорит деньгами. Вероятно, кое-кто и изыскивает «дополнительные доходы», но доходы эти частенько требуют сделок с собственной совестью. А он на это не пойдет. Случалось, и ему предлагали комиссионные за посредничество, но он всегда с возмущением отвергал такие предложения. Нет, следует кончить университет, получить более серьезную, постоянную работу. Тогда можно приносить больше пользы своей стране, больше и зарабатывать. Но служить и одновременно учиться — трудно. Он так завален работой, ему так много приходится разъезжать по делам партии, что вот уже второй семестр он не только ни одного экзамена не сдал, но даже ни единого зачета не получил.

И все-таки следует трудиться на благо отечества, пусть страдает учеба! Он не особенно переживает из-за этого. Что поделаешь! Все равно его труд будет оценен. Он доверяет тем людям, которые стоят во главе, верит в светлое будущее своей страны…

И Викторас Домантас в первую ночь нового года уснул со светлыми мыслями.

II

Благотворительный бал — самое крупное событие сезона для каунасских дам. Щеголихам не часто представлялась возможность демонстрировать свои иногда чуть ли не в Париже шитые туалеты. Театр, редкие приемы в разных министерствах — вот, пожалуй, и все. Повседневная жизнь каунасского «общества» не давала развернуться.

Лишь благотворительный бал являлся таким праздником, где можно было и на людей посмотреть, и себя показать, поэтому на подготовку к нему не жалели ни денег, ни труда, ни нервов.

Как-то, вернувшись из города, Домантас сказал жене, что господин Алексас Мурза приглашает их на этот бал, что он заблаговременно заказал столик. Это известие взволновало Домантене. Господин Мурза был одним из самых влиятельных кадемов, известный политик, делец и красавец. Все каунасские львицы были от него без ума.

— Ну, милый, — заговорила раскрасневшаяся Домантене, — в старом платье я туда не пойду. Дай-ка мне по крайней мере еще сотни две литов. По крайней мере две…

— Ничего себе! — покачал головой муж, не понимая, серьезно или в шутку потребовала жена этакую сумму.

А Домантене начала ластиться к нему. Обняла, погладила его небритую щеку, обольстительно улыбнулась и вкрадчиво заворковала:

— Ведь не могу же я, Виктутис, выглядеть хуже других! Пойми! Как я буду чувствовать себя? На нас люди будут смотреть. Разве ты не знаешь, как популярен и могуществен господин Мурза? Здесь, в Каунасе, есть одна портниха из Парижа… — Домантене минутку помолчала. Потом, словно ее осенила счастливая мысль, обрадованно воскликнула: — Знаешь что?! Это и для тебя удобный случай… ну как бы это сказать?! Тебе и самому следовало бы кое о чем побеспокоиться… Ты же знаешь, как много может сделать этот Мурза!..

Домантас улыбнулся, поцеловал жену в растрепанную головку и, уходя, безнадежно махнул рукой. Однако вечером, за чаем, пообещал достать двести литов.

* * *

Целую неделю готовилась Домантене к балу. Бегала по магазинам, много раз наведывалась к портнихе, стояла в очереди к парикмахеру… Теперь Альгирдукас весь день оставался на попечении служанки, лишь по утрам видел он маму.

В субботу вечером, призвав на помощь служанку и затворившись в спальне, Домантене наряжалась к балу. Муж, выдворенный в столовую, присматривал за Альгирдукасом и время от времени отвечал на вопросы, замечания и оправдания жены, доносившиеся к нему сквозь закрытую дверь.

Наконец, после двухчасовых трудов, дверь распахнулась, и на пороге появилась ослепительная женщина:

— Ну, Виктутис, теперь гляди!

Домантене и впрямь была изумительна. Платье из белого шелка, сшитое по последней моде, с глубокими вырезами на спине и по бокам, белые атласные туфельки, на запястье не виданный браслет из золота и белого металла. Черные как смоль локоны эффектно контрастируют с беломраморной шеей, а темные большие глаза, глядящие из-под густых длинных ресниц, светятся счастьем и великой гордостью красивой женщины. Любой мужчина, умеющий ценить прекрасное, был бы восхищен, однако Домантас, окинув жену с головы до ног безучастным взглядом, подошел ближе и покачал головой:

— Гм, ну и ну! Не слишком ли обнаженно?

— Может быть, косынку, дорогой? Прикрыть тебе глаза?..

— Да полно…

— Разве я не красива? Гордился бы такой женой!

— Ты всегда кажешься мне самой красивой.

Она послала ему воздушный поцелуй, осторожно коснувшись двумя пальцами накрашенных губ.

— Как видишь, даже поцеловать тебя не могу. Ну, скорее надевай смокинг!

Она повернулась на одной ножке, еще раз подошла к зеркалу, осмотрела себя издали и вблизи, еще попудрилась.

— Превосходно! Можем отправляться. Что это у тебя такое постное выражение лица? Не на похороны идем!

* * *

В зале уже было много народу. В центре его несколько пар танцевали недавно вошедший в моду фокстрот. Вновь прибывшие здоровались, делились первыми впечатлениями, озирались в поисках компании и места получше. Поначалу гости чуть не слепли от яркого белого света, в глазах рябило от роскошных дамских туалетов. Звуки музыки, множество нарядных людей и хорошо освещенный зал сразу же будили в каждом входящем праздничное настроение и изгоняли повседневные заботы.

Мурза был уже здесь. Во фраке, поблескивая напомаженными волосами, сидел он за столиком вместе с господином Никольскисом и, скучая, дымил сигаретой. Увидев Домантасов, встал, вмял сигарету в пепельницу и, улыбаясь, приветствовал их:

— Опаздываете, судари мои!.. Мы уже давно здесь томимся. — Элегантно поклонившись и чуть приподняв руку дамы, прикоснулся к ней губами. — Вы будете королевой бала!.. Понятно, почему задержались, — сыпал он комплименты, любуясь ее красотой и нарядом.

Все были знакомы. Сначала разговор, касаясь незначительных тем, не клеился. Но когда кельнер подал заранее заказанное шампанское во льду, Домантене окончательно убедилась в том, что Алексас Мурза — человек не только с отличными манерами, но и прекрасно воспитанный. Правда, она и раньше встречалась с ним, и хотя беседы их бывали мимолетны, Зина благодаря женской наблюдательности успела прийти к выводу, что производит на этого красавца и любимца дам благоприятное впечатление. Сознание своей привлекательности придавало ей уверенность, независимость.

Только слишком уж педантично наглаженный костюм Мурзы немного не понравился ей. Эта изысканность делала его чересчур лощеным, недостаточно мужественным. Однако он все-таки был красив: стройный, высокий. Облик его, по единодушному мнению дам, как бы излучал свет. Фамилия совершенно не соответствовала внешности: в господине Мурзе не было ничего замурзанного, неопрятного…

Заиграл оркестр, и Мурза пригласил Домантене. Она улыбнулась мужу и исчезла в толпе танцующих. Домантас, оставшись наедине с Никольскисом, закурил. Долгое время оба молча рассматривали публику.

— Стало быть, приобщается к культуре наш Каунас, — нарушил молчание Никольскис, поглаживая черную бородку. — И смокинги, стало быть, и фраки… Взгляните только на туалеты дам! Элегантно, ничего не скажешь!

Домантас вопросительно уставился на него: сразу и не понять, серьезно говорит или иронизирует. Но мясистое, неподвижное, будто из глины вылепленное лицо его собеседника выражало лишь безграничное довольство и самим собой, и всем окружающим. Маленькие, заплывшие жиром глазки словно ощупывали бюсты проходящих мимо женщин, а основательно облысевшая голова то и дело кивала знакомым.

— Разве фрак — свидетельство культуры? — спросил Домантас.

— А вы как полагаете? Только на балах Каунас и показывает товар лицом. А так что? Временная столица[2]. Слишком уж напоминает она провинциальный городишко. Слишком много простонародья!

— Простонародья! — возмутился Викторас. — Вы же демократ, должны уважать народ!

— Разумеется! — не смутился Никольскис. — Демократия — моя глубочайшая, как бы это сказать, точка зрения… или, может быть, лучше — убеждение. Но не могу не заметить вам, господин Домантас, что в Литве у широких масс нет своих традиций, своей, стало быть, культуры. И, признаюсь, я не понимаю людей, которые «уважают народ».

Домантас насупился, замолчал. «Странный тип, — думал он. — Общественный деятель, экономист…» Ему хотелось найти слова, чтобы достойно возразить Никольскису, но танец тем временем окончился и к столу возвратились Зина с Мурзой. Никольскис покосился на Домантене.

— Мы тут с вашим, стало быть, супругом рассуждали о нарядных, очаровательных дамах…

— А мы превосходно потанцевали, — ответила Домантене.

— Но нам хотелось бы знать и ваше мнение, сударыня, — продолжал Никольскис.

— О чем? — живо заинтересовалась она.

Никольскис не сразу сообразил, о чем собирался ее спросить. Но тут же вывернулся:

— О современных, стало быть, женщинах.

— Мое мнение всегда противоположно мнению моего муженька, — отшутилась Домантене.

— Браво, сударыня! — вмешался в разговор Мурза. — Взгляды красивых женщин всегда должны противостоять взглядам их мужей. За красивых женщин! — И он, высоко подняв бокал и лукаво взглянув сквозь него на Домантене, выпил до дна.

— Присоединяюсь от всего сердца! — Никольскис осушил свой.

Домантас лишь пригубил шампанское и как-то поспешно закурил папиросу.

В словах Алексаса Мурзы, в его манере держаться сквозила самоуверенность человека, знающего себе цену. Домантас же чувствовал себя несколько скованно. Он был задумчив, недоволен ни собой, ни другими.

Некоторое время они молчали. Сидя напротив Домантене, Мурза не сводил с нее глаз, наблюдая, какое впечатление произвел его тост. Зенона потупилась, делая вид, что шокирована столь явным восхищением собой, однако ей было приятно, что красота ее замечена и высоко оценена.

Именно о ее красоте думал и Мурза. Он окончательно убедился, что Домантене просто необыкновенна. Чуть удлиненное пропорциональное лицо, гладкий лоб, прямой нос, полные, в меру подкрашенные губы и необычайно нежная кожа. На всем ее облике лежала печать совершенства, а нежный, умный, непринужденно кокетливый взгляд, искренняя, но сдержанная улыбка дышали таким очарованием, которое каждый замечает, чувствует, оно сразу же, при первой встрече говорит о красоте женщины. Мурза вспомнил, как во время танца мужчины поглядывали на нее и в душе, несомненно, завидовали ему.

Чтобы прервать затянувшееся молчание, Домантене заговорила первая:

— Господам, вероятно, скучно на балу?

— О нет! Напротив! Я во всяком случае не жалею, что пришел сюда, — оживился Мурза. — Позвольте предложить вам сигарету, сударыня.

— Спасибо. Не курю.

— Все современные женщины курят. Разве вы исключение?

— Не исключение, просто я еще не успела осовремениться.

Снова заиграл оркестр.

— Но от танца вы не откажетесь? — спросил Мурза, вставая.

— Да, танцевать я люблю.

Они пошли к свободному пространству зала, обходя столики, за которыми сидела шумная публика.

Домантас задумался, глядя перед собой, а Никольскис кого-то приветствовал, потрясая растопыренной ладонью. Наконец Викторас обратился к соседу:

— Так, значит, вы действительно убеждены, что у нашего народа нет своей культуры?

— Какая может быть культура у простолюдинов, милейший господин Домантас?

— Ну, скажем, хотя бы народное искусство.

— Это, стало быть, песни?.. Возможно, когда ничего лучшего не было, они имели свое значение. Но ведь важна городская культура. А здесь у нас ничего хорошего нет… и очень я, стало быть, сомневаюсь, будет ли. Зачем только мы в этот народ вцепились? Счастье, что еще кое-кто из заграницы приезжает… Любите ли вы балет? — неожиданно переменил он тему.

— Нет.

— Я заметил, что литовцы его не ценят. Литовцы — люди крайне примитивного душевного склада.

— Как знать! — рассердился Домантас. — Может быть, мы не поддерживаем всяких гастролеров-иностранцев только из патриотизма. И вообще вы очень поверхностно судите о душе литовца.

Пощипывая бородку, Никольскис неприязненно посматривал на собеседника.

— Не обижайтесь, господин Домантас, — проговорил он. — Но патриотизм ваш несколько наивен.

— Лучше уж такой иметь, чем никакого.

— Извиняюсь, на что вы намекаете?

— На то, что для некоторых Литва… лишь страна хороших доходов.

— Стало быть… стало быть… — Никольскис побагровел от злости. — Впрочем, что иное можно было ожидать от вас?! Извините!

Он резко поднялся и отошел.

Оставшись один, Викторас задумался о том, почему они столь неожиданно сцепились. Слишком уж быстро отнес Никольскис на свой счет его высказывание. В конце концов, так ему и надо! Кто же его не знает, пеовяка![3] Домантас взял бокал и выпил его до дна.

Танец кончился, вернулись Мурза и Домантене.

— Куда девался Никольскис? — спросил Мурза.

— Слишком уж этот господин чувствителен.

Мурза сразу понял, что они не поладили.

— Ну ты-то уж умеешь выложить в глаза человеку правду-матку, — дружелюбно улыбнулся он и сел на место Никольскиса, рядом с Домантасом.

Викторас рассказал о причине ссоры и добавил:

— Удивляюсь, что наши ему так доверяют.

— Видишь ли, он принадлежит к нашей партии. Неужели передоверить чужим такую важную область экономики, как кооперация?

— Ему бы где-нибудь в провинции начальником полицейского участка служить, а не кооперацией руководить, — все еще горячился Домантас.

— Э, нет, не скажи! Он довольно способный человек. Ты же в курсе, как мало у нас людей, знающих экономику.

— Но какие у него взгляды? Просто…

— При чем тут его взгляды? Если начнем разбираться во взглядах каждого — половину наших людей придется в шею гнать. Я вас помирю. Согласен?

Говорил он дружески и доверительно. Правда, не без некоторой покровительственности. Впрочем, Мурза был значительно старше Виктораса и имел на это право. После ухода Никольскиса он почувствовал себя словно бы в обществе совсем близких людей. Настроение его поднялось. Он даже стал обращаться к Домантасу на «ты», некоторая нарочитость и холодок исчезли. Подозвал кельнера, заказал шикарный ужин. Ел с аппетитом, много пил и становился все непринужденнее. Викторас тоже выпил и повеселел. Алексас рассказывал о себе, говорил, что очень ценит поэзию, любит добрых друзей. А когда Домантене осторожно намекнула, почему бы ему не подыскать в пару себе другое, может быть еще более нежное, сердце, он громко рассмеялся.

— Женщины!.. О, эти букеты роз я обожаю! Но женитьба?! Женитьба — особое дело. Она требует и таланта и умения. А я пока что не обладаю ни тем, ни другим.

Когда снова заиграл оркестр, он поднялся и ниже, чем прежде, поклонился:

— Прошу, сударыня! Лучший фокстрот бала!

Мурза был уже сильно навеселе, танцевал с большим пылом, осыпал Домантене комплиментами, величал ее «королевой бала», «самой красивой женщиной в мире», «чудом Каунаса»…

Бал в самом разгаре.

Публика уже не только освоилась, но и достаточно опьянела. Пары азартно отплясывали фокстрот и шумно аплодировали, когда оркестр умолкал. Обняв стройную фигурку Зеноны, Мурза танцевал с упоением. Он порывисто дышал, ловко лавировал в толпе, хотя время от времени и задевал других, более медлительных танцоров. Когда музыка кончилась, он долгим поцелуем приник к руке партнерши и все повторял ей, что бесконечно очарован, что никогда прежде не испытывал такого наслаждения от танцев.

Домантас куда-то отошел, и они остались за столиком вдвоем. Зенона почувствовала, что сейчас самое время заговорить о том, о чем она уже давно мечтала. Мурза был в таком состоянии, когда уже не требуется особых тонкостей. И Домантене поспешила воспользоваться этим моментом. Однако сразу найти подходящие слова, чтобы начать разговор, не могла и, кроме того, опасалась, что в любую минуту может вернуться и помешать их беседе муж.

— Господин Мурза, — поспешно, без всякого предисловия, обратилась она к соседу, — выполните ли вы мою просьбу?

— Всегда и любую!

— Я хочу просить об одной маленькой услуге, обещайте заранее, что окажете мне ее!

— О сударыня, разве найдется на свете хоть один мужчина, который не удовлетворил бы вашего желания?! Полагаю, конечно, что жизни моей вы не станете требовать?.. В конце концов, на определенных условиях я готов пожертвовать и ею!

Домантене, смущенно и кокетливо закусив губку, неотрывно следила за выражением лица Мурзы.

— Вы самый влиятельный человек в Литве, не так ли? Поэтому прошу вас: подыщите Викторасу человеческую службу.

— Вот о чем вы мечтаете, сударыня! Но у него прекрасный пост делопроизводителя центра…

— Во-первых, это очень непостоянное место, — поспешила перебить его Домантене. — К тому же и оклад… не думаете ли вы, что хорошая государственная служба была бы куда лучше?

— Пожалуй…

Мурза взял со стола коробку и снова предложил ей сигарету.

— Хотите сделать меня современной? Ну что ж!

Взяла, прикурила. Держала сигарету неумело, двумя пальцами и как-то очень уж по-женски; казалось, дым лишь едва доходит до ее необыкновенно белых зубов. Сдерживаемая страсть проглядывала сквозь черты ее нежного лица, и от этого Зина казалась еще красивее.

Глядя на нее, Мурза подумал: «Каким счастьем было бы целовать это лицо!» Словно прочитав его мысли, она внимательно посмотрела в его зеленоватые глаза и как бы невзначай спросила:

— Вы, кажется, добрые друзья с моим мужем?

— О да… Викторас мой друг, — ответил Мурза, занятый другими мыслями.

— В будущем эта дружба могла бы стать еще крепче…

— Конечно, сударыня, конечно! — радостно поддержал он, сразу уловив намек, скрывавшийся за ее словами.

Тоненьким пальцем она стряхнула с сигареты пепел и, все так же многозначительно поглядывая на собеседника, тихонько, но уже гораздо смелее, чем вначале, произнесла:

— Что вы скажете… если я попрошу для Виктораса кресло директора департамента?

Мурза понимал, что возражать бесполезно, потому что перед ним сидел не какой-нибудь профессор или прожженный политик… И кроме того, ему было известно, что Домантасу доверяют и другие руководители партии. Поэтому Алексас решил, что хлопоты по поводу представления директорского поста его «молодому другу» не будут столь уж обременительны.

— Хорошо, — согласился он, — назначим Виктораса директором.

— Благодарю вас. — И Зина протянула Мурзе руку.

* * *

Возвращаясь домой, Домантас все время молчал, лишь у самого подъезда спросил:

— Не слишком ли много ты танцевала с этим Мурзой?

— Танцевала да о тебе толковала! — ответила она весело. Даже угрюмое молчание мужа не испортило ее настроения.

— А я тут при чем?

— Мы говорили, что ты очень серьезный… годишься в директоры департамента.

Но Домантас не слушал ее. Он сосредоточенно искал по карманам ключ.

III

Спустя несколько дней после бала Мурза как-то вышел из Народного дома, поправил дорогой шалевый воротник из меха выдры, красиво лежавший на плечах и груди, приосанился, сжал в ладони набалдашник тросточки и, сказав себе: «Превосходный вечерок… не грех прогуляться!» — зашагал по тротуару, элегантно помахивая тростью, четко, как офицер на параде, постукивая каблуками. Белые гамаши поблескивали в свете уличных фонарей и магазинных витрин.

Спокойно, тихо и морозно. Над крышами в темном просторе мелькают крохотные звезды. Изредка на перекрестках ударит в лицо ледяная струйка ветра, швырнет принесенную откуда-то пригоршню снега. Мурза тряхнет головой и, улыбаясь, марширует еще веселее.

Сегодняшняя его лекция имела необыкновенный успех. А как же иначе?! Для любой политической крысы немало значат сама тема лекции и даже просто его имя. Ведь он не рядовой заднескамеечник, он достаточно популярен и в сейме, и в стране. Кто этого не знает! И оратор он прекрасный… А тема лекции и вовсе благодарная: «„Заслуги“ крикунов и „грехи“ трудящихся». Есть о чем порассуждать!

Он не жалел ни голоса, ни хлестких фраз, ни самых резких обвинений в адрес политических противников и справа, и слева. Публика устроила овацию, кричала «ура», «да здравствует», «долой оппозиционеров».

Да, следует признать, что он совершенно незаменимый человек для своей партии. Хотя кое-кто и пытается упрекнуть, мол, чересчур усердно охотится Мурза за всяческими концессиями, скупает материалы и вообще занимается разным бизнесом в ущерб интересам государства… Однако он приносит партии больше пользы, чем любой другой политик. Руководители партии в практической деятельности змеиной хитростью и мудростью не отличаются. А вот он, Мурза, не признает прекраснодушия. Каждая идея должна иметь практическую цель — это один из его главных принципов. Им он и руководствуется! И в жизни государства всегда стремится выдвинуть нужды партии на первый план. Никто другой не умеет столь ловко вплетать интересы кадемов в законопроекты и так направлять экономические реформы и всю экономическую политику, что если и не сегодня, то позже это принесет им несомненную выгоду.

Довольный собой, Мурза свернул на Аллею свободы[4] и, встретив знакомых, приподнял котелок.

Он идет по аллее, и в голове вертятся приятные мысли.

В чем могут его упрекнуть? Он не только известный политический деятель, но и большой патриот. И кроме того, человек утонченный. Искренне любит свою страну, восхищается ее достойным прошлым, знает толк в поэзии и… красивых женщинах.

Он свернул в переулок и, пройдя несколько десятков шагов, поднялся на второй этаж каменного дома.

— Никто не приходил? — спросил служанку, встретившую его в прихожей.

— Нет, хозяин, никого не было. Правда, несколько раз звонили по телефону, — докладывала красивая, опрятно одетая девушка.

— Прекрасно, прекрасно!.. — бормотал Мурза, снимая хорьковую шубу. — Ужин сегодня накройте на двоих: явится тут один… Но чтобы, как всегда, все было вкусно! Ванна готова?

— Топила я… Вы ведь очень теплой не любите.

— Отлично, красавица моя, отлично, — улыбнулся он, ущипнув ее нежную щечку.

Прошел в спальню, снял костюм, влез в домашние туфли, достал свежее белье, рыжую вельветовую куртку и поспешил в ванну. Вымылся в воде комнатной температуры, пять минут здесь же позанимался гимнастикой и, стоя перед зеркалом, протер лицо одеколоном, а светлые и уже слегка седеющие волосы побрызгал березовой водой. Потом взял аппаратик для электромассажа. Долго массировал лицо, все время ощупывая и поглаживая кожу. Выключил, вышел в кабинет, удобно устроился в кожаном кресле. Закурил сигарету, взял сегодняшние газеты и стал просматривать отчет о заседании сейма.

Раздался звонок. Служанка доложила о приходе гостя.

— А, Домантас! Прекрасно, прекрасно! — заговорил Мурза, дружески пожимая протянутую руку. — Садись, братец. Сигару или сигарету?

— Всяким делопроизводителям, кажется, больше идут сигареты, — улыбнулся Домантас и закурил.

— Пусть свою политическую карьеру ты начал делопроизводителем, но и без карт могу предсказать, что кончишь ее министром!.. О, мы еще покомандуем Литвой!..

Они сидели друг против друга в креслах, дымили и в превосходном настроении болтали о событиях дня, о литературе.

Не вставая, Мурза потянулся к письменному столу, взял стопку исписанных листов и протянул их Домантасу:

— Вот и я пишу!.. Не подумай, что стихи. Так, одна книжонка. Называться будет «Кто виновен в том, что мы потеряли Вильнюс?».

— Занятно!

— Занятно, говоришь? Благодарная, знаешь, тема… Я доказываю здесь, что первый раз мы потеряли Вильнюс по вине одной оппозиционной партии, а второй раз — по вине другой[5]. Отпечатаю тысяч сто и пущу по всей Литве. И левым и правым солоно придется!

— Это, несомненно, полезное дело. Но убеждены ли вы, что в потере Вильнюса виновны эти оппозиционные партии?

— Политик перед собой такого вопроса не ставит, милый мой, — усмехнулся Мурза. — Только бы найти зацепку, чтобы ударить по оппозиции, устроить ей веселенькую жизнь. Не ты им, так они тебе всыплют. Если не хочешь упустить своего, прихвати немного чужого; тогда усилия врага будут прежде всего направлены на то, чтобы вернуть потерянное! Это один из основных принципов моей тактики. Хочешь знать, как и кого я здесь обвиняю? Во-первых, премьер-министра, который совершенно не заботился об организации армии. А во-вторых — министра обороны из другой оппозиционной партии, который, войдя в коалиционный кабинет, не проявил ни осторожности, ни смекалки.

— Повод для обвинений, как мне кажется, не вполне бесспорен. Вероятно, все будет зависеть от того, сколь убедительно вы докажете их вину, — протянул Домантас.

— Ах, милый мой, прочтешь — поймешь! — недовольно скривился Мурза. — Знаешь, между прочим, почему я взялся за вильнюсский вопрос?

— Почему?

— Вильнюс — это такая идея, которая в каждом литовце как открытая рана, — начал он тихим и таинственным голосом. — В настоящее время Вильнюс, пожалуй, предмет самых сильных и святых стремлений всего нашего народа. С помощью таких великих идей можно многое выиграть. Между нами говоря, их следует монополизировать. Я сказал бы даже, что на них не грех и поспекулировать… немного… Следует убедить нацию, что только мы боремся за возвращение Вильнюса, а все другие партии его проморгали, продали. Это, разумеется, несколько демагогично, но в политике так было и всегда будет.

— Однако другие партии пользуются этим же методом, — заметил Домантас, не проявляя особого восторга по поводу политических хитростей Мурзы.

— Потому я и говорю, что всегда надо удерживать чужую территорию, если не хочешь потерять свою, нападать надо на врага, чтобы он на тебя не напал. Так-то, мой милый… Брось свой объективизм и стань политиком.

Мурза поднялся, несколько раз прошелся по кабинету, смял в пепельнице окурок и, подойдя к Домантасу, сказал:

— Прошу к столу! Выпьем по рюмке, да и поесть пора.

В столовой был сервирован ужин. Все здесь выглядело уже не по-холостяцки. Прекрасный буфет орехового дерева, фарфор, хрусталь, серебро, на столе обильная и хорошо подобранная закуска.

— Вкусно поесть — одно из немногих удовольствий нашей жизни, — садясь и предлагая место Домантасу, улыбнулся хозяин.

Выпив несколько рюмок и как следует закусив, Алексас Мурза начал:

— Ты, очевидно, уже догадываешься, о чем я собирался говорить с тобой? Возможно, придется тебе уступить свое место делопроизводителя кому-нибудь другому.

— Вот как?! Что ж, видно, не подхожу я для этой должности… — положив нож и вилку, нахмурился Домантас.

— Совсем не поэтому, милый мой. Тут причина другая. Хотя, говоря по-дружески, есть на тебя жалобы. Кое-кому не по нутру, что частенько, начиная говорить о государственных делах, ты как бы забываешь об интересах собственной партии. Для патриота это, может быть, и не грех, но служащему партийного центра не к лицу. Кроме того, некоторые обвиняют тебя в горячности, невыдержанности; словом, говорят, что не умеешь ты уживаться с людьми. Делопроизводитель должен иметь подход к каждому человеку, будь он даже последним идиотом. Лишь бы тянул руку за нас. Но, с другой стороны, в твоих способностях, особенно в трудолюбии и честности, никто не сомневается. Не обижайся за откровенность… мы ведь свои люди.

Домантас напряженно слушал. Он даже не мигал, положил руки на стол и всем телом подался вперед. Лишь после того как Мурза замолчал, он шевельнулся и, будто оправдываясь, пробормотал:

— О, конечно, пожалуйста, пожалуйста… Мне очень интересно.

— Вот, значит, какие дела… Но не падай духом, братец. — Мурза сделал паузу и торжественно объявил: — С первого ты получаешь место директора департамента! Я уже и с министром говорил. Уберут там одного не нашего человека, и все будет в порядке… Согласен?

— А в каком министерстве? — взволнованно и удивленно спросил Домантас.

— Департамент экономики министерства сообщений. Правда, в основном будешь иметь дело с чистой бухгалтерией… Но ведь у директора неплохой оклад!

Домантас перевел дух, будто проглотил большой кусок, откинулся на спинку стула и заморгал. Он взял было вилку, потом положил ее, отодвинул тарелку, благодарно взглянул на Мурзу и мягко, радостно проговорил:

— Согласен. Спасибо.

— Одной благодарностью не отделаешься, придется кое-что добавить… Ну, скажем, что получу я? — Мурза, улыбаясь, смотрел на Домантаса и ждал ответа.

— Получите мою глубокую признательность.

— Ну, этого недостаточно! — протянул Мурза, довольный собой и Домантасом. — Ты должен будешь всегда поддерживать в партии мою позицию.

— Я и так поддерживал бы вас… Но разве это может что-нибудь значить? Особенно такой незначительный голос, как мой… — ответил Домантас, разглядывая рюмку, которую крутил в пальцах.

— О, не скажи, в партийных верхах тебя ценят как человека объективного и честного. Но, с другой стороны, у тебя есть враги, как, впрочем, и у меня самого. Но я их нисколько не боюсь! — Он налил вина. — Голова у меня вечно набита разными идеями, и как раз в ближайшее время я собираюсь приступить к осуществлению кое-каких своих замыслов… Правда, в основном это касается бизнеса, но бизнес будет полезен нам всем. Итак, за директора!

* * *

Домантас возвращался от Мурзы в отличном настроении, со светлыми мечтами о будущем. Не столько радовали его хорошее место и большой оклад, сколько сознание собственной значимости и убеждение в том, что вот, мол, и он кое-чего достиг!

Погрузившись в свои мысли, он быстро шагал, размахивая руками, ничего вокруг не замечая. Знакомые приподнимали шляпы, но он не обращал на них внимания. Он думал о своих новых обязанностях, о том, как будет чувствовать себя на столь ответственной работе, достоин ли этого места и громкого титула «директор».

Взбираясь к себе на гору, прямо-таки бегом бежал, да так легко, словно кто-то невидимый его нес. Радость распирала грудь, патриотическая гордость будила желание работать, творить, бороться…

Он назначен на важное место, у него теперь большие права и привилегии, но одновременно это налагает на него и большую ответственность! Ответственности он не боялся — ему доверили, оценили его личность! Хотя и прежде не жалел он сил ради блага Литвы, теперь любая жертва с его стороны не была бы слишком большой…

Да, он, Викторас Домантас, никогда не требовал дивидендов за свой патриотизм, всем сердцем осуждал разных «патриотов от коммерции», мечтал лишь о том, чтобы его поняли и дали возможность выполнять работу, полезную родной стране, в соответствии с его способностями. То, что общество делилось на классы сыновей и пасынков, он считал величайшей несправедливостью. Если когда-нибудь доведется ему пользоваться большим авторитетом, он употребит все свое влияние, чтобы уничтожить неравноправие среди соотечественников! Тут не должно быть места пассивности и равнодушию!

Свернув в свою неосвещенную улочку на Зеленой горе[6], он замедлил шаг, смахнул со лба пот и подумал, улыбаясь, как сообщит жене эту великую новость. Вот удивится, вот обрадуется!

Домантене, уложив Альгирдукаса спать, читала очередной роман. Когда вошел муж, она отложила книгу и, словно предчувствуя что-то, ждала его слов. Домантас мельком взглянул на жену и, прикинувшись расстроенным, процедил:

— Плохая новость, Зинут… Отказали мне от места делопроизводителя.

Домантене вскочила, на цыпочках подошла к нему и с гримаской огорчения на лице запричитала:

— Что же теперь будет! Ах, ах… Отказали от места делопроизводителя… И назначили директором департамента! — ликующим голосом закончила Зина и бросилась к мужу. Она долго целовала его, гладила темные пряди волос и, чувствуя себя наверху блаженства, повторяла: — Директор департамента! Господин директор…

— Пока еще не директор… Но откуда тебе известно, что меня собираются назначить?

Счастливая жена тихонько смеялась и лукаво поглядывала на мужа — все еще не могла прийти в себя от радости.

— Представляешь, как трудно мне было сохранить все это в тайне? Так хотелось рассказать, так ждала я этого назначения!..

— Кто же все-таки тебе сказал?

— Кто? Да господин Мурза! Он еще на балу проговорился.

— Ну и ну! — покачал головой муж, дивясь ее осведомленности. Понятно теперь, почему Мурза подозревал, что Викторас догадывается, зачем он его пригласил. — Хм, оказывается, и на балах можно узнать кое-что дельное. Недаром ты так рвалась туда. Значит, у вас была деловая беседа…

Довольный женой, он нежно прижал ее к себе.

Однако теперь Зина задумалась, на ее лицо, как темное облачко, набежала тень озабоченности. Прильнув к мужу, она каким-то глубоким, серьезным голосом произнесла:

— Я тебя очень, очень люблю, Викторас…

Он благодарно взял ее руку и прижался к ней губами.

Домантене как бы стряхнула мимолетную грусть, выскользнула из объятий мужа, захлопотала по хозяйству, предложила ему чаю, поинтересовалась, какое жалованье у директора департамента, и тут же заговорила о необходимости сменить квартиру, о новой мебели.

— Разве это столь важно? — недоуменно спросил Викторас.

— Конечно, важно! — всплеснула она руками. — Надо вести себя, как подобает директору! Ты же рассказывал, как живет Мурза…

Домантасу стало немного не по себе. Опустив голову, он долго над чем-то раздумывал.

— Мне этот человек иногда не очень нравится. Сдается, он не прочь, по словам одного нашего поэта, извлечь из подковок жука золотые гвоздики…

— Но он же сделал тебе много добра! Только благодаря ему ты — директор. Пусть будет счастлив, и ты будь счастлив, чего вам делить? — пожала она плечами, не вполне понимая, в чем муж упрекает Мурзу.

— Конечно, я счастлив, Зинут, — сказал он. — Счастлив, что ценят меня, что доверяют важные государственные дела. Если я и сделаю карьеру, то лишь благодаря собственному труду. Вопросы быта, квартиры, хлеба насущного решатся сами собой. Главное — приносить пользу отечеству, честным трудом отплатить за то, что оно дает нам…

Домантене промолчала, но чувствовалось, что за этим молчанием скрывается какая-то ирония.

IV

Викторас окончательно договорился о новой работе, получил назначение и собирался принимать дела. Прежнего директора Янкайтиса перевели в Каунасскую таможню.

В последний день месяца, без двадцати восемь утра, Домантас явился в министерство. Слегка взволнованный, он несколько раз прошелся по еще пустому коридору, разыскал сторожа и попросил его отпереть директорский кабинет. Тот недоверчиво оглядел незнакомца.

— Прошу прощения… А вы кто же будете?

— Новый директор.

— Сию минуточку, господи директор, — засуетился старик и загремел ключами.

Домантас переступил порог кабинета и огляделся. Просторная, высокая комната. В углу — большой письменный стол, перед ним — два обтянутых кожей кресла.

Новый директор стоял посреди кабинета, не зная, с чего начать, и было ему как-то неуютно, словно вторгся он в чужую комнату, из которой только что вышел хозяин. В любую минуту этот хозяин может вернуться и указать непрошеному гостю на дверь…

Тем более что Домантас как раз и ожидал бывшего хозяина — прежнего директора, который должен был сегодня передать ему дела. Он знал, что его предшественник очень неохотно согласился на свое перемещение и понижение в должности, и потому чувствовал еще большую неловкость.

Сердился он на себя и за то, что так рано пришел. Куда солиднее выглядело бы, если бы Янкайтис сам встретил его. Домантас уселся за письменный стол, в директорское кресло, но вскоре встал и пересел в кресло для гостей.

Янкайтис пришел лишь около девяти. Высокий, широколицый, лет под пятьдесят. Он протянул Домантасу руку:

— А вы опередили меня… Пунктуальность! Я и сам раньше приходил к восьми.

— Видите ли, меня волнует, как все здесь теперь будет.

— Да так и будет, как было… Может, хотите, чтобы я провел вас по отделам? Однако стоит ли?

— Я тоже думаю… — согласился Домантас, сообразив, что старый директор не хочет больше видеть своих бывших подчиненных.

— Вероятно, вы уже имеете некоторое представление о работе департамента? — спросил Янкайтис, как-то странно улыбаясь.

Домантас опустил глаза.

— Порядок прохождения дел мне немного знаком…

— Ну и отлично… Несколько таких дел сейчас здесь, в кабинете, их надо срочно рассмотреть… — И он принялся объяснять Домантасу постановку делопроизводства. Было ясно, что, по его мнению, новичок плохо представляет себе характер работы. Янкайтис скептически посоветовал своему преемнику чаще обращаться к референтам, которые всегда и во всем смогут ему помочь.

— Ну, а каков сам темп работы? Долго ли задерживаются в канцелярии дела? Как скоро рассматриваются жалобы просителей?

— По-всякому. Начальник канцелярии и один из референтов часто бывают в разъездах. А когда они отсутствуют, работа частенько страдает.

— Куда же они ездят?

— Вам лучше знать…

— Ничего я не знаю.

— Вы же занимались делами центра! Не понимаю, ничего не понимаю. Что-то хитрите вы, господин Домантас… Это все, что я могу сказать.

Теперь Домантас вспомнил: так это и есть те два оратора из министерства?! Но ведь они только по воскресеньям отправлялись в провинцию. В чем же дело?

— Надо навести порядок! Так нельзя.

Янкайтис флегматично улыбнулся.

— Рожки собираетесь обламывать, не так ли? Дай-то бог! Может, вам как своему человеку… Если бы вы не были членом правящей партии, я сказал бы: глядите, как бы самому не обломали. Э, да что тут говорить!.. Как было, так и будет…

Экс-директор холодно пожал новому руку и двинулся из кабинета. Домантас молча проводил его до лестницы. Стоя наверху, Викторас смотрел, как Янкайтис, ссутулившись, спускается по ступенькам.

* * *

Вначале Домантасу пришлось трудновато. Он не был знаком с широкой сферой департаментской деятельности, не знал порядков министерства, взаимоотношений между чиновниками, не знал, как распределяется работа. Прежний директор не очень-то помог ему в этом разобраться. Поэтому Домантас постоянно консультировался с референтами, секретарями, расспрашивал директоров других департаментов; короче говоря, усердно изучал новое дело. Не только шесть присутственных часов, чуть не весь день проводил он в министерстве.

За неделю ознакомился с порядком работы, делопроизводством и начал уже подумывать о том, как в дальнейшем рационализировать и усовершенствовать их.

Но тут столкнулся с новыми трудностями. Чиновники — члены партии христианских демократов, — проведав, что директор «свой», сразу же обнаглели и начали относиться к делу халатно. А те, кто примыкал к оппозиционным партиям, ушли в себя, замкнулись, как-то внутренне сжались, стали чрезвычайно осторожны; беседуя с новым директором, старались казаться боязливо почтительными, а за глаза на все лады поносили его, хотя совсем еще не знали Домантаса. Были среди чиновников и невежды, не умеющие даже грамотно писать по-литовски, погрязшие в рутине. Эти сразу же решили, что директор «абсолютно несимпатичная личность».

Домантас не собирался делить своих чиновников на «чистых» и «нечистых» по их политическим взглядам. В этом отношении он был весьма снисходителен. Однако тех, кто не знал литовского языка, он крепко прижал, и они схватились за словари и учебники. Затем обратил внимание на «своих». Потребовал объяснений у известного партийного деятеля, работавшего в департаменте референтом.

— Вы два дня не являлись на службу. Что случилось?

— Да что могло случиться, господин директор? Уезжал по делам партии, — без тени смущения ответил референт.

— Даю вам дружеский совет: не разъезжайте больше по делам партии в рабочее время.

— Как же так? Что вы такое говорите? Прежний директор был не нашим человеком, и то ни в чем не упрекал!

— Он боялся.

— Не понимаю…

— Партийные дела должны улаживать функционеры, а мы обязаны интересоваться делами министерства! Я кому угодно скажу то же самое.

Референт недоуменно пожал плечами и в полном расстройстве чувств выкатился из директорского кабинета.

Подобное замечание сделал Домантас и начальнику канцелярии, чем тоже вызвал явное неудовольствие. На него пожаловались министру. Но министр имел свое мнение. Он не стал «обуздывать зарвавшегося новичка», а при случае даже выразил ему свое удовлетворение.

Партийный же центр был раздражен. Хотя Домантаса пока ни в чем не упрекнули, он хорошо знал, что некоторые крикуны начинают все чаще поговаривать о его «бестактностях».

Как-то раз к нему в министерство заглянул известный партийный инструктор Юргис Крауялис. Они были добрыми знакомыми, можно даже сказать — приятелями, хотя по внешности и по характеру — полными противоположностями.

На редкость веселый мужик этот Крауялис! Он с размаху хлопнул Домантаса по ладони, повернулся на одной ножке и, щелкнув каблуками, уселся на письменный стол.

— Черт побери! Я дьявольски рад, что тебя назначили директором. Ты действительно наведешь здесь порядок. В первую очередь — в шею всех дармоедов! — И он взмахнул ногой, словно давал кому-то пинка.

— Кого это ты считаешь дармоедами? — рассмеявшись, спросил Домантас.

— Всех, кто не ездит проводить митинги.

— Я смотрю несколько иначе. Чиновники — члены партии — должны работать. Я даже собираюсь выступить в центре и потребовать, чтобы наши положили конец порочной практике, когда служащие вместо выполнения своих прямых обязанностей занимаются говорильней!

— Ага! Теперь мне ясно, почему кое-кто у нас морщится, будто горчицы отведал. Так и говорят, мол, даже своих начал прижимать. Клянусь, я этому не хотел верить!

— Едва ли все морщатся. Большая часть поддерживает меня.

— Знаю, знаю! Не обольщайся: простачки тебя поддерживают, одни простачки. Ей-богу, не будь ты моим другом, я отдал бы своей братве некую команду…

— Сомневаюсь, так ли уж сильно испугался бы я твоей братвы.

Юргис пристально посмотрел на приятеля, откинул упавшие на уши пряди черных волос, поднял сжатый кулак:

— О-го-го! Да я бы в три дня все ваше министерство разнес. — И вдруг расхохотался. — Смешной ты парень, Викторас… Помнишь прошлую конференцию? Помнишь, как я прихлопнул тогда одного интеллигентика? Будь здоров какой шум против всех этих умеренных подняли! Орут, ногами стучат, никто уже не слушает господ руководителей! Ну руководство и пошло нам навстречу. Готовим список тех, кому придется уступить свои места нашим людям.

— Не по душе мне такие шумные конференции… Кто от этого выигрывает? Только враги!

— Это вы, тихони, виноваты, что приходится шуметь. Надо же бороться с врагами. А то сойдутся и ну болтать: один предлагает программу изменить, другой — тактику, третий — и программу, и тактику, а четвертый — не менять ни того, ни другого. Вавилонское столпотворение, друг мой, настоящее вавилонское столпотворение!.. Честное слово, забавно смотреть на такие комедии! — Крауялис сполз со стола. — Что-то я слишком разболтался… Ну да ведь не с чужим… Очень уж полюбил тебя, пока терся в центре. А вообще-то я привык действовать, а не языком трепать. — Он окинул взглядом стены кабинета, двинулся к двери, вернулся назад, засунул руки в карманы, остановился возле одной из картин, с минуту разглядывал ее, тихо насвистывая, и снова подошел к столу. — Значит, ты теперь директор департамента?.. Директор… Это, конечно, неплохо — быть директором. Лучше, чем никем? Так, так… Но какой, в конце концов, во всем этом смысл? — Теперь его глаза вдруг посуровели, сузились, по лицу пробежала темная тень. Некоторое время он смотрел на Домантаса, сжав зубы. — Скажи, ты собираешься мстить своим врагам? — спросил он, не спуская с Виктораса глаз.

—. Странные идеи приходят тебе на ум, Юргис! У меня нет личных врагов.

— А те, кто капает на тебя? С ними надо свести счеты! Обязательно!

— Пустяки… — махнул рукой Домантас. — Какие это враги? Я думаю, они не желают мне ничего плохого.

Крауялис помолчал минутку. Смотрел куда-то, мимо собеседника.

— Ты единственный человек… — пробормотал он.

— В каком это смысле единственный?

— Ты единственный из всех известных мне людей, который не поддается чувству мести. Это я и прежде в тебе замечал… Понятно, когда есть за душой что-то лучшее… Ну вот, снова я начинаю болтать ерунду!.. Клянусь, мне было приятно повидать тебя. Ну, желаю успеха и тому подобное… Сделал-таки карьеру, черт тебя побери!

Он энергично потряс Домантасу руку и, нахлобучив тут же, в кабинете, шапку, вышел.

Проводив его до дверей, Домантас вернулся к столу и принялся за прерванную работу. Но странные речи Крауялиса основательно задели его, и некоторое время он не мог сосредоточиться. Отодвинул в сторону бумаги и неприязненно подумал: «Ну и трепло этот Юргис: только и дела у него — ссорить всех и вся, без толку тратить дорогое время… Но в центре ему доверяют, и сторонников у него немало. Кое-кому здорово импонирует эта его несгибаемая суровость по отношению ко всем политическим противникам. Да и крикун он незаменимый. Впрочем, пусть его»…

И Викторас снова склонился над бумагами. Надо было спешно рассмотреть несколько срочных прошений, потому что уже приближались приемные часы.

V

Жизнь Домантасов словно солнцем обогрело.

Зина стала еще красивее, увереннее в себе. Во всем ее поведении появилась этакая солидность, весомость. Настроение у нее всегда теперь было приподнятое, праздничное. Встречаясь со старыми подругами, беседовала с ними не спеша, к каждой фразе добавляя: «Муж сказал так… Нет, нет, этого не может быть — муж другого мнения…» Она начала подыскивать новую квартиру и частенько останавливалась у витрин мебельных магазинов.

К возвращающемуся со службы мужу была предельно внимательна, старалась создать ему дома все условия для работы и отдыха. Наняла новую служанку, умеющую хорошо готовить, и все блюда в их доме подавались теперь на стол лишь с учетом его вкусов.

Теперь она не только любила своего Виктораса, но еще испытывала к нему как к директору департамента особое уважение. Это уважение проистекало из восхищения его новой должностью, она гордилась высоким постом мужа. Как-то даже обратилась к нему:

— Что прикажете, господин директор?

И хотя это, несомненно, было сказано в шутку, Домантасу стало не по себе. Весь тот вечер он был в плохом настроении, а за чаем сказал жене:

— Учиться тебе чему-нибудь надо: музыке своей или литературе… Было бы чем занять голову.

Однако Домантене пока не собиралась изучать ни музыку, ни литературу. Забот хватало. Приходилось думать о новой квартире, мебели, посуде и тысяче других мелочей, которые, по ее мнению, приличествовали положению директора департамента. Она весь день моталась по городу в поисках подходящего жилища. Наконец, пусть не в самом центре, приглядела не очень уж дорогую четырехкомнатную квартиру. Домантас отправился в магазин и купил в рассрочку заранее отобранную женой для салона мебель. В тот же день они переехали на новое место.

Когда мебель была доставлена и комнаты приведены в порядок, Домантене радовалась как ребенок:

— Ну, что скажешь? Правда, великолепно? Все как у людей! Доволен? Мы родились под счастливой звездой…

Конечно, Домантас тоже радовался. Ему было уютно и тепло с женой и Альгирдукасом. Однако департаментские дела не позволяли ему долго задерживаться дома. Каждый день он и после обеда возвращался в министерство и торчал там дотемна.

* * *

Однако радужное настроение первых дней новоселья шло на убыль, и порой Домантене начинала ощущать неудовлетворенность и скуку. И однажды вечером, когда она сидела с романом в руке, а муж трудился в своем министерстве на благо отечества, раздался звонок. Служанка доложила, что пришел «какой-то господин».

Зина уже по голосу в прихожей узнала, кто это. Почувствовав, что щеки у нее горят, она велела служанке проводить гостя в салон, а сама кинулась к зеркалу — прихорашиваться. Напудрилась, подкрасила брови. И лишь убедившись, что все в порядке, направилась к посетителю.

— А я уже думала, господин Мурза совсем забыл нас, — оживленно заговорила она, входя в салон.

Мурза поцеловал ей руку и галантно запротестовал:

— Забыть вас? Да разве это может случиться? Я хотел повидать Виктораса, но, ей-богу, восхищен, что застал вас.

— Муж в министерстве…

Изящным жестом хозяйка указала гостю кресло, а сама опустилась на кушетку.

Она была счастлива, что принимает такого уважаемого человека в красиво обставленной гостиной. Уже не раз втайне мечтала она об этом, ждала и даже беспокоилась, что Мурза не навещает их. Именно его предполагаемый визит был одним из важнейших мотивов, побудивших ее срочно подыскивать приличную квартиру и соответствующую мебель. Потому-то голос Мурзы так взволновал Зенону, сердце затрепетало, и пришлось взять себя в руки, чтобы не выдать охвативших ее чувств. Не то чтобы питала она к Мурзе большую симпатию, нет, — просто казался он Зине чрезвычайно значительным, самым могущественным человеком, обладающим огромным влиянием в том мире, от которого зависело счастье ее семьи. Политика, сейм, министерства — все это представлялось ей волшебными средствами, способными наделить смертного богатством, славой, честью и прочими земными благами.

Поэтому Зенона с почтением взирала на сидящего напротив нее Мурзу и осторожно пыталась выведать, как относятся в верхах к ее мужу.

— Я несколько раз заходила к нему. Все время завален работой.

— О да… Он даже партийные дела забросил… В руководстве кое-кто начинает сердиться.

— Что вы говорите! — встревожилась Домантене. — Наверное, снова с кем-нибудь повздорил?

— Ничего страшного, сударыня. Необдуманно сделал несколько лишних замечаний нашим людям, потому и возникло недовольство. Следует быть поосторожнее…

— Ах, он так горяч, невыдержан… Иногда я совершенно не понимаю его! Ведь такое поведение может отразиться на его карьере… Как вы полагаете? — Она озабоченно уставилась на Мурзу.

— Будьте спокойны, сударыня. У Виктораса есть хорошие покровители.

— Но не лишится ли он их?

— Например, вас? Может ли он лишиться вас? А ведь главный его покровитель — это вы, сударыня!

Домантене улыбнулась:

— Не шутите!

— Не верите? Неужели вы не знаете, что вам все доступно в этом мире? И Викторас должен быть благодарен только жене!

— Ну что вы говорите, господин Мурза! Викторас благодарен вам, только вам! Если бы не вы…

— Если бы не ваши божественные глаза… — Гость умолк, не окончив фразы, и пристально, словно гипнотизируя, посмотрел на Домантене.

Она слегка покраснела.

— Ведь вы с Викторасом добрые друзья, — поспешно сказала она.

— Я горжусь его дружбой… А у добрых друзей и судьбы сходные.

Однако Мурза не питал к Домантасу ни искреннего уважения, ни настоящей приязни. Одного лишь добивался он, чтобы тот как можно больше зависел от него, находился под его влиянием. А вот к Домантене Мурза относился иначе; понимал, чувствовал — эта красивая женщина неравнодушна к нему, но пока не знал, что является истинной причиной этого расположения: его личная привлекательность или забота о карьере мужа. Ему была хорошо известна сила собственного обаяния. Многие женщины, даже крайне избалованные каунасские дамочки, не могли перед ним устоять. Но Домантене, кажется, все еще любит своего Виктораса и обладает такой душевной чистотой и ясностью, которые отличают лишь верных жен и хороших матерей… Впрочем, это делало ее еще пикантнее… Именно сейчас, застав ее одну дома, понял Мурза, как волнует его Зенона. Но даже и тут он оставался политиком. Готов был воспользоваться благосклонностью Домантене независимо от того, что являлось ее причиной — его личность или карьера мужа. Поэтому гость не преминул подчеркнуть, что карьера Домантаса еще и теперь зависит от него:

— Вам, сударыня, не стоит больше заботиться о судьбе Виктораса. Я интересуюсь его делами не меньше, чем своими. У нас единый фронт, и мы быстро продвигаемся вперед. Вам, сударыня, остается думать лишь о своих удовольствиях.

— Удовольствиях? Вы, наверно, только о них и думаете, — скрывая озабоченность, пошутила она.

— Жизнь коротка — надо спешить пользоваться ее благами. Не так ли? А вы, вероятно, избрали целью своей жизни скуку?

— Почему скуку?

— Но помилуйте, что может быть скучнее, чем постоянное пребывание в четырех стенах?

— О нет, я вовсе не собираюсь все время сидеть дома! Напротив… Буду учиться музыке. И муж советует.

К Домантене вернулось хорошее расположение духа. Ее голос снова звучал звонко и тепло. Мурза улыбнулся.

— Ах да! Вы ведь жрица искусства — музыкант. — Он повел глазами на пианино, потом опять на Домантене и церемонно склонил голову. — Не согласитесь ли, сударыня, сыграть для меня? Я был бы очень польщен.

Она неуверенно пожала плечами.

— Но я ведь только учусь. Вы уж не слишком ругайте… и не хвалите. — И пошла к пианино.

Полистала нотные тетради. Мурза так и пожирал ее глазами.

— Что вы любите? — спросила она, обернувшись через плечо.

— Все, что вам угодно! Уверен, что вы играете только хорошие вещи.

Он не был большим знатоком музыки, хотя иногда посещал концерты.

Пальцы Зины забегали по клавишам. Играла она довольно сносно.

Мурзе ее исполнение понравилось, даже восхитило его. В этих необычных условиях, в уютном салоне, наедине с красивой женщиной музыка производила куда большее впечатление, чем на концерте известного пианиста в огромном зале.

— Восхитительно! Вы прелестно играете! — воскликнул он, когда она окончила.

— О, что вы! Я же только учусь… Не торопитесь с комплиментами.

Мурза заявил, что музыка его страсть. И осведомился, каких композиторов предпочитает она.

— Идите сюда — покажу.

Он подошел к пианино.

Теперь она была дружески расположена и счастлива, как ребенок, листала ноты, показывала их Мурзе. Они долго рассматривали каждую тетрадь. Ее ароматные волосы касались его щеки.

— Чайковский — вот мой бог! — восторженно шептала Зина, доверчиво касаясь плечом плеча Мурзы.

Эта ее близость, изящная фигурка, белая, как алебастр, шея, обнаженные руки и шелковистые волосы опьяняли Мурзу сильнее, чем самое лучшее вино. Его руки дрожали, голос прерывался.

Они встретились на узком мостике, еще один порыв чувств — и можно было потерять равновесие… Заметив опасность, Зенона решила отступать. Прекрасно понимая, что к чему, она постаралась не делать необдуманных шагов. Отошла в сторонку, привела в порядок ноты и со скрытым девичьим кокетством взглянула на гостя. Прищурилась, стрельнула глазами.

На какое-то мгновение Алексас Мурза почувствовал, что не он, а его загипнотизировали. Он сделал шаг к ней и поймал ее руку.

— Сударыня! — только и мог произнести он. Резко притянул ее к себе и обнял за талию.

Домантене ловко выскользнула из его рук, и не успел он сообразить, что произошло, как она оказалась в противоположном углу салона, там, где они сидели прежде.

— С вами опасно иметь дело… — улыбнулась она, поправляя волосы.

Он был обескуражен и молчал.

— Так-то вы интересуетесь композиторами!

«Ты начал делать слишком рискованные прыжки, старый волк. Надо быть поосторожнее…» — решил он.

— Раньше вы, кажется, говорили, что цените только поэзию…

— Я ценю только вас. Вам поклоняюсь… — ответил он глуховато.

Зенона подняла на него глаза и тут же отвела их в сторону.

— Бог мой, что вы говорите! Садитесь лучше! Сейчас прикажу подать кофе… А скоро и Викторас придет, — подчеркнуто любезно затараторила она, хотя в глазах ее мелькала растерянность.

Мурза подошел ближе, поклонился.

— Благодарю вас, сударыня, но я должен спешить. Заседание. С Викторасом встречусь в другой раз.

Он решил прикинуться равнодушным и холодным. На самом же деле Домантене очень заинтриговала его. Этот закоренелый холостяк истосковался по женщине, которую надо завоевывать, которая соблазняла бы и восхищала, была бы одновременно недоступна и игрива, как бабочка.

Проводив гостя до дверей салона, Домантене сказала на прощание:

— Не забывайте нас.

* * *

Сообщив вернувшемуся мужу о визите Мурзы, Зина спросила озабоченно:

— Что это у тебя там за скандалы?

— Какие скандалы? — удивился он.

— Боже мой, господин Мурза говорил, что тобою недовольны в центре. О чем ты думаешь, Викторас?

— Пустяки!.. — отмахнулся он. — Странно, что такой ерундой морочат голову Мурзе.

— Как ерундой?! Тебе все пустяки… — взволновалась жена. — Странный ты человек… Ни о чем не думаешь! А ну как повредишь своей карьере?!

— Ты хочешь сказать — службе? — недовольно уточнил Домантас.

— Ну, службе, не все ли равно?

— Я поступаю так, как того требует моя должность. И если сделал несколько замечаний членам нашей партии, тем лучше! Всякий объективно мыслящий человек поддержит меня. Недовольны только бездельники.

— Но господин Мурза говорит, что ты совсем забыл о партийных делах.

— Не слушай ты его! Если я не пишу таких демагогических статей, как он, это еще не значит, что я не интересуюсь делами партии. Я хочу хорошо выполнять свои обязанности и приносить пользу всей стране, а тем самым — и партии. А кроме того, у нас в партии не все такие, как Мурза. Большинство — бессребреники. Люди с идеалами, они ничего не жалеют для нации.

— Но ведь директорский пост устроил тебе Мурза, и следовало бы больше считаться с его мнением.

Зина поднялась и, подойдя к окну, оперлась о подоконник. Она знала, что столь ответственное место досталось ее мужу только благодаря протекции Мурзы, и была уверена — немилость этого деятеля может снова низвергнуть Виктораса в прежнее состояние.

— Мне абсолютно безразличны все эти твои национальные идеи, — недовольным тоном произнесла она, помолчав. — Ясно одно: повздорив кое с кем из-за этой ерунды, ты можешь потерять службу. Поссорился с Никольскисом, поссоришься и с Мурзой, а это будет конец! Боже мой! Даже подумать страшно. Интересовался бы своим жалованьем и партией, как все люди… А ты…

— Не говори так со мной! — вскипел Домантас. — Если бы не было Литвы, то не было бы ни партий, ни министерств, ни директоров.

Домантене отвернулась от окна и с серьезным видом посмотрела на мужа.

— Обидеть хочешь? Я все делаю, о тебе забочусь, о семье нашей, а ты? Ведь я ничего не выдумала. Только повторила то, что другие говорят. Все солидные люди думают и поступают совершенно иначе, чем ты. Сам Никольскис однажды сказал: «Литвы раньше не было, может, завтра снова не станет, а нам всегда надо будет жить!»

Домантас даже зубами от злости скрипнул.

— Всех этих никольскисов давно следовало бы перевешать! И тебе я запрещаю так говорить, понимаешь, запрещаю! Мне стыдно!

— Так вот она, твоя благодарность!..

Зина прикрыла лицо ладонями и, всхлипывая, убежала в спальню.

Домантас раздраженно метался по комнате, сердито размахивая руками. Наконец заглянул в спальню. В проникавшем из столовой свете он увидел жену, лежавшую ничком на кровати, плечи ее вздрагивали. Ему стало жаль Зину, захотелось подойти, извиниться, сказать что-нибудь нежное, успокоить. Но обида была сильнее раскаяния, и он затворил дверь. Его действительно рассердили ее слова и эти глупые слезы.

Он давно видел, что его взгляды, его патриотические идеи совершенно чужды жене, но до сих пор как-то мирился с этим. И она прежде бывала гораздо тактичнее, осторожнее, нежнее. А теперь, несмотря на то что он пришел усталый, взвинченный, она накинулась на него с упреками, а стоило сказать несколько слов — пустила слезу…

Викторас курил сигарету за сигаретой и беспокойно ходил из угла в угол.

Домантене, услышав, что муж лишь заглянул к ней и снова прикрыл дверь, расстроилась еще больше. Раньше он не сердился на нее из-за пустяков, а если и случались размолвки, стремился скорее помириться, чутко относился к каждому ее огорчению. А теперь, когда она ему так помогла, только из-за него угождала Мурзе, он вместо благодарности грубо оборвал ее и даже извиниться не хочет. Зина не обиделась бы, посмейся он над ее убеждениями — какие там у нее убеждения! Ей было невероятно больно оттого, что он не желал замечать ее усилий, отмахнулся от мечты, которую она долгое время лелеяла.

Каждый из супругов чувствовал себя глубоко уязвленным и совершенно не желал понимать другого.

Прошло не меньше часа, прежде чем Домантас вновь отправился в спальню. Жена уже не плакала, молча лежала, уткнувшись в подушку. Постояв у кроватки Альгирдукаса, что несколько улучшило его настроение, глава семьи улегся в свою постель.

VI

После этой ссоры Домантене несколько дней раздумывала над своим будущим. Что ей делать дальше: учиться музыке или приниматься за общественную работу? Выбрать действительно было нелегко, так как ни музыка, ни тем более общественная деятельность нисколько не интересовали ее. Главным была она сама…

Она высоко ценила самое себя, свою несомненную красоту, и это давно уже не давало ей покоя: понуждало все чаще покидать дом и бывать там, где бы перед ней преклонялись, где бы восхищались ею. Только не хотелось появляться в «большом свете» в качестве жены мелкого чиновника. И Зина все ждала случая, когда станет по крайней мере «госпожой директоршей». И вот цель достигнута, можно высоко держать голову.

А в тот вечер она окончательно убедилась, что муж совершенно ее не ценит. Она не является ни основой его жизни, ни источником его счастья. Весь день занят он департаментскими делами, всю душу отдает службе, и нет у него ни времени, ни свободного уголка в сердце для такой земной радости, как молодая и красивая жена… А ей хотелось, чтобы любимый человек целиком принадлежал ей, чтобы она одна составляла все его счастье, была высшим его благом, его идеалом.

Домантене чувствовала, что в ее душе совершается какой-то переворот.

Да, она непременно должна теснее связаться с жизнью и обществом. Музыка-то здесь не очень поможет. Все равно известной пианисткой, какой-нибудь знаменитостью она не станет. Пусть бы и были у нее способности, но ведь, чтобы достичь славы, требуется много труда и времени. А она и так уже неплохо владеет фортепьяно, этого достаточно.

Вот почему Зина окончательно решила приняться за общественную деятельность.

Применить свои способности на этом поприще Домантене могла, лишь участвуя в жизни Женского клуба, где собиралось, чтобы развеять скуку серенького существования, немало известных каунасских дам.

Женский клуб уже давно занимал ее мысли. Она издали наблюдала за ним и искала знакомств с его членами. Но вступить туда как-то до сих пор не решалась — то маленький Альгирдукас мешал, то домашние заботы, а особенно — невысокое общественное положение мужа. Разве приятно супруге незаметного чиновника, какого-то там делопроизводителя или завхоза, тереться среди жен министров, директоров, адвокатов и прочих деятелей, уже имеющих в обществе вес и авторитет? Но теперь она стала с ними вровень, может быть, даже превосходила некоторых.

И Домантене начала свое завоевание «света» с Женского клуба. Прежде всего она ближе сошлась с некоторыми из его завсегдатаев, принялась посещать организуемые клубом лекции и чаепития.

Наконец была принята в «действительные члены» и совершенно втянулась в его жизнь.

Жизнь эта показалась Домантене чрезвычайно интересной. Постоянные развлечения, ужины, лекции, на которые приглашались и мужья, очень нравились Домантене. Скоро она выдвинулась и стала одной из главных заправил клуба.

Возвращаясь оттуда, она частенько заглядывала с приятельницами в кафе. Встречалась со знакомыми, делилась впечатлениями дня. Услышанные там новости рассказывала в клубе, а клубные новости в тот же день несла в кафе. И все время было о чем говорить и о чем думать.

Уходя, она оставляла Альгирдукаса со служанкой, которая теперь выполняла и обязанности воспитательницы. Дома иногда встречал ее беспорядок. На кухню и вообще на хозяйство уходило гораздо больше денег, чем прежде.

Зачастую Зина возвращалась поздно, когда Викторас уже отужинал, а Альгирдукас спал. Однако пока в их семейных отношениях перемен не замечалось. У нее всегда было хорошее настроение. И относилась она к Викторасу с нежностью. Они говорили об Альгирдукасе, Зина уверяла, что хорошо смотрит за сыном, дает указания служанке, контролирует ее работу. Рассказывала мужу каунасские сплетни, болтала о модах, иногда приглашала его самого завернуть в клуб на чашку чая, послушать лекцию.

Однако Домантас не был склонен ходить туда. И вообще не восхищался общественной деятельностью жены. Но вначале воздерживался от упреков. Всегдашнее хорошее настроение Зины даже нравилось ему. Он только был несколько озабочен воспитанием Альгирдукаса, но заверения жены, что служанка справляется, умело ухаживает за ребенком, его успокаивали.

Однако и саму Домантене иногда волновал Альгирдукас. То в клубе, то в кафе она вдруг вспоминала о сыне и, оставив приятельниц, спешила домой. Ей было неспокойно — успевает ли заваленная делами служанка должным образом присматривать за сыном?

* * *

Однажды после обеда Зина сказала мужу:

— Слушай, Виктутис, а не следовало бы нам нанять Альгирдукасу специальную няню?

Домантас отложил газету, поднял на жену глаза.

— Правда, Эльзбета неплохо следит за ним, но у нее пропасть и другой работы. Опытная бонна была бы куда лучше. Я знаю одну немку, очень хорошую. И у Юргайтисов, и у Карклялисов, и у других немки. Почему бы и нам не взять? Как ты считаешь?..

Она, склонив голову, просительно смотрела на мужа и ждала ответа.

— Нанять бонну? Это же опять новые расходы! Ведь раньше ты сама воспитывала сына. Может, и теперь обойдемся без няньки? И ты бы реже из дому уходила.

— Да сколько я там ухожу… До обеда в магазин, потом так, по делам, вечером иногда в клуб загляну.

— Слишком уж ты связалась с этим клубом. Брось его наконец. Пустая трата времени.

— Не пустая, Виктутис, не пустая, — заволновалась Домантене. — Ты же не знаешь! Там собираются самые влиятельные дамы Каунаса. У них широкие связи, они очень многое могут. Я уже приобрела знакомства. Вот увидишь, это пойдет лишь на пользу твоей карьере. Мы иногда обсуждаем очень важные вопросы.

— Моей службе от этого ни жарко ни холодно, — махнул рукой Домантас и стал искать сигареты.

— Ты прямо как в шорах живешь, — рассердилась было Зина, но, взяв себя в руки, не подала виду, что злится, и продолжала спокойно: — Ты не представляешь себе, Виктутис, как это важно для меня. Нельзя же все время торчать взаперти. — Она обняла мужа и прижалась щекой к его щеке. — Если ты меня любишь, найми Альгирдукасу няню! Я очень, очень прошу тебя. Для своего ребенка мы ничего не должны жалеть…

Домантас взял ее руку, улыбнулся:

— Хорошо, как-нибудь выкрутимся. Поговори с той немкой.

* * *

В одно из воскресений Мурза был приглашен к Домантасам на обед. Он явился в хорошем настроении, его визитный костюм благоухал парижскими духами.

Обедали втроем. Празднично настроенная Домантене с одинаковой заинтересованностью рассуждала и о музыке, и о карьерах, и о щенках бульдожьей породы. Домантас исправно выполнял обязанности хозяина, то и дело доливая бокалы. Мурза не отказывался, все время подчеркивая, какие они с Домантасом хорошие приятели.

— Ты уж поверь мне, я-то прекрасно знаю, какой ты повсюду имеешь успех. Огромный! — говорил он. — Твой престиж растет как на дрожжах. Самым ловким карьеристам остается только пальцы от зависти кусать.

— Позволь усомниться, — холодно ответил Домантас. Теперь они с Мурзой были уже на «ты». — За мастерами и чемпионами карьеры мне не угнаться. Я и на самом деле не чувствую себя карьеристом.

— Слушай, милый мой, каждый мужчина, глава семьи, должен заботиться о карьере. Если хочешь чего-нибудь достичь — надо быть карьеристом! Как, не будучи столяром, не сработаешь стола, так и, не будучи карьеристом, не сделаешь карьеры. В конце концов, карьерист — это ведь не бранное слово.

— У него на все свое мнение, — вмешалась Домантене. — Мы с ним уже не можем сговориться. Ему бы спрятаться подальше от людей, залезть, забиться, как зайцу, в кусты. Вообразите только, господин Алексас, он возражает против того, что я посещаю Женский клуб.

— Разве так можно, милый друг? — дружески укорил Виктораса Мурза. — Это же очень жестоко — требовать, чтобы жена все время сидела дома.

— Слышишь, что тебе говорят? Слышишь? — Домантене погрозила мужу пальчиком.

— Да кто же этого требует? — протянул Домантас.

— Вы правильно сказали, господин Алексас! Хорошо, что пробрали моего благоверного. Чего доброго, он и в расходах начнет меня ограничивать. Еле упросила, чтобы нанял Альгирдукасу воспитательницу.

Домантене разговаривала доверительно, как-то очень по-семейному. Она выпила пару бокалов вина и чувствовала себя непринужденно и свободно.

— Разве так можно, Викторас! — рассмеялся Мурза. — В твоем положении денег должно хватать. Жалованье жалованьем, но и помимо него, я думаю, кое-что должно перепадать. Мне можешь довериться. Глядишь, и я что-нибудь устрою…

— Почему ты не предлагаешь дорогому гостю выпить? Проси.

Они выпили еще по бокалу. Мурза завел разговор об успехах Домантене в Женском клубе, восхищался ее общественной деятельностью. Зина смущенно смеялась, комплименты были ей приятны, и она уже не отводила взгляда от его зеленоватых глаз. Когда обед кончился, Зина предложила мужчинам перейти в салон.

Здесь на круглом столике уже стоял кофейный сервиз, красовались бутылки с коньяком и медовым ликером — крупником.

— Крупник или коньяк? — спросил Домантас.

— Начнем с коньячка, — ответил Мурза.

В чашечках дымился кофе, в тонких рюмках отливали янтарем напитки.

— Послушай, какие у тебя отношения с Крауялисом? — отхлебывая кофе, спросил Мурза.

— Думаю, неплохие. Он называет меня своим лучшим другом. Вместе в центре работали, сошлись.

— Ну и превосходно… Знаешь, его группа очень активна. Они многим нервы портят… На кого навалятся, непременно съедят. А тут начали было против тебя… Я даже забеспокоился. Но, слава богу, быстро утихомирились. Оказывается, вы добрые друзья. Вот и прекрасно.

— На самом-то деле Крауялис мне не очень по душе. Трепач. И склочник. Всюду воду мутит, людей друг на друга натравливает.

— А я его, честно говоря, поддерживаю: неплохо иногда кое-кому из наших задать жару. Лучше начинают мышей ловить! К тому же этот Крауялис и агитатор незаменимый.

— Что верно, то верно… Хотя кое-кто идеализирует его, и даже очень.

— Идеализировать я его вовсе не собираюсь. Между нами говоря, он только первым бросает во врага камень, которым во второй раз обычно уже не пользуются… Черт знает, откуда он взялся, но пока полезен нам. Что ни говори — отличный боец. А на врага всегда надо нападать, даже когда он спит, укутавшись в перину.

Домантене скучала, не имея возможности вклиниться в разговор мужчин. Поднялась, подошла к пианино.

— О сударыня, сыграйте нам что-нибудь! — встрепенулся Мурза. — Нам, отупевшим от политики, так нужны ваше искусство, ваша нежность!

— Ах, не обращайте на меня внимания, господин Мурза, я же помешаю вам, — притворно смутилась Зина, перебирая ноты.

— Что вы, дорогая сударыня! Мы будем только счастливы. Просим!

Она сыграла коротенькую пьеску.

— Еще что-нибудь. Я сам выберу, хорошо?

И гость направился к пианино.

Домантас закурил. Поглядывая на висящую на стене картину, он думал о чем-то своем. Мурза долго листал ноты. Положил тетрадь и сжал руку Домантене.

— Я вас очень давно не видел, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза.

Домантене улыбнулась и тоже шепотом ответила:

— Вы очень редко бываете в Женском клубе…

Он виновато кивнул и громко сказал:

— Грига! Сыграйте Грига, сударыня!

VII

— Тебя приглашают к нам в клуб. На чашку чая. Может, зайдешь хоть разок? — спросила мужа Домантене.

— Тебе и одной будет не скучно. Я лучше в театр схожу.

Зина надула губки.

— Думаешь, мне интересно все время быть одной? — упрекнула она его каким-то погрустневшим голосом. — Сегодня суббота, могли бы провести вечер вместе.

— Прекрасно, пойдем в театр.

— Боже мой, я же сказала тебе, что должна быть на ужине. Ничего не понимаешь… Неужели трудно сходить со мной в гости, на ужин? Познакомился бы с моими приятельницами… А ты все нет да нет…

— Не говори так, Зинут, я все время хочу быть с тобой. Но на этих ужинах мне очень скучно. Да еще в каком-то Женском клубе! Среди всех этих министерш, жен дипломатов и прочих дамочек высокого полета я очень неловко чувствую себя, стесняюсь. Разве плохо провести вечер вдвоем? Можно пойти в театр, можно просто погулять…

— Ты не понимаешь меня, Виктутис… Торчать дома одним — ведь это же от скуки помрешь! В оперу тоже не станешь каждый вечер таскаться. Да и сколько, в конце концов, этих опер? Все их я уже по нескольку раз слышала, а драму не люблю. Разве что на премьере побывать, когда собирается публика поинтереснее… Но ведь у меня теперь есть много знакомых, мы можем весело проводить время. А ты…

— Как-нибудь в другой раз сходим в гости, но только не в клуб. Ладно?

Она смотрела мимо него жалобно и печально.

— Ладно… — ответила еле слышно.

* * *

Домантас отправился в театр в дурном расположении духа. Зина задержалась дома, собиралась на ужин. Ему казалось, что их несет быстрое течение, постепенно отдаляя друг от друга. Домантас не винил жену, но и не старался понять ее. Напротив, раздумывал о том, почему Зина не понимает его. Ведь его внутренний мир ясен как белый день. Все желания, все помыслы просты и естественны, они свойственны всякому порядочному человеку. А что касается ведущих идей его жизни, то они понятны и дороги каждому просвещенному литовцу… Однако жена глядит на него будто с другого берега широкой реки…

В театре настроение Домантаса улучшилось. Он встретил знакомых, поговорил о политике. С большим интересом посмотрел новую литовскую драму.

После спектакля неожиданно увидел в гардеробе Юлию Бутаутайте. Она стояла в очереди за пальто неподалеку от него, и Викторас вынужден был поклониться. Хоть Бутаутайте и служила в его департаменте, он еще не сталкивался с ней там. И теперешняя случайная встреча смутила его.

— Давненько не виделись, — пробормотал Домантас.

Действительно, с тех пор как оборвалась их близкая дружба, как расстроилось обручение, он избегал встреч с Юлией.

— И впрямь, давно не видела вас, — приветливо ответила Бутаутайте. — Пожалуй, несколько лет. А вы совсем не изменились. Хотя что это я! Вы же теперь наш директор. Я даже собиралась нанести вам визит, но все никак не могла решиться.

— Почему? Жаль… Я был бы очень рад, — вяло ответил Викторас.

— Ну, а как вам понравился спектакль? Неплохо, не правда ли? Наши драматурги становятся все лучше. Это радует. А как показалась игра? Местами слабовато — согласны?

Она всегда была общительна, и сейчас тоже — сама спрашивала и сама отвечала.

Домантас смотрел на нее и дивился: Юлия изменилась, похорошела. Не кричаще, но модно, со вкусом одетая, она казалась серьезной и довольно привлекательной женщиной. Глаза умные, спокойные. Губы пополнели, черты лица стали четче, ярче.

Подошла их очередь, и Домантас, подавая Юлии пальто, спросил:

— У вас, кажется, нет провожатого?

— Я всегда хожу одна… Но если вы меня проводите — буду рада.

Они вышли на улицу.

— Боюсь затруднить вас — я очень далеко живу, потратите много времени.

— Ну что вы!.. Такой замечательный вечер, можно хоть всю ночь гулять.

— А что скажет госпожа Домантене?

Бутаутайте с улыбкой взглянула на него, желая узнать, какое впечатление произвел ее вопрос. Несомненно, она пошутила и надеялась услышать от него какую-нибудь шутку в ответ, но он отнесся к ее вопросу совершенно серьезно:

— Зина сегодня в Женском клубе. Какое-то чаепитие у них…

— Да, да, ваша супруга стала крупной общественной деятельницей. И в газетах писали.

— Э, только время попусту тратят, — махнул рукой Домантас, почувствовав вдруг себя простоватым крестьянским пареньком, таким, каким был еще несколько лет назад.

— Вы так считаете? Презираете Женский клуб?

— Нет, напротив… Но…

— Ведь должны же каунасские дамы чем-то заниматься? Не правда ли? Совсем без дела сидеть — смертная тоска.

Некоторое время они шагали молча.

— Я глубоко убежден, что каждый человек обязан иметь какой-то идеал, — нарушил молчание Домантас. — Благо народа, наука, искусство… Иначе жизнь очень быстро наскучит и потеряет смысл.

— Ваша правда, — искренне согласилась она, — обычно ценность человека определяется тем, каково его мировоззрение, его идеалы. Особенно если он сам выстрадал их. Это формирует личность, делает её свободной, не так ли? А свобода личности — величайшее благо!

— Все люди, придерживающиеся ваших взглядов, превозносят свободу личности, но сами обычно почти не обладают ею и за другими ее не признают.

— Ошибаетесь.

— Не думаю. Посмотрите на наших атеистов — это же величайшие фанатики! С пеной у рта нападают они на всякого человека иного мировоззрения.

— О нет! Я сама атеистка, но глубоко уважаю тех верующих, которые действительно искренне верят, для которых вера является источником добрых дел.

Домантас о чем-то задумался и лишь после довольно долгой паузы сказал:

— Однако для семьи, например, скверно, когда у мужа и жены разные взгляды. Лучше, когда они исповедуют одно и то же.

— С этим я не стану спорить, тут у меня нет никакого опыта, — усмехнулась Юлия. — Но думаю, что гораздо лучше, чтобы у них были различные мировоззрения, чем одинаковое, откровенное мещанское стремление к мелкому эгоистическому счастью. Не правда ли?

— Возможно. Тут я согласен.

— Мне кажется, даже лучше, если супруги мыслят самостоятельно, независимо и не подавляют друг друга. Да, да! Мне жаль тех женщин, которые только пережевывают мысли своих мужей, их слова, их взгляды. О, сколько встречается таких дамочек, которые любят щегольнуть какой-нибудь хлесткой фразой, высказать нечто очень умное о политике, экономике, но ничего своего, они как попугаи повторяют чужие слова, не понимая их толком. Какими жалкими выглядят они в тени своих владык, тоже по большей части бесконечно убогих. Не думайте, я не оправдываю и мужей, — горячо говорила Бутаутайте. — Уж они-то умеют быть царьками. И еще какими! И разве не досадно, что какое-нибудь ничтожество, пустой вертопрах нагло навязывает жене свои жалкие взгляды и извращенный вкус? Конечно, такие мужчины и слышать не хотят об эмансипации, о самостоятельности женщин…

Домантасу казалось, что все эти филиппики относятся прямо к нему. Нахмурив брови, он стал припоминать свои споры с женой. Не раз пытался он втянуть Зину в орбиту своих интересов и стремлений, сделать ее соратницей в борьбе за свои идеи… Но ведь его идеалы — это не жажда увеселений какого-нибудь мещанина! Благо отечества, самопожертвование во имя интересов народа, страны — это же чрезвычайно важно для каждого литовца, в сердце которого еще не угасло чувство любви к отчизне… И в своих разговорах он никогда не прибегает к жандармской грубости. Но жена его не понимает. Его слова отскакивают от нее, как от стенки горох, теряются, подобно маленьким огонькам в бескрайних просторах серых буден. Карьера, ужины, полезные знакомства, подношения и подарки заслоняют ее горизонт, словно густые тучи.

— Вы обвиняете мужчин в стремлении властвовать над вами, — заговорил он после паузы, — но я не уверен, имеет ли такой упрек серьезные основания. Если муж иногда советует жене поинтересоваться чем-то более важным, нежели гости и наряды, то это лишь потому, что он хочет обогатить ее личность, а совсем не унизить.

— Таких мужей-педагогов очень мало. И вообще я весьма сомневаюсь, может ли мужчина быть воспитателем женщины. Мужчины не понимают женщин, не знают их души. Чаще всего женщина для них — только жена, только полезная вещь.

— Ничего себе!.. — удивился Домантас суровости ее суждений.

— Не согласны? Я знаю, никто не хочет смотреть правде в глаза. Понятно, гораздо приятнее рассуждать об идеальном!.. Но в жизни этого идеального, может быть, не больше, чем соли в хлебе. Взгляните на бытие типичного мещанина: погоня за удовольствиями — высшая цель его жизни. А барахтаясь в болоте удовольствий, люди крайне быстро надоедают друг другу. Расходятся. Это относится и к семейной жизни… Только духовные связи прочно соединяют людей. Не правда ли?

— Действительно, что-то у нас все чаще стали разводиться, — согласился Домантас, не очень углубляясь в ее пространные доказательства.

— Я в принципе не против разводов, нет! Но ведь нельзя же разводиться из-за пустяков, не правда ли? Ни гражданский, ни церковный брак не заставят несерьезных людей создавать прочные семьи. Надо воспитывать человека.

«Философствует, как и тогда, в юности… — думал Домантас. — Только стала откровеннее, научилась смелее отстаивать свои убеждения. А вообще нисколько не изменилась».

— По-прежнему много читаете? — спросил он, вспоминая прошлое.

— А куда же девать свободное время? — живо ответила Юлия. — Друзей у меня нет, в гости ходить не люблю — читаю! Уже солидную библиотеку собрала. Там у меня не только художественная литература, но и неплохие книги по социологии, экономике. Заходите — покажу…

Домантас сделал вид, что не услышал приглашения, и быстро задал вопрос, желая перевести разговор в другое русло:

— А не часто ли вы меняете свои убеждения, раз так много читаете?

— Постоянство и верность — такова уж злосчастная особенность моего характера.

Она глянула сбоку на Домантаса и, словно что-то припоминая, едва заметно усмехнулась.

Домантас понял скрытый смысл последних слов. И снова на некоторое время замолчал, уставившись в далекий простор весенней ночи. Спутница его, вероятно, тоже погрузилась в воспоминания о прошлом.

Они шагали мимо дубовой рощи, по новой, малообжитой улице. В ночных сумерках желтели светлячки редких фонарей. Справа высились огромные дубы, раскинув могучие ветви, касаясь ими, словно растопыренными сильными руками, звездного неба. А еще дальше деревья сбегались в одну темную массу, теснились, толпились и непроглядной черной стеной закрывали белесое ночное небо.

Из рощи доносился запах прелых листьев и влажной земли. Легкий весенний ветер нес в лицо нежную прохладу, ласкал руки, освежающими струйками проникал под одежду.

Демантасу припомнились полные светлого счастья и радостных ожиданий вёсны, когда он бродил с этой девушкой. Однако те счастливые времена были далеко… Множество новых переживаний, нового счастья и новых разочарований наслоилось в душе с тех пор. И он не нашел в себе ничего, что могло бы связать прошлое с этой весной, кроме слабого сожаления, которое теперь сверкнуло словно отсвет позднего заката.

Бутаутайте несколько раз взглянула на Домантаса, минутку помолчала и наконец произнесла прочувствованным тоном:

— Вот и опять весна, но вы уже не тот… Помните ли вы былое?

Домантас не нашелся что ответить, но, не желая дольше молчать, в свою очередь спросил:

— А вы?

— Я его никогда не забуду, — уверенно сказала она, и на ее лице отразилось волнение.

Викторас снова замолчал.

— А вот и мой дом! — Бутаутайте протянула ему руку. — Спасибо. Навестите меня когда-нибудь.

— Очень приятно… Прощайте! — смущенно и невпопад ответил Домантас.

Откланявшись и направляясь домой, он свернул к дубовой роще, чтобы еще подышать свежестью весенней ночи. Гулял и раздумывал об этой встрече. И к чему это Бутаутайте приглашает его в гости? Могла бы понять, что ему неудобно навещать ее. Странная какая-то! Но разговаривать с ней интересно, хотя он не разделяет ее взглядов. Вот уже три года, как на пути его встречаются дамочки, интересующиеся лишь балами, модами да карьерой своих муженьков. И ему даже как-то не по себе стало оттого, что опять столкнулся с женщиной, которая интересуется совсем другими вещами, чем те знакомые ему особы.

Когда Викторас вернулся, жены еще не было дома.

VIII

Домантас получил приглашение на конфиденциальное заседание, созываемое группой партийных «активистов». Сначала он не собирался идти туда; однако, узнав, что они намерены обсуждать вопрос об увольнении некоторых чиновников, пошел, решив категорически воспротивиться самовольству «клики». Особенно беспокоило Виктораса, не намечены ли жертвы и в его департаменте. Ясное дело, крикуны потребуют, и ему придется подчиниться. А на место уволенных, как водится, сунут своих горлопанов — самых скверных работников. Нет, он не должен этого допустить!

На заседание явились представители группы «активистов» и несколько руководителей различных ведомств. Из главных вожаков партии не пришел никто. Курили, шутили, делились впечатлениями дня. Наконец почти все приглашенные собрались. Председательствовать предложили Мурзе.

— Я полагаю, всем уже известно, — начал он, — какова повестка дня нашего совещания. Она очень коротка: мы должны очистить наши учреждения от врагов нации и государства. Наиболее активные члены нашей партии уже давно составили списки тех, кто, получая жалованье от казны, ведет антигосударственную работу. Лица, включенные в списки, хорошо известны, их деятельность изучена, и, думаю, никто не будет оспаривать сложившегося о них мнения. Тем не менее разрешается защищать их, если найдутся желающие… Проявим, так сказать, объективность. А уж потом примем решение и сообщим начальнику увольняемого. И он обязан будет выполнить его! Прошу референта зачитать список.

Молодой человек положил перед собой лист бумаги.

— Юстинас Сидабрас, служащий министерства юстиции. На одном митинге выступил против нашего инструктора и подрывал авторитет власти.

— Возражает ли кто-нибудь против его увольнения? — спросил председательствующий.

Домантас поднял руку.

— Господин Домантас? Прошу вас, прошу. — В голосе Мурзы прозвучала неприкрытая ирония.

Все посмотрели на Домантаса.

— Видимо, господин Сидабрас, срезав нашего инструктора, подорвал авторитет власти, — тоже иронически начал Домантас. — Других преступлений за ним не числится? А может, предложить нашим активистам, выходя на трибуну, прихватывать побольше совести и мозгов — тогда не было бы нужды увольнять ни в чем не повинных людей! Предлагаю не трогать этого человека.

— Может, родственник? — послышалось из угла.

— Даже не знакомый.

— Ах вот как!.. А нам он очень хорошо знаком. Это очень активный приверженец ляудининков[7], давно уже известный своей антигосударственной деятельностью. Непременно уволить.

— Будет знать Сидабрас[8], как звенеть!

— Кто против? — спросил председатель. — Один. Постановляем: уволить. Прошу читать дальше.

Дальнейшее обсуждение шло без помех. Референт коротко докладывал о каждом: ярый оппозиционер, враг государства, подстрекатель. Защитников больше не находилось. Попытался было Домантас вступиться еще за одного, но не успел и рта раскрыть, как несколько голосов сразу же закричало:

— А ты его знаешь?!

— Хорошо ли господин Домантас знает обвиняемого?

И Домантас снова вынужден был замолчать.

Еще один директор департамента хотел заступиться за своего служащего, но и ему заткнули рот. Хотя он хорошо знал своего подзащитного, но не смог привести веских аргументов для доказательства его лояльности и, конечно, не сумел убедить «активистов» в своей правоте.

Председатель спрашивал только, кто «против». Само собой разумелось, что остальные «за». Это очень удобно и практично: экономится время и, кроме того, не слишком отягощается совесть присутствующих. Они не голосуют за увольнение. И вообще у Мурзы мягкий характер. Он несколько раз повторял: дескать, ничего страшного нет, каждый уволенный имеет возможность исправиться и снова вернуться на государственную службу. К тому же в стране достаточно и частных заведений. Никто от голода не умрет, волноваться нечего. А кроме того, это будет уроком всем остальным, тем, кого господь не наградил патриотической сознательностью.

Уже в конце списка референт прочитал:

— Юлия Бутаутайте, служащая департамента экономики министерства сообщений, ярая социал-демократка.

Домантас только откинулся на спинку стула и, словно не понимая, некоторое время смотрел на референта.

— Хочет ли кто-нибудь выступить в ее защиту? — спросил Алексас Мурза, в упор глядя на Виктораса.

Остальные, словно что-то предчувствуя, тоже уставились на него. Некоторые начали перешептываться.

— Хватит! Бутаутайте вам не уволить! — резко выкрикнул Домантас и покраснел.

Присутствующие были шокированы. Никто не ожидал такой энергичной реакции. Референт беспокойно покусывал губу. Из угла донеслось:

— Ого!

— Может быть, господин Домантас подробнее изложит мотивы, по которым он считает невозможным увольнение Бутаутайте?

— Вам нужны мотивы? Пожалуйста: Юлия Бутаутайте — лучший работник департамента. Пожалуй, она самая образованная женщина во всем министерстве.

— Лучше всех изучила программу социал-демократической партии, — процедил референт.

— Господин Домантас высказался против. У кого-нибудь есть возражения?

— Прошу слова! — отозвался один из «активистов». Он вскочил со стула и начал: — Очень печально, что господин Домантас вступается за людей, являющихся врагами страны и нации. Слишком мы с ними миндальничаем. Таким деятелям место в тюрьме, а не на государственной службе. Мало того, что они находят приют в муниципальных и частных учреждениях, господин Домантас не прочь пригреть их и в министерствах. Это уже слишком, уважаемый господин директор! Такого мы от вас не ждали!..

— Значит, так: наклеем ярлык врагов государства на всех, кто мыслит иначе, чем мы, и засадим их в кутузку? Тогда все тепленькие местечки достанутся нам?! — не сдержался Домантас.

— А вы бы и своих на улицу выгнали, будь ваша воля!

— Прошу успокоиться, — поднял голос председатель. — Прения прекращены! Кто против? Один господин Домантас? Прекрасно. Юлия Бутаутайте уволена.

Домантас исподлобья посмотрел на Мурзу. Внутренний голос твердил ему: «Не уступай, это недостойно; не уступай, потому что, обидев невинного человека, сам станешь негодяем».

— Прошу слова! — громко и гневно сказал он. Однако председатель не дал ему слова, объясняя это тем, что вопрос уже решен.

— Не решен, хоть вы и проголосовали! Какое вы имеете право? Ваше решение вовсе не обязательно для меня, я не придаю ему абсолютно никакого значения! Юлия Бутаутайте не будет уволена! — И Домантас вышел, хлопнув дверью.

Взволнованный, вернулся он домой и долго расхаживал по кабинету, все никак не мог успокоиться. «Это уж слишком! — думал он. — Увольнять полезных работников без всяких причин, лишь за то, что у них иные взгляды! Это просто фанатизм! И кто увольняет? Сговорилась группка крикунов, которые сами ни на какое серьезное дело не годятся, и гонит ценных людей…» Однако опыт подсказывал Домантасу: «активисты» не уступят, поднимут шум, развернут кампанию против него… «С этими типами трудно бороться, потому что они в средствах не стесняются… Клевета, ложь и даже драки — им все дозволено, все подходит… Ну и что же? Пусть кричат, пусть орут — что они мне сделают? Я поступаю по закону и справедливости. Их „решения“ для меня необязательны, да-да, необязательны!»

* * *

На следующее утро ему позвонил Мурза.

— Ну и закатил ты вчера скандальчик! Наши «активисты» просто взбесились. Будь уверен, они не уступят.

— Я тоже не намерен уступать. Это принципиальный вопрос: кто имеет право увольнять служащих — начальник учреждения или посторонние лица?

— Надо исходить из практики, милый мой, а не из принципов. Лучше пожертвовать несколькими чиновниками, чем ссориться с такими энергичными людьми… Поверь, Викторас, тебе придется уступить и даже извиниться перед ними. Иначе не будет покоя. Ничего не поделаешь, один в поле не воин.

— Увольнять только для того, чтобы посадить своих?! Воистину государственная мудрость!

— Подожди, друг мой, не шуми! Освобождая место для тебя, мы тоже кое-кого уволили. Ты, кажется, понимал, что место директора занято, однако, насколько мне помнится, никакого скандала не устраивал…

Мурза знал, как уязвить Домантаса, и насыпал ему соли на рану. Викторасу стало не по себе, словно под дулами винтовок. В самом деле, увольнение его предшественника как-то не задело его совести; может быть, он был тогда слишком счастлив и не обратил внимания на несправедливость? В своем патриотическом пылу не заметил непатриотичных дел своих покровителей. Теперь, после упрека Мурзы, он замкнулся в себе, как улитка в раковине, мужество оставило его.

— Право, об этом я как-то не подумал, не обратил внимания… Но ведь Янкайтис получил другое назначение. Может быть, в департаменте он был не на месте и его следовало освободить?..

— Не городи чепухи! — резко перебил Мурза. — Если кого и стоило уволить, то скорее наших, привилегированных. Впрочем, ладно. Ко всему этому надо относиться философски. Знай: у тебя еще есть время подумать до завтрашнего дня. А завтра ты должен будешь подписать приказ об увольнении. Ты их обидел, и они теперь ни на йоту не отступят от своих требований. Если не выполнишь решения, и твоей службе может… Я не отвечаю за последствия. Прощай! Помни — выход у тебя только один…

Домантас бессильно опустил трубку на рычаг и долгое время сидел неподвижно. «Да, пожалуй, все это куда серьезнее, чем я предполагал…»

Он нашел на письменном столе сигареты и, сильно затягиваясь табачным дымом, глубоко задумался. Посягают не только на свободу совести некоторых чиновников, на их службу, заработок, но и на его, Домантаса, убеждения, взгляды, на его внутренний мир, в котором вся его сила, стимул для работы, цель жизни…

Да, ради его карьеры был уволен человек… Это недоразумение, ошибка, несправедливость… Но он не обязан повторять их. Надо как-то искупить свою вину. За Бутаутайте он еще поборется…

Так размышлял Домантас, но теперь его решимость не была уже столь твердой, как вчера…

* * *

Прошло несколько дней, а Домантас все не увольнял Юлию. Он чувствовал, что «активисты» зашевелились, интригуют, но держался и выжидал. Нервы его были напряжены. Может, поговорить с Бутаутайте, честно рассказать ей обо всем? Но на такой шаг он не мог пойти. Неудобно. Нельзя. Уж лучше в одиночку бороться с ними, тянуть время, может быть, они утихомирятся…

А если нет? Если примутся и за него? И его взгляды начнут «обсуждать» на своем заседании? Что тогда? Эта мысль бросала его в дрожь, словно холодным зимним ветром опахивала. Был бы он один — тогда все нипочем! Пусть увольняют, пусть преследуют! Знал бы, что пострадал за правое дело, и моральное удовлетворение искупило бы все материальные убытки. Но Зина, Альгирдукас?.. Для них это слишком сильный удар. Им не объяснишь тех чувств, ради которых можно отказаться от такой службы… Кроме того, он ведь был влюблен в Бутаутайте, и это осложняет дело. Трудно, ох как трудно!

А вскоре на него обрушился еще более страшный удар.

Как-то раз, когда он вернулся вечером из своего департамента, Зина встретила его тяжелым молчанием. Сидит рядом с Альгирдукасом и угрюмо, заплаканными глазами смотрит на играющего мальчика. Сын, увидев входящего отца, хотел подбежать к нему, но мать удержала и, обняв, прижала к себе. Со злым упреком глянула на мужа и снова склонилась к ребенку.

Домантас почувствовал: что-то случилось. Но жена молчала. Это обидело его. Сердито бросив портфель, он ждал, что будет дальше.

Наконец Домантене процедила:

— Я вижу, что ты совсем не думаешь о нас…

— В чем дело? — раздраженно кинул он.

И снова молчание.

— Ради своих… ради бывших… — всхлипнула Зина, — ради бывших симпатий ты готов оставить нас нищими!

Домантас сразу понял: ей что-то наболтали.

— Что ты несешь?! — воскликнул он. — Ради каких симпатий?

— Думаешь, не знаю?! Мне все известно! Партия решила уволить Бутаутайте, а ты поднимаешь скандал. Теперь уже… уже и тебя самого собираются выгнать. Боже мой, боже мой! Мы для тебя… — Голос ее дрогнул, и она умолкла.

— Нельзя же отнимать у человека хлеб только за то, что у него другие убеждения, — взял себя в руки Домантас, пытаясь объяснить ей свою позицию.

— Конечно, чтобы спасти ее, не жалко толкать в пропасть собственную семью. — И, обняв Альгирдукаса, Зина разрыдалась.

— Успокойся! Не делай из всего трагедии. Вечно ты…

— По-твоему, виновата я? — перебила она. — Я столько старалась, а ты? Боже мой!.. Пойдем, сынок. — И увела Альгирдукаса в другую комнату.

Домантас облокотился о стол, сжав руками голову. Поведение жены совсем обескуражило его. Неужели действительно нет другого выхода и придется увольнять Бутаутайте? Но как оправдаться перед ней, перед памятью об их дружбе, перед своей собственной совестью?

Многие в таких случаях прибегают к софистике — великолепному изобретению, имеющему цель примирить совесть с дурными делами. Вот и он в оправдание себе подумал, что его вынуждают так поступить. Разве не сделал он всего, что мог, в ее защиту? Пусть же вина падет не на него, а на тех, кто заставляет совершать подлость. Если бы Бутаутайте знала, на что намекает жена… Он уверен — она не стала бы винить его.

Викторас поднялся и, расхаживая по комнате, начал придумывать, как бы поделикатнее оформить увольнение. Теперь ему в голову пришла новая мысль: а не попросить ли Мурзу, чтобы он помог Бутаутайте найти другое, пускай худшее место? Пусть переведут хоть в провинцию. А ведь это действительно выход! Здесь, в Каунасе, ее все равно будут преследовать. Если не он, так другие уволят.

Так Домантас, латая и штопая прорехи своей совести, немного успокоился и решил уволить Бутаутайте из министерства, приискав для нее другую службу.

IX

У подъезда Домантасов остановился новенький автомобиль. Мурза захлопнул дверцу и быстро взбежал на второй этаж.

— Хозяин у себя, — сказала служанка, помогая ему снять пальто.

Алексас постучал в двери кабинета.

— Так и знал, что ты дома! — улыбнулся гость, протягивая Домантасу руку. От свежевыбритого, одетого в костюм спортивного покроя Мурзы пахло одеколоном.

— Садись, пожалуйста. Я еще в окно приметил: новый автомобиль. Собственный?

— Неделю назад купил.

Они подошли к окну.

— Превосходная машина.

— Люкс! — подтвердил Мурза. — Только на хорошем автомобиле можно догнать свое счастье… Ну, и тебе я тоже счастье привез. Помнишь, обещал? Вот и есть кое-что!

— Что именно?

Мурза дружески похлопал Домантаса по плечу:

— Тысячи! Тысячи ищут тебя!

— Тысячи сами в карман не полезут…

— Зачем сами! Им надо указать дорожку. Не хочешь ли ты взяться за одно доходное дельце?

В глазах Домантаса вспыхнул интерес.

— Объясни сначала, что за дельце.

— Говорю: доходное дело, не требующее никаких трудов.

— Не знаю я что-то таких дел, — без энтузиазма ответил Домантас. В предложении Мурзы ему почудилось нечто подозрительное.

— Сейчас я тебе все объясню.

Гость сел, закурил сигарету, несколько раз затянулся и таинственно начал:

— Возникла идея продать право на организацию одной благотворительной лотереи. Приобретает концессию группа богатых купцов. Но тут есть одна закавыка… Сам понимаешь, неудобно, и общественность разворчится, если во главе концессионеров будут стоять, так сказать, одни толстосумы. Вот тут-то и зарыта собака. Они сами предложили, чтобы возглавил их общество какой-нибудь известный, так сказать, достойный человек. Этим человеком будешь ты!

— Ну, для подобных дел я не подхожу. Совершенно в них не разбираюсь, — поспешил отказаться Домантас.

— Не бойся, милый мой, не бойся, — успокаивал Мурза, по его лицу было видно, что он раскрыл еще не все карты. — Не разбираешься и не разбирайся, черт с тобой, но для представительства ты прекрасно подходишь. Здесь главное — доброе имя. Делать ровным счетом ничего не придется. Даешь свое имя, официально встаешь во главе концессионеров, общественность будет считать тебя руководителем, а ты можешь преспокойненько спать и лапу посасывать.

— На это я не согласен.

— Так не даром ведь! — Мурза подвинулся к Домантасу и, понизив голос, подчеркивая каждое слово, выкинул главный козырь: — Получишь пять тысяч литов.

Сказал и отодвинулся, издали наблюдая, какое впечатление произвели на Виктораса его слова. Домантас ошарашенно молчал, ничего не понимая.

Гость стряхнул пепел с сигареты и уже другим, беззаботным голосом добавил:

— Пять тысяч, братец, на улице не валяются!

Домантас поднял глаза, внимательно посмотрел на него и, наконец сообразив, в чем дело, категорически отказался:

— Оставь меня в покое, ни на какие аферы я не пойду!

— Так я и знал! Ты же меня неверно понял, — посерьезнев, сердечно и доверительно заговорил Мурза. — Положа руку на сердце — подозреваешь, что здесь нечисто? Да? Заверяю тебя: все абсолютно честно. Никто не собирается заманивать тебя в ловушку. Ознакомься с концессионным договором, со всеми правилами лотереи; если возникнет желание, можешь и работу контролировать. Никто на тебя за это косо не посмотрит. Никакими бесчестными делами концессионеры заниматься не будут.

— Тогда зачем я им нужен? Пусть работают сами…

— Зачем нужен? Я же сказал — для представительства, для общественного мнения! Тебя волнует, зачем вообще отдают купцам эту лотерею? Тут тоже все просто и ясно — государство хочет сразу получить изрядную сумму, ни у кого денег нет, а у купцов есть…

— К чему все эти разговоры? За прекрасные глаза никто пять тысяч не даст. — Домантас был тверд как кремень.

— Подумаешь, пять тысяч! — рассердился Мурза. — Ясное дело, они свое возьмут. Но доходы эти абсолютно законные! Деньги же они платят за твое имя, за авторитет. Ведь авторитет — это тоже капитал, который должен давать доход. Сам ты, непосредственно, денег от них получать не будешь. Все пойдет через меня.

Домантас упрямо молчал. Мурза нервно раздавил в пепельнице окурок.

— Черт побери! В конце концов, я обещаю тебе выколотить из них десять тысяч! Что на это скажешь? — Выложив последний аргумент, Мурза встал и принялся расхаживать по кабинету.

У него не укладывалось в голове, как нормальный человек может отказаться от десяти тысяч литов. Неужели он плохо объяснил, не убедил? Если Домантас не берет такой суммы, значит, боится попасться? Других мотивов Мурза и предположить не мог, его мозги не были для этого приспособлены.

Викторас подошел к приятелю и положил ему руку на плечо:

— Пойми меня, Алексас, я не хочу подобных заработков.

— Но почему?

— Потому что это нечестные деньги…

У Мурзы сверкнули глаза.

— Брось ты свои наивные представления о порядочности. Нельзя предавать родину, но получить на законном основании десять тысяч и с пользой употребить их — долг каждого литовца.

— Долг каждого литовца поступать так, как того требуют честь и совесть.

— Мечтатель, романтик, наивный идеалист и еще не знаю кто! Знай, что всякий идеализм так же пагубен, как и страх. Это просто бегство от действительности, дезертирство с поля боя… Ты мыслишь какими-то абсолютными категориями. Прямо беда с тобой! Жизнь любит компромиссы. Ни на правде, ни на лжи далеко не уедешь. Дальше всего можно пойти с реальным взглядом на вещи, с умением применяться к обстоятельствам. Искусство жизни, умение жить — это все! А ты не понимаешь этого. Если закон тебе полезен, будь сторонником законности; если вреден, будь сторонником справедливости, и всегда тебе будет везти. Тогда не придется искать помощи у других, сам станешь кузнецом своего счастья! — с горячностью рассыпал Мурза пригоршни своих жизненных правил.

Домантас спокойно закурил и холодно возразил:

— Есть бессмыслицы, которые поначалу кажутся большой мудростью.

Окончательно потеряв надежду «просветить» своего протеже, Мурза пробормотал, опускаясь в кресло:

— Горбатого могила исправит.

Минуту оба молчали. Хотя Мурза и доверял Домантасу, но сейчас был озадачен тем, что без надобности открыл ему свои карты. Направляясь сюда, он не сомневался, что соблазнит Виктораса если не пятью, то десятью тысячами литов; конечно, он себя не забывал — за посредничество ему тоже перепадет приличная сумма, может быть в несколько раз большая, чем он посулил этому простаку. И вот его планы лопнули. Другого человека, который был бы так же популярен и одновременно предан и послушен ему, у Мурзы не было.

Конечно, он тут же решил лично встать во главе концессионеров, взять на себя официальную ответственность и получить весь гонорар. Однако теперь, когда Домантас знает, какими суммами оплачиваются такие «услуги», действовать было несколько неудобно. Хотя Мурза и не разделял убеждений, заставивших Домантаса отказаться от десяти тысяч, ему все-таки хотелось как-то оправдаться перед ним. А для этого следовало придать своему будущему поведению некий оттенок благородства, объяснить его патриотическими мотивами. Да и на самом деле Мурза не считал бесчестным подобный путь обогащения. А в данных условиях находил его даже вполне оправданным и целесообразным.

Поэтому он прервал затянувшееся молчание:

— Не понимаешь ты условий современной Литвы.

— Не понимаю? Всю жизнь прожил в Литве, родился в деревне, постоянно общаюсь с народом — и не понимаю Литвы? Вот те и раз!..

— Это ничего не значит. Я тоже родился в деревне, но мои взгляды, кажется, несколько шире мужицких.

— Никто и не считает идеалом взгляды простого мужика. Но понять деревню — это значит понять всю Литву. А ты еще до войны, когда служил где-то в России, успел отдалиться от родины.

— Осторожнее, мой милый, — обиделся Мурза. — Я не вижу необходимости хвастать своими заслугами… Но полагаю, что приношу родине больше пользы, чем ты, потому что знаю ее нужды.

— Литве нужны честные и справедливые деятели. Литве нужны личности. — Намек Домантаса был весьма прозрачен.

Мурза покраснел, но тут же овладел собой.

— Вижу, что сердиться на тебя бесполезно, ты рассуждаешь как ребенок. Совести, идеализма, добрых намерений у нас много, даже слишком много, — иронически улыбаясь, заговорил он, — но капитала нет и своих литовских капиталистов тоже. Вот чего у нас нет, вот что нам позарез нужно! У нас нет своих денежных воротил, своих промышленников, купцов, банкиров и других состоятельных бизнесменов, которые являются необходимым фундаментом благосостояния страны, ее культуры. Мы жалуемся, что наша печать, наше искусство влачат жалкое существование, нет средств на общественные и культурные нужды, за всякой мелочью обращаемся к помощи властей, а у государства на это денег нет. Мы же ничего серьезного не предпринимаем, чтобы улучшить положение. Напротив, лишь губим любую, сколько-нибудь смелую инициативу, всякий рациональный бизнес. Если кто-то из наших приобретет имение или построит дом, мы тут же чуть ли не врагом его объявляем. Надо кончать с этой наивной близорукостью. Радоваться бы, что вот и из литовцев кто-то прочно встал на ноги…

— Осуждаем за способ обогащения, а не за само богатство! Неужели ты считаешь, что цель оправдывает средства?

— Снова ты со своими абсолютными требованиями. Где ты видел человека, который бы сколотил капитал личным трудом? Если купец удваивает свои деньги, сидя в своем торговом заведении, значит, по-твоему, его совесть уже черна? Если рабочий создает товаров на десять литов в день, а фабрикант выплачивает ему только пять, то хозяина следует считать вором? Мол, украл у рабочего недоданные пять? Думать подобным образом — значит совершенно не понимать сущности развития промышленности. Ведь капитал работает гораздо интенсивнее, чем человек. Прибыль, прибыль и еще раз прибыль — вот основа его логики и морали. Капитал, мой милый, как вода — его не заставишь течь в гору, хотя бы на той горе ежедневно провозглашались божьи заповеди и проповедовалось евангелие. Главная наша ошибка в том, что мы сдерживаем рост капитала, предъявляя ему какие-то допотопные моральные требования. Так у нас никогда не будет своих капиталистов.

— Ну что ж, желаю успеха… И обещаю не завидовать, когда ты станешь самым богатым человеком Литвы, — иронически процедил Домантас.

Мурза с гневом посмотрел на него.

— У нас разные дороги, и они никогда не сольются, — добавил Викторас. — Думаю, что на их перекрестке нам двоим недолго придется топтаться. Тебе станет ясен мой путь, мне — твой. Будущее покажет, на каком можно принести отечеству больше пользы.

Алексас закусил губу от негодования. Он воспринимал сейчас Домантаса как величайшего врага, но идти на полный разрыв не хотел. Недаром был дипломатом, стремился всегда и со всеми сохранять хорошие отношения.

— Прежде чем ссориться, подумал бы о недавнем прошлом… Да, милый мой, дружба — великое дело. Если не говорить обо всем прочем, вспомнил бы хоть о том, сколько усилий приложил я, борясь за место для твоей Бутаутайте…

Он сказал это спокойно, с деланной мягкостью, однако теперь от него веяло холодом, как от ледяной горы.

— Я помню об этом, и помню с благодарностью. К сожалению, Бутаутайте твои хлопоты не помогли. Насколько мне известно, предложение ехать в глубокую провинцию и довольствоваться должностью регистратора ее только оскорбило. Она осталась без работы и может гордиться этим.

— Благородная поза! Тоже неплохо. Ну ладно. Будь здоров! Думаю, что наши дорожки еще пересекутся…

Мурза холодно поклонился Викторасу и гордо направился к своему шикарному автомобилю.

После отъезда гостя Домантас почувствовал большое удовлетворение. Хотя во время их разговора и шевельнулась в нем подленькая мыслишка: «А не получить ли без особых трудов десять тысяч?» — ему удалось заткнуть глотку внутреннему бесу-искусителю. И теперь испытывал чувство гордости.

Да, он одержал победу и над Мурзой, и, в конечном итоге, над самим собой.

Эта победа влила в него новые силы, она как бы компенсировала поражение, испытанное им в деле Юлии Бутаутайте, вернула веру в себя.

* * *

Жена возвратилась домой поздно, и Домантас поспешил сообщить ей о предложении Мурзы. Поначалу Зина обрадовалась. Однако, узнав, что муж отказался от десяти тысяч, она взвилась как ужаленная:

— Где твой разум?! Десять тысяч! И без всякого труда, без забот!

— Ну, не кричи так, — разнервничался Домантас. — Ведь мне бы пришлось прикрывать своим именем какие-то очень сомнительные махинации.

Жена немного успокоилась.

— Думаешь, мог бы погореть?

— Погореть, может, и не погорел бы, но суть не в этом…

Зина снова повысила голос:

— Так почему же отказался, если нет никакой опасности влипнуть? Любой на твоем месте взял бы эти деньги да еще спасибо сказал.

— Взять — дело нехитрое, это всякий дурак может, а вот не взять!.. Тут надо иметь за душой кое-что поважнее денег…

— Отказываюсь тебя понимать! — Домантене резко отвернулась и долго молчала: была очень недовольна мужем. — Ах!.. — вздохнула она наконец. — Какое прекрасное начало было бы для собственного дома! Все строят дома, одни мы несчастные…

— А чего нам недостает? Моего заработка вполне хватает на жизнь.

Она задумалась.

— Надеешься всегда столько зарабатывать? — Ее голос дрогнул, словно она предчувствовала, что впереди их ждут беды и несчастья.

— Надеюсь… Можешь мне поверить, честный труд на пользу родине лучше всего обеспечит наше будущее. Кто стремится поскорее набить себе карман, заработать нечестным путем, тот совершенно не верит в Литву, тот ее враг.

Теперь Домантене не удержалась от улыбки:

— Не мудрец ты, а жалкий слепец! Помнишь ли, кто дал тебе приличную службу? Знаешь ли, кто посадил тебя в директорское кресло? Думаешь — честность, трудолюбие, справедливость и прочие ангельские достоинства?

Домантас молчал.

— Кроме того, тебе лучше знать, — продолжала она, — как постоянна и надежна у нас служба: никто не уволит полезного работника… Достаточно сослаться на пример той же Бутаутайте… Очень убедительно!.. Как же, как же! Честному человеку всегда есть место. Будешь честным всегда — и никто у тебя службы не отнимет. Глупец! — И Домантене снова сердито отвернулась.

Домантас сжал зубы и застыл, боясь сорваться. Лишь холодными льдинками блестели на его бледном лице глаза.

X

Однажды июньским вечером Мурза и Домантене уехали на автомобиле за город. Хотя они теперь частенько носились по извилистым дорогам каунасских окрестностей, но обычно, насладившись скоростью, еще до захода солнца возвращались в город. Домантене не разрешала забираться куда-нибудь подальше, оставлять машину у обочины и любоваться лесными полянками и полевыми цветами.

День был душным и жарким. И те, кому удалось вырваться из города, не торопились покидать зелень полей, утопающие в тени долины, лесочки.

Миновав поросший ивами берег Немана, Мурза свернул в сторону Пажайслиса[9].

Вечерние дали светлы и прозрачны. Деревья и кустарники ярко освещены лучами заходящего солнца. По ним бежит длинная тень их автомобиля. Ветра нет, только от быстрой езды в открытой машине треплет волосы освежающая струя воздуха.

Домантене не вспоминала о доме. Забыла она и о том, что пора возвращаться.

Машина свернула в густой сосновый бор. В лицо пахнуло свежестью, лесной сумрак скрыл от глаз дали. Теперь они медленно катили по ровной безлюдной дороге. Вначале лучи солнца еще пробивались сквозь стволы. В глубине стало темнее, сосны стояли густо. Вот взгляд еще отыскивает маленькие прогалинки, но дальше сосны заслоняют друг друга, их кроны смыкаются, сливаются, и перед глазами только огромная темная стена. Тишину нарушает лишь глухое бормотание мотора. Каждое дерево, каждая иголочка, каждый листок застыли в вечернем покое.

Автомобиль круто свернул с торной дороги и покатился по мягкой, как ковер, зеленой просеке. Домантене не протестовала, только мечтательно протянула:

— Ах, какой здесь воздух! — И попыталась коснуться рукой нависавших над машиной сосновых ветвей.

Они миновали устланный мхом и иглами бор и очутились в молодом соснячке. Здесь Алексас остановил машину.

— Взгляните, сударыня, какая красота! Неужели мы не погуляем минутку? — спросил он патетически.

— Верхушки сосенок совсем синие! А я думала, что они зеленые, — щебетала Домантене с наивностью маленькой девочки.

Мурза подал ей руку, помогая выйти. И когда Зенона спускалась с подножки, вроде бы боясь, что она оступится, обнял за талию.

— Дайте мне, пожалуйста, пальто; сыровато.

Он хотел помочь ей надеть пальто.

— О нет, нет! Я только накину на плечи.

Набрасывая пальто, Алексас снова невзначай обнял ее. Домантене отступила и посмотрела на него потемневшими глазами.

Они прошли через полянку, миновали сосновую рощицу и вступили на узкую лесную тропинку. У Зеноны было отличное настроение, она охала и ахала, расспрашивала спутника обо всяких мелочах, о названиях трав, цветов. Мурза старательно отвечал, но голос у него был какой-то глуховатый. И вдруг он заговорил о другом:

— Вот мы и вдали от всех. Мы одни. Скажите, сударыня, разве не общее чувство увело нас от городской сумятицы?

— У нас действительно одинаковое чувство любви к природе, — ответила она кокетливо, словно не понимая намека. Ее лицо побледнело, глаза сузились и сверкнули. Она смотрела куда-то в сторону, не решаясь взглянуть на Мурзу.

— К природе? А не ощущаете ли вы другого, более глубокого и волнующего чувства?

Она всем телом подалась к нему.

— Дорогая Зенона, — хрипло выговорил он, — я люблю вас! — Взял ее руки и притянул к себе.

Она побледнела еще больше. Сквозь приоткрытые губы вырывалось горячее дыхание, а густые и черные ресницы совсем скрыли глаза.

Мурза долго целовал ее, а она вздрагивала, словно раненый зайчонок.

Потом ему захотелось взять ее на руки. Но она внезапно напряглась, выскользнула из его объятий и, залившись краской, приказала:

— Не смейте!

— Милая, что с вами? — ошарашенно спросил Мурза.

— Сейчас же домой!

Она подняла упавшее на землю пальто и бросилась к автомобилю.

— Сударыня, — нервно говорил он, торопясь следом, — пора всем неясностям положить конец. Я из-за вас голову теряю, а вы все играете. Знаете ли вы, что такое — заново пережить молодость сердца? Незрелый юноша может годами мечтать о любимой женщине, но я уже не столь молод…

— Господин Алексас, об одном прошу вас — не укоряйте меня сейчас! — обернувшись к нему, нежно, с затаенной любовью и мольбой попросила Зенона. Лицо ее отражало какую-то внутреннюю борьбу.

Мурза молча взял ее руку и, как бы извиняясь, прижал к губам.

Она открыла дверцу автомобиля.

— Прошу вас, поедем. — И вспорхнула на сиденье.

— О нет, теперь, когда садится солнце, в лесу красивее всего. — Он стоял рядом и вроде бы не собирался заводить машину.

С минуту они молчали.

— Где я могу увидеть вас завтра, сударыня?

— Мы больше никогда не должны встречаться! Никогда!

— Какой жестокий приговор! Все-таки я зайду к вам…

— Пожалуйста… Но мы останемся только добрыми знакомыми. А для сердечных дел вы подыщите себе самую красивую девушку Каунаса… Если не согласны, если думаете иначе, прошу вас не заходить.

Мурза сообразил, что пора сменить тактику. Он смирил себя и прибег к давно испытанному средству — хитрой и нежной лести.

— Дорогая моя, — торжественно начал он, — не говорите мне таких слов. Я уже не мальчик. Есть немало красавиц, но все они блекнут перед вами как тени. Я встречал много интересных женщин, но лишь вы одна сделали мою жизнь осмысленной. Увидев вас, я ощутил какую-то несказанную надежду, светлую радость, желание еще раз пережить молодость со всем ее неисчерпаемым океаном чувств. До сих пор я не знал, для чего существую, но теперь вы — цель моей жизни! Скажите слово, и я готов на все…

Это действовало безотказно. Он лишний раз убедился, что все женщины одинаковы.

— Мне очень жаль, — вздохнула она. — Но… но вы же знаете, что я замужем, связана семьей.

Мурза внутренне возликовал. Он почувствовал, что она готова сдаться. Еще одно усилие с его стороны — и Зенона изгонит из своей прелестной головки провинциальные понятия о верности. И впрямь, верность мужу давно уже была иллюзорной… Что ж, поддержим эту иллюзию! Начнем доказывать, что она все еще верна, все еще невинна… Надо неизменно уверять ее в этом, даже если она ежедневно будет переступать порог его квартиры.

— Милый Алексас, уже темнеет, прошу вас, поедем.

— Слушаюсь, сударыня. — Он завел машину и развернулся.

Пока они добирались до шоссе, Мурза молчал. В лесу уже совсем стемнело. Дорога, освещаемая фарами, вилась меж высоких сосен и чахлых березок. Разглядеть можно было только стволы ближних деревьев, за ними вставала темная чащоба, местами светлея или снова хмурясь, как таинственная водная глубь.

Когда машина повернула на шоссе, Мурза сказал:

— Я понимаю, вы придерживаетесь определенных жизненных правил.

Домантене задумалась.

— Может быть… — нерешительно протянула она.

— Интересно было бы узнать, каковы они.

— По правде сказать, я и сама не знаю.

— О нет, сударыня, вы знаете, вы чувствуете их! Обладая столь живым воображением, столь мечтательной натурой, вы, конечно, избрали самый высокий жизненный идеал.

— А каков он, по-вашему, этот высший жизненный идеал? — спросила Домантене наивно.

— Счастье! Одно только счастье превыше всего, — твердо и многозначительно, подчеркивая каждое слово, произнес Мурза.

— Да, с этим я согласна, — после долгого раздумья ответила она серьезно. — Но на пути к нему часто встают непреодолимые препятствия, обязанности, долг…

— Что может остановить человека на пути к счастью?

Она молчала.

— Семья?

— Предположим, что и семья, — несмело подтвердила она.

— Я считаю, сударыня, никто и ничто не смеет отнимать у человека право на счастье. Давно прошли те времена, когда люди были скованы разными запретами, заповедями и могли только мечтать о нем.

— Вы совершенно не понимаете положения женщины. Она всегда от кого-то зависит.

— Вы, сударыня, мыслите категориями прошлого века. А вам уже давно следовало бы решить для себя этот вопрос, выбрать одно из двух: или оковы женского рабства — кухню и колыбель, — или свободу, право самостоятельно добиваться счастья. Середины нет, и не обманывайте себя. Разве можете вы, такая прелестная, с таким живым воображением, светлым умом, замкнуться в семье, мечтать, грустить, увядать и наконец задохнуться? Нет, вы этого не сделаете, не захотите похоронить себя заживо!

Мурза был в восторге от собственного красноречия, хотя сам не верил тому, в чем пытался убедить собеседницу, а стремился лишь к достижению определенной цели…

Однако Зенону вовсе не тронули его страстные дифирамбы.

— Я ведь не сижу дома, — беззаботно перебила она его. — Заниматься в Женском клубе общественной работой мне куда интереснее, чем вести хозяйство.

Пусть светских успехов, счастья, интенсивной эмоциональной жизни Зенона Домантене и жаждала, может быть, куда больше многих других женщин, но никакой «философской базы» под эти желания она не подводила и не стремилась сразу удовлетворить их. Гораздо больше занимала ее область чувств. Впрочем, тут она обладала определенной гибкостью — умела владеть ими, управлять, мгновенно вспыхивала, но в последний момент брала себя в руки.

Мурза нажал на газ. Настроение у него испортилось. Конечно, женщина — такой противник, который обычно не отдает завоеванного, однако…

Доставив Домантене к дверям ее дома, он, не вылезая из машины, открыл дверцу.

— Прощайте!

— До свидания!

Она изящно помахала ему и послала воздушный поцелуй.

* * *

— Прокатилась немножко, — скрывая за нежной улыбкой свою провинность, ласковым голоском проворковала Зина.

— С Мурзой? — спросил Викторас, не глядя в ее сторону.

— Угу.

— Слишком часто стала ты с ним кататься.

— Но вечер такой восхитительный…

Он ничего не ответил.

— Альгирдукас спит?

— Спит.

Она прошла в детскую. Вернувшись, заговорила еще нежнее:

— Как красиво он спит! Я поцеловала его, но он не проснулся. Ты уже пил чай?

— Нет.

— Что с тобой, Викторас? Сердишься? — Она прижалась к нему. — Может быть, на то, что я слишком часто отсутствую? Хорошо, больше никуда не буду уходить, все время буду с вами. Я вас обоих очень, очень люблю…

Домантас сжал ее руку, улыбнулся:

— Почему не уходить? Гуляй, ради бога, но только вовремя возвращайся.

Она положила руки ему на плечи:

— Так ты больше на меня не сердишься? — Минуту Зина молча смотрела ему в глаза. — Люби меня, думай обо мне, будь со мной всегда!

Теперь в ее голосе зазвучала нежная печаль, а глаза опасливо разглядывали в темном углу что-то непонятное и страшное.

Домантас заволновался:

— Хорошо, Зинут, хорошо, я буду тебя любить, всегда буду с тобой… Скоро отпуск, отправимся в Палангу.

— В Палангу… — Она задумалась. — О да, я очень хочу в Палангу.

Накрывая на стол, уже успокоившись, она начала радостно строить отпускные планы. В Паланге они все время будут вместе, и Альгирдукаса возьмут с собой, на всякий случай пусть и няня поедет. И вообще она всем довольна, денег им хватает, только бы научиться понимать друг друга, вместе радоваться счастью, радоваться жизни… За ужином Зина несмело спросила:

— Как ты думаешь, Виктутис, а не стоит ли нам приобрести автомобиль? Ведь зарабатываешь ты неплохо, подкопили бы немного и…

— Нет, автомобиль нам не по карману!

— Можно ведь и в рассрочку.

— Послушай, зачем залезать в долги из-за машины? Если хорошо подумать, она совсем нам ни к чему! Нет, такую дорогую игрушку мы покупать не станем.

— Что ж… — погрустнела Зина и склонилась к своей тарелке.

XI

«Тогда за деньги не любили, тогда за песни не платили…»

Сам выдумав мелодию, Мурза мурлычет стихи Майрониса, расхаживая из угла в угол по своему кабинету. То он почти неслышно бормочет их, то поет чуть ли не во весь голос или, улыбнувшись чему-то, начинает насвистывать все тот же мотив.

Портреты двух пожилых крестьян, мужчины и женщины, глядят со стены и не могут понять, что так развеселило этого человека.

Наконец, перестав напевать, Алексас подошел к столу и закурил сигарету.

— Поэзия, душевные порывы… Все это очень благородно… — произнес он вслух. — А все-таки красивые женщины должны принадлежать тем, у кого много денег.

И правда, Домантене вчера сама звонила по телефону, приглашала в свой клуб на чашку чая и между прочим интересовалась, почему он не заходит. Вот теперь можно ее навестить. Недаром дожидался, пока она первая проявит инициативу. Теперь он убедился, что Зенона думает о нем, и, может быть, очень много думает. Даже намекнула: мол, с удовольствием вспоминает их загородные прогулки.

Хорошая автомашина потрясает воображение женщины, это ему точно известно. Но автомобиль — следствие. Главное — деньги. А денег ему теперь хватает. Вот и в последние дни был хороший улов…

Улыбаясь, Алексас открыл ящик письменного стола и вынул три банковских извещения.

— Хитры эти бельгийцы, но и мы не лыком шиты.

Повезло, право, повезло — удалось войти в комиссию, которую уполномочили подписать с бельгийцами договор о прокладке в Каунасе водопровода. Ну и торговались! Бельгийцы хотели драть с горожан за кубометр воды один лит тридцать пять центов. Но члены комиссии как подлинные защитники интересов своего народа заупрямились, и бельгийцы вынуждены были снизить цену до восьмидесяти двух центов!

Мурза с удовлетворением рассматривал банковские извещения и думал: три заседания — три извещения. Перед первым заседанием на его счет перевели только пять тысяч. Тогда комиссия соглашалась лишь на сорок центов за кубометр. Перед вторым — из банка пришло извещение на пятнадцать тысяч, и они предложили уже по шестьдесят центов. А перед третьим заседанием ему сообщили о поступлении кругленькой суммы в двадцать пять тысяч… Тогда они и договорились, чтобы у бельгийцев был «кое-какой» доход, но и население не грабили…

Прекрасно окупилась его работа в этой комиссии. Правда, случалось и бо́льшие куши срывать, но и сорок пять тысяч — деньги немалые. На некоторое время могут утолить жажду.

Мурзе казалось, что удовлетворение одной страсти способно усыпить другую, погасить ее. В действительности же так не получилось. Страсть, которую возбуждала в нем Зенона, как горячий песок сушила душу. Он может сравнить эту женщину с прекраснейшим цветком, но на самом деле она еще прекраснее. Он влюблен, несомненно влюблен. Согласись она оставить своего мужа, он обеспечил бы ей великолепную жизнь. Денег на это у него теперь предостаточно — настоящий богач.

Развалившись в кресле, Мурза обдумывал дальнейшие ходы своей игры.

— Нет! — бормотал он, покачивая головой. — Спешить не стоит. Прежде всего надо помириться с Домантасом. А там будет видно.

Как же это осуществить, чем угодить Домантасу? Можно было бы пристроить его в какую-нибудь комиссию. Но каши с ним не сваришь — ненадежный человек… Алексас прикидывал так и эдак, пока наконец в голову ему не пришла совсем простая мысль: в канун отпуска он устраивает вечеринку, будут люди из его группы. А что, если затащить Домантаса? Не первый год приглашает он в эту пору «активистов» на ужин, чтобы как следует покутить в холостяцкой компании. Это уже стало традицией. Ближайшая суббота — самое удачное время, и нечего откладывать!

Мурза взял телефонную трубку.

— Викторас? Как живешь, дорогой?.. Мы тогда расстались не совсем дружески, и мне крайне неприятно… Очень рад! Послушай, ты в эту субботу вечером свободен? Так приходи ко мне ужинать! На, так сказать, предотпускную традиционную встречу друзей… Ну что ты! Я могу подумать, что господин Домантас отказывается от моей дружбы… Очень приятно, к семи буду ждать, до свидания!

Он с удовлетворением опустил трубку и отправился давать указания служанке.

* * *

В субботний вечер к Мурзе начали съезжаться гости. Явился Крауялис, несколько других партийных функционеров, человек десять студентов-корпорантов, двое известных агитаторов, работавших в департаменте Домантаса.

Большинство уже собралось, когда пришел Домантас. Хозяин встретил его тепло и дружески, но гости несколько насторожились, увидев постороннего в своей привычной компании. Викторас тоже почувствовал себя неловко, очутившись среди тех, кто на памятном ему заседании решал судьбу «нелояльных» чиновников. Здоровались со строптивым директором департамента холодно, недоуменно переглядывались. Только Крауялис с неподдельным дружелюбием пожал ему руку.

— Клянусь, — громогласно заявил Крауялис, — не ожидал увидеть тебя здесь! Но это замечательно, Викторас, что ты пришел, черт меня побери, просто замечательно!

— Надеюсь, наша встреча окончательно разгонит тучки, которые стали было собираться кое над кем, — улыбался Мурза, переводя взгляд с Домантаса на своих хмурых приятелей.

Ледок начал таять.

— На нашем небе не должно быть никаких тучек, — отозвался референт.

— Само собой разумеется, — послышались голоса.

Домантас промолчал.

— В соседней комнате будет веселее! Прошу дорогих гостей, — пригласил хозяин в столовую.

Богато сервированный стол украшали два огромных графина водки, а между ними — несколько разнокалиберных бутылок с затейливыми заграничными этикетками.

— Наш Мурза — настоящий винный король, — облизнулся Юргис Крауялис, усаживаясь рядом с Домантасом. — У него можно вполне прилично напиться.

Пиршество началось. В дело пошли ножи и вилки, зазвенели бокалы. Слышались остроты, шутки. Лица присутствующих понемногу краснели, голоса становились громче, беседа живее. Каждый, как ртутный шарик, вливался в полное сердечности, энтузиазма, смеха и шума застолье. То один, то другой провозглашал здравицы в честь хлебосольного хозяина, но тот лишь приветливо улыбался и сам почти не пил, хотя радушно просил гостей осушить бокалы до дна. Домантас тоже не поддавался уговорам Крауялиса и пил очень умеренно. Пригубит бокал и опускает его на стол.

— Ясное дело, — обиженно бубнил, склоняясь к Викторасу, уже изрядно подвыпивший Крауялис, — хочешь отличаться от других людей… Впрочем, все это пустяки. И давай утопим всю эту бессмыслицу… Пьешь не пьешь — все равно помрешь, а дуракам разума не прибавишь. Тут и думать не о чем. Я человек простой, из низов. Твое здоровье!..

Кто-то застучал ножом по тарелке. Шум стих, все повернулись к хозяину. Мурза встал, осмотрел застолье, как опытный оратор огромную толпу, и заговорил звучным, приятным голосом:

— Мои дорогие друзья! Вы соль земли, ее молодая кровь. Я пригласил вас, чтобы вместе отметить конец рабочей страды и поздравить с началом веселых каникул. Какого же отдыха хочу я пожелать вам? Может быть, морских купаний? Чтобы вы, как немощные старцы, валялись на палангском песке? Нет! Молодая энергия требует другого отдыха. Вы — самые деятельные пчелы нашего улья, и вам предназначено лететь на цветущие поля Литвы. И как пчелы возвращаются в улей со взятком, так и вы вернетесь домой с прекрасными достижениями. Пчелы собирают мед, а вы будете собирать богатство, которое дороже меда: голоса наших сограждан.

Домантас опустил голову и нахмурился. Слащавое начало речи показалось ему банальным и несерьезным. Крауялис, снова склонившись к его уху, шепнул:

— Свинья в рутовом садочке… Но тссс!..

А голос Мурзы становился все тверже и строже:

— Будущей весной выборы в сейм. Поражение на выборах было бы для нашей партии большим ударом. Такой проигрыш болезненно отразился бы на каждом из нас, но особенно трудно пришлось бы вам, молодежи, тем, карьера которых впереди, которым необходимы благоприятные условия для выдвижения… Большинство из вас студенты, но, друзья мои, сегодня каждый должен помнить, что теперь не время наслаждаться чистой наукой! Государство, отечество зовет вас отдать силы важнейшему общественному делу. Учеба, экзамены, дипломы? Все это второстепенно. Лучший диплом выдает жизнь. И будущее свое обеспечат лишь те, кто трудом, самоотверженной работой во имя отечества сумеет сделать карьеру. Скоро дипломированные господа отправятся дробить камни. Страной будут управлять те, кто сумеет сесть в кресло власти. Если все свои силы вы отдадите партии, она вас не забудет и вознаградит. Наступит время, и его недолго ждать, когда ваши коллеги будут молить о местечке регистратора или канцеляриста, но никто не станет обращать внимания на их дипломы, и им негде будет взять десяток литов, чтобы сходить к врачу, проверить свои истерзанные чахоткой легкие. А вы к этому времени займете уже посты директоров или министров. Так что работайте во славу партии, пожертвуйте ей свой молодой энтузиазм — это принесет пользу стране и вам самим! Вот каких каникул я вам желаю. — Он поднял бокал и провозгласил: — За светлое будущее, за наши успехи, за верную нам Литву!

Присутствующие бурно зааплодировали, послышались восклицания:

— Да здравствует наш лидер!

— Да здравствует светлое будущее! Ура!

— Ура, ура, ура!

Крауялис, продолжая хлопать, снова нагнулся к Домантасу и прошептал:

— Забыл, наверно, купить вату наш лидер…

— Какую вату?

— Он ведь обычно все в вату заворачивает, а сегодня… Вмажь-ка ему!

— А ты разве не выступишь?

— Выступлю… Только ничего не скажу… Мне иначе нельзя. А тебе… Я ведь знаю, как ты к нему относишься.

— Я никогда не припутываю к политике личные отношения.

Соседи обратили внимание на их перешептывание. И Юргис громко, во всеуслышание заявил:

— Господин директор убеждает меня ответить на столь замечательные пожелания. — Он встал. — Друзья! Фанфарами прогремел голос нашего вождя, зовущий нас на борьбу. И я от имени всех присутствующих хочу ответить ему: мы услышали тебя, Алексас! Дорогие братья, единомышленники! Кто мы? Смелые воины или напудренные дамы? Да, мы бойцы! И мы признаем лишь два слова: победа или смерть! Неистощимы наши силы, наши мечи не притуплены, и мы готовы заверить вождя: клянемся, что победим! Но чтобы победить, чтобы навеки закрепить нашу победу, мы должны разгромить всех своих врагов. Довольно обниматься с ними! Хватит миндальничать!! Их надо уничтожить до десятого колена! Но и в нашей собственной среде есть враги. Да, да! Все эти слабаки, ротозеи, все, кто оправдывает свою вялость, неспособность к борьбе умеренностью. Они считаются нашими людьми, но мы знаем: плохой друг опаснее настоящего врага. Потому, готовясь бою, мы требуем очистить нашу партию от тех, кто мешает работать. Пока в их тени укрываются настоящие враги, наши успехи будут лишь мыльными пузырями. Будем же суровы, как настоящие бойцы, будем храбры, как настоящие мужчины, — и наши успехи обретут прочность стали!

Крауялис кончил. Он еще минуту оставался стоять, обводя дико горящими глазами шумно аплодирующих товарищей. И внезапно сел, закрыв лицо руками. Нечесаные волосы упали на лоб, прикрыли глаза, щеки… Во всей его сгорбленной фигуре чувствовались сосредоточенность, боль, а может быть, и разочарование.

Во время его речи Домантас ловил на себе неприязненные взгляды. Все посматривали на него. Он снова почувствовал неловкость и пожалел, что пришел сюда.

Сидевший во главе стола Мурза понял это и, подняв бокал, громко сказал:

— Выпьем за господина директора, за нашего Домантаса!

Гости довольно неохотно приняли тост и молча выпили.

Викторас покраснел.

Постепенно снова поднялся веселый шум и галдеж. Крауялис теперь пил еще больше, но с Домантасом старался не встречаться глазами, разговаривал с соседом, сидевшим по другую руку. Однако, как ни горько было на душе у Домантаса из-за речи Юргиса, он вовсе не сердился на него. Ему даже казалось, что Юргис достоин сочувствия, жалости. Он и сам не знал, почему вызывает у него Крауялис эту жалость, странным образом переплетающуюся с чувством горечи и возмущения.

Положив руку на плечо Юргиса, Викторас тихонько сказал:

— Не думал, что ты способен на такие пламенные речи.

— Разве это трудно — лаять? — горько и виновато ответил тот.

— Послушай, а зачем тебе все это?

У Крауялиса заблестели глаза, движением плеча он освободился от руки Домантаса и высокомерно заявил:

— Объясняться я не намерен.

В его голосе проскользнули нотки заносчивости и даже ненависти.

— Что с тобой? Разве мы не друзья? — укорил его Викторас.

— А разве для тебя это важно? Разве нужны друзья тому, у кого есть собственная вера?

И, отвернувшись от Домантаса, он громко объявил:

— Господин директор хочет произнести речь о любви к отечеству.

Все замолчали.

— Провокация, — пробормотал Домантас.

— Какая ж тут провокация? — вмешался хозяин. — Кто лучше тебя может сказать о патриотизме?

— Все мы умеем зарабатывать на патриотических акциях неплохие дивиденды, — глядя на Мурзу, язвительно процедил Домантас.

— Видишь, остроумия хватает, мог бы продемонстрировать его нам, — миролюбиво ответил Алексас.

Но Домантас ничего больше не сказал. Он ждал лишь, когда можно будет распрощаться.

Наконец ужин кончился. Хозяин предложил гостям перейти в гостиную. Домантас поблагодарил его и протянул руку Крауялису. Юргис долго сжимал его ладонь и растроганно смотрел в глаза.

— Викторас… — только и мог вымолвить он, но отпуская руки приятеля.

— Будь здоров… Произнеси еще одну пламенную речь. — И Домантас направился в прихожую.

Тут озабоченный Мурза, вышедший проводить гостя, спросил:

— Уж не обиделся ли ты?

— Нет-нет. Все хорошо.

— Мне очень неудобно… Не обращай внимания на болтовню Крауялиса. В политике ничего не следует принимать за чистую монету.

— Всего доброго.

— Ты куда едешь отдыхать? В Палангу?

— Да. Мы уже договорились с женой.

— Я тоже еду туда. Встретимся.

XII

Вечером второго июля семья Домантаса с огромными чемоданами отбыла в отпуск. В Палангу приехали утром. Комнаты были заказаны заранее, и их такси без остановок мчалось по пыльным улицам городка к новой, спрятавшейся в сосновом бору вилле. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь ветви деревьев, проснувшиеся курортники распахивали окна, чувствовался запах смолы, доносился несмолкающий шум прибоя, с моря веяло живительной свежестью.

Зина была в восторге и от виллы, где они заняли две прекрасные комнаты, и от царящей вокруг свободы. Приведя в порядок вещи и переодевшись, она поспешила к морю.

Узкими дорожками, проложенными по дюнам, группки отдыхающих тянулись к пляжам. Многие были в длинных халатах. У моря некоторые закапывались в горячий песок, а другие подставляли свое тело солнечным лучам.

Домантане очутилась на общем пляже, обошла его вдоль и поперек, встретила немало знакомых, но ни к кому не присоединилась. Множество молодых и далеко уже немолодых мужчин приветствовало ее, заговаривали с госпожой директоршей и знакомые дамы, но она все не решалась примкнуть к какой-нибудь группе. Ей хотелось сразу увидеть как можно больше нового, ощутить безграничную свободу пляжа, сообщить всем вокруг, что наконец-то и она прибыла.

Среди толпы мужчин ее глаза пытались отыскать лишь одного, стройная фигура и отуманенные страстью зеленые глаза которого вставали перед ней и тогда, когда думала она о своих обязанностях жены и матери. Но напрасно блуждал ее взгляд — Алексаса нигде не было.

Наконец встретив двух дам из Женского клуба, Зина вместе с ними пошла к воде. Отдых начался. Домантас тоже поддался настроению безделья и лености. Он загорал на мужском пляже, выслушивал старые скабрезные анекдоты и время от времени, ради разнообразия, шел с товарищами на общий пляж.

Вечерами Викторас и Зина выходили гулять, встречались с каунасскими знакомыми и всей гурьбой сворачивали на взморье. Однако Домантене почему-то оставалась задумчивой, угрюмой, рассеянной. Как-то раз она предложила мужу пойти в кургауз, где должны были состояться выборы «королевы красоты». Домантас отказался. Зина отправилась туда с приятельницами.

Утром на пляже Викторасу сообщили, что его жена получила наибольшее число голосов. Теперь она «королева» — самая красивая женщина Паланги. Однако успех жены его вовсе не обрадовал. Встретившись с ней дома во время обеда, он спросил:

— Что это за выборы были у вас вчера?

Она весело пошутила:

— Выбирали депутатов сейма, но избрали королеву, которая не имеет ни малейшего представления о политике.

— И кого же короновали?

— Одну очень интересную даму.

— Уж не моей ли жене выпала такая честь?

— Может, тебе понравились бы другие, но подавляющее большинство отдало свои голоса именно твоей несчастной женушке. Доволен?

— Пустяками вы занимаетесь, — отмахнулся Викторас.

— На то и Паланга, чтобы дурачиться и заниматься пустяками. А иначе зачем сюда ехать?

Домантас нахмурился.

— Тебе следовало бы серьезнее вести себя… не выставляться на всеобщее обозрение.

— Королева шлет тебе поцелуй, — прекратила этот разговор жена, коснувшись накрашенными губами своих пальчиков.

Она вышла в другую комнату, постояла у окна. Возвратилась, мелкими нервными шагами подошла к Викторасу. Теперь ее губы слегка дрожали.

— Не будь путами, не будь ледяной стеной! Вот что я тебе скажу! И больше ни слова. — Она резко отвернулась и, сердито хлопнув дверью, оставила мужа одного в комнате.

* * *

Теперь Домантене стала центром внимания. Мужчины стремились познакомиться с ней, а познакомившись, сыпали комплименты. Дамы косились. Даже самые близкие ее подруги сделались холоднее, высокомернее. Но зато число поклонников росло как снежный ком. Известные и богатые бездельники пытались завязать близкое знакомство, приглашали на танцы, оказывали рыцарские услуги. Как настоящая королева шествовала она по пляжу в окружении многочисленной свиты.

Сначала успех радовал ее. Но через несколько дней все эти ухаживания наскучили. Она стала избегать «пляжных рыцарей», однако отделаться от назойливых поклонников было не так легко. Могла бы Зина удрать на женский пляж, куда ее свита не имела доступа, но она боялась покинуть общий пляж, ибо со дня на день надеялась встретить здесь Мурзу. И чем дольше ждала встречи, тем задумчивее и печальнее становилась. Даже верные ее пажи начали поговаривать: мол, зазналась их королева, такой гордой и нелюдимой стала.

Домантасу все это было чрезвычайно неприятно. Он был озадачен. Впервые так ясно ощутил, что жена отдаляется от него, делается какой-то чужой. Случалось и прежде — набегало темное облачко, срывались у нее с губ резкие слова, но после вновь показывалось солнце, вновь звучал смех. Теперь же, когда он как-то вечером обнял жену, она была холодна и безразлична, не отвечала на поцелуи. И вообще стала молчалива, задумчива. Она не перечила мужу, но избегала его, не улыбалась, не заговаривала с ним первая. Эта «королева красоты» выглядела теперь несчастной, рассеянной, тоскующей, озабоченной. Вечерами она отправлялась с подругами на танцы, но поразительно рано возвращалась.

Домантас удивлялся, но никак не мог понять, что же так изменило его жену. Какая причина? В одиночестве бродил он вечерами по пустынным улицам Паланги, их безлюдье тяготило его, и уже не раз подумывал он о возвращении в Каунас.

* * *

Однажды во время вечерней прогулки Домантас заглянул в ресторан «Юрате».

В зале танцевали фокстрот, у стен за маленькими столиками сидели строгие пожилые дамы, художники и седые мужчины; в углу, сдвинув несколько столиков, громко шумели студенты.

Домантас обошел ресторан в поисках местечка. Но свободных не было.

— Эй! Собрат по идее, оглянись!

За пальмой, словно прячась там, сидел Крауялис. Перед ним стояли закуски и графин водки. Домантас подошел. Крауялис протянул ему навстречу руки:

— Какое счастье встретить тебя здесь! Садись, Викторас, друг мой, и извини эту лающую собакой кукушку. Я тогда у Мурзы обидел тебя, но ты меня простишь… Клянусь, я не хотел обижать тебя! Нет, хотел, хотел обидеть, потому что… потому что причинять боль ближнему — необходимость, я бы сказал — насущная необходимость для меня. Причинить боль можно лишь тому, кого больше всего уважаешь, а не тому, кого ненавидишь…

— Ну что за ерунду ты мелешь? Видать, давно уже посасываешь из этого графинчика, если такие мысли приходят в голову, — рассмеялся Домантас, усаживаясь на свободный стул.

— Это само собой… прихлебываю, конечно, и думаю об общении святых душ. Теперь будем пить вдвоем.

— Рюмку можно… Давно ты в Паланге?

— Вчера, только вчера прибыли вместе со многоуважаемым нашим другом и вождем Мурзой… Эй, мэтр, еще одну рюмку и все прочее!

— Так, значит, с Мурзой… — задумался Домантас.

— Слушай, как тебе пришла в голову столь светлая мысль — зайти в ресторан?

— А что делать? Жена отправилась танцевать в кургауз.

— Да, черт возьми, для женщин здесь сущий рай: танцуй, люби, выслушивай комплименты и полощись в море, словно богиня Юрате. Мое сердце в первый же день забилось чаще. Ну, за любовь!

— Может, за что-нибудь другое?

— Неужели ты против любви?

— Против развязного флирта.

— Ясно. Ты же по профессии идеалист и романтик. Тебе серьезные страсти подавай… Прошу!

Выпили. Крауялис тут же снова наполнил рюмки.

— Курорты, друг мой, всегда остаются курортами, — подвыпивший инструктор стал необычайно разговорчивым. — Человек здесь абсолютно ничего не делает, только валяется да жарит на солнце грешное тело. День лежит, другой, неделю — и больше ничем не занимается. А солнечные лучи жгут шкуру и мутят кровь. Знаешь ведь, что происходит, если не давать уму серьезной работы и одновременно не сдерживать фантазии. Разум, как кусок свинца, подвешенный на веревочке, будет лишь крутиться вокруг пылающего костра чувственности, а воображение нарисует целый ад удовольствий. Прошу, еще по рюмочке… Страшная вещь — воображение. Особенно опасно оно для лентяев, — продолжал Крауялис, выпив свою рюмку. — Ведь у бездельников самое живое воображение, и посему такие люди, как, например, я, не смеют мечтать. Мечтатели не годятся для серьезного дела. Воображение — судьба человека. Чего оно только не творит с ним! Боже ты мой! Какие перлы, созданные воображением, довелось мне повидать, ой-ой-ой!.. Человек, братец ты мой, очень несуразная машина, завертятся вдруг ее колеса, да так странно завертятся, что никакому машинисту не остановить. Так и крутятся, пока не развалятся.

— Расфилософствовался ты нынче…

— Я сам целая философия. Вот перед твоим приходом сидел один и думал, думал… Мир полон чертей, бесов, дьяволов. Иметь бы такую кнопку: нажмешь, и все это в тартарары — и земля, и небо… Я бы минуты не задумался — нажал, клянусь, нажал бы! Будь здоров!

— Откуда такая ненависть?

— Месть и ненависть! — вскочил Крауялис. — Месть и ненависть — в этом единственное успокоение!.. Ох, что-то слишком я разболтался…

— Откуда у тебя такая жажда мести? — не отставал Домантас.

— Хочешь знать? Хочешь, да? Сейчас скажу… впрочем, я и сам не знаю.

— Вот тебе и раз!

— Нет, Викторас, прекрасно знаю, но… коротко об этом не скажешь. А в конце концов, не стоит и говорить. Но я тебе доверяю, братец, одному только тебе во всем мире верю.

— Это для меня слишком лестно.

— Ты мой идеал, я правду говорю. Ты директор департамента, получаешь неплохой оклад… и все-таки пускаешь себе в глаза розовый дымок. Пусть он не очень густой, но все-таки… И значит — все в порядке. Я знаю одно: ты никогда никому ничего плохого не сделаешь. И нищему, и министру лишь добра пожелаешь. Однако не слишком задавайся, добра ты много не сотворишь, не хватит у тебя пороху! Не сердись, не обращай внимания на мое тявканье. Мне кажется, у тебя сильное стремление к правде, ты хочешь бороться за лучшую жизнь для всех…

— Но ты так и не сказал, откуда у тебя эта жажда мести… — Домантас попытался отвести разговор от своей особы.

— Черт! Я и забыл об этом. Как бы тебе сказать?.. Видишь ли… Какая она, моя жизнь? Нищим родился, нищим рос, но и эту мою нищенскую долю всегда у меня пытались отнять. Мололи меня, дробили тяжкими жерновами, и чувствую я себя теперь разломанным, разбитым на множество осколков. Когда-то была у меня вера, идеалы, но продал я их за кусок хлеба. Однако знай, Викторас: мять и заново лепить можно только необожженную глину, а обожженный горшок можно лишь разбить. Разобьешь, раздробишь, но все равно останутся осколки — острые, колючие, режущие… Ну что я могу тебе сказать?.. Да, я ненавижу и те крохи совести, которые остались во мне, и те жернова, которые меня перемололи. Понятно? Надо бы все это яснее высказать, но пока не могу. Не могу! Что будет потом — не знаю. Выпьем! Я почему разболтался? Потому что знаю: ничего плохого ты мне не сделаешь. А так надо бывает с кем-нибудь поделиться, пожаловаться, выложить все, что на душе накипело… Иногда хочется поговорить о какой-то большой правде… Черт ее знает! Бессмыслица! Наплевать!

Домантас удивленно внимал бессвязному монологу Крауялиса. Чувствовал, что перед ним искалеченный, раненый, сломанный жизнью человек. Только сейчас понял Викторас, что Юргис и голосом, и выражением лица, и жестами отличается от других знакомых ему людей. Голос низкий, глухой, дрожащий, кулаки все время сжаты. На нервно подвижном некрасивом лице блуждают глаза: Крауялис не может долго сосредоточить взгляд на каком-нибудь предмете.

Когда Юргис наконец умолк, выпил залпом рюмку водки и, закурив, жадно стал затягиваться табачным дымом, Домантас коснулся его руки:

— У тебя какая-то драма, Юргис. Тебе бы отдохнуть, успокоиться.

Крауялис расхохотался, словно раскашлялся — сухо, лающе.

— Отдых, спокойствие! Клянусь честью, такие вещи сразу же превратят меня в труп! Или пущусь от безделья во все тяжкие — так в грязи вываляюсь, что и сам себя не узнаю. Мне надо действовать и действовать. Я уже говорил, куда может увести воображение, когда слоняешься без работы.

— Тогда тебе надо жениться на хорошей, любящей женщине. Но и на любовь ты должен смотреть по-другому…

— Братец ты мой праведный! И ты думаешь, что я не понимаю любви? Да настоящую любовь только такие, как я, и понимают, такие, которым люди вместо роз скорпионов подают. Для счастливчиков любовь нечто вроде шелковой рубашки, этакое нежное и греющее… А для меня… Клянусь, ничего подлинного о любви и о женщине не знаю. Я такой шелудивый пес, что те, кого я любил, и глядеть в мою сторону не желали. Но тоска по женщине всегда живет во мне, она как ветер с моря. Я прекрасно знаю: единственная, непреходящая ценность, которую я еще могу встретить на своем жизненном пути, — это женщина. — Выражение лица Крауялиса стало скорбным. Он долго молча смотрел сквозь ветки пальмы на танцующие пары. — Знаешь, порой я завидую всем этим скудоумным франтам, — горько сказал он. — Женщины к ним так и липнут. И каждый может выбрать себе самую красивую. Вот, к примеру, Мурза — из-за него даже замужние соперничают. — Крауялис незаметно покосился на Домантаса. Но Викторас лишь удобнее уселся на стуле и закурил сигарету. — Дьявольски иногда хочется пошуметь, погулять с какими-нибудь дамочками, — продолжал Крауялис, — но я тут же начинаю издеваться над этими глупыми мечтаниями, начинаю ненавидеть всех, кто веселится. Клянусь честью, только так я оберегаю себя. Все ерунда, но есть одно местечко, одна крохотная точка в необъятных просторах мирового безумия, на которую нельзя плевать… Это мистерия любви… Такие дела, Викторас, милый друг мой… Может, выругаться покрепче? Тем более что уже пьян… Пьян — не знаю от чего…

— Ты влюблен… Женись на той, которую любишь.

Крауялис безумными глазами уставился на Домантаса.

— Да, влюблен, — признался он глухо, — влюблен больше, чем может влюбиться тысяча поэтов. Она красивее всех женщин, живших на свете со времен Евы. Но не я один влюблен в нее. Ходит за ней один тип, куда мне до него! Он, понимаешь, во сто раз шикарнее меня. С ним она шутит, смеется, любезничает. Только он… он, если хочешь знать, стремится лишь задурить ей голову, приятно время провести, как с сотнями других проводил. «Люблю!» — небось шепчет, а поужинает плотненько, вернется домой и видит во сне скачки. Есть у нее и другой, который по обязанности ее любит. Муж… Так что видишь, как чертовски нехорошо все получается, братец ты мой счастливый… Эй, мэтр, еще графин! Тут не трезвенники сидят!..

— Послушай, может, хватит? Ты же здорово выпил… Да и я, пожалуй, пойду, — попытался урезонить приятеля Домантас.

— Ишь что выдумал, черт тебя побери!.. Нет, посидим еще. Не обращай внимания на мою болтовню. Больше я о себе ни гугу. Понимаю, ты не думай, знаю, как мерзко это выглядит, когда кто-нибудь раздевается у тебя на глазах. Прости! Только выпивши и лишь перед тобой позволил я себе так поступить. Я не женщина, чтобы любоваться собственной наготой. Паяц я, понимаешь, закутанный в шутовской балахон паяц. Лучше я расскажу что-нибудь повеселее.

Подошел кельнер.

— Сколько с нас? — спросил Домантас, доставая бумажник.

— Ты что делаешь? — вскочил Крауялис. — Я заказывал — я и плачу! Думаешь, у меня за душой ни цента? Э! Недаром же у меня слава способного агитатора. — И он выложил деньги.

— Наверно, неплохо зарабатываешь? Это хорошее лекарство от тоски! — без всякой задней мысли заметил Домантас.

— Зарабатываю и все на ветер пускаю. Фьють-фьють — и нету! Клянусь честью, мне хотелось бы иметь много денег, получить какое-нибудь богатое наследство. Ох, как хотелось бы!.. — снова начал Крауялис. — Я бы тогда на всех плевал, всех бы послал к черту, всем бы отомстил, понимаешь?! Деньги в этом мире, в этом царстве сатаны — дьявольская сила… Уже пошел?

— Время.

— Я провожу. Что мне здесь одному делать? Пошли!

Ночь была спокойная, звездная. С моря дул мягкий, едва ощутимый ветерок и доносил сюда его монотонный гул. Они шагали по дорожке, мимо редких сосен, мимо вилл, мимо теннисных кортов. Прищуренными, одуревшими глазами Крауялис поглядывал на освещенные лунным светом верхушки сосен и тихо, ни к кому не обращаясь, пьяно жестикулируя, бормотал:

— Поэтами воспетая, поэтами распятая любовь… Ничего нет… ничего…

— Послушай, Юргис, — перебил его Домантас, — вот тебе мой совет: найди девушку, которая тебя полюбит, и женись. Забудешь все неудачи, успокоишься, узнаешь счастье, все черные мысли тебя покинут.

— А думаешь, не женюсь? Понимаешь, нужна мне какая-то сила, которая пришла бы со стороны, укрепила бы мою веру в жизнь, возродила бы уверенность в себе самом. Иначе мне может не хватить… не знаю чего… жизненной силы, если хочешь! Я тебе так скажу, братец, в каждом человеке должна быть какая-то пружина, но заводит ее не сам человек, а кто-то другой, совсем другой. И тогда… тогда человеку хочется жить, бороться, тогда он к чему-то стремится. А если он одинок, то превращается в дерево, в ящик, черт знает во что. Такому, клянусь, лучше и не жить вовсе… Человек, братец мой, — это весы, человек — это высшая политика.

Они подошли к вилле, где жили Домантасы.

— Ну, сладких тебе снов, сладчайших, — сказал Крауялис, протягивая руку, — однако с головой укрываться не советую… Курорт, море, слишком здоровый воздух! Ясно?! Безумно много наболтал я за сегодняшний вечер всяких глупостей. Пьян, понимаешь, совсем пьян! Прощай!

Непонятно чем обеспокоенный и озабоченный, Домантас поднялся по лестнице в свои апартаменты. Зины еще не было. Он долго ходил по комнате и не мог разобраться в охвативших его чувствах. Вроде бы, разговаривая с Крауялисом, он оставался холодным, сдержанным, не принимал близко к сердцу его бреда. Однако теперь, вспоминая каждое сказанное Юргисом слово, пусть преувеличенное или неясное, Викторас испытывал волнение. Туман, висевший у него перед глазами, постепенно рассеивался, редел, и он вдруг явственно увидел пропасть, к которой катилась его жена, а может быть, и он сам.

Да, им необходимо как можно скорее уехать из Паланги. Он должен найти в себе нежность, силу, активную волю… Пока еще не поздно.

* * *

А в кургаузе в тот вечер было весело. Непрерывно гремели вальсы и фокстроты. Танцующие, тесно прижавшись друг к другу, топтались парами в полутемном зале. Слышался смех, завязывались знакомства, вспыхивали симпатии.

Домантене танцевала только с Мурзой. В перерывах они пили шампанское. Ей было радостно, счастьем светилось лицо. Уверенно чувствуя себя в крепких объятиях Мурзы, улыбаясь, вальсировала она, слушала его комплименты, розовела как утренняя заря от пожатия его руки.

— Королева моя, — шептал Мурза, — за этот вечер я отдал бы всю жизнь.

— А я взяла бы ее.

И они снова поддавались пьянящей музыке джаза, веселому ритму фокстрота.

— Пью за вашу красоту! — восклицал Алексас, наполняя бокалы. — Ну хоть пригубите!

— Вино кружит мне голову. — Она не могла оторвать глаз от его лица. Снова воющая и лязгающая музыка, снова пьянящий ритм фокстрота.

Когда они покинули танцевальный зал, над высокой башней костела занималась заря.

— Удивительное утро! Может быть, погуляем немножко? Посмотрите, как красив утром сосновый бор, — говорил Мурза, ведя ее под руку.

— Там роса…

— Тогда пойдем на взморье, на песке росы нет.

И они зашагали по новой, застроенной редкими виллами улице. Кругом ни души, ни одного живого существа, покой, тишина. Лишь изредка где-то вдалеке закричит петух да с моря доносится однообразный привычный гул.

Дорожка между дюнами вывела их на поющий под ногами песок. Шли они не спеша, иногда останавливались, обменивались короткими, на первый взгляд ничего не значащими фразами, полными для них глубокого смысла.

Наконец перед ними открылось синеющее и сверкающее море. Лучи восхода простирались по необъятному морскому зеркалу, розовые, желтые и фиолетовые цвета играли на поверхности воды. А дальше море сереет, голубеет и на горизонте темной тенью сливается с белесым небом.

На берегу виднеются лодки, но, насколько хватает глаз, ни души. Они идут молча так близко друг к другу, что ее волосы касаются его щеки. Он чувствует ее дыхание, видит длинные темные ресницы… С моря потянуло легким ветром. Алексас обнял Зенону, и она ответила на его поцелуй.

Из-за верхушек далекого леса выплыло багровое солнце.

* * *

Домантене бесшумно проскользнула в комнату, глянула на спящего мужа и, задумавшись о чем-то, остановилась у своей кровати. Викторас поднял голову:

— Вернулась?

— Вернулась, — ответила она едва слышно.

Он приподнялся, взял ее за руку и ласково попросил:

— Присядь, Зинут.

Зина послушно опустилась на краешек его кровати и вопросительно посмотрела на мужа. Он притянул ее к себе и поцеловал. Губы жены пахли вином и табачным дымом.

— Нынче вечером мы уезжаем домой, — произнес он спокойно, но строго.

Она вздрогнула:

— Почему так внезапно?

— Я думаю, ты уже отдохнула?

Он смотрел на нее и ждал ответа. Она молчала, огорченная, сосредоточенная, боясь проронить неосторожное слово. Зина догадывалась, что муж подозревает ее, но его неожиданная нежность совершенно сбила ее с толку.

Домантас встал, подошел к окну, раздвинул шторы — утренний свет залил комнату. Теперь он ясно видел ее побледневшее, поблекшее лицо. Она устало сидела на краю кровати, с поникшей головой, несмелая, какая-то помятая.

— Так как же, Зинут?

— Что случилось, Викторас? — Зина коротко глянула на него. — Может, что-то произошло в Каунасе? В чем дело?

Он постоял у окна, потом подошел, обнял ее прикрытые мехом плечи и сказал тихим, чуть дрожащим голосом:

— Этой ночью я не сомкнул глаз. Думал о том, что наша жизнь словно под откос катится. Едем домой… Разве ты не чувствуешь, что между мной и тобой, между тобой и Альгирдукасом появилась какая-то трещина? Она все растет, ширится и может превратиться в бездонную пропасть. Если и дальше так будет продолжаться, мы уже не сможем дотянуться друг до друга. Дай мне свою милую, нежную руку и вернись, вернись к нам, пока еще не поздно.

Его голос стал глухим и оборвался.

Минуту длилось тяжелое молчание. Зина мучилась, не в силах на что-то решиться, не зная, какой избрать путь. Наконец она промолвила:

— Мне тебя очень жалко, Викторас. Но… скажи, что же я должна для вас сделать?

— Откажись, ради бога, от своей бессмысленной жизни, от всех этих балов, кафе, клубов. Раз и навсегда!

Теперь она уже смело взглянула мужу в глаза:

— Ты хочешь изменить мою жизнь? Однако иначе жить я уже не могу. Очень обидно, но ты никогда не понимал меня. Дома ты создал такие условия, что я просто задыхалась. Не знаю, может быть, я вообще не гожусь для спокойной семейной жизни: слишком стремлюсь к счастью или характер у меня слишком беспокойный… Не знаю… Но я хотела, поверь мне, Викторас, хотела вместе с тобой радоваться жизни. Хотела делить с тобою успехи и почет. А ты вечно занят, замкнут, неразговорчив. Если ты и говорил со мной, то лишь о своих идеях, которые мне абсолютно непонятны, чужды. Я всегда стремилась помочь тебе и помогала, но ты этого никогда не ценил, не понимал и теперь не понимаешь. Мы очень разные люди. Я тебя люблю, ты не беспокойся, но мне трудно будет отказаться от той жизни, того счастья и тех успехов, которых я постепенно, понемногу достигла и которые мне весьма приятны.

Она говорила, уже совсем ничего не опасаясь, говорила откровенно, по-женски нежно упрекая его. Зине показалось, что она готова на все, лишь бы им обоим было хорошо, но по опыту она уже знала, какая это трудная задача, знала, что между ними уже кто-то стоит, и этот «кто-то» так легко не исчезнет, он и впредь будет сулить ей пьянящее счастье, пусть смешанное для нее с горем, даже с бесчестием. Может быть, это счастье очень рискованно, неопределенно; может быть, она поступает бездушно… Но у нее уже нет никаких сил, чтобы отказаться от него и начать новую жизнь. Если бы еще ничего не произошло, если бы все было иначе, совсем иначе, если бы она сама была другой, то смогла бы все забыть, оставить. Тогда перешла бы она через чистую реку, омылась и на другом берегу почувствовала себя новым человеком, начала бы новую жизнь.

Домантас снова погладил ее руку.

— Возможно, я тебя не понимал. Прости. Постараюсь быть другим. Но и ты должна обещать мне, что станешь жить по-другому. Если не ради меня, то хотя бы ради нашего сына, ради Альгирдукаса… Ведь ты его любишь. Будь хорошей матерью…

Ее глаза наполнились слезами.

— Хорошо, я постараюсь больше бывать с ним.

— А теперь обещай мне — сегодня же вечером мы уедем в Каунас… И Альгирдукас здесь плохо себя чувствует.

Зина долго колебалась.

— Хорошо, поедем, — согласилась наконец она, но в ее тоне было больше горечи и разочарования, чем решимости.

XIII

Домантасы вернулись в Каунас.

От летней жары город вымер, опустел. Компания Домантене разбрелась.

Почти целый день сидит она одна, читает романы, играет на пианино, листает иллюстрированные журналы. Изредка выходят они всей семьей погулять или уезжают куда-нибудь за город. Романы выбирает она себе такие, в которых повествуется о бесконечных любовных интригах. Читая, сочувствует любви героев и, оторвавшись от книги, вздыхает или незаметно смахивает набежавшую слезу. Долго, с остановившимся взглядом, сидит в глубоком раздумье. Целиком погружается в в какие-то тайные, ей одной ведомые воспоминания. Вытаскивает из сумочки сигареты, садится напротив зеркала и играет колечками голубоватого дыма.

Но романы довольно быстро надоели ей. Несколько раз принимается она за едва разрезанную книгу и снова бросает ее, нервно мечется по комнате или, появившись на кухне, обрушивается с бранью на служанку. Временами она опять становится задумчивой, ее лицо светлеет. Тогда Зина идет к Альгирдукасу, целует его, ласкает.

Часто жалуется мужу на головную боль, насморк, плохое настроение, скучную жизнь. Он предлагает ей выпить цитрованилина или сходить в кино. Она выбирает второе, однако возвращается в еще худшем настроении, так как редкий фильм приходится ей по вкусу. То слишком много нищеты, то слишком мало любви, то артисты плохо играют, то разбойники слишком жестоки.

Однажды, сидя в салоне с романом в руках, Зина обратилась к Викторасу:

— Я думаю, что лучше уживаются те, кто… кто… Ну, скажем, не мешает друг другу свободно пользоваться жизнью.

— Как это — не мешает? — флегматично откликнулся Домантас. — Смотря по тому, что это за свобода, что это за жизнь…

Она снова углубляется в книгу, словно забыла о своей фразе. Но через некоторое время продолжает:

— Есть жены, которые и на балах не разлучаются со своими мужьями. По-моему, это по́шло и провинциально.

— Если очень любят друг друга…

— При чем здесь любовь? Все супруги более или менее любят друг друга. Но зачем демонстрировать это на людях? Я думаю, каждой женщине гораздо интереснее, если ее муж пофлиртует с другой. Такое поведение щекочет нервы, интригует, заставляет больше ценить его.

— Всякий флирт безнравствен, — тоном, не допускающим возражений, заявляет Домантас.

Зина откладывает книгу, выходит и возвращается с рукоделием. На ее вышивке маленький амур пускает стрелы, а вокруг — красные розы.

— Отличная будет подушечка на диван, только все никак не закончу, — говорит она, разглаживая материю. — Да, между прочим, знаешь, Бутаутайте открыла на Аллее свободы магазин мужской и женской конфекции. Я уже заходила туда. Мне кажется, у нее самый красивый, самый современный магазин. И где она достала столько денег?

— Ее мать довольно состоятельная женщина. У нее в Паневежисе несколько земельных участков, дом, магазин. И в банке кое-что лежит. Говорят, она что-то там ликвидировала, вот и открыла здесь, в Каунасе, магазин на имя дочери.

— Ты что же, виделся с Бутаутайте? — Зина подняла глаза от рукоделия.

— Нет, рассказывали… После того недоразумения, когда она вынуждена была оставить службу, не хочу с ней встречаться.

— Это просто некультурно, — пожурила его жена. — Если ты в этом виноват, надо извиниться…

— Я тоже иногда так думаю…

— Она очень серьезная девушка.

— Знаешь, вчера я видел ее на улице с Крауялисом, и даже под руку! — пытался переменить тему разговора Домантас, его и самого удивила неожиданная дружба Юргиса и Юлии.

— Разве Крауялис уже в Каунасе?

— На второй или на третий день после нашего отъезда примчался. Он такой непоседа!.. В Паланге, среди бездельников, ему скучно.

— Он и вправду со странностями, этот Крауялис… Я его боюсь. — На лице Домантене отразился испуг. — Мне кажется, что он и человека мог бы убить. Он еще тогда, когда я к тебе в центр ходила, так странно смотрел на меня… Один раз даже проводить вызвался, но ни одного слова не смог выговорить. Молчит, будто воды в рот набрал, а если что и скажет, все невпопад. С полдороги сбежал. Смех… И теперь, если встретимся, тоже как-то странно смотрит.

— Да, да, — не слушая жену, пробормотал Домантас. — А хорошо бы ему жениться на Бутаутайте. Она человек серьезный. Только пойдет ли за него?.. Хотя язык у Юргиса неплохо подвешен — любой может вскружить голову.

— Брось ты, настоящий сыч этот твой Юргис.

И, усмехнувшись, Домантене стала подбирать нитки нужных оттенков.

* * *

Август кончился. В город возвращались последние отпускники. Каунас понемногу просыпался. Началось оживление и в политике, и в общественной жизни. Вернулись директора, партийные деятели, люди искусства. Возобновились заседания и совещания, в кафе стало многолюднее, загоревшие на солнце дамы привезли новые сплетни и интриги.

По улицам снова носился великолепный автомобиль Мурзы. В Женском клубе снова налаживались традиционные чаепития.

Домантене стала еще рассеяннее, еще нервнее и злее.

Когда Мурза первый раз по возвращении позвонил ей и пригласил прокатиться, она с дрожью в голосе отказалась и, сердито бросив трубку, чуть не плача, забегала по комнате. Когда же он позвонил вторично, согласилась увидеться с ним.

Теперь Зенона все чаще уходила из дому. То засиживалась в Женском клубе, то уезжала с Мурзой. Она познакомилась уже и с его квартирой, и с его заграничными винами лучших марок…

Дамочки стали шушукаться об их «близкой дружбе», о богатстве и влиятельном положении Мурзы, о карьере Домантаса. Одна предсказывала печальный, другая — хороший конец этой истории; ходили слухи, что Мурза страстно влюблен в Домантене, кое-кто утверждал: мол, в семье Виктораса наметился разлад.

Не поддерживая никаких отношений с самой болтливой частью общества, Домантас этих разговоров не слышал. Он только недоволен был тем, что обещания, данные женой в Паланге, пущены на ветер, что ее жизнь снова потекла по прежнему руслу.

И ее частые разъезды с Мурзой не на шутку волновали его, хотя Зина уверяла: дескать, поездки эти совершенно невинны, она вынуждена ездить с Мурзой лишь потому, что у них самих нет автомобиля…

И вот у нее снова всегда отличное настроение, она вновь стала разговорчивой и ласковой. Уходя от упреков мужа, доказывала, что хорошо следит за воспитанием Альгирдукаса, а когда поздно возвращается домой — только о нем и думает…

И правда, никогда она не покупала сыну так много подарков, как теперь. Принося кучу дорогих игрушек, обнимала его и допрашивала:

— Любишь мамочку?

— Люблю, — отвечал довольный мальчик.

— Если любишь, поцелуй крепко-крепко!

Вихрастый малыш, поцеловав мамочку, кидался к новым игрушкам и уже больше ничего вокруг не замечал.

Эту приятную беседу Домантене со всеми подробностями пересказывала мужу.

* * *

Осень наплывала постепенно, как огромная хмурая туча. Желтели деревья в парках и садах, отцвели астры и георгины. За городом можно было услышать прощальные журавлиные клики, меланхоличное шуршание опадающих листьев.

И вот как-то в конце ноября резкий утренний ветер нагнал волны серых туч, на уже голых ветвях повисли капли дождя.

Уходя из дому, Домантене наказала бонне:

— Пусть Альгирдукас побудет дома. Может быть, скоро похолодает, тогда снова сможете гулять.

Но той скучно было сидеть в одиночестве. И она отправилась к приятельнице, служившей в нянях у знакомых Домантасов. Жили они неподалеку. И вот уже битый час Альгирдукас барахтался на ковре со своим сверстником, таким же героем, а их воспитательницы гадали друг другу на картах, не обращая на детей внимания. Альгирдукаса забыли раздеть, и локоны у этого борца слиплись от пота. Потом мальчик попросил пить, ему дали стакан холодной воды. Возвращаясь домой, он простудился.

Ночью ребенок начал метаться, жаловался на боль в боку. На рассвете отец пригласил жившего поблизости врача. Осмотрев ребенка, тот нашел у него плеврит и сам помог поставить компресс.

За день мальчик неузнаваемо изменился — и, придя с работы, перепуганный отец вызвал другого врача. Этот определил воспаление легких и запретил компрессы. Но сын дышал все тяжелее и тяжелее.

Всю ночь просидели родители у постели больного. Они почти не разговаривали, не упрекали друг друга, но оба чувствовали себя виноватыми.

К утру Альгирдукасу стало еще хуже. Он метался, бредил. Викторас прошел в кабинет и дрожащей рукой снял телефонную трубку. Позвонил третьему врачу, профессору.

Когда профессор осматривал больного, мать и отец с робкой надеждой следили за его действиями, словно он был волшебником.

— Ну как?.. — еле слышно спросили они, лишь только профессор закончил осмотр.

Тот покачал головой:

— Трудно сказать… Дело скверное.

Отец закусил губу, а по лицу матери покатились слезы.

Профессор выписал рецепт и, протягивая его, попытался успокоить убитых горем людей:

— Иногда случаются чудеса… Не надо отчаиваться.

О, как хотелось им, чтобы произошло это чудо!.. Однако действительность так ужасна — можешь разрываться от боли, но чудо не свершается.

К вечеру больной совсем затих, дыхание его стало слабым, едва ощутимым. Полными ужаса глазами смотрели родители на угасающего сына.

Ветер рвал за окном ветви деревьев, крупные капли барабанили по черному стеклу.

Альгирдукас умер…

XIV

Теперь в их доме царило безмолвие, он словно опустел. Задумчиво, в полной тишине, сидели они вечер за вечером и, казалось, прислушивались к только что смолкнувшему веселому детскому смеху. Словно только вот-вот кто-то рассмеялся в детской, еще дрожит отзвук этого смеха, еще слышен топоток детских шагов, но снова тихо, пусто, тоскливо. Умерший еще жил в мыслях этих людей, в этой тишине.

Домантас замкнулся, стал неразговорчивым, но к жене по-прежнему относился нежно и снисходительно. Ни единым словом не упрекнул ее.

Домантене никуда не выходит. Подавленная и удрученная, слоняется она по комнатам; увидев одежду или игрушку Альгирдукаса, плачет. Все время перечитывает траурные объявления, опубликованные в газетах: от этого ей становится немного легче. Вот, мол, и другие знают о ее горе, переживают вместе с ней. Особенно дорого ей соболезнование Женского клуба.

«По случаю смерти сына от всего сердца сочувствуем материнскому горю нашей известной деятельницы, госпожи Домантене.

Женский клуб».

Несколько раз перечитала она обведенные траурной рамкой слова, подписанные Мурзой; по содержанию не менее нежные, чем объявление подруг, хотя они вызывают у нее некоторую горечь.

«В час глубокой скорби по поводу смерти любимого сына выражаю искреннее соболезнование господам Домантасам.

Алексас Мурза».

Смерть Альгирдукаса вызвала у Домантене не только скорбь, но и угрызения совести. Она вспомнила, как муж просил ее реже покидать дом, казнилась, что не послушала его, понимала, что была недостаточно заботлива. Если бы Викторас хоть в чем-то обвинял ее, ругал, она могла бы оправдываться, плакать, обижаться — глядишь, и боль постепенно ушла бы. Но он молчит, будто нарочно, и этим молчанием еще сильнее растравляет рану.

Как-то вечером она находилась в ужасно угнетенном состоянии. Чувствовалось — Зине хочется что-то сказать. Но Домантас не дождался, когда она решится, и отправился спать. Жена продолжала беспокойно ходить по комнате. Потом бесшумно проскользнула в спальню, подошла к постели мужа и внезапно, будто лишившись сил, упала перед ним на колени, уткнулась лицом в плечо Виктораса и в отчаянии тихо заплакала. Ее рыдания становились все более глухими, жуткими, наконец она стала задыхаться от слез.

— Зина, Зинуте, что с тобой?.. Перестань… — успокаивал, пытаясь поднять ее с пола, Домантас.

Но она не желала вставать с колен и продолжала биться в истерике.

— Не мучай меня, Викторас! — выговорила она наконец сквозь рыдания. — Я же так страдаю, мне так больно! А ты еще добавляешь…

— Разве я виню тебя?.. Успокойся… Его уже все равно не воскресишь, не вернешь…

Он все-таки поднял ее, уложил, тепло укрыл, принес воды.

После этой вспышки Зина почувствовала облегчение, решила, что как-то очистилась перед мужем и собственной совестью. Ей казалось, что Викторас должен будет теперь что-то сказать ей, расспросить о причине болезни сына и оправдать ее. Но он так ни разу и не упомянул больше о его смерти.

Это ее даже рассердило. В душе она начала обвинять мужа в безжалостности, черствости. Но этот ее невысказанный упрек разбивался о его глубокую печаль, погасшие глаза, осунувшееся лицо.

* * *

Близилось рождество — со снегом, елками, веселыми визитами.

— Мы совсем перестали разговаривать, — сказала как-то Домантене. — На рождество мы, наверное, никуда не пойдем?

— Разве мы можем куда-то идти?!

— Елку тоже не будем наряжать?

— Зачем?

Рождество и Новый год прошли без всякой праздничности, без всякого веселья. Начался шумный сезон балов. Каждую субботу, каждое воскресенье получали Домантасы приглашения на «традиционные», «благотворительные», «юбилейные» и «выпускные» балы. Но никуда не выезжали.

Вот уже второй месяц Зина сидит дома, читает и вздыхает. Но теперь в ее печальных вздохах можно уже уловить нотки и скуки. Она берет книгу и, едва открыв ее, отбрасывает прочь, хватается за другую, за третью, пока наконец не начинает сердиться на весь белый свет. Иногда разглядывет свои старые туалеты, изучает по журналам цвета и фасоны, модные в этом сезоне. Изредка появляется в Женском клубе или в кафе, где встречается с подругами.

Несколько раз ей звонил Мурза, просил о свидании. Но она отказывалась наотрез.

— Нет, нет! — кричала она самой себе, положив трубку. — Довольно! Хватит! Больше никогда, никогда!..

Побеждая себя, она испытывала некоторое удовлетворение, словно доказывала, что и у нее есть воля. Восхищалась своей непреклонностью и верностью, и ей казалось, что по ним, как по кочкам, перебредет она затягивающее ее болото. Не хотела понять, что похожа на пловца, который плывет против течения. Вот, кажется, продвинулся вперед, но остров, до которого надо доплыть, все удаляется и удаляется…

И однажды, в канун масленницы, все ее мучения, сомнения, внутренняя борьба кончились. Зина бросилась в прежнюю жизнь, как головой в омут.

* * *

Позвонил телефон. С некоторым волнением, словно предчувствуя что-то, она сняла трубку.

— Добрый вечер, сударыня! Дома ли господин Домантас?

Голос Мурзы…

— Его нет, только что ушел на заседание, — ответила она растерянно.

— Тогда — до скорого свидания…

Она опустила трубку и с минуту стояла в замешательстве, не зная, что предпринять.

«Ну и упорство… — думала она. — Однако следует немного привести себя в порядок…»

И пошла в спальню переодеться.

Минут через пятнадцать раздался звонок, и служанка впустила Мурзу.

— Вы еще больше похорошели, моя королева! — воскликнул он, словно ничего не случилось, и, раскрыв объятия, двинулся к ней, долго целовал ее руки и, почти не понижая голоса, без всякого смущения заговорил: — В самом деле, вы молодеете с каждым днем. Поверьте, у вас на лице первая весна со всей прелестью первых фиалок!

Комплименты есть комплименты, они тем и приятны, что в них таится угодливая ложь, в которой порой оказываются крупицы правды. И Домантене улыбнулась.

— Вы сегодня в прекрасном настроении.

Он был и впрямь нарядно одет, дышал здоровьем и беззаботной радостью.

Сердце Зеноны забилось сильнее. Мурза был как бы живым укором всей ее тоске и скуке. Его улыбка, горячие глаза, казалось, для того только и созданы, чтобы будить жажду счастья в чутком женском сердце.

— Дорогая моя! — продолжал он, пожирая ее глазами. — Приглашаю вас поужинать со мной в «Версале». Я должен вам сообщить нечто очень важное.

— Благодарю, но я не смогу… мне… еще неудобно… Садитесь, поговорим здесь.

Мурза взял ее руку, снова поднес к губам.

— Я не могу забыть вас… Не мучайте меня и себя. Столь многое изменилось за это время, но моя любовь к вам осталась прежней. Послушай меня, — вдруг перешел он на интимный шепот. — Поедем!

— Господин Алексас, я не могу! — попыталась она одернуть гостя, но в голосе прорвалась нежность.

— От себя не убежишь! — проникновенно перебил он. — Бесполезно думать, что это возможно. Я теперь многое понял, и мне все стало ясно. Об этом я и хочу рассказать вам.

— А что скажут люди?

— Какое нам до них дело?! В конце концов, никто нас и не увидит, я заказал отдельный кабинет… Поедем! Дорогая моя Зенона, поедем!

Она чувствовала, как соскальзывает с последней кочки, проваливается в бездонную топь, но спасения уже не видела.

— Слабая я женщина… — шепнула она, соглашаясь. — Обождите. Только переоденусь. Но у меня есть не больше часа… — И она поспешила в спальню.

* * *

Домантас сразу ощутил перемену.

Зина снова часто уходила из дому и возвращалась за полночь. Больше она уже не объяснялась, не оправдывалась, не рассказывала, где была и что делала. Вела себя с ним спокойно, ровно, холодно. Когда он к ней обращался, отвечала вежливо, почти официально. И сама ни о чем не спрашивала, ни на что не жаловалась.

Он понял — что-то происходит. Неизбежность драмы пугала его. Он не мог представить себе, чем все это может кончиться. Зная о встречах жены с Мурзой, он старался успокоить себя мыслью, что дружба эта временная и несерьезная. Он избегал даже мысли о разрыве. Что же, все бывает… Возникают всевозможные семейные бури, и Зина может заблуждаться, даже ошибаться, но только на время, только на время… В любой момент снова прояснится жизнь… В святость семейных уз Викторас верил больше, чем в чувства, чем в страсть, заставляющую принимать необдуманные решения.

Пока Альгирдукас был с ними, они оба без слов понимали смысл своих отношений. И он и она от многого могли ради него отказаться. Теперь оба очутились в пустыне, в голом поле, без дорог и без цели. Но… И Домантас поднимал голову, по лицу его пробегал отблеск света, как луч солнца, пробившийся из-за туч.

Как-то вечером, когда жена пришла пораньше, он сказал:

— Я понимаю, Зинут, что ты бежишь от тоски. Конечно, дома не о ком заботиться…

Домантене подозрительно уставилась на мужа, отошла к книжной полке, вынула несколько книг и стала перелистывать их, сама не зная, чего ищет. Она догадывалась, что муж заговорил о чем-то очень серьезном.

— Книги тебе надоели, — помолчав, продолжал Домантас, — музыка тоже… Сидишь одна и смотришь в окно…

— Привыкла, — не оборачиваясь, ответила она.

Викторас подошел, взял ее за руки, усадил на диван. Сел рядом.

Она чувствовала себя будто пойманная, смотрела то в пол, то куда-то в сторону, не осмеливаясь поднять на него глаза.

— Послушай, ты помнишь нашу прежнюю квартиру? Она была очень скромна, не правда ли? Только две комнатки. Но там было так хорошо, так славно жить. Помнишь?

Ее ресницы поднялись, в глазах засветилось воспоминание о прошлом.

— Альгирдукас был еще крошкой, — произнес он дрожащим голосом, но твердо, ясно. — Ты по десять раз, по сто раз на день целовала его личико, ручки…

Она вздрогнула.

— Потом он уже научился говорить «мама», «мамочка», «моя мама»…

Она закрыла глаза ладонями и покачнулась.

— Помнишь, как-то раз, обняв его, ты сказала: «Вот в ком моя жизнь!»

— Довольно! Довольно! — Зина вскочила с дивана. — Не мучай меня! Зачем бередить рану?! — По ее лицу катились крупные слезы.

Домантас тоже встал, положил ей руку на плечо:

— Мы можем… Мы можем иметь другого Альгирдукаса!

Она затаила дыхание. Викторас действительно сказал нечто очень важное, и ее мысль лихорадочно забилась, заглушая голос сердца. Но она еще не решалась что-либо возразить.

— И снова все стало бы как прежде… Ответь мне, Зина!..

Она подняла голову и в упор посмотрела на него. Зрачки ее расширились. Еще не раскрыв губ, словно в трансе, побледнев и отмахиваясь от него руками, жена наконец выдавила: — Нет, нет!.. Не хочу!.. Нет!

— Подумай, что ты говоришь! — в испуге воскликнул он.

— Думала, знаю… И не проси, не мучай меня.

— Что с тобой? Почему я не могу попросить? — возмутился он.

Минуту оба молчали. Ее лицо побледнело. Она стиснула зубы и готова была провалиться сквозь землю, лишь бы прекратить этот разговор.

— Я тебя не понимаю, — пожал плечами Домантас, отходя от нее.

— Не понимаешь? Ты совсем ничего не понимаешь! Даже не приложил усилий, чтобы понять. Но к чему говорить, к чему говорить об этом! Я тебя не виню… Но мне больше нечего сказать, нечего! Боже мой!.. Одно горе с тобой, Викторас!

Она говорила взволнованно, словно черпая слова из самой глубины сердца.

Домантас застыл посреди комнаты и не сводил с жены глаз.

— Я не оправдываю себя, — пробормотал он. — Но… Ты что-то задумала? Хочешь оставить меня? Что же ты молчишь?

— Нет, — нерешительно возразила она.

В его глазах мелькнул огонек надежды.

— Зина, милая, послушай меня, мы должны иметь цель, ради которой живем! Нужно, чтобы нас что-то связывало. Тогда все будет хорошо. Послушай меня, Зина, подумай. Это же очень серьезно!

Она грустно и горько улыбнулась. В глубине ее души мучительно всколыхнулось пережитое страдание и падение.

— Я никуда не гожусь, — с трудом, но уже сухо и обиженно заговорила она. — Ты осудил меня, хотя не сказал ни слова: плохая мать, плохая жена… Я — ничто!.. Да!.. Лучше уж не быть матерью, чем быть плохой матерью! Понимаешь?

Она сердито отвернулась и, схватив со стола лист бумаги, начала нервно рвать его в мелкие клочки…

Домантас промолчал.

— А ты разве по-настоящему заботился о своей семье? — снова заговорила она, разбрасывая эти клочки. — Позаботился ли, как другие, о том, чтобы отложить что-то на черный день? От других ты требуешь. А от себя? Может, полагаешь — детей будет государство содержать? Ах, да что говорить! Ничего ты не желаешь знать. А ведь кое-кто уже поговаривает, что твой директорский пост — мыльный пузырь. А постарался ли ты за время службы обеспечить семью, как сделал бы это всякий другой на твоем месте? Нет, ты ничего не желаешь знать! Беда с тобой, беда…

— Зина…

— Хватит! — закричала она и резко, зло отвернулась. — Знакомы мне твои нравоучения… Ах, боже мой!.. — И она выбежала из комнаты.

Домантас подошел к письменному столу и облокотился на него. Со стола из темной рамки смотрели ее молодые глаза, а на губах сияла светлая, нежная улыбка.

Минуту смотрел он на портрет жены, потом внезапно покраснел и брезгливо смахнул фотографию на пол.

XV

Пришла весна. На улицах, на крышах домов, на верхушках зеленеющих деревьев засияли лучи солнца. Из садов и огородов тянуло запахом сырой земли. Легкий ветер с полей долетал до площадей города.

Но кое-кто из-за множества дел вроде бы и не замечал весны: в партийных комитетах, в редакциях газет работа кипела вовсю.

Партии объявили поголовную мобилизацию своих сторонников, готовили «оружие», яростно бились за голоса избирателей. Шли беспрерывные заседания и совещания, печатались брошюры и плакаты, рассылались бесчисленные инструкции и циркуляры. С огромными связками предвыборной литературы на поездах и автомобилях устремлялись во все уголки Литвы агитаторы и инструкторы.

Домантас тоже был занят всей этой суматошной работой. Однако почему-то на сей раз не испытывал никакого энтузиазма. Написанная им к выборам статья получилась вялой, неубедительной, редактор просто негодовал. Ни слова не произносил Викторас и на всяких заседаниях и совещаниях. Ехать в провинцию, чтобы проводить там митинги, категорически отказался.

А Мурза постоянно звонил ему, настоятельно приглашал после обеда в партийный центр, наваливал на Домантаса самую черновую работу. Пару раз Викторас ходил туда, но когда Алексас, явно издеваясь, предложил ему надписывать адреса на конвертах, с возмущением отрезал:

— Сами пишите!

— Труд не унижает человека, милый мой, — с выражением оскорбленного благородства и скрытой иронии парировал Мурза.

— Труд не унижает, унижает предложение.

— Ты же ни на что другое не способен… — холодно усмехнулся политик.

После этого разговора Домантас больше и носа не казал в партийный центр. Большую часть дня проводил в департаменте, по вечерам, запершись, сидел дома или отправлялся за город подышать свежим воздухом, побродить. Подумывал об учебе, об экзаменах, но, как нарочно, не зарегистрировался на этот семестр в университете. Впрочем, настроения для занятий у него тоже не было. Какое-то беспокойство, гнетущая меланхолия. Дома уныло, холодно, все полно горьких воспоминаний. Временами Домантас страдал от отсутствия близких друзей, душевного тепла, тосковал по чему-то, чего не находил ни в политике, ни в своей высокой должности, но что тем не менее было необходимо, желанно, к чему стремилось сердце.

* * *

Как-то Домантас остановился около заведения Юлии Бутаутайте, теперь уже Крауялене.

«Не заглянуть ли? — мелькнула мысль. — Объясню ей, что непричастен к тем неприятностям, которые довелось ей испытать… Она теперь замужняя дама — никаких толков визит мой не вызовет…»

Все еще раздумывая, идти или нет, он открыл дверь.

В магазине были и сама хозяйка, и несколько продавщиц. «Зря зашел!» — подумал Домантас. Он был уверен, что Крауялене никогда не простит ему того предательства, и сейчас сознание собственной вины выросло до невиданных размеров. Он с радостью отложил бы объяснение до другого раза. Однако повернуться и уйти, ни слова не говоря, тоже было неудобно. Викторас собрался было обратиться к первой попавшейся продавщице и искал глазами, что бы такое купить. Но тут его заметила хозяйка и с сияющим лицом направилась к нему:

— Господин Домантас! Какой приятный сюрприз! Совсем забыли старых друзей. Разве так можно? Вам давно следовало прийти сюда не как покупателю — как желанному гостю! Если есть лишняя минутка, может, заглянете к нам? Мы живем на втором этаже. Милости просим. Не зазнавайтесь! У меня здесь пока никаких дел. Прошу!

— Я так… Мимоходом. Загляну, думаю…

— Мы с Юргисом давно собирались нанести вам визит, но тоже все как-то… Извините нашу невежливость.

— Мы были бы очень рады. А Юргис дома?

— Да разве он усидит! Наверное, так и умрет на бочке — все митинги да митинги… По целым неделям пропадает. Доконают его эти выборы. Чего только не случается на митингах. Сам рассказывал: иногда приходится и за револьвер хвататься! Ужас, ей-богу, ужас! Мне это совершенно непонятно. Я все прошу его, чтобы остерегся, а он страшно доволен своей работой. Странный человек!

Искренность и радушие хозяйки несколько успокоили Домантаса. Теперь он дивился лишь тому, что Юлия не сердится на него. Не только не сердится, а даже наоборот — протягивает ему руку. Пока она болтала, Домантасу удалось разглядеть ее заведение. Магазин действительно был хорош — большой, богатый и нарядный. Всюду дуб, хромированный никель, зеркальное стекло. В витринах — изысканные женские украшения. На полках в порядке и со вкусом разложены товары. «Пожалуй, не без оснований поговаривают, что Крауялис женился из весьма практических соображений», — подумал Домантас.

— Как вам нравится мое новое дело? — словно угадав его мысли, спросила Крауялене. — Неинтересная работа, правда? Наши литовцы ее не любят. Странно иногда рассуждают люди. Говорят, например: зачем покупать у литовца, если за те же деньги можно купить у еврея? Или: зачем я продам что-нибудь литовцу, если мне и еврей столько же даст? И смех и грех! Однако я не могу жаловаться на отсутствие клиентуры. Правда, покупают у нас преимущественно богатые, из наиболее зажиточных семей… Так прошу вас — на минутку!

Домантас все больше не узнавал в этой деловой женщине прежнюю Юлию. Она стала оживленной, ловкой, самостоятельной. Впрочем, обладание крупным и доходным предприятием, вероятно, и придавало ей солидность и самоуверенность.

Они поднялись по лестнице в квартиру, и тут Викторас снова ощутил неловкость. Ушедшее было чувство вины снова леденило его душу.

— Садитесь, пожалуйста! Сигары, сигареты — прошу! Извините, покину вас на минутку, прикажу подать кофе.

Оставшись один, Домантас горько усмехнулся: «Смотри, как я довольна, как счастлива, смотри, как я не сержусь на тебя, мелкая ты душонка…»

Когда она вернулась, он сказал:

— Я ожидал, сударыня, что наша встреча будет иной… Вы же имеете право сердиться на меня, очень сердиться.

— Ну что вы такое говорите?! — всплеснула она руками.

— Да, да, вы имеете право…

— Ничего не понимаю!

— Понимаете… Вспомните министерство, вашу службу, этот проклятый приказ… Но вы должны знать, что я, так сказать, был вынужден, был лишь… слепым орудием.

Юлия засмеялась, совершенно не обращая внимания на его смущение, на то, с каким трудом он выдавил из себя все это.

— Ну и шутник! Я думала, вы имеете в виду кое-что другое… Тогда я действительно сердилась.

— За что же вы сердились? — забеспокоился Домантас.

— За невыполнение некоторых обещаний. Правда тогда мы были юными. За это в свое время я и в самом деле обижалась на вас.

И она снова рассмеялась. Но теперь смех ее не был уже похож на прежний — веселый и беззаботный. Смеялась она отрывисто, как-то натянуто, даже горечь слышалась в этом смехе. Домантас улыбнулся беспомощно и виновато. В смехе Юлии промелькнуло нечто, напомнившее ему о минувшем счастье, о разочаровании, о мучительной непоправимой ошибке, которую теперь не смогут исправить ни время, ни забвение.

— Тому, кто уволил меня из министерства, я только благодарна, — отсмеявшись, заговорила хозяйка, более твердо и по-прежнему искренне. — Честно говоря, я и не знаю толком, кто был главным инициатором этого дела, но уж во всяком случае не вы.

— Вижу, что вам нечего жалеть об оставленной службе. Вы теперь не только самостоятельны, но и богаты.

— Если бы единственной причиной моей нынешней самостоятельности было лишь богатство, то не следовало бы особенно гордиться. Капитал у меня не бог весть какой, хотя небольшой оборот и есть. Я на свое занятие смотрю несколько шире, так сказать, через стены нашего заведения… Когда меня стали преследовать за мои идеи, я поняла одну вещь, поняла, что чиновники благополучия нации не создадут и самостоятельно мыслящие люди из них не вырастут. Чиновники — современные рабы. Не согласны? Я в этом убеждена. Никто еще и не собирался меня увольнять, а я уже сама решила улучить момент и удрать из министерства. Не могла я больше служить. Там мои убеждения, мой образ мыслей понемногу начали сковывать меня просто цепями, какими-то железными обручами. Поверьте, господин Домантас, в министерстве мне было тесно, узко, тяжко, словно что-то душило меня, более того — прямо убивало. И все крепла во мне надежда свободы. Я сказала себе: личность должна быть совершенно свободной, абсолютно ни от кого не зависимой…

— Вы до сих пор еще склонны к анархизму, — укоризненно заметил Домантас. — Я же служу и ничего подобного не испытываю. Хотя, честно говоря, кое в чем тоже разочаровался…

— Когда к власти придет другая партия, разочаруетесь еще больше!.. А вот и кофе! Прошу. Так, по-вашему, я анархистка? Прекрасно же вы обо мне думаете!.. Может, лимон?.. Нет, я признаю и порядок, и власть: все это необходимо для общества. Но у меня есть свои мысли, свой внутренний мир, как у всякого другого человека. Только бессловесный скот ни о чем не думает. Тянет свой воз, да и то лишь потому, что нацепили на него хомут и лупят кнутом по спине. А человека кнут поразительно быстро превращает в дурака. Не правда ли?

— Вы мыслите крайностями…

— Таков уж женский разум. Чуткость тому виной, чуткость? Что, бишь, я хотела сказать?.. Ах да! Государство должно заботиться о том, чтобы люди не спекулировали своими убеждениями, своей совестью, потому что это начало любых мерзостей. Кто сегодня продает собственную честь и свободу, тот послезавтра продаст и родину. Разве не так, господин Домантас?

Она говорила живо, хотя временами и непоследовательно. Быстро загоралась, глаза сверкали, потом вдруг губы начинала кривить злая усмешка, в словах слышалась ирония; говорила она умно, остро, оригинально и всегда свободно, без страха и сомнений. И хотя голос у нее от природы не так уж звонок и чист, слушать Юлию было приятно. Чувствовалось, что эта не отличающаяся особой красотой, но интересная и симпатичная женщина — истинная интеллигентка.

Теперь Домантас был уже доволен своим визитом. Он отставил чашечку, взял сигарету.

— Приобретая опыт, молодежь часто по собственной воле меняет прежние взгляды, так сказать, идет в позитивном направлении. Может быть, и за это вы станете винить правящую партию? — заговорил он после короткой паузы, удобнее усаживаясь на стуле.

— О, тут совсем другое! — живо возразила она. — Пересмотреть свои взгляды, отыскать для себя более верные принципы — дело похвальное… но когда они меняются не ради карьеры! Наиболее ценно то мировоззрение, к которому после долгих раздумий приходишь самостоятельно. Взгляды человека не стоят на месте. Я и сама теперь многое понимаю иначе, чем в юности…

Домантас взглянул на нее, заинтересовавшись последней фразой.

— Правда? А я и не заметил! Вижу, что вы теперь гораздо смелее говорите и гораздо смелее думаете, но сдается мне: по-прежнему социалистка и атеистка.

— Атеистка — да! Хотя не могу поклясться, что никогда не вернусь к вере… Правда, думаю — этого не случится. Что же до социализма, то я его уже почти похоронила. Быстро, не правда ли? Но ведь это же смешно: социалист, который, сколачивая капитал, выступает против капитализма! Кроме того, я пришла к выводу, что в моих взглядах имеется одно большое противоречие: социализм ставит во главу угла коллектив, а я поклоняюсь индивиду. Может, все это плоды женской логики?.. Но, поверьте, ни разу в жизни, ни на минуту не пришлось мне вступать в конфликт со своими убеждениями. История довольно банальная: на службе меня преследовали за мои идеи, и я жаждала свободы. Но постепенно начала понимать, что настоящую независимость может принести только богатство. Да, да, богатство, в совершенно буржуазном значении… Я решила, что первым условием свободы личности является ее экономическая независимость. Зачем же долго рассуждать — хорошую идею следует немедленно воплощать в жизнь! Вот я и стала добиваться самостоятельности… С помощью бизнеса. Отсюда и кажущееся противоречие моих дел и былых идей — социалист, стремящийся к богатству.

— Вы, безусловно, знакомы с Мурзой? — неожиданно повернул разговор Домантас. — Он тоже большой поклонник капитала, но стремится разбогатеть несколько иным способом.

Крауялене покачала головой. Да, она хорошо знает Мурзу, многое о нем слышала.

— Он кладет все свои силы на алтарь отечества, — иронически усмехнулась Юлия.

— А ведь у него тоже есть своя философия; правда, отличающаяся от вашей…

— Знаю. По его мнению — любые средства хороши, лишь бы создать собственных капиталистов.

— И взятки, и ложь, и воровство!

Крауляне посерьезнела. Она многозначительно посмотрела на гостя.

— Почему так много желчи? Он же ваш товарищ по партии.

По взгляду и тону хозяйки Домантас понял, что она осведомлена обо всем, происходящем в его семье.

— У меня есть для этого причины, — буркнул он, отводя глаза.

Ему стало несколько не по себе. Но, странное дело, на этот раз у него не возникло желания промолчать. В последнее время он все чаще ощущал потребность высказаться, поговорить с кем-то по душам, найти человека, который посочувствует, поймет. Впрочем, нет! Кто угодно, только не эта женщина! Хотя, быть может, именно она могла бы лучше других понять его, разделить горе… Нет, только не она. К черту сентиментальность! Как не стыдно тебе, Викторас, даже думать об этом? Он встал, прошелся по салону, желая отделаться от своих горьких мыслей.

Крауялене тактично умолкла и больше ни о чем не расспрашивала, хотя видела, как нуждается этот человек в друге. Она бы не отказала ему в участии, ибо всем сердцем желала Домантасу добра… Но…

Молчание затянулось. Викторас взял со столика книгу, ее, вероятно, читала хозяйка, посмотрел заглавие: роман Кнута Гамсуна «Виктория». Полистал, потом положил назад и вдруг, безотносительно к прежнему разговору, спросил:

— Скажите, а вы счастливы? Вот вы богаты, у вас свое дело, прекрасная квартира и так далее… Но чувствуете ли вы себя счастливой? Простите, что я так, прямо, спрашиваю об этом.

Ему действительно стало как-то неловко за свой бесцеремонный вопрос.

Крауялене не ответила. Она поднялась с кресла, подошла к столу и потянулась к томику Гамсуна.

— Хороший роман. Читали?

— Читал.

— Правда, замечательный?

— Интересный. Так сказать, повествование об одной несчастной любви.

— Не об одной — о двух!

Она пристально посмотрела прямо в глаза собеседника. Викторас не выдержал взгляда, отвернулся, сделал вид, что его интересуют липы за окном.

Пауза затянулась. Тишина стала гнетущей. Домантас просто физически ощущал вопрошающий взгляд Юлии и словно боялся его. Казалось, встретятся их глаза — и что-то произойдет… Поэтому, не оборачиваясь, он лихорадочно искал слова, чтобы прервать это неловкое молчание.

— А вы не ездите в провинцию агитировать? — пришла ему на помощь Юлия, и у него на душе сразу полегчало.

— Не стремлюсь… У меня нет ораторских способностей.

— Ну, для того чтобы ораторствовать там, способностей не нужно — достаточно нахальства!.. Да что ж мы стоим? — И она сама опустилась на диван. — Прошу, — указала ему место рядом с собой.

Но Домантас сел в стоявшее против дивана кресло. Теперь он уже взял себя в руки, к нему вернулось обычное хладнокровие. Можно было продолжать ни к чему не обязывающую тему.

— Я полагаю иначе: чтобы быть хорошим оратором, уметь агитировать — нужен специальный талант. Если не верите мне, послушайте когда-нибудь, как выступает перед толпой ваш муж, господин Крауялис.

И она сумела взять себя в руки. Выражение ее лица тоже изменилось. Серьезно, строго и вместе с тем со скрытой печалью смотрела она на Домантаса.

— Никогда не пойду на его митинги и никогда не стану слушать его речей! — отрезала она.

— Ну конечно, у вас же совсем другие убеждения…

— Не потому… Просто никогда, и все!.. — повторила она, покраснев от сдерживаемого раздражения.

Снова наступила гнетущая тишина.

— Я объявила смертельную борьбу этой его профессии, — сказала она, понижая голос. — Удивляетесь? Но ведь вы же знали его раньше меня. Я лишь после свадьбы поняла, сколь противоречивы его слова и мысли. Он очень странный человек… «Общественный деятель господин Крауялис»… Пока не поздно, надо его спасать! Я надеюсь на успех… Но поначалу мне, ей-богу, было очень нелегко.

Домантас был удивлен. Он и прежде не слишком доверял Крауялису, а после разговора в Паланге окончательно убедился, что у Юргиса совершенно неуравновешенная психика. Но чтобы молодая жена говорила о нем с такой горечью, Домантас не ожидал.

— Уверена, что вы не откажетесь помочь мне, если я попрошу вас об этом. Согласны? — Голос Юлии снова потеплел.

— Безусловно, только… совершенно не знаю, чем смогу быть полезен вам, — неохотно ответил Викторас, поднимаясь с кресла. Ему захотелось поскорее покинуть этот дом.

Провожая его к выходу, Крауялене спросила:

— Надеюсь, мы еще встретимся? Вы обязательно зайдете к нам! Ну, тогда до скорого свидания!..

Возвращаясь домой, Домантас испытывал непонятное раздражение и одновременно апатию. Правда, он убедился, что Крауялене нисколько на него не сердится. Но что с того? Чего бы он лишился, если бы она и сердилась? Просила приходить почаще. Он не очень уверен, выполнит ли ее просьбу…

XVI

Прошли выборы в сейм. Партия христианских демократов потерпела поражение. Победила левая коалиция — ляудининки и социал-демократы.

Напуганные и деморализованные рядовые кадемы упрекали своих вожаков в распущенности, бездеятельности, вялости, обвиняли левых в демагогии, поносили самую систему выборов.

Руководители христианских демократов бросились сколачивать в единый фронт все правые группировки, утешая себя мыслью, что победившим партиям придется теперь работать в трудных условиях.

Результаты выборов нарушили спокойствие во всех звеньях государственного аппарата. Директора департаментов поспешно приводили в порядок запущенные за время избирательной кампании дела, начальники отделов демонстрировали свое усердие и преданность службе, обрушивая на головы подчиненных потоки брани, грозясь уволить нерадивых. Чиновники спешили заручиться дружбой деятелей из победивших партий. Кое-кто стал уже подумывать о возможности поделикатнее сменить свои прежние убеждения. Служащие всех рангов ожидали назначения новых министров, следили за прессой и слухами. Из уст в уста носились известные и неизвестные фамилии лидеров-победителей. Кто войдет в правительство? Кто станет отныне вершить судьбы страны?

Наконец кабинет был сформирован, министры приняли присягу, и постепенно началась работа по ознакомлению с делами и «чистка».

Наступил день, когда и Домантас предстал перед новым шефом. Это был энергичный человек лет пятидесяти, один из известных вождей партии ляудининков. Он показался Домантасу серьезным и объективным человеком, хотя о нем говорили как о суровом и даже фанатичном борце за идеи левых. Однако Домантаса это не пугало. Он и впредь собирался добросовестно исполнять свои обязанности. Что же до его убеждений, то кому они могут помешать? Он считал себя честным патриотом, ибо всегда на первое место выдвигал интересы нации, государства. Таким, как он, работа должна быть обеспечена независимо от того, какая партия стоит у власти. Поэтому он и не собирался скрывать своих взглядов.

Поначалу сколько-нибудь значительных изменений не было. Министр посетил все департаменты и отделы, познакомился с внутренним распорядком, сказал несколько ободряющих слов начальникам и директорам, попросил их выполнять прежние обязанности. Однако работа пошла живее, все старались доказать свое усердие и рвение.

Через пару недель произошли небольшие перемещения, повышения, появилось несколько новых служащих. Наконец, был уволен один из директоров.

Занявший его место новый директор оказался очень неприятным господином. Он из кожи лез, чтобы угодить министру, завоевать доверие ляудининков: оказывал протекцию «своим» и преследовал «чужих». В первые же дни работы, вызвав в кабинет начальников отделов, он принялся выяснять, кто к какой партии принадлежит, потребовал, чтобы руководители ведомств докладывали ему, в каких организациях состоят их подчиненные, что говорят и думают чиновники. В министерстве, особенно в департаменте, которым ведал вновь назначенный директор, началась настоящая паника, служащие боялись его как чумы.

Вскоре новому директору представилась отличная возможность ярко проявить свои способности. Министр должен был отмечать свой юбилей — приближалось его пятидесятилетие. Кто там знал, собирался он его праздновать или нет, но для подхалима это было великолепным поводом — можно отличиться, укрепить свои позиции, перепрыгнуть на следующую, а может быть, и через несколько ступенек по лестнице карьеры.

Из служащих министерства сразу же был образован комитет для организации чествования шефа и приобретения ему подарков. В комитет вошли недавно принятые чиновники, кое-кто из прежних и новый директор. Он же и возглавил группу.

В скором времени председатель комитета приказал начальникам всех отделов собрать служащих министерства на заседание. Все послушно пришли, так как догадывались, что может повлечь за собой отказ явиться. Открывая заседание, председатель сообщил, зачем созвал их.

— Наш министр имеет много заслуг перед нацией и государством, он известный борец и деятель, не раз рисковавший чуть ли не головой ради счастья отечества. Ныне он отмечает свое славное пятидесятилетие. Вся страна готовится соответствующим образом отпраздновать эту дату, и, конечно, служащие под его руководством в первую голову должны участвовать в этом празднестве, предпринять что-то достойное столь знаменательного события…

Далее директор предложил собрать определенные средства, пусть-де каждый чиновник жертвует сколько хочет и сколько может, но не менее десяти литов. Комитет подготовил специальный подписной лист и сейчас же пустил его по рукам. Все присутствующие обязаны вписать после своей фамилии сумму взноса. Когда подписка будет закончена, лист покажут самому министру.

— Может, кто-нибудь возражает против этого предложения?

Все молчали. Принято единогласно. Лист пустили по рядам. Первым подписался новый директор, поставив против своей фамилии цифру 200. За ним вписывали сумму другие директора, референты, бухгалтеры, секретари канцелярий и все прочие. Каждый стремился не ударить лицом в грязь, — прочитав, кто сколько пожертвовал до него, покосившись на председателя и смахнув пот, люди спешили вывести соответствующую цифру.

Домантас со все возрастающим гневом поглядывал на нового директора. Его так и подмывало срезать подхалима, поставить его на место, осмеять. Но он сдерживался. Однако, когда сидевший рядом референт протянул лист ему, Домантас, залившись краской, отстранил бумагу и сердито пробормотал:

— Как-нибудь без меня…

Взгляды председателя комитета и Домантаса скрестились.

Подписной лист еще передавали из рук в руки, а собравшиеся уже начали шепотком обсуждать, какой дар преподнести юбиляру.

Сначала вслух никто не высказывался. «Младшие» посматривали на «старших», «старшие» переглядывались между собой.

— Ну, уважаемые, кто просит слова? — торопил их председатель. — Итак, что же мы подарим нашему уважаемому министру?

— Дорогую картину! — предложил наконец кто-то.

— Автомобиль! — возразил чиновник, сидевший на подоконнике.

— На автомобиль у нас не хватит, а от картины — никакого проку. Предлагаю преподнести несколько хороших сервизов, — сказал практичный бухгалтер, обращаясь даже не к собранию, а лишь к председателю юбилейного комитета.

— Дельное предложение! — поддержал его один из недавно пришедших в министерство чиновников.

— Сделаем нашему шефу, а главным образом — госпоже министерше, сюрприз: купим несколько сервизов — обеденный, чайный, кофейный. Короче говоря, полный набор посуды, необходимый в порядочном доме.

— А ночные горшки? — не выдержал кто-то и тут же смолк, спрятался за спины.

— Попрошу серьезнее! — сердито прикрикнул председательствующий, заметив кое у кого иронические улыбки.

— Разрешите?.. Я считаю, что в такой великий день, по такому, скажем, важному случаю наш подарок должен быть особенно значительным, должен отвечать значению события, должен иметь некий символический смысл, напоминать о заслугах господина министра, должен означать, скажем… что-нибудь этакое, национальное… — торжественно декламировал член юбилейного комитета, сопровождая свои слова величавыми жестами.

— Кажется, здесь есть рациональное зерно!

— Что же, по-вашему, могло бы иметь такой особый и глубокий смысл? — выкрикнули с места.

— Важно еще, — продолжал оратор, не обращая внимания на реплику, — важно, чтобы наш дар всегда стоял на видном месте, ну, скажем, в квартире господина министра. Сервизы сунут в буфет, закроют дверцы, и все… А я предлагаю купить… не помню фамилии скульптора… одним словом, фигуру «Пахаря»! Дадим прибить серебряную табличку, на которой, скажем, будет выгравировано: «Пахарю отечественной целины, ветерану нации, господину министру…»

— Это только обидит господина министра! — прервал его речь начальник канцелярии. — Видел я эту скульптуру, никуда она не годится! Лошадь — одни кости. Не лошадь, а какая-то жалкая кляча.

— Важна не лошадь — важна идея, — парировал член комитета.

— У кого еще есть предложения? — спросил председательствующий.

Но других предложений не было. Все смотрели на председателя комитета и ожидали его решения. К тому же подписной лист вернулся в президиум, и всем было интересно узнать, какую собрали сумму. Наскоро прикинули на счетах и объявили:

— Семь тысяч шестьдесят пять литов.

Слово вновь взял председатель комитета:

— Должен констатировать, что подписка могла быть куда больше, но кое-что и на эти деньги можно купить. Итак, что же купить? Ясно одно — подарок должен быть и оригинальным, и полезным, и со значением. Здесь было внесено несколько дельных предложений. Со своей стороны комитет тоже кое-что обдумал. И вот от имени комитета я предлагаю приобрести уже упомянутого здесь «Пахаря» и плюс к нему несколько хороших сервизов. Мы наводили справки: «Пахарь» стоит три тысячи, а на оставшиеся четыре можно будет купить фарфор, хрусталь и серебро. Возражение, что лошадь у «Пахаря» — одни сплошные кости, несерьезно. Наш славный юбиляр как раз больше всего интересуется трудовым и малоземельным крестьянством. Откормленный конь противоречил бы всей идеологии господина министра. Значит, решено… А на торжественный обед всем придется внести еще по десятке.

Домантас поднял руку и, стараясь не сорваться, спокойно попросил слова.

— Я предлагаю образовать фонд студенческих стипендий имени юбиляра. Собранные сегодня деньги могли бы стать неплохой основой такого фонда.

Все удивленно и заинтересованно смотрели то на директора департамента, то на председателя юбилейного комитета.

— Господину Домантасу следовало бы знать, что, прежде чем предлагать, как использовать собранные деньги, следовало бы самому внести хоть несколько литов! — отрезал новый директор.

— А я считаю, что, прежде чем жертвовать, надо знать, на что пойдут твои деньги! — не смолчал Домантас. Голос его дрожал от ярости.

— Кажется, по-литовски было сказано, что мы собираем деньги на подарок министру, а не для помощи неимущим студентам, — вконец рассвирепев, выпалил его оппонент.

— У меня нет денег на покупку тарелок… И кроме того, кроме того, полагаю, господин министр имеет из чего есть, — все больше раздражаясь и забывая об осторожности, во всеуслышание заявил Домантас.

— Я посоветовал бы вам быть поскромнее… или вы не понимаете?! — покраснев, выкрикнул председатель комитета.

— Как тут не понять!.. Однако лизать башмаки не обучен! — бросил Домантас еще более озлобленно.

Намек был слишком ясен, но подхалим сумел взять себя в руки и как бы пропустил мимо ушей оскорбительные слова Домантаса. Он поставил на голосование свое предложение.

Возражений не было. Присутствующие подняли руки механически, так как все их внимание было поглощено спором Домантаса с новым директором. Одни удивлялись его смелости, другие сердились, третьи радовались, но все чувствовали, что это дело может кончиться весьма печально.

* * *

Новый директор был человеком коварным. Он немедленно принял все меры, чтобы как можно скорее избавиться от строптивого кадема. И это ему прекрасно удалось, так как он великолепно умел выдвигать неопровержимые обвинения и находить нужных свидетелей.

Конфликт разбирали на квартире у министра и в центральном комитете партии ляудининков. Само собой разумеется, «обвиняемого» никто не пригласил. Домантас и не догадывался, как основательно рассматривали здесь его политическую деятельность и сколько вменили ему в вину «страшных преступлений», якобы совершенных им за время сравнительно короткой карьеры. Увольнение со службы Бутаутайте тоже не было забыто и прекрасно послужило для оправдания принципа: «Око за око, зуб за зуб». После этих разбирательств Домантас получил письмо за подписью самого министра. Такие письма зачастую определяют всю дальнейшую жизнь человека: с первого числа ему предоставляли месячный отпуск. После отпуска он может не возвращаться на службу…

Это письмо потрясло Домантаса. Он без жалоб снес бы все: перевод в другой департамент, понижение в референты, наконец, направление в провинцию, но что его уволят вчистую, совсем лишат работы — этого он никак не ожидал. Удар был тем болезненнее, что Домантас не чувствовал за собой ни малейшей вины. Напротив, он полагал, что имеет кое-какие заслуги: обязанности свои выполнял усердно, добросовестно, не польстился ни на единую взятку и, хотя был ставленником христианских демократов, объективно, без фанатизма относился к членам других партий, государственные дела решал в интересах страны. Если же он не умел льстить и угодничать, если не желал молчать о творящихся безобразиях, если порой не мог сдержать резкое слово, то виновен в этом его прямой нрав, его благородство, любовь к правде и нетерпимость ко злу. Его душа была чистой и порывистой, но не гибкой. Он был слеплен из добротной, но плохо вымешенной глины. И хотя не испытывал недостатка в добрых чувствах и намерениях, не умел по-настоящему бороться со злом, не имел обдуманного, методичного плана действий, ибо не понимал до конца всей сложности жизни, не разбирался в разнообразии человеческих характеров…

И патриотизм Домантаса тоже был каким-то неосознанным, разумом он своих чувств не проверял. Стремился работать добросовестно лишь потому, что любил родину, не подводя под это стремление теории: дескать, для благоденствия государства требуются хорошие чиновники. Стихийная любовь и здесь была основой его труда ради всеобщего благоденствия…

Теперь Домантас плелся, опустив голову, по каунасским улицам и комкал в кармане это злополучное письмо. Его вина была взвешена на непонятных для него весах, и он ощущал себя крайне несправедливо наказанным. Взобрался на гору и, вместо того чтобы идти домой, свернул в дубовую рощу, боясь встретиться с кем-нибудь и проговориться о своей беде. Гораздо лучше остаться одному со своим горем.

Чистый воздух, зелень и нежный шорох дубов понемногу приводили его в норму, приглушали, успокаивали боль в сердце.

И лишь побродив пару часов и ощутив сильную усталость, направился он домой.

Жены не было. Викторас съел уже остывший обед, улегся на диван в кабинете и курил сигарету за сигаретой. Полная апатия овладела им. Все вокруг — и квартира, и мебель, и улица за окном, все то, что он помнил, чем восхищался, чему радовался, что ценил и идеализировал, — все это теперь вызывало чувство неприязни, горечи и даже злобы.

До позднего вечера провалялся он в одиночестве, никуда не выходил, ни с кем не разговаривал и, ложась спать, радовался, что жена еще не вернулась и хоть сегодня не придется сообщать ей о постигшей их беде.

Сон был тяжелый, полный хаотических видений. Он проснулся с головной болью, однако настроение улучшилось, и все происшедшее выглядело уже гораздо проще, не так страшно. Викторас отправился в департамент, оставив жену спящей. К работе, правда, душа не лежала. Все здесь казалось каким-то чуждым, далеким, словно он лишь на время заглянул сюда и занялся каким-то не своим делом. Успокоившись, он принялся раздумывать о дальнейшей жизни, о том, где удастся найти работу. Эта проблема не особенно пугала его. Ведь имеется достаточно частных учреждений, разные общества и организации, где всегда с удовольствием возьмут серьезного и добросовестного работника. Если сразу и не окажется свободного места, подождет месяц-другой: в конце концов что-нибудь подыщет. Хотя сбережений у него и нет, но если сократить некоторые расходы, один-два месяца протянуть можно. Ведь у него не семеро по лавкам… Их всего двое, оба молоды, здоровы, с голода не умрут. Наконец, имеет значение и то, что он принадлежит к определенной группе людей, к партии, для которой он столько трудился. Она поможет устроиться на службу или даст временную работу, в крайнем случае — предоставит кредит. Неужели бросит своего человека в беде? И на худой конец есть пресса — та соломинка, за которую хватаются все утопающие: уж здесь-то он найдет применение своим силам! Немало статей написал он, их охотно печатали и неплохо за них платили.

Хорошенько и со всех сторон обдумав создавшуюся ситуацию, Домантас вернулся домой в гораздо лучшем настроении, чем вчера. Теперь можно было сообщить обо всем Зине. Правда, решиться на это и сейчас было нелегко. Он боялся ее упреков, слез.

А Зина в этот вечер, как нарочно, вернулась домой довольно рано, и они вдвоем сели пить чай.

— В будущем месяце получаю отпуск, — буркнул он наконец глухо и нечленораздельно, не поднимая глаз.

— Так. И где же ты думаешь провести его? — осведомилась жена без всякой заинтересованности. В ее тоне прозвучало безразличие, словно он был ей совсем чужой, и спрашивала она не «где проведем отпуск», а «где ты думаешь провести его». Домантаса это обидело, однако он сдержал раздражение и ответил:

— Полагаю, что этим летом мы никуда не поедем.

— Почему?

— А просто так… Останется в кармане лишний лит… — подбирал он слова, обдумывая, как сообщить ей самую неприятную новость.

— Решил экономить? Уж не дом ли собираешься строить? — съязвила жена, не скрывая иронии.

Домантас еще ниже опустил голову и сказал задумчиво, словно самому себе:

— А пожалуй, было бы неплохо иметь собственный дом… хоть небольшой… или, на худой конец, собственную квартиру…

— Поздравляю! — улыбнулась она. — Разумное желание, жаль, что запоздалое… Ну, признайся: шатается твое директорское кресло? — приперла она мужа к стене, догадываясь, что скрывается за его словами.

— Уже уволили.

У Домантене только чуть порозовели щеки. Минуту она молчала, серьезно глядя на Виктораса, вовсе не собираясь устраивать истерики, рыдать и ломать руки. Мысль о возможности такого конца карьеры мужа не была ей чужда; она неоднократно думала об этом и отнюдь не успокаивала себя: дескать, все обойдется… Однако не ожидала, что все произойдет так скоро. И эта внезапность несколько обескуражила ее.

— С какого времени? — холодно уточнила она.

— Месяц отпуска мне оплатят, а после — свободен…

— И от службы, и от жалованья, — с оскорбительным презрением закончила она недоговоренное мужем.

Собираясь с силами, чтобы рассказать о случившемся, Домантас опасался ее причитаний и слез… Зина же отреагировала на сообщение без плача и стенаний, и Домантас почувствовал себя глубоко обиженным.

— Да, и от службы, и от жалованья… хотя, кажется, тебе от этого ни тепло ни холодно, — после небольшой паузы с нескрываемой горечью упрекнул он ее.

Она усмехнулась. В этой ее странной усмешке проскользнула жалость, смешанная с презрением.

— Какой ты все-таки ребенок, Викторас. Все еще думаешь: нация, государство, честность… Боже мой, боже!

— А что я должен был делать? Воровать… как Мурза? — резко бросил он.

У Домантене только губы дрогнули и вспыхнули в темных глазах горячие огоньки. Но, совладав с собой, четко выговаривая каждый слог, она уязвила мужа:

— Не плюй в колодец, из которого пил и из которого, может быть, еще придется пить!

— Никогда! — в том же тоне отрезал он.

— Поживем — увидим…

Он кусал губы, стараясь придумать, как бы еще обидеть жену.

— Конечно, я один виноват в том, что у нас нет ни гроша! А что сделала ты, чтобы приберечь на черный день сотню-другую литов? Могла бы поменьше тратить на украшения да наряды, — глядишь, что-нибудь и отложила бы!

— Ты совершенно невозможен! — взорвалась Домантене. — Не видел, что ли, как другие живут?! И жалованье у них не больше твоего, а жены куда лучше одеваются. Люди строят себе дома, покупают автомобили. Опять скажешь — крадут? Если бы воровали — сидели в тюрьме! Просто умеют зарабатывать разными способами, вот что! Ведь занимая хорошее место, можно заработать. Тебе и самому предлагали, а ты?.. Фи! Потому что никогда ничего не понимал. Потому что ты, как смеются над тобой умные люди, страдаешь болезнью идеализма. Вот тебе и воздали за праведность… Наградили… Получай эту награду и продолжай трудиться… на благо отечества! Но платить тебе оно больше не будет. Можешь спустить с себя последнюю шкуру и пожертвовать ближним.

— Замолчи! — прохрипел Домантас, замахнувшись дрожащей рукой.

Зина побледнела, отпрянула от него.

Секунду он стоял как в столбняке. Потом выскочил в прихожую, схватил шляпу и, хлопнув дверью, торопливо сбежал вниз по лестнице.

«Нет! Неправда! Не все в жизни — грязь! Есть, есть, есть правда на свете!»

Сжимая кулаки, он спорил с каким-то невидимым, схватившим его за горло врагом, с вездесущим черным злом, непобедимым как ночь.

XVII

Начался отпуск. Но совсем не такой, какие бывали прежде. Ни муж, ни жена не поминали больше ни о курортах, ни о поездках, ни о летних туалетах… Домантас озабоченно метался в поисках работы, и Зина тоже весь день пропадала вне дома… словно не успела закончить в городе какие-то дела. Теперь она все время нервничала, сердилась, была рассеянна.

Получить место оказалось труднее, чем Домантас предполагал. Государственной службы он даже не искал, так как для получения ее требовались рекомендации лидеров партии ляудининков, близкое знакомство с влиятельными дамами или, наконец, измена своим убеждениям и публичное раскаяние в ошибках прошлого. Домантас готов был скорее терпеть нужду, чем прибегнуть к подобным средствам.

Но и со службой в частных заведениях тоже было трудно. После поражения кадемов на выборах появилось большое количество безработных, подобных Домантасу. Те из уволенных в первую очередь чиновников, кто действовал оперативно, сумели все-таки с грехом пополам устроиться, кое-кому помогли рекомендации лидеров партии, еще сохранивших свой политический вес… Но опоздавшим, к которым принадлежал и Домантас, пришлось туго. Слова утешения, советы и обещания они получали в изобилии, но должности, на которые они могли бы претендовать, были уже заняты.

Пришлось браться за перо. Домантас начал сотрудничать в нескольких газетах и журналах. Тут пока еще было посвободнее, не столь большой наплыв. Каждая статья его публиковалась, и время от времени перепадал кое-какой гонорар. Конечно, работа эта была не из очень доходных, но все же лучше, чем ничего. Сведя расходы к минимуму, можно было как-то тянуть.

И все-таки работа в печати интересовала Домантаса. Помимо нескольких десятков литов в неделю она доставляла еще и моральное удовлетворение. У него был неплохой стиль, и добросовестные читатели дочитывали его опусы до конца без особой скуки…

Если здесь все развивалось успешно, то на домашнем фронте положение осложнилось: Зина исчезла. Уже несколько суток она не возвращалась домой. Сбежала? Сошлась с Мурзой? Но почему ничего ему не сказала? Ведь не привяжет он ее, если ей вздумалось уйти. Хорошо еще, что за последние месяцы он привык редко видеть Зину дома, иначе, наверно, уже стал бы разыскивать ее через полицию.

Миновала неделя. И вот у их подъезда остановилось такси, из которого вышла пропавшая жена. Еще в окно Домантас увидел, как она похудела и изменилась.

— Ты очень волновался, что меня нет?.. — заговорила она несмело, миролюбиво, тихо.

Беспомощно улыбаясь, подошла к мужу, поцеловала его в губы и, не снимая пальто, опустилась на диван. Домантас удивленно молчал.

Выглядела она действительно скверно — лицо побледнело, глаза запали, и под ними без всякого подкрашивания легли темные тени, руки тоже какие-то бескровные, худые — почти прозрачные; стала похожа на уставшего ребенка — легкая, бледная, невинная…

Сердце Виктораса охватила острая жалость. Он подошел к жене, склонился к ней:

— Что с тобой? Ты больна?

— Неважно чувствую себя. Но скоро окрепну.

Она ответила так, словно муж знал, что с ней произошло.

— А что с тобой было?

— Немножко полежала в женской больнице…

— В женской больнице?! — в смятении отпрянул от нее Викторас. — Разве ты болела? Может, операцию делали?

— Ну, ну, не пугайся. И не спрашивай лишнего. Не со мной одной случается такое… Только на этот раз были небольшие осложнения. Прежде ты и не замечал. — И она как-то странно усмехнулась.

Теперь Домантас понял все. Его глаза остекленели. Будто столкнувшись с чем-то страшным, он бессознательно отступил еще на несколько шагов.

— И теперь!.. И прежде… — бормотал он. — Вот почему беда поселилась в нашем доме! Ты же преступница! Преступница!

Лицо Домантене пошло красными пятнами.

— С ума сошел?.. — Ее голос оборвался. Некоторое время она глубоко и трудно дышала. Потом заговорила — поспешно, задыхаясь, сверкая глазами: — Во всем и всегда виновата одна я?! А ты ни при чем? Ничего знать не желаешь, даже своей вины не видишь… Ты же сделал все для того, чтобы с тобой стало невозможно жить. Хочешь иметь детей? А как ты их прокормишь? Ты же безработный! Тебя выбросили на улицу… Ты и мою жизнь загубил!

Домантас не спускал с нее застывшего взгляда. В его воображении вдруг возник образ сына, его смерть. От этого воспоминания сжалось сердце, закружилась голова. В глазах вспыхнула ненависть.

— Ну и уходи! Уходи! — закричал он. — Это же из-за тебя погиб Альгирдукас!.. Из-за тебя! Из-за тебя!

И с этими словами он выбежал в двери, не переставая размахивать руками, словно стараясь оттолкнуть от себя что-то ужасное.

Домантене ничком упала на диван. Мгновение она лежала вытянувшись, неподвижно, будто в обмороке. Потом плечи ее затряслись, и она как-то судорожно, страшно и глухо начала кашлять. Этот странный кашель все сильнее разрывал ее горло, становился все громче, чаще и наконец превратился в жуткий крик.

Еще ни разу в жизни не рыдала она так, как сейчас…

Этот случай заставил ее принять окончательное решение. Если раньше она колебалась, медлила, выжидала, то теперь поняла, что между ними все кончено. Еще немного, еще несколько дней… Она должна окрепнуть, подлечиться, успокоиться, вернуть свою былую красоту. И тогда… Она заперлась в спальне, приказав служанке постелить хозяину в кабинете и никого не принимать.

Домантас тоже долго не мог прийти в себя. Весь вечер ни за что не мог приняться, ни с кем не разговаривал и допоздна метался по кабинету, от стены до стены, как зверь в клетке. Утром отправился в город, вернулся, крепко выпивши, и тут же уснул. Только на третий день взял себя в руки, просмотрел газеты и попытался что-то написать, но работа не клеилась. События последних дней совершенно выбили его из колеи. Он даже стал бояться за самого себя. Если судьба и впредь станет наносить ему такие удары — он очень скоро будет ни на что не годен.

Необходимо скорее найти место. Постоянная работа поможет забыться, прогонит все мрачные мысли.

* * *

Но ему ничего не удавалось найти. Несколько раз заходил он в партийный центр, толкался в частные учреждения, но повсюду слышал одно: «Просим подождать, — возможно, позже что-то появится. Вы будете первым кандидатом».

Журналистику он не оставлял. Но литературного заработка явно не хватало на жизнь, даже если свести до минимума все расходы. Во-первых — квартира. Плата за нее съедала все деньги. Он принялся искать маленькую и дешевую, ежедневно бродил по городским окраинам, обходя улицы, застроенные хибарками.

С женой они почти не встречались. Хотя она уже выздоровела, но из дому еще не выходила, сидела, запершись в спальне. А Домантас работал и спал в своем кабинете. Теперь он уже раскаивался, что был слишком резок, что так обидел ее, но все же, по его мнению, она была непростительно виновна. Он еще любил Зину, хотел помириться, извиниться. Впрочем, нет! Прощения просить он не станет. Она могла бы истолковать это как признание своей правоты. Он и так был слишком добр и снисходителен по отношению к ней. Возможно, именно недостаток строгости явился одной из причин того, что она перестала заботиться о доме и пустилась флиртовать с кавалерами. Может быть, таких женщин, как она, следует держать в ежовых рукавицах, не распускать, а то они постепенно начинают сбиваться с пути… Так ли это на самом деле, утверждать трудно, но уж теперь-то он постарается быть строже.

Через несколько дней, окончательно окрепнув, Домантене стала выходить. Но вела себя так, словно ее больше совершенно не касались ни муж, ни дом. Пропадала где-то целые дни, возвращалась поздно, на автомобиле, и, даже не выпив чаю, запиралась у себя.

После долгих поисков Домантас присмотрел на самой окраине недорогую, более или менее терпимую квартиру из двух комнат и кухни. Следовало подумать, как они там разместятся. Вероятно, придется продать часть мебели, об этом надо поговорить с женой. Кстати, этот разговор мог бы стать предлогом, чтобы объясниться с ней, помириться. Правда, на определенных условиях… Впредь она должна вести себя так, как надлежит порядочной женщине.

Он сидел в салоне и поджидал жену.

— Мне необходимо поговорить с тобой, — удержал он Зину, когда она, возвратившись домой, поспешно шла через салон в спальню.

Домантене остановилась и приготовилась слушать его. Викторас обратил внимание, что она уже совсем пришла в себя, стала такой же, как прежде… «Чем-чем, а красотой своей она действительно может гордиться», — почему-то подумал он и, привстав, предложил ей кресло.

— Пожалуйста, присядь, Зинут!

В эту коротенькую фразу он неожиданно для себя вложил столько нежности и любви, что даже сам удивился. Она не села.

— Слушаю. Так о чем ты хочешь говорить?

— Нам о многом нужно посоветоваться. — Домантас несколько отрезвел. — Ты знаешь, условия нашей жизни изменились… Несомненно, это временно, однако пока нам придется существовать на довольно небольшие доходы. Я подыскал на окраине не такую уж плохую квартирку…

— Минуточку… — прервала она его и быстро прошла в спальню.

«В чем дело?» — озадаченно подумал Домантас. Но Зина тут же возвратилась, подошла к столику и, что-то положив на него, сказала:

— Прошу!

На столике лежало обручальное кольцо. Он вздрогнул и отпрянул, словно перед глазами у него зажгли слепящий свет. В висках горячо забилась кровь.

— Ты что… в новую квартиру со мной уже не пойдешь? — еще не сообразив, что все это означает, задал он неуместный вопрос.

— Именно, — отрезала она. Но, взглянув на его растерянное лицо, грустно усмехнулась.

А Домантас не мог прийти в себя.

— Я ничего от тебя не требую, — став в дверях спальни, тихо сказала Зина. — Все, что у нас есть, остается тебе. Я возьму лишь свою одежду, тебе она не нужна. И думай обо мне что хочешь. — На лице ее отражалась целая гамма чувств: жалость, пренебрежение, может быть, и презрение. Уже скрывшись в спальне, она снова выглянула оттуда и закончила: — Да, если ты не возражаешь, мой жених может устроить тебя на службу.

Домантас взвился. Он шарахнул кулаком по столу и истерически закричал:

— Не смей! Не смей издеваться!

Зина быстро прикрыла дверь и дважды повернула ключ.

Часть вторая

I

В декабре 1926 года, совершив, правда не без помощи кадемов, государственный переворот, разогнав сейм, власть в стране захватили таутининки[10]. События эти очень взволновали Домантаса. Раздумывая о возможных последствиях переворота и желая уяснить себе, в каком же направлении пойдет теперь общественная жизнь Литвы, Викторас пытался определить и собственный путь. Что же должен предпринять он? Махнуть рукой на идеалы юности? Примкнуть к новым владыкам страны, вернуться к политической деятельности и попытаться получить ответственный пост? Или продолжать заниматься журналистикой, перебиваться, так сказать, с хлеба на квас, существуя на нищенские гонорары и ожидая наступления «эры справедливости»? Хоть и очень заманчиво было снова твердо встать на ноги, иметь постоянную работу и прочное общественное положение, какой-то внутренний голос шептал ему: «Нет! Это не для тебя. Не связывайся с заговорщиками; не принесет родине благоденствия власть, растоптавшая демократию…»

И он решил остаться в стороне. Работа в газетах пока кормила. Если подвернется случай, он, может быть, и не откажется занять какое-нибудь скромное местечко на государственной службе… Но сам добиваться его не будет.

Домантас распродал дорогую мебель, снял холостяцкую комнатку и со спокойным сердцем съехал с директорской квартиры. Из всей прежней обстановки перевез лишь то, что необходимо скромному одинокому человеку. Правда, не расстался с пианино, оно напоминало первые дни счастья, когда Зина одному ему играла любимые мелодии. Сам он инструментом не владел, но не продал его. Это было все, что сохранилось у него от прошлого… Впрочем, он не опустил рук, не сдался, был еще преисполнен решимости бороться, добиваться лучшего. Однако энтузиазма тех первых дней их общей жизни у него уже не осталось.

* * *

Как-то, прогуливаясь по улицам, Викторас задержался у витрины книжного магазина, разглядывая новинки.

— Добрый вечер! — услышал он за спиной женский голос. Обернулся — Крауялене. — Куда путь держите?

— Да вроде никуда. Просто брожу со скуки по городу.

— Не согласитесь ли проводить меня?

— Охотно.

— Давненько не видела вас. Почему не заходите? Забываете старых друзей! Нехорошо, господин Домантас, нехорошо… А вы изменились. Похудели и печальный такой… Да, да, я понимаю — переживания, много тяжелого пришлось перенести, — болтала Юлия, не сводя с него глаз. И хотя слова ее выражали сочувствие, в тоне слышалось удовлетворение, даже радостные нотки прорывались.

— Ничего не поделаешь. То, что случилось со мною, не очень-то способствует хорошему настроению… вам, вероятно, уже известно… — глядя в сторону, пробормотал Домантас.

— Еще бы, еще бы! Я ведь интересуюсь вашей жизнью куда больше, чем вы полагаете.

— Это почему?

— Почему? Очень просто: нравитесь вы мне. — И вдруг покраснела, закусила губку, сдерживая нервный смешок, поспешила переменить тон. — Вот дуреха! Вы же невесть что можете вообразить!.. Шутки шутками, но я считаю — ничего плохого с вами не случилось, абсолютно ничего плохого.

— Ну, знаете! Все у вас как-то шиворот-навыворот получается. Глядишь, начнете утверждать, мол, черное — это белое, а белое — черное.

— Не совсем так. Просто я уверена — жизнь бела, а вы засиделись в своей черной раковине. Скорее вылезайте из нее! Вам кажется: произошла величайшая трагедия — уволили со службы, ушла жена!.. Простите, что я так резко говорю, но иначе не умею. Уволили? Превосходно! Только радоваться надо — вы стали на путь подлинной свободы личности, обрели самостоятельность. Сбежала жена? Так женитесь на другой! Подумаешь, сложная арифметика!

— Арифметика действительно простая, — улыбнулся Домантас, прогоняя возникшее было чувство обиды. Он понимал, что Юлия желает подбодрить его. — У вас все — дважды два…

— Разумеется! Возьмите службу: на вас все время давит бремя приказов, циркуляров, вы не имеете права свободно мыслить, не можете поступать согласно своим желаниям… Неужели вам приятно подчиняться? Быть лишь исполнителем чужой воли?

— Простите, сударыня, но вы словно в шорах, ничего вокруг видеть не хотите. Вбили себе в голову идею какой-то «абсолютной свободы личности» и никаких резонов не признаете. А ведь рядом с этой абстракцией, с этой фикцией существует реальность, страдают и радуются живые люди. Правда, вам до них никакого дела нет. Твердите свое: подчинение чужой воле — позор и ужас! Где же выход? Удались в пустыню и живи один? Но ведь так нельзя! Ведь человек должен опираться на что-то, за что-то держаться. Он нуждается — понимаете ли вы это? — нуждается в помощи, в сочувствии себе подобных. Ему необходимо быть с кем-нибудь. Не в одиночестве, а с близким человеком, с людьми. Это непреложный закон. Закон существования человеческого общества. Выдумать можно что угодно, любую, простите, чепуху, но чувство зачастую правильнее воспринимает бытие, чем разум…

Домантас увлекся было, но, сообразив, что его слишком занесло в сферу чувств, внезапно оборвал свои рассуждения. Глядя вниз и концом трости сталкивая со своего пути растоптанные комочки снега, он некоторое время молча шагал рядом с Юлией. Крауялене тоже молчала. Она улыбалась чему-то своему. Слова столь горячо возражавшего ей собеседника не задевали ее, скорее даже доставляли удовольствие. Наконец Домантас нарушил молчание:

— Ну а, скажем, источник существования? Не все же имеют возможность жить так самостоятельно, как вы.

— О, жизнь полна возможностей! Просто, желая добиться независимости, каждый должен с чего-то начинать. У вас есть сбережения — принимайтесь за какое-нибудь дело. Или идите ко мне в компаньоны! Вложите свой капитал, расширим предприятие и ни от кого не будем зависеть. А что? Превосходная идея! Как это она раньше не пришла мне в голову! Согласны?

Домантас искренне рассмеялся.

— Действительно! Разве в банках мало денег! Только моих — ни цента.

— Не может быть! Вы ведь прилично зарабатывали.

— Широко и жили.

— Ясно. Женушка умела тратить… Ненавижу таких! Хотят казаться аристократками, но все свои амбиции строят только на доходах мужа. Настоящая женщина должна быть экономически независима… Ну вот мы и пришли. Может, заглянете? Буду очень рада.

Домантас на минутку остановился у ее дверей. Зайти? Впрочем, нет. Прямота и безапелляционность суждений Юлии несколько коробили его сегодня.

— А Юргис дома? — вдруг неизвестно почему спросил он.

— Не знаю… Должен быть дома. Я ведь, правду сказать, обращаюсь с ним теперь куда строже, чем прежде. Суну в руки книгу и приказываю никуда не отлучаться. Иначе с ним нельзя. Как еще отучишь его от всяких собраний, заседаний, митингов… от ресторанов? Чего я только не делала: и просила, и объясняла!.. Ничего не помогает. Пришлось принимать крутые меры…

«Чем дальше, тем все хуже говорит она о Юргисе», — подумал Домантас.

— Ну, теперь-то, после декабрьских событий, митинговать запрещено, — сказал он, желая хоть как-то заступиться за приятеля.

— Ох, не говорите! Свинья всегда лужу найдет. Сдается мне, какие-то тайные ячейки организовывать принялся. Да ну его! Заходите, прошу вас! Что уж у подъезда-то стоять? Холодно.

Домантас пообещал заглянуть как-нибудь в другой раз, извинился и откланялся.

Распрощавшись с Юлией, он долго бродил по улицам. «Рассуждает о свободе личности, а мужа хочет держать под каблуком… Обычная женская непоследовательность. А может, это у них потому, что не любят друг друга?.. Впрочем, не мое дело…»

Зашел в ресторан, спросил пива. В углу за столиком сидели двое молодых людей в компании с двумя накрашенными дамочками. Женщины были явно навеселе, их голоса и смех разносились по всему залу. Домантас засмотрелся на одну из них. «Губы-то намазаны, словно в крови! Но смеяться умеет. Красиво смеется». И подумал, что уже очень давно не слышал женского смеха… Подумал и тут же рассердился и на себя, и на эту хохотушку, и вообще на весь мир… А женщина все смеялась, поблескивая ровными белыми зубками. «Хороша, чертовка, ничего не скажешь!» — вслух пробормотал Домантас и закурил сигарету. Молодой человек, сидевший напротив красотки, откинулся на стуле и вдруг заблеял высоким тенорком: «Любовь свободна, мир чарует, законов всех она сильней, меня не любишь, но люблю я, так берегись любви моей!»

Он раскачивался из стороны в сторону и, размахивая руками, дирижировал сам себе.

Домантас подозвал официанта, расплатился и поскорее вышел на улицу. Шагал по Аллее свободы и всматривался в голубоватые сумерки. Медленно падали снежинки. Обрамлявшие аллею липы, мостовые по обе стороны ее, тротуары — все уже было покрыто свежим снегом.

Отрешенный, задумчивый, погруженный в себя, медленно шел он по улице. Уже давно преследует его ощущение, будто все быстрее и быстрее катится он вниз по ледяной горе и не за что уцепиться, удержаться, никак не остановить бесконечного падения… Что же будет дальше? Не надломится ли он, подобно многим неудачникам? Нет, нет! У него еще есть силы, он еще попытается сопротивляться, упрется, схватится за что-нибудь! Только как? И главное — как вернуть себе душевное равновесие, желание жить, бороться? Конечно, в одиночку это будет сделать трудно. Он понимает… И настроение у него становится еще хуже, мрачнее, беспросветнее… Женщина? Умная, любящая женщина? Нет. Необходимая ему женщина уже давно оставила его, гораздо раньше, чем вернула обручальное кольцо…

Возвратившись домой, Домантас долго сидел у заваленного газетами стола, подперев руками тяжелую голову. Лишь за полночь перебрался на свой диван.

II

Как-то к нему постучали. В дверях стоял Крауялис. Домантас обрадовался гостю — будет с кем поговорить!

— Что редко заглядываешь? Совсем забыл! Ну, здравствуй, здравствуй! Я рад, очень рад, — приговаривал он, не выпуская руки приятеля и улыбаясь ему. — Как живешь, дружище?

— Да какая теперь, черт ее побери, жизнь?! Копчу небо. Вот зашел взглянуть, как ты тут держишься. Значит безработный? Пострадал за идеалы? Ах ты, святой отшельник! И похож-то на великомученика — высох как жердь… Впрочем, когда не остается ничего другого, приходится цепляться за идеалы, благо они еще есть, — болтал Крауялис, оглядывая небогатое жилище и время от времени встречаясь глазами с хозяином. Он был несколько на взводе, от него попахивало спиртным и потому, вероятно, не мог остановиться — молол и молол языком.

— Значит, спрашиваешь, как я живу, как то есть поживаю? — удобно усевшись на диване и откинувшись к его кожаной стенке, невпопад словам размахивая руками и похохатывая, выкрикивал Крауялис. — Так я и сам этого не знаю, ничего не знаю! Я, братец мой, как тот паук: соскользнул на паутинке с потолка, хотел до пола добраться, а паутинка на полпути и кончилась. Падать вниз — боязно, еще ушибешься, а вверх лезть — сил уже нет. Вот и болтается — ни туда ни сюда… Черт бы их побрал, все чего-то достигают, отхватывают у жизни лакомые кусочки: один — славу, другой — деньги, третий, глядишь, — семейное счастье, один ты — ничего, ну ровным счетом — ничего! Вертишься меж людьми, как старый облысевший пес. Хочешь — на них лай, хочешь — на луну вой… Вот, братец, какая моя жизнь, — все больше горячась и дергаясь, частил Крауялис.

Однако его возбуждение казалось каким-то неестественным; чувствовалось, что он красуется, упивается цинизмом своих речей. Захлебнулся словами, умолк и, успокаиваясь, уставился на Домантаса. Вдруг вся эта напускная грубость, лихачество слетели с него, как карнавальный балахон, и Викторас увидел глаза трезвого, нормального, внимательного и умного человека. Почувствовал, что гость вот-вот кинется пожимать ему руку, говорить какие-то высокие слова, что-то очень дружественное, может, благодарить за что-то…

— Клянусь, Викторас, приятно с тобой беседовать. Чудесный ты человек, братец!

— Только слишком молчаливый, — улыбнулся Домантас.

— Это и хорошо! Ей-богу, хорошо. Не то что я — привык гавкать по целым дням: если не с бочки на митингах, так хоть кому-нибудь, кто соглашается слушать мой бред. Да… Теперь-то никуда уже не езжу — ни митингов, ни совещаний… Вот и накатывает на меня настоящее бешенство — обязательно мне что-то делать надо, а то — зарез! Я тебе, братец, один глупый случай расскажу. Мне за него и от супруги досталось, ой-ой-ой! А соседские бабы чуть кочережками не убили. Ей-богу! У нас на дворе, знаешь, полно детишек. Вот я и начал, со скуки, наверное, стравливать их. Науськивал, науськивал, пока они всерьез не кинулись друг друга валтузить… Тут я одному — бери — мол, камень! А другому — кирпичом его! Взбрела же в голову такая дурацкая мысль…

— Да, брат, за такое не похвалят.

— Сам знаю — убить меня мало за это дело. Сунуть башку в жернов — и под лед! Вот соседки и готовы были… И все-таки, как хочешь, а приятно мне, если я кого до белого каления доведу. Человек бесится, а мне — бальзам на душу!

— Раз так, то тебе среди нормальных людей и жить-то нельзя.

— Может быть… Но и друзей иметь хочется. С кем еще поговоришь? Вот и к тебе приперся. С самых выборов не виделись. И Мурзу с тех пор не встречал… Правда, наш Мурза… Слыхал? Говорят, о-го-го какой домище отгрохал: самый большой в Каунасе! Балконы, лифты, шесть этажей… Всюду мрамор. Шик-модерн! Такие, говорят, палаты воздвиг, что куда там Крезу, черт его побери со всеми потрохами! За каждую квартирку по тысяче литов драть будет. Представляешь? По тысчонке в месяц за одну квартирку! Ну, может, чуть меньше. А сколько квартир в доме? Нет, право слово, голова у этого Мурзы! Хоть и гад, а голова на плечах есть.

Домантас покраснел, нахмурился и наконец выдавил:

— Одной головы человеку мало, нужно и сердце иметь! Идеалы нужны, любовь к людям, к правде… Да мало ли что там еще в придачу к голове требуется… вон у головастика голова куда как велика, а только он даже и не лягушка еще…

— Ошибаешься, ошибаешься, братец ты мой! — взвился Крауялис. — У кого капитал, тот на все наплевал! Он и умный, он и правый, он и кудрявый… Я Мурзу, может, не меньше, чем ты, ненавижу, но в двух вещах завидую ему: во-первых, что он богат, а во-вторых… Эх, Викторас, братец ты мой милый… Веришь? Так бы и зарыдал с тобою вместе.

— Тебе-то на что жаловаться? Жену взял богатую, умную, серьезную. — Голос Домантаса предательски дрогнул: разговор коснулся открытой еще раны.

Но и для Юргиса, верно, небезразлична была эта тема, глаза у него загорелись, лицо налилось кровью.

— Эх, Викторас, Викторюкас! Ничегошеньки-то ты не знаешь… — с пафосом проговорил он. — Жена… Женитьба эта была глупее и бессмысленнее, чем все мои речи на митингах. Ей-богу, глупее. Самым наипоследнейшим делом была моя женитьба, вот что. Да, да, клянусь! Я тебе — как на исповеди: поверь, Викторас, на деньгах я женился, на богатство польстился… Ты не перебивай меня, слушай! На деньгах жениться не так уж страшно, не так уж позорно, ежели у человека за душой еще что-нибудь есть помимо брака — ну там работа, идеи разные… А для меня любовь женщины была всем, к чему я стремился, что мог обрести в этом мире. Она казалась мне единственной опорой, оставалась моей единственной верой… Погоди! Я еще не все сказал. Ты слушай! Всю жизнь до женитьбы надеялся я, что любовь вернет мне нечто потерянное, вырванное у меня жизнью, восстановит разрушенное и уничтоженное. Я надеялся, что любовь станет для меня бальзамом, живой водой, ну не знаю, чем там еще! Воскресит меня, помирит с людьми… Поверь мне, хоть десятой доле того, о чем я говорю, поверь и пойми: любовь женщины должна была вернуть мне веру в себя, дать спокойствие душе, вселить желание жить, думать, делать что-то полезное, хорошее. Она должна была уничтожить во мне ненависть к людям, поднять, обогреть…

— Если ты так понимаешь любовь, почему же на деньгах женился? Подождал бы, когда придет любовь… — пробормотал Домантас, ошарашенный признанием Юргиса. — Не понимаю я тебя.

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, но я и сам себя не понимаю. Клянусь тебе, не понимаю! Какого черта я на эти деньги польстился?! Зачем? Впрочем, нет. Вру! Не слушай ты меня! Я ведь прекрасно знаю — хотел быть богатым. Хотел иметь право любому плевать в морду. Ясно тебе, в чем тут дело? Ненавидел я людей и поэтому хотел богатым стать. Понимаешь? Только все это богатство оказалось миражем. Как был я голяком, так им и остался. Может, и есть у жены денежки, но капитал этот она от меня за семью замками держит. И вот еще что: ты не думай, я не только из-за денег женился. Очаровала меня Бутаутайте своей философией абсолютной свободы личности. Каких только, черт ее побери, речей не толкала по сему поводу! Теперь тебе должно быть ясно то, чего я и сам иногда не понимаю. Ясно?

— Ясно.

— Ну вот мне и легче.

Они замолчали. Лицо Крауялиса стало багровым. Лоб усыпали капельки пота. Он достал сигарету и разминал ее в пальцах, готовясь закурить. Делал он это с таким вниманием и усердием, будто бог весть какую важную работу совершал.

— Твоя Юлия — женщина умная. Думаю, с ней можно ужиться.

— Женщина? Нет, братец ты мой, не женщина она, а унтер-офицер, главнокомандующий и проповедник, вместе взятые… Женщина! Знал бы ты, какого она о самой себе мнения! Если хочешь, она считает себя столь могучей и мудрой, что для нее управлять всем миром — плевое дело. А приходится одним мною командовать… Разве она может этим удовлетвориться? Представляешь? Весь этот поток, весь этот поток мудрости — на одну мою бедную голову! Жуть. Проповедям ее ни конца ни края нет. Мне поверь, и словечка вставить не дает… А так иной раз хочется кое-что сказать. Совсем уж у меня слов нету, что ли? Вот и приперся к тебе, чешу язык… Где еще доведется поговорить всласть? Ну, чего улыбаешься? Ты не думай, я отлично знаю, что любая речь интересна только самому оратору, а слушатель — лицо страдающее… Но что поделаешь, терпи. Кончится терпение — гони домой.

— Зачем так? Мне действительно интересно. И одиночество надоело…

— Слушай, Викторас, — снова заговорил Крауялис после небольшой паузы, — как ты считаешь — может человек быть счастливым, если ему прикажут: будь? Вот так, ни с того ни с сего, велят: улыбайся, смейся, ликуй и пой, как жаворонок весною, а нет — голову с плеч! И становится человек счастливым… до бешенства счастливым…

— Что ты за ерунду болтаешь! — рассмеялся Домантас.

— Значит, нет? А вот она, жандарм мой разлюбезнейший, считает — может! Ну конечно, не говорит так, не утверждает, но все ее поступки, проповеди, приказы именно к этому ведут. С их помощью желает она определить меня в «тихое, спокойное, нежное семейное лоно». Должен я, дескать, сидеть дома, в четырех стенах, и возглашать, на манер церковного служки, все одно и то же песнопение: как я счастлив, ах, как я счастлив! Такая у нее для меня программа: я сижу и умиляюсь, а она выходит на завоевание мира… Понимаешь? Не могу! Мне это сусальное счастье словно пыльный мешок на голову, душит оно меня. Нет, братец, хватит! Надо что-то предпринимать! Не могу больше…

«Конечно, — думал Домантас, сидя в другом углу дивана, — ему с его характером и привычками нелегко. Очень уж он циничен, вряд ли с ним кто-нибудь уживется… А может, и она виновата? Однако мне-то что? Их дело».

Крауялис вдруг сел прямо, посунулся ближе к приятелю и, странно улыбаясь, жарко зашептал прямо ему в лицо:

— Как ты думаешь, сколько это будет еще продолжаться?

— Что?

— Ну это небесное спокойствие, тишь да гладь? У наших новых вождей, что власть захватили? Как думаешь, скоро они перегрызутся? Тесно им у одной кормушки[11].

— Не знаю. Я не пророк, — неохотно процедил Домантас, не испытывая желания углубляться в дебри политики.

— Эх ты… — Крауялис снова откинулся на спинку дивана. — Правда, пока у наших ксендзов ни единого клыка не выломали, но это ненадолго… Я так скажу: корыто маленькое, а свиней много… Так что политика тут может быть только одна. Значит, не пророк? А я пророк! Честь имею представиться. И этот пророк говорит тебе: скоро наступят бурные дни. Придется нам, братец, поработать! Я уже кое о чем думал и, если хочешь знать, кое-что начал делать. Дождаться бы только более благоприятных условий, чтобы наши «вожди» не стеснялись, чтобы они вот так. — Он сжал кулак и помахал им перед носом Виктораса. — Тогда уж женушка дома меня не увидит! Эх, братец ты мой, друг ты мой старый, еще такую пыль твой Юргялис поднимет, не прочихаешься!

Домантас нахмурился.

— Ты что же, считаешь, поднимать пыль и науськивать людей друг на друга — очень почетное дело?

— Не думаю, отнюдь не думаю! Но стоит ли объяснять тебе, почему люди иной раз ведут себя бесчестно? И ведь специально ненависть к себе вызывают… Я так считаю: каждый человек в определенные моменты мечтает, чтобы его хоть малость ненавидели. Ненависть сладка, как и любовь. Она приподнимает над серой слепой массой. Упадет на тебя капля грязи — и ты уже не такой, как другие, ты уже становишься чувствительным к каждому словцу, реагируешь на него, как зеница ока на пылинку. А брызни на тебя второй капелькой грязи — и она уже, как искра, зажжет в душе твоей целый ад ненависти! Есть во всем этом какая-то чертовщина, но это так. Поначалу боль от несправедливости заставляет тебя упиваться своим страданием, а потом, когда останется только одна боль, ты уже ищешь удовольствие в ненависти. Тебя ненавидят, а ты ненавидишь еще больше! Ну да ладно… Устал. Черт-те что болтаю… — Крауялис устало откинул голову к стене и бессмысленно уставился в потолок. — Знаешь, — после минутного молчания медленно и глухо заговорил он снова, — идешь иногда по мосту, облокотишься о перила, глянешь вниз… и так тебя потянет в воду… И ведь не собираешься топиться, а тянет. Или на младенца иной раз посмотришь — и вдруг дикая мысль: задавить его… Нет, нет! Я очень люблю детей, без слез смотреть на них не могу, особенно на несчастных, бедняцких… Ну и идиот же я! До чего доболтался… Иду домой. — Он встал, протянул Домантасу руку. — Не верь ты, бога ради, тому, что я тут натрепал.

— Да… Частенько ты говоришь, сам не зная что.

— Это все для того, чтобы не думать так на самом деле. Необходимо, понимаешь, заблаговременно душить те мысли, которые могут всерьез засорить тебе башку. Ну, до свидания! Советую тебе, братец, — избегай одиночества!

* * *

Домантас получил по почте приглашение. Некое Общество защиты прав человека вдруг вспомнило о нем и прислало билет на благотворительный бал. В прежние времена, когда он был еще директором департамента, его буквально заваливали такими приглашениями… А это, пожалуй, первое с тех пор, как покинул он свой важный пост. «Вероятно, еще не знают, что я давно не директор», — горько улыбнулся Домантас, отбрасывая в сторону распечатанный конверт. Закурил. Встал. Прошелся по комнате. «А может, сходить?» Он снова взял в руки квадратик бристольского картона, перечитал текст. А и вправду! Полезно было бы выползти из своей конуры на свет божий, поглядеть на людское веселье, может, самому посмеяться, отвлечься, забыться…

Субботним вечером, облачившись в смокинг, благо тот еще висел в шкафу, Викторас отправился на бал. Праздник был роскошен: разукрашенный зал, превосходный оркестр… В многочисленных комнатах накрытые столики, дамы в шелках, мужчины во фраках и смокингах. Он затерялся в этой шикарной толпе, раскланивался со знакомыми и все-таки ощущал свое одиночество, чувствовал себя чужим в этом блестящем обществе. Но вот за одним из столиков заметил он Крауялисов. Кивнул им и хотел отойти, но Крауялене широко улыбнулась и поманила его к столу, приглашая в компанию.

— Как я рада, что вы здесь! — с несвойственной ей светскостью щебетала она, протягивая Домантасу руку. — Юргис страшно переживал, что весь вечер ему придется опекать жену.

— Это ж не я, а ты озабочена, что надо будет все время торчать около меня, — вставая навстречу Домантасу, буркнул Крауялис так, чтобы Викторас услышал его реплику.

— Но господин Домантас и тебе будет полезен: у тебя же нет компаньона, чтобы приложиться к шкалику! Так, кажется, теперь говорят? — не смущаясь, болтала Юлия, поворачиваясь то к мужу, то к Викторасу.

Юргис хмуро разглядывал жену. Помолчали. Домантасу стало как-то неуютно, и он уже было хотел под каким-нибудь благовидным предлогом оставить эту пару, но тут Крауялис оживленно и дружески улыбнулся ему и, заговорщицки подмигнув, воскликнул:

— Это мысль! Как, Викторас? Напьемся сегодня до положения риз! Идет? — Глаза его загорелись. — Ты безработный, я безработный… Ну и черт их всех побери!

Тут уже нахмурилась Крауялене, кинула на мужа злой взгляд, но сдержалась, и вскоре ее лицо вновь приняло радушное выражение.

— Оказывается, ты и в одиночку успел приложиться! Теперь уж господину Домантасу придется присмотреть, чтобы ты окончательно не потерял равновесия.

— Короче говоря, обязанности у меня весьма неопределенные, — вставил Домантас, — то ли мне компанию за шкаликом поддерживать, то ли выступать в качестве апостола трезвости…

Крауялене засмеялась, но смех ее прозвучал как-то искусственно, натянуто; чувствовалось, что ей хотелось сгладить своим смехом возникшую за столом неловкость.

Только теперь Домантас обратил внимание на ее туалет. Нарядилась она в этот вечер очень старательно: бальное платье, дорогие браслеты, изысканная прическа, даже грим на лице. Недавно еще никакого внимания на моду не обращала, а что до косметики — была ее непримиримым врагом.

— Поздравляю, вы великолепно выглядите! Весьма современно! — не мог скрыть своего удивления Викторас.

Крауялене многозначительно заглянула ему в глаза.

— Хочу понравиться вам… Так что же, выпьем вина? Не превращаться же нам действительно в апостолов трезвости! — Юлия явно была смущена его вниманием и пыталась за набором банальных фраз скрыть свое волнение.

— Ну уж коли жена велит… — Крауялис энергично чокнулся с Домантасом и осушил свой бокал до дна. — Как думаешь, Викторас, что теперь будет?

— О чем это ты?

— Да все про диктатуру. Если не установят железной диктатуры, на кой черт было устраивать переворот?

— Думаю, что нечто в этом духе и случится, — согласился Домантас, не желая спорить с приятелем.

— Не «нечто в этом духе», а доподлинная железная диктатура! Всех в кулак зажмут, чтобы жарко стало! А все эти фигли-мигли, все эти разговорчики о демократии — к чертям собачьим! И баста!

Крауялис повысил голос, размахивая по своему обыкновению руками, а слова «диктатура», «к чертям собачьим», «баста» чуть не выкрикивал.

— Да не слушайте вы его! Пойдемте лучше танцевать, — вмешалась Крауялене, разряжая атмосферу.

— С удовольствием! Только предупреждаю: я очень плохой танцор.

Они вышли в зал и смешались с густой толпой танцующих.

Развернуться было негде, их задевали, толкали. Однако Домантас сразу понял, что Юлия танцует еще хуже его. Лицо ее напряглось, окаменело, ноги двигались автоматически и порою не в такт музыке. Она даже не замечала, что их толкают, так была сосредоточена на собственных движениях, выполняла их заученно и терпеливо. Было ясно: госпожа Крауялене относится к тем дамам, которых очень редко приглашают танцевать и дело это ей непривычно. Немного освоившись, она осмелилась заговорить:

— Я очень довольна, что вы пришли на бал. Так и чувствовала, что придете. — В ее голосе слышались нотки радости. — Не обратили внимания, чьей рукой вписана в билет ваша фамилия? Это же я писала!

— В самом деле? Как же так?

— А что? Я ведь член правления Общества защиты прав человека. Единственное общество, к которому я принадлежу.

— Защиты прав человека?! Действительно, само название как-то отвечает вашим взглядам.

— А это я название придумала.

— Да?

Они продолжали танцевать молча. Потом Юлия вновь заговорила:

— Я хотела, чтобы вы были нынче здесь, потому что мне надо поговорить с вами об одном очень серьезном деле. — Она явно волновалась.

— Вы всегда говорите о серьезных делах.

— На сей раз вопрос чрезвычайно важный.

Но тут, как нарочно, умолкла музыка, и пары двинулись к своим столикам. Крауялене подхватила своего партнера под руку и, склонив к нему бочком голову, заговорила полушепотом:

— Дело вот какое… Мне необходим ваш совет… Как вы думаете, не стоит ли мне развестись с мужем?

— Что это вы?! — изумился Домантас.

— Невмоготу больше! Вы же его хорошо знаете, скажите честно: может он с кем-нибудь ужиться? Вот вы подошли к нам сегодня — ведь сразу видно, каковы наши отношения, не заметить невозможно!

Домантасу снова стало как-то не по себе. Конечно, Юлия говорит искренне, но при чем тут он? Почему именно ему поверяет она свои сомнения?

— Так что вы скажете?

— Чего уж тут говорить…

Оба замолчали, задумались о своем… Когда подошли к столику, Юргиса не было.

— Теперь выпейте со мной. За успех того, что я задумала. — Юлия подняла бокал, потянулась к Домантасу. — Почему молчите? Мне так нужна ваша поддержка.

— Но ведь еще недавно вы были полны решимости «вылечить» Юргиса?! Ему и в самом деле необходима ваша опека, а то пропадет человек. — Викторас старался уничтожить в зародыше всякую мысль о разводе.

— Да, я надеялась, хотела… Но больше не могу, не могу! — быстро и взволнованно заговорила Юлия. — Он уже погибший человек, вконец испорченный, ему ничем не поможешь.

— Но так легкомысленно разводиться тоже нельзя! И вообще разводы…

— Знаю, знаю я ваши взгляды на этот счет, — перебила она собеседника. — Но я больше всего на свете ценю свободу, свободу личности. И если не могу с ним ужиться, если совсем не люблю его, неужели должна терпеть?

— Зачем же вы тогда выходили замуж?

— Что ж мне оставалось делать? Нет. Не понимаете вы женского сердца… Тот, кого я любила, кого и теперь продолжаю любить, был женат. Вот я и подумала: может, полюблю другого? А Юргис казался человеком неглупым, своеобразно мыслящим, остроумным. Он явно незауряден и заслуживает жалости… Впрочем, нет! Нет, нет! Как я могла!..

Она была предельно откровенна, ее глаза, губы, выражение лица — все старалось поведать ему некую тайну, которая, возможно, давно уже не была тайной. Домантас опустил глаза. Вертел в пальцах сигарету и не мог придумать, что ответить на столь ясные намеки…

— Ну хорошо, разведетесь… Но ведь после развода вы все равно не сможете выйти замуж.

— А может, и смогу… — Она не спускала с его лица пристального взгляда, словно гипнотизируя.

Домантас молчал, все ниже опуская голову.

— Уверяю вас, моя свадьба была чистым недоразумением. Я люблю другого.

— Но вы же сказали, что тот, другой, которого вы любите, женат! — ухватился за соломинку вконец смущенный Викторас.

— Нет. Он уже в разводе! — выпалила Юлия и всем телом подалась к нему, словно ожидая решающего слова.

Но Домантас лишь хлопал глазами и тяжело дышал.

— Мне кажется, именно теперь я нужна тому, кого люблю, — продолжала Юлия тихо, но значительно. — Я знаю, он очень чуток, раним, он страдает… и ему необходимо нежно любящее, преданное сердце.

Она нашла его глаза и напряженно всматривалась в них.

Домантас выпрямился, откинулся на спинку стула. Он чувствовал, что его ловят им же сплетенной сетью. Вот-вот набросят… и конец. Вдруг глаза его округлились и словно вылезли из орбит. Неподалеку по ковровой дорожке между столиками прямо на них шли Зина с Мурзой. Вероятно, они только что прибыли. Зина, с головы до ног усыпанная драгоценностями, сверкала, как сказочная королева.

— Что случилось? Отчего вы так побледнели? — испугалась Юлия и, обернувшись, увидела причину его бледности. Тут же исчезли, испарились все ее надежды, смелость, самоуверенность. Между ними выросла стена, и говорить больше было не о чем.

Зина и ее кавалер давно затерялись в толпе, а они все еще сидели молча и неподвижно.

— Может быть, вино приведет вас в чувство. — С нескрываемой горечью и иронией Юлия протянула Викторасу бокал вина.

— О чем это вы? — холодно отвел ее руку Домантас, притворяясь, будто не понял намека, и пытаясь скрыть свое волнение.

Оставаться тут дольше стало невозможным, невыносимым. Он поднялся. Поклонился.

— Извините…

Крауялене поняла, почему он поспешил уйти, и не удерживала. Печально протянув ему руку, она, однако, не преминула с убитым видом попросить:

— Не забывайте нас… Заходите.

Домой Домантас вернулся с болью в сердце.

«Как он ее вырядил!.. Мне бы такое богатство… Эх, жизнь, жизнь… Безумная жизнь!..» Что он теперь такое? Высохший, упавший с дерева лист, растоптанный равнодушными ногами… А где-то там, в роскошных квартирах, раздаются звуки пианино, звучит смех… Жизнь там преисполнена всяческих радостей и благ…

III

Домантас потерял какую-либо надежду получить службу. Никаких возможностей больше у него не было. Потому решил всерьез заняться журналистикой. С этой новой профессией он уже несколько освоился, поднаторел в ней, приобрел имя, у него уже завязались кое-какие связи с редакциями.

Как-то зашел он в одну из газет за гонораром. Надо было проверить у секретаря редакции, сколько ему причитается. Так обычно делали — у секретаря находились все счета. Но его на месте не было, за секретарским столом сидел какой-то незнакомый человек и читал газету.

Когда Домантас вошел, тот приподнялся со стула и, протянув ему прямо через стол длинную руку, сочным баритоном отрекомендовался:

— Казис Буткус.

— Домантас.

— Я давненько уже вас приметил: и слышал многое, и статьи ваши читал. Мы, так сказать, коллеги. Тоже этим делом занимаюсь, во всех газетах сотрудничаю. Пишу и по политическим, и по экономическим вопросам, но главным образом о спорте. Так сказать, теоретик спорта.

Буткус, видимо, был чрезвычайно общителен, но на Домантаса он с первого взгляда произвел не очень хорошее впечатление. Слишком болтлив. А так — мужчина ничего себе. Широкая грудь боксера, крупные руки, худое мужественное лицо, острые глаза. И одет довольно изящно, если не сказать — франтовато. На стуле лежал модный твердый котелок.

— А вы, так сказать, бывший директор, — продолжал болтать новый коллега, не давая Викторасу открыть рта, — и потому пишете только в своих партийных газетах… Это превосходно, великолепно! Я наслышан о вас как о человеке прогрессивных взглядов, и статьи ваши отлично написаны. Давно мечтал познакомиться. У меня свой интерес: намереваюсь издавать журнал и приглашаю вас сотрудничать. Могу предложить неплохие условия. Согласны?

От каждого его слова, каждого жеста так и разило безграничной самоуверенностью.

— А если я не подойду вашему журналу? — усмехнулся Домантас.

Однако Буткус не обратил внимания на иронию, отнес отказ за счет скромности коллеги и принялся горячо убеждать его:

— Уверен, что подойдете! Полностью подойдете! Хотите, ознакомлю вас со своей программой, подкину темы — и вам останется только сесть и писать?! У меня уже немало серьезных сотрудников. Ваш адрес? Я загляну к вам.

— Боюсь, ничего из этого не получится.

— Из моего журнала? — удивился Буткус.

— Да нет, из нашего сотрудничества…

— А я думал, из журнала… Вы не сомневайтесь. Все уже спланировано, подготовлено. И расширенный спортивный отдел будет… Так согласны? Я обязательно зайду к вам.

Тем временем в кабинет вернулся секретарь редакции, и беседа оборвалась.

Буткус встал, уступая место хозяину, поздоровался и тут же подсунул свой счет.

— Так много? — удивился секретарь. — Не часто вам столько перепадает…

Буткус поморщился, покосился на Домантаса. Но секретарь совсем не торопился подписывать, развернул подшивку и начал подсчитывать строки. Счет Буткуса лежал на столе, и Викторас видел перечисленные там названия материалов:

1. Первые спортсмены мира.

2. История носового платка, или Кто его изобрел.

3. Какова стоимость человека?

4. Мудрый перс.

5. Как поставить тарелку на острие иголки?

6. Как удалять жировые пятна с шерстяных и всяких других тканей?

* * *

Доходы Домантаса неукоснительно падали. Близкие к правительству газеты, хотя пока и не отказывались от сотрудничества с ним, печатали его статьи все реже и реже. Редактор газеты, где Викторас зарабатывал больше всего, как-то в припадке откровенности проговорился:

— Я вас очень ценю как журналиста и охотно печатал бы чаще. Но… есть типы, которые так и вынюхивают, а нет ли среди наших авторов людей с чуждой правительству идеологией. Все пытаются вычитать между строк какой-нибудь криминал, найдут блоху и раздувают ее в слона, интригуют, наушничают, доносы строчат…

После такой беседы Домантас потерял охоту работать для этой газеты. Теперь он сотрудничал только в «своей», кадемовской печати. Но она, перестав быть правительственной, не получая никаких субсидий, перебивалась лишь на деньги подписчиков и, конечно, не могла выплачивать сколько-нибудь сносных гонораров. Ему пришлось подтянуть пояс и считать уже не только литы, но и центы.

Викторас отлично понимал: стоит ему поставить паруса по ветру — и он без особых усилий сразу же вплывет в счастливую гавань. Но он не желал отказываться от того, что считал главной ценностью своей жизни. Определенные убеждения, идеалы, мировоззрение оставались для него той опорой, тем стержнем, который не позволял ему окончательно пасть духом.

Как-то на улице повстречался ему Буткус. Подлетел чуть не с объятиями и с места в карьер принялся журить: что же это, мол, коллега перестал писать? Совсем его статей в правительственной прессе не видно! Викторас в ответ буркнул что-то невразумительное и махнул рукой. Тут уж Буткус разошелся вовсю, пристал со своими советами, принялся просвещать, учить, «как надо жить».

— Вы же способный человек! — кричал он, не обращая внимания на прохожих. — Вы же можете, так сказать, чудесную карьеру сделать! Только, коллега, надо знать, где, когда и на кого нажать. Если хотите, я мог бы вам кое в чем помочь. Не хвастая, смею вас уверить, что знаком с очень влиятельными особами.

— Сомневаюсь… — процедил Домантас, криво улыбаясь.

— Сомневаетесь? В моей искренности сомневаетесь? Смею вас уверить… Правда, мы не столь давно знакомы, но все-таки не раз уже говорили откровенно об очень важных вещах… И кроме того, мы, так сказать, в некотором роде родственники. И не такие уж дальние! Да, да! Младший брат матери вашей супруги женат на старшей дочери сестры моего отца. Я отлично разбираюсь во всей этой генеалогии, можете мне поверить! Так что…

Домантас нервно рассмеялся.

— Что вы смеетесь? Я совершенно серьезно. Значит, так: дядя вашей жены… Правда, правда! Или вам неинтересно?

— Какая уж правда-неправда… Ха-ха-ха! Нет, нет, мне очень интересна вся эта «генеалогия» и заодно ваша психология.

— Вы умеете шутить, — несколько сбавил свой натиск Буткус, но по тону его нельзя было понять, обиделся он на «родственника» и «коллегу» или, напротив, доволен его «остротой». — Впрочем, шутки шутками, — продолжал он, — но скажу откровенно: кое-что могу сделать для вас. Как-никак к самым влиятельным дамам Каунаса вхож. Некоторые ко мне с полным доверием относятся, так сказать, благоволят. Хотите — и вас представлю. Они все могут. Все в их руках: служба там или другое что…

Домантас все больше убеждался, что этот Буткус довольно любопытный тип. Шагая по Аллее свободы, он то и дело приподнимал свой модный котелок, раскланиваясь направо и налево, а уж если попадался им навстречу человек солидной внешности — обязательно! Как же, такое обширное знакомство! Правда, некоторые, делая изумленные глаза, на приветствия Буткуса не отвечали, но большинство все-таки приподнимали шляпы. А стоило встретить какого-нибудь директора или чиновника рангом повыше, Буткус, подобострастно кивая прохожему, кидал Домантасу:

— Господин Норейка. Директор. Давний мой знакомец.

Или:

— Бактис. Так сказать, генеральный секретарь… Мы с его женой в одной гимназии учились. Она и теперь меня частенько на кофе приглашает…

Прощаясь, Домантас поинтересовался:

— Ну а как этот ваш журнал? Все еще собираетесь издавать или уже не будете?

— Временно отложил. Начну немного позже. Некоторые лица просили повременить. Высокие лица! Говорят, как бы не вышла конкуренция тем журналам, которые они уже поддерживают… Мне что: раз просят — подождем…

IV

Чтобы как-то улучшить настроение, Домантас отправился однажды вечером в кафе. Нашел свободный столик в углу, заказал кофе.

Оркестр тянул под сурдинку меланхоличное танго. Потонув в клубах табачного дыма, завсегдатаи о чем-то лениво переговаривались, в зале стоял негромкий гул голосов. Дамы, посасывая длинные мундштуки, обменивались нескончаемыми новостями.

Кое-кто из присутствующих был Домантасу знаком: прежде они активно участвовали в деятельности разных партий, а теперь, как ему было известно, сменив шкуру, занимают высокие посты, сидят в кафе, тянут крупник, рассуждают о карьерах, переводах и перемещениях, юбилеях и именинах… Да, прытко гребут, как на волнах несет их из категории в категорию[12], из партии в партию… Мало им титула директора или заведующего, так они стремятся нацепить на себя и красивую эмалированную табличку с надписью «общественный деятель»…

«Рвутся вперед и не рассуждают о высоких материях, — с горечью думал Домантас. — Таким всегда везет…» Вспоминалось высказывание одного ловкача карьериста: дескать, иной раз достаточно своевременно плюнуть — и, глядишь, дела пошли на лад. Что и говорить — мастер! Честь, совесть, идеалы… Господи! Произойдет какое-нибудь дурацкое событие — и псу под хвост всю эту философию! Все твои мечты о счастье и успехе…

Раздумывая об этом, Домантас и не подозревал, что сквозь голубоватый табачный дым, сквозь гул голосов и мелодию танго, вместе со взглядами некоей влиятельной дамы плыло к нему и его «счастье».

— Вы вон с тем брюнетом не знакомы? Интересный господин… — бросила некая дамочка Буткусу, который, поигрывая своим сочным баритоном, передавал ей всякие околоспортивные сплетни.

Буткус тут же откликнулся — как же, как же, знаком… Правда, красавчик этот недостоин благосклонного внимания такой важной особы!

— Женат? Чиновник? — перебила она его.

Буткус доложил:

— Разведен с женой. Не служит. Еще при левых вылетел. Был даже директором департамента. Сейчас в газетках, так сказать, пописывает.

— Ах, вот как! — Дама не сводила с Домантаса глаз. — Слушайте мой приказ: приведите его сюда и познакомьте нас. Мне кажется, в нем есть какая-то таинственность, что-то необычное… Только пригласите так, чтобы… ну, вы понимаете!

Буткус вскочил и, прижав руки к сердцу, щелкнул каблуками.

— Ваше слово — закон!

Подошел к Домантасу, тронул его за плечо:

— Здравствуйте, коллега! С вами хочет познакомиться госпожа Лапшене, — с многозначительным видом, словно некую тайну, сообщил Буткус.

— Лапшене? Не имею чести… А что ей от меня нужно? И вообще кто она такая?

— Тссс!.. Это для вас очень полезно! Дама пользуется огромным влиянием!

— В чем же это влияние выражается?

— Я же говорю вам — как захочет, так и будет! Кое-кому такую службу обеспечила! Муженек ее многое может, если не всё… Я ей про вас столько хорошего наговорил, вот она и выразила желание… Идемте, идемте, познакомлю вас. Неудобно заставлять даму ждать.

Домантас нахмурился.

— Может, не очень удобно это посредничество…

— Ну о чем вы говорите! — уставился на него Буткус. — Неужели не ясно? Госпожа Лапшене хочет познакомиться, послала меня… Она же смертельно обидится!

— Хорошо, идем!

Они подошли к столику Лапшене.

— Разрешите, сударыня, представить вам моего коллегу господина Домантаса! — торжественно отрекомендовал Буткус.

Викторас поклонился. Дамочка выдохнула дым, бросила окурок в пепельницу, внимательно посмотрела на Домантаса и наконец протянула руку:

— Лапшене. А почему вы в одиночестве?

— Одному лучше, сударыня.

— Ну что вы говорите! — кокетливо улыбнулась она. — Одному скучно. Присаживайтесь к нам. Да, ведь вы журналист! Журналисты — интересные люди… даже внешне.

Она открыла свой ридикюль, достала зеркальце и оглядела себя, как бы ожидая комплимента собственной внешности… Но не дождалась.

Домантас спокойно разглядывал новую знакомую. Худое крупное лицо. Узкий нос. Глаза карие. У висков и глаз мелкие запудренные морщинки. Под глазами отеки… Все это свидетельствовало о том, что даме по меньшей мере за тридцать пять… Порывшись в ридикюле, она вытащила плоский дамский портсигар — серебряный с голубой эмалью, — собралась снова закурить. Готовый к услугам Буткус тут же чиркнул спичку. Спичка сгорела, он зажег вторую, но Лапшене все разминала сигарету в пальцах и, не обращая на него никакого внимания, смотрела в глаза Домантасу.

— Удивляетесь, что я так много курю? — спросила она Виктораса, все еще не собираясь воспользоваться огоньком, уже обжигавшим пальцы Буткуса. — Люблю опьянять себя, такой уж у меня характер. Не хотите ли попробовать? — Она протянула портсигар Домантасу. — Особые… с опиумом.

И только после того как он взял сигарету, потянулась к Буткусу, который палил уже третью по счету спичку…

Лапшене не любила разговоров на отвлеченные темы. И потому сразу же принялась расспрашивать Домантаса о его знакомых, о том, где проводит он вечера, куда ходит пить кофе. И, не очень вслушиваясь в его лаконичные ответы, пустилась давать характеристики собственным знакомым, людям видным и важным. Болтала об их семейных тайнах, порицала плохой вкус…

— Вон, видите, толстый такой? Вице-министр Акелайтис. Прет его как на дрожжах… Боже мой, какой мужлан! А уж одевается… Прости меня, господи, никакой элегантности, полнейшая вульгарность! — тараторила она. — А эта? Видите барышню, там, в углу, с двумя кавалерами? Дочка профессора Банкайтиса. Кажется, из хорошей семьи, а сошлась с артистом. И представьте себе, он женат! А она влюблена, как кошка… И мамаша ее хороша — перешла к адвентистам…

Буткус, чувствуя, что он здесь лишний, что Лапшене не обращает на него никакого внимания, встал и откланялся. Дама, даже не повернувшись и не взглянув, протянула ему руку для поцелуя. Прощаясь с Домантасом, Буткус многозначительно пожал его ладонь. Когда он отошел, Лапшене некоторое время сидела молча, жадно затягиваясь дымом и о чем-то раздумывая.

— Так почему вы не служите? — сочувственно начала она, дружески взглянув на собеседника.

— Нет места.

— Нет места бывшему директору департамента? Шутите!

— Какие уж тут шутки, сударыня…

— Может, нет у вас хорошей протекции?

— Я как-то не искал ее… — все в том же лаконичном и суховатом тоне отвечал Домантас.

— Ах, какой гордый! Впрочем, мне нравятся гордые мужчины… Только они должны быть благодарными… Умеете вы быть благодарным?

— Если есть за что благодарить. Неблагодарность — позор для честного человека.

Лапшене снова помолчала.

— Я считаю, что вы должны получить приличное место. — Она отхлебнула кофе. — Где это видано, способный человек и… Я бы охотно помогла вам. Но, может быть, вы не хотите служить? Человек свободной профессии, журналист…

— Какой там из меня журналист!.. Изредка пишу в ту или иную газету… от нечего делать.

— Разумеется, постоянная работа куда лучше!.. Значит, решено! Однако подумайте, как вы меня отблагодарите… — Томно улыбаясь, она заглянула ему в глаза.

— Не знаю, сударыня… Все, что вы пожелаете, и все, что в моих силах…

— О, фантазия у меня безграничная! Люблю веселое общество, верных друзей…

— Полагаю, что вы не испытываете недостатка ни в веселье, ни в верных друзьях. У вас, вероятно, богатый выбор. Сомневаюсь, смогу ли внести в ваше общество что-нибудь новое и интересное. — Холодновато улыбнувшись, Домантас выпрямился на стуле. Ему стало несколько неловко.

— Ах, знаете, все эти друзья так скоро надоедают! — мило болтала Лапшене, не замечая его отчужденности. — Такой уж у меня характер: быстро загораюсь и скоро гасну. Так все надоедает… Ну какая у нас тут, в Каунасе, жизнь? Скучища. Одни и те же персонажи: серые, грубые, никаких интересов… Все точно сто лет знакомы. А я люблю разнообразие, такой уж у меня характер… Правда, бывают у нас и значительные люди… члены правительства. Поигрываем в картишки, обмениваемся мнениями. А вы похожи на поэта… Признайтесь, вы не поэт?

— Нет, сударыня, стихов не пишу и не умею.

— Жаль! И все-таки вы напоминаете кого-то такого… Из области искусства. Артиста, художника… Мне бы так хотелось познакомиться с какими-нибудь поэтами. Чтобы мне стихи посвящали. Это было бы очень славно! Конечно, я знаю кое-кого из рифмоплетов, но они все сплошные бездари! Такую галиматью пишут — ничего не поймешь. Ей-богу!.. Что-то скучно здесь. Проводите-ка меня домой.

Они покинули кафе. Некоторое время шли молча. Лапшене разглядывала звездное весеннее небо, вершины деревьев и наконец, вздохнув, заговорила:

— Ах, как я люблю природу! Она так прекрасна… Господин Домантас, как вы недогадливы, предложите же мне руку! Наши мужчины так невоспитанны, так огрубели! — жаловалась дамочка, повиснув на спутнике. — Разве могут они понять мятущуюся женскую душу, ее страсти… К вам это, конечно, не относится. Брюнеты куда тоньше, чувствительнее!

— Но блондины нежнее! — возразил Домантас, лишь бы не молчать.

Они снова замолчали.

— Вот и наша хижина, — сказала Лапшене, когда они подошли к новому трехэтажному дому. — Только в прошлом году кончили строить. Боже мой, если бы вы знали, как выматывают у нас нервы эти квартиранты! Такие наглецы среди них попадаются! Прямо нет сил. Мне с моим характером… Надеюсь, вы как-нибудь заглянете к нам? Выпьем кофейку… У вас есть телефон?

— Пока нет.

— Ну так я пошлю к вам Буткуса, если что… А касательно службы… Подумаем. Устроим. У меня много хороших знакомых, приятелей мужа… Где это видано, чтобы бывший директор департамента… И все-таки подумайте, чем вы меня отблагодарите! — снова кокетливо улыбнулась она.

Обещав подумать, Домантас откланялся. Домой он вернулся в скверном настроении, несмотря на то что вроде бы обрел «покровительство» важной персоны.

V

У Домантаса большие перемены. Он получил место в министерстве сельского хозяйства, в департаменте эксплуатации лесов. Правда, случаются в жизни и более приятные вещи, но на этот раз Викторас не мог жаловаться. Числился он теперь секретарем отдела. Из директоров — в секретари… На несколько ступеней ниже. Раньше такое падение его не очень бы обрадовало, но теперь между той и этой ступенями его чиновничьей карьеры пролег большой кусок жизни, изменивший его желания, привычки, требования. Изменилось и его отношение к титулам и категориям. Он многое переоценил.

В свой отдел Домантас явился в хорошем настроении, тем более что предшественник его получал более важный пост. Викторас принял от него дела и уселся за освободившийся стол. Теперь он работал не в отдельном светлом кабинете, а в узкой, непропорционально длинной комнате с серыми стенами. Вместе с ним здесь сидели еще двое служащих — молоденькая девица и мужчина лет тридцати.

У девушки было довольно миловидное личико, мечтательные глаза. Говорила она тоненьким, нежным голоском, словно ребенок. Обложившись грудой папок, она сортировала их, перекладывала из одной кипы в другую. Когда собиралась изрядная стопка, опиралась на нее своим хорошеньким круглым подбородком и некоторое время, вздыхая, о чем-то мечтала, раздумывала… Потом снова принималась просматривать и перелистывать тонкими пальчиками дела, раскладывая их уже на две-три разных кучки. Когда же заканчивала и это, осторожно и нежно, как дитя, прижимала стопки к груди, несла их в огромный, притиснутый к стене шкаф и укладывала там. Затем отправлялась куда-то за новой порцией папок. Иногда она приговаривала:

— Так красиво, так аккуратненько все делаю, а меня ругают и ругают…

Новый сотрудник страшно заинтриговал ее. То и дело постреливала она своими зелеными кошачьими глазами, но заговорить не осмеливалась. Девушка была вежлива, обходительна, боязливо покорна и мягка. Позже Домантас узнал, что ее зовут Йоне Банюлите.

Второй его сосед, малого росточка мужчина, с мелким, в кулачок, личиком, большими залысинами и редкими, покрывающими макушку волосами, был живой, подвижный, все время вскакивал со своего стула и куда-то выходил каждые десять минут. По возвращении считал своим долгом сообщить:

— Бумаги еще не подписаны. Директор не вернулся.

Или:

— На первом этаже коридор забит посетителями. У директора Шумайтиса какая-то дама уже второй час сидит. Ну и голосище, сроду такого не слышал!

— Это у кого же голос, господин Керутис? — заинтересованно попискивает девушка.

— Да у дамочки, которая к Шумайтису зашла… «Я этого не оставлю! Я не потерплю!» Ну прямо труба.

Банюлите долго смотрит на Керутиса, ожидая, не расскажет ли он еще чего-нибудь, потом вздыхает и снова принимается за сортировку дел.

С Домантасом маленький сосед заговорил сразу же, в первый день:

— Значит, будем вместе трудиться… Как вам ваш стол? Хватает света? Наша коллега, — взгляд в сторону Банюлите, — не очень разговорчива. Думаю, уживемся. В других кабинетах люди иной раз хоть словечком перекинутся, а у нас как в могиле…

Видно, истосковался человек по живому слову и рассчитывал найти в новом сотруднике собеседника. Но Домантас держался сухо. Слишком много тяжелого довелось ему испытать, слишком многое пережить, и разговаривать ни о чем не хотелось.

Стол его был придвинут к двери, ведущей в кабинет директора их департамента. Правда, ею не пользовались. Со стороны кабинета она даже была заставлена шкафом, и к директору можно было попасть только через коридор.

Уже в первые часы работы Домантас убедился, что сквозь эту дверь слышно все происходящее в соседней комнате, любые разговоры, словно рядом сидишь. Он было хотел передвинуть свой стол на другое место, но, окинув взглядом небольшое длинное помещение, понял, что переселиться ему некуда. Ну и ладно. Его не касается, кто и о чем там говорит. Он будет делать свое дело, и баста.

Директор был старым знакомым. Тот самый Болесловас Никольскис, с которым они как-никак сиживали за общим столом. Сначала Домантас даже обрадовался. Они ведь принадлежали к одной партии! Но вскоре узнал, что господин Никольскис сменил свои взгляды в соответствии с требованиями момента. И когда шеф, вызвав для беседы нового работника, холодно и надменно кивнул ему, Викторасу стало ясно: знакомство это не сулит ничего хорошего.

В своем департаменте Никольскис ввел очень странные порядки: непосредственно обращаться к нему имел право только референт первого разряда. Каждое сообщение, прежде чем достигнуть ушей директора, должно было проделать большой путь от служащего низшего ранга к более чиновному работнику и лишь через референта первого разряда попадало к директору. Прямо армейская субординация! К своим подчиненным Никольскис относился свысока. Ни в учреждении, ни при встрече в каком-либо другом месте руки им не подавал и на подобострастные поклоны отвечал надменным и небрежным кивком. Кроме того, посещая отделы, любил делать чиновникам оскорбительные или просто дурацкие замечания:

— Почему вы не выговариваете буквы «р»? Пора бы овладеть литовским языком! Давно пора!

— Почему отращиваете бороду? Попрошу немедленно сбрить!

Каждое утро, как только шеф появлялся в своем кабинете, в коридоре раздавался звонок. Прибегал старик вахтер.

— Опять, стало быть, не вытерли пыль! — слышался резкий голос Никольскиса.

— Вытирали, господин директор, моя жена сама вытирала, так старалась, — испуганно заикаясь, оправдывался вахтер.

— Вчера? Вытирали вчера, и за ночь, стало быть, опять набралось. Пыль кругом.

— Нет, господин директор, только утром она убиралась, утром.

— Ладно, идите.

Каждое утро повторялся этот разговор о пыли. Ни разу не довелось услышать Домантасу, чтобы директор выговаривал вахтеру за какое-нибудь иное упущение. Только о пыли. Должно быть, эта реально существующая или, что вернее, воображаемая пыль каким-то странным образом ужасно пугала Никольскиса.

Иногда из-за двери доносились до Домантаса и более интересные беседы. Правда, углубляясь в работу, он старался не обращать на них внимания. Говорят, и пусть себе говорят… Но однажды до него долетел низкий хрипловатый голос. Разговор шел по-немецки и заинтересовал его.

— Мы просим вас об одной услуге, господин директор. Надеемся, вы нам ее окажете, — клокотал бас. — Наш семиместный «бьюик» слишком тяжел для литовских дорог. Вы же знаете, нам приходится выезжать в провинцию, на строительство этой новой лесопилки. И с машиной просто беда — буксует! А у вас, дорогой господин директор, превосходный «форд», легкий, пятиместный… Его конструкция необычайно подходит для местных дорог. Так вот, не будете ли вы столь любезны и не согласитесь ли поменяться машинами? Мы были бы очень признательны…

— Осмелюсь заметить, одалживать у вас автомобиль, если бы вы это предложили, было бы для нас крайне неудобно! — вмешался другой голос, более высокий и чистый. Его обладатель явно стремился заранее отрезать Никольскису путь к отступлению. — Мы же вынуждены будем очень часто и подолгу эксплуатировать вашу машину, она сильно износится… Просим вас согласиться на наше предложение. Ради нашего удобства!

— Но ваша машина, насколько я заметил, выпуска этого года, — мягко возразил директор. — А моя уже немало прошла…

— Это неважно! Хотя вы правильно заметили: «бьюик» только с завода и, к слову сказать, сделан по спецзаказу… Однако на ваших дорогах буксует… Здравый смысл требует оставить его в городе. Надеемся, вы не откажетесь сделать нам это одолжение.

— Ну, если вы так настаиваете… Я согласен.

— О, спасибо!

Слышно было, как директор провожал к выходу любезных посетителей.

«Недурной обмен! — думал Домантас. — Интересно, что потребуют с нашего шефа в придачу?.. Рассчитается. Видать, от него многое зависит… Второй Мурза!..»

Не успел еще он сосредоточиться и углубиться в работу, как из-за двери, словно Викторас предчувствовал это, послышался голос самого Мурзы. Сердце Домантаса забилось сильнее. Он уставился в открытую папку и задумался. О чем они там говорили, его не интересовало, он не прислушивался. Но все-таки время от времени до его ушей долетали отдельные фразы: «Да, весь стройматериал!..», «А кто еще в комиссии?..», «В вашем имении?..»

Иногда Мурза и Никольскис начинали чуть ли не шептаться, и тогда из-за двери доносилось только покашливание и скрип стульев. Потом Домантас услышал стук каблуков: по кабинету расхаживал Мурза. Прошло с полчаса. Мурза все еще вышагивал, о чем-то тихо переговариваясь с директором департамента.

Внезапно Домантас, который давно уже занимался своим делом и совершенно не обращал внимания на то, что творится за дверью, вновь услышал голос Мурзы. На этот раз довольно громкий и энергичный:

— Нет! Я не собираюсь изменять своим политическим убеждениям. Подобные скачки вредят авторитету, вот что я вам скажу!

— Но если я убедился, если увидел, что заблуждался? — повысил голос и Никольскис. — Что же до авторитета, то я, стало быть, скажу вам так: вечно пребывать в оппозиции — это и значит подвергать свой авторитет риску…

— Человек не в пустыне живет, дорогой мой Никольскис! Если ты сросся с определенной группой, то в этой группе и оставайся. Переменишь убеждения, от одних оторвешься, а к другим можешь и не пристать! Я так считаю. Да. И не хотел бы превратиться в этакую странствующую комету. У меня, друг мой, сильна общественная жилка, хочу действовать, руководить, пользоваться влиянием… А когда у тебя есть твердый экономический фундамент, кто бы там ни стоял у власти, — не пропадешь!

Никольскис принялся возражать, но Домантас уже не прислушивался, да и говорил директор, сбавив тон. Стучали каблуки, снова кто-то энергично вышагивал от стены к стене по широкому кабинету. Лишь изредка долетала оттуда громкая фраза.

— Отжила свое время… Я вижу, что иначе ничего… Я все это, стало быть… Всех прижму! Они у меня все в таутининки запишутся как миленькие!

— Правда, что у вас теперь Домантас служит? Ну и как? Хороший работник?

Викторас съежился, услышав вопрос Мурзы.

— Работник? Не знаю. Знаю одно: он у меня запишется!

— В таутининки?

— Разумеется! Не стану же я терпеть, чтобы мой чиновник… Это производит плохое, стало быть, впечатление.

— Но он такой упрямый… — усомнился Мурза.

Теперь-то Домантас прислушивался изо всех сил, внимательно ловил каждое слово, он даже наклонился в сторону двери.

— Какого ты о нем мнения? Я не хотел его брать, но меня заставили, принудили, стало быть. Рука у него…

— Какого мнения? Как бы поточнее тебе сказать: добросовестный, трудолюбивый… но упрям как осел… Наивный идеалист, честный, но ограниченный человек. Типичный неудачник.

Выслушав эту характеристику, Домантас отшатнулся от двери, скомкал в кулаке лист бумаги и сгорбился над столом.

— Ничего, я его обломаю. Подумаешь, упрямец! Многие бы тут хотели мудрить. Появляются разные… Я так считаю: кто тебе деньги платит, тому ты, стало быть, и принадлежишь. Вот так!

Больше Домантас не хотел ничего слышать. Он сжал голову ладонями, упершись локтями в стол.

— Что это вы, коллега, несколько взволнованы? — подошел к нему Керутис.

Викторас поднял глаза. Сосед смотрел на него и понимающе улыбался.

— Может, место тут не особенно удобное? Но очень, очень интересное… — продолжал он, бросая многозначительный взгляд на эту никому не нужную дверь.

VI

Не получая особого удовлетворения, но и не жалуясь на судьбу, влачил Домантас серые, однообразные дни мелкого чиновника. Некоторое чувство горечи вызывало у него то обстоятельство, что ничего не зависело от его деятельности. Пусть и не самой последней спицей в колеснице был он, но чувствовал себя бесправным наймитом. Обязанности его были строго ограничены, он не мог по своей воле и пальцем шевельнуть. Отсиживал в канцелярии что положено, ни минутой больше. Однако работу свою и теперь старался выполнять добросовестно, не манкировал, не спихивал ее на других. Утешал себя мыслью, что, мол, мое — то мое, а что сверх того — меня не касается, пусть делают как хотят.

Старательность и работоспособность Домантаса уменьшились не потому, что получил он теперь гораздо более низкую чиновничью категорию, и не потому, что у кормила правления находились люди, чьих идей он не разделял… Литва оставалась Литвой… Причины здесь были иные. Прежде всего, его уже крепко потрепала, изранила и разочаровала жизнь, а во-вторых, он чувствовал и понимал, что на новой службе его ненавидят, готовы унизить, «смять». Правда, пока никто еще не пробовал его «мять», но грубые и не относящиеся к делу замечания директора ему уже приходилось выслушивать. И не раз. Он понимал, что дело этим не кончится, что в один прекрасный день ему будет строго указано, какие молитвы он должен читать по утрам, какие вечером…

* * *

Как-то Лапшене позвонила ему прямо на работу. Попросила, чтобы в пять часов Домантас был у нее. Он пошел. Служанка, открывшая дверь, проводила его в гостиную и предложила подождать.

Гостиная Лапшене — устланная персидскими коврами большая комната — была обставлена чрезвычайно элегантно: в углу шкафчик-бар, бутылки с ликерами, дорогие безделушки, на столиках — нарядные альбомы с открытками, на стенах — несколько репродукций в багетных рамах…

Наконец в гостиную впорхнула хозяйка. Надушенная, завитая, в моднейшем «послеобеденном» туалете, на лице — сплошная косметика.

— Что так печальны, господин Домантас? Или безответно влюблены? — игриво начала она, протягивая для поцелуя напудренную руку.

— В наше время, сударыня, и без несчастной любви бед хватает.

— Что вы! Мы живем в такое чудесное время!.. Грех унывать. Муж говорит: нынешние чиновники должны быть бодры, веселы и смелы, как солдаты. Никаких грустных лиц, никаких печальных мыслей! Присаживайтесь, прошу вас. Сейчас подадут кофе.

Расправив юбку, хозяйка опустилась на диван. Домантас хотел было сесть на стул, стоявший поодаль, но Лапшене запротестовала:

— Нет, нет, не туда! Вот сюда, в кресло, поближе ко мне… А вы, милый господин Домантас, заслуживаете взбучки, — вдруг с притворным гневом обрушилась она на него.

— Что ж, если заслужил — наказывайте.

— Да, да! Вы неблагодарны. Получили место и даже не сочли нужным зайти и сказать спасибо. Раньше-то что говорили? Обещали вечную признательность, намекали: дескать, чувства в груди не умещаются… А теперь? Господи, ну что за мужчины пошли! — болтала Лапшене, не спуская с Домантаса обещающих глаз.

«Взбесилась, — думал он. — Кажется, ничего подобного я ей не говорил. Все барынька выдумала или спутала меня с кем-то…»

— Что молчите? Чувствуете себя виноватым?

— Да, сударыня. Виноват. Я вам весьма признателен за помощь. И прошу извинить меня, что не явился поблагодарить: очень был занят первые дни, да и неловко как-то было…

— Не оправдывайтесь, плутишка! Знаю я вас… Однако исправить ошибку никогда не поздно.

Служанка внесла кофе.

— Подай ликеры, — распорядилась хозяйка и, когда девушка вышла, продолжала совсем уже без всякой игривости: — Я хотела кое о чем предупредить вас, господин Домантас. Вами недовольны. Да, да, жалуются. Я рекомендовала вас, являюсь в некотором роде вашей опекуншей, и мне очень неприятно слышать такие жалобы… Потому я и пригласила вас. Необходимо выяснить. — Она замолчала и поднесла к губам чашечку с кофе.

— В самом деле? — заволновался Домантас. — Могу ли я узнать, кто недоволен мною и за что?

— Хотите знать? — Тон Лапшене стал несколько мягче. — Подайте-ка мне сигареты! Да нет, не эти, вон те. — Она закурила. — Господин Никольскис назвал вас упрямцем. Видите, как нехорошо! Так и сказал: Домантас ужасный упрямец. Но это же неприлично! Вы молоды, можете сделать блестящую карьеру, а вы ради каких-то фанаберий идете против властей! Правда, мне самой нравятся гордые мужчины, такой уж у меня характер, но… нельзя же быть неблагодарным!

— Пока вроде ни в чем я никакого упрямства не проявлял. Делаю, как велят. — Домантас нервничал, весь этот разговор казался ему унизительным. — И кроме того, не понимаю, что вы имели в виду, когда сказали, дескать, я «иду против властей». Я ни словечка против них не обронил.

— Ваш шеф говорил мне, что ждет, когда вы наконец возьметесь за ум и запишитесь…

— В партию таутининков?! — закончил Домантас.

— А разве вы сомневаетесь в том, что это необходимо?

— Нет, конечно… Господин Никольскис, сколько я знаю, собирается «смять» меня. Вот я и жду. Наверно, когда «сомнет», я стану более полезен партии таутининков… Думаю, долго этого ждать не придется.

Лапшене, видимо, не разобралась толком в смысле его слов, не поняла всей их горечи и потому, облегченно вздохнув, затараторила:

— Да, да, и не тяните долго! Вам будет куда лучше, куда лучше. И карьеру сделаете. Уверяю вас! Почему не пьете кофе? Может, вам не нравится? Любите покрепче? Долить ликера?

— Благодарю вас, я не имею склонности к крепким напиткам.

Но Лапшене усердно потчевала гостя, не забывая и о себе. Видать, привыкла прикладываться к бутылочке. Спустя некоторое время, посчитав, вероятно, официальную часть беседы оконченной, она протянула:

— Не понимаю я толком всей этой политики… Ну, к чему голову ломать? Поступай так, как хотят власти, и все будет отлично. Говорят, нужно в таутининки — иди в таутининки. Глупые люди! Выдумывают какую-то оппозицию или еще чего-нибудь. Разве им плохо живется? Мужчинам нужна карьера, женщинам — любовь. Что может быть лучше?

Настроение у нее от выпитых рюмочек явно повысилось.

Викторас понимал, что возражать ей, спорить, что-то доказывать — бессмысленно. Ее гранитных убеждений не поколеблет своими аргументами и самый мудрый профессор.

— Замечательно вы сказали, сударыня: действительно, к чему ломать голову…

— Говорила же я, что наставлю вас на путь истины! — обрадовалась дамочка, не чувствуя иронии собеседника. — А то вы все время угрюмый, унылый, как будто вам в любви не везет. Бедненький! Ну-ка! — И она чокнулась с Домантасом.

— А вы, сударыня, наоборот — в отличном настроении сегодня, — улыбнулся гость.

— Знаете, почему?

Она откинулась на диване, заложила ногу на ногу, обнажив суховатое острое колено, и поглядывала на Виктораса с лукавой, как ей казалось, улыбкой.

— Откуда же мне знать?

— Так я вам скажу: вчера выиграла у одного господина семьсот литов!

— Ого! Он что, совсем не умеет играть?

— Еще как умеет! Не хуже меня. Просто мне обычно везет… А кроме того, он мечтает, чтобы я оказала ему небольшую протекцию. Муж запрещает об этом болтать, но кого мне бояться? Такой уж у меня характер!

— Ну, разумеется…

Лапшене помолчала. Нахмурилась.

— Однако, как говорится, — решила она пожаловаться, — кому везет в карты, не везет в любви… Как вы думаете, повезет мне в любви? — Она еще больше откинулась на спинку дивана и, прищурив глаза, покачивала ногой в шелковом чулке.

— Думаю, вам всегда и во всем везет.

— Правда?! Дайте-ка мне рюмку. И свою налейте. Итак, за любовь! А вам везет? Вы такой интересный мужчина, вам должно везти. Волосы у вас как вороново крыло, глаза черные-черные. Брюнеты — люди темпераментные. Чем темнее, тем горячее.

— Вероятно, африканские негры горячее всех! — поддакнул ей Домантас.

— Негры?! Что уж говорить! У меня был небольшой роман с одним негром… Это, я вам скажу, действительно нечто невообразимое: буря, тайфун, ураган!.. Даже страшно, но безумно интересно.

— Сударыня побывала в Африке?

— Зачем? Здесь, в Каунасе. Ей-богу, у нас, в Каунасе, — горячилась она. — Помните, приезжал на гастроли негритянский театр? Я и попросила, чтобы меня с самым черным негром познакомили. Жуть! Черный-черный. Глаза блестят, зубы сверкают, просто в обморок от ужаса падаешь… Ох и погуляли мы тогда… А что? Я подумала: проживешь всю жизнь, так с негром и не покрутишь! Обидно. Вот и… такой уж у меня характер: люблю экзотику.

«Ничего себе… Веселая барынька!» — думал Домантас.

— А вам нравятся такие женщины? — Лапшене кокетничала все более и более откровенно.

— Какие?

— Да вот… как я? Которые не считаются с разными заплесневелыми правилами поведения?

— Неужели вы, сударыня, так уж и не считаетесь ни с какими правилами?

— Ну, смотря когда… и где… В общем, неважно! Такой уж у меня характер: терпеть не могу условностей и скуки. А вам не скучно одному?

Домантас промолчал.

Лапшене уже полулежала на диване, сунув под бок подушки и опершись на локоть. В свободной руке держала мундштук с сигаретой. Дым струйкой выдувала прямо в лицо Домантасу и улыбалась откровенно и дразняще.

Викторас несколько отстранился, раздавил в пепельнице сигарету, закурил новую, нервно ломая спички.

Гнетущую тишину разрядил телефонный звонок, раздавшийся в соседней комнате, вероятно в кабинете хозяина дома. Лапшене села, оправила платье, но не тронулась с места. Слышно было, как кто-то пробежал по коридору, хлопнула дверь.

— Сударыня, вас просят, — осторожно заглянув в гостиную, доложила служанка.

— Скажи, что меня нет дома… Постой! Мужской голос или женский?

— Мужской, сударыня. Сдается, господин Штольц.

Лапшене встала с дивана, поправила волосы и вышла.

До Виктораса донеслось: «Ладно. Через полчасика. Жду». И он решил, что можно ретироваться.

Хотя вернувшаяся в гостиную хозяйка пыталась задержать его, он, ссылаясь на дела, откланялся и сбежал. По пути домой заглянул в кафе и с наслаждением выпил бокал холодного пива.

* * *

«Давненько мы что-то с Юлией не встречались, — думал Домантас, расхаживая по своей холостяцкой комнатке. — Не заглянуть ли? Впрочем, нет… не стоит». Почему в последнее время он все чаще вспоминает о ней? Может, в сердце затеплились ростки какой-то новой жизни? Ерунда! Сердце тут ни при чем. Юлия замужем, а он — несчастный соломенный вдовец. Какие-либо серьезные отношения между ними нежелательны, более того — невозможны…

Правда, он считал, что никакой любви к Зине уже не осталось. По отношению к ней он испытывал скорее ненависть… особенно после того как встретил ее с Мурзой в «Метрополе» на балу. Тогда он долго мучился, вновь пережил горечь и скорбь разрыва и понял, что образ ее продолжает невидимой тенью преследовать его, смущает его покой, владеет чувствами. И он решил возненавидеть Зину, причинить ей какую-нибудь боль, дать ей понять, что может, мол, быть счастливым и без нее… Но все мечты о сладости мщения и о ненависти оставались мечтами. На самом деле он был глубоко несчастен и лишь негодовал, видя, что она счастлива.

Домантас очень тяжело переносил свое одиночество. Каждый день, каждый час, каждое мгновение это чувство, так реально ощущаемое им, сопровождало все его мысли, точно само время. Лишь на короткие мгновения оно как бы исчезало, оставляло его, но стоило ему вернуться в реальный мир, как сердце вновь охватывали бессмысленное ожидание и неизбывная тоска.

В этой бездне одиночества Юлия приобретала особое значение. Когда он вспоминал, что есть на свете человек, который любит его, часто о нем думает, в душе его как бы начинал брезжить слабый свет, ее овевал свежий ветерок. Однако даже дружбу с Крауялене считал он опасной и для нее, и для себя.

Частенько Домантас забирался далеко в загородные луга или шел в кино, кафе, только бы не пойти к ней. После того разговора на балу они не виделись. Прошло полгода… Меланхолия, а вместе с ней и чувство тоски все усиливались в душе Домантаса, росли… Время не лечило ран.

Почему его не интересовали другие женщины? Может быть, потому, что был он слишком замкнутым и пассивным, что его подсознанием владела память о Зине; эта любовь была спрятана в глубинах души и независимо от его воли всякий раз всплывала на поверхность… Поползновения Лапшене вывели его из равновесия, он почувствовал их опасность. Для того чтобы успешно противиться ее чарам, ему необходима была дружба порядочной женщины. И он все чаще и чаще думал о Юлии.

В воскресенье после обеда Домантас сидел у себя в ставшей уже привычной позе: локти оперты о стол, ладони охватывают лоб… Вдруг он встал, надел шляпу и отправился в город. Решил навестить Крауялисов.

Дома была лишь Крауялене. Юлия встретила его приветливо, но довольно холодно. Предложила сесть, обронила несколько ничего не значащих фраз. Он-то думал, что она стосковалась, обрадуется… Поэтому испытывал некоторое разочарование и даже досаду.

Приглядевшись к хозяйке повнимательнее, он заметил, что Крауялене порядком изменилась: похудела, побледнела. Под глазами и в уголках губ пролегли скорбные морщинки — знаки долгой печали.

— Давно мы не виделись, господин Домантас. — Она наконец посмотрела прямо в глаза ему. — Многое переменилось за это время… Вы, кажется, снова взялись делать карьеру… Нашли могущественных покровителей или, если не ошибаюсь, покровительниц?..

Домантас отвел глаза в сторону. «Чертовски скоро люди обо всем узнают… И откуда бы?»

— Что до карьеры, то какая уж там карьера… А насчет покровителей вы преувеличиваете. — Голос его звучал нетвердо, и он все избегал ее взгляда.

— Ну что же. Великолепно. Карабкайтесь вверх по этой лестнице, глядишь, куда-нибудь и долезете… Может, и до министерского кресла. Желаю вам всяческих успехов!

В словах ее невозможно было не услышать горечи и скрытого упрека.

Домантас нахмурился. Сегодня он особенно болезненно воспринимал ее иронию.

— Каждый из нас имеет свои стремления… И, хочешь не хочешь, мы при них остаемся, хотя другим они, быть может, кажутся смешными или глупыми.

— Мне ваши стремления не смешны. Получите наконец высокий чин, все перед вами будут гнуть спину, добиваться вашей благосклонности. А вы в свою очередь будете сгибаться в дугу перед чинами более высокого ранга. Начнете менять свои убеждения в соответствии с модой, измываться над нижестоящими. Это и будет подлинной свободой, подлинным величием личности! Где уж тут смеяться! Рыдать следует над человеком, которого влекут подобные идеалы!

Последние фразы она произнесла после небольшой паузы, четко и резко выговаривая каждое слово… И в голосе ее ощущались сдерживаемые слезы.

Домантасу вдруг вспомнилось, как она была вынуждена уйти со службы в его департаменте. Он покраснел и почувствовал себя несколько неуютно.

— Что ж… Прошлое дает вам право не особенно хорошо думать обо мне. — Голос его дрожал, и он не смел поднять на Юлию глаз, рассматривая коробку от сигарет, которую вертел в пальцах.

— Не будем поминать прошлое. — Она встала. — В прошлом все великолепно. Я думаю о будущем. Разрешите просить вас только об одном: когда станете высокой персоной, не за бывайте старых знакомых… Благоволите хоть изредка посещать их.

Губы ее задрожали, лицо напряглось, покраснело, в глазах блеснули горькие искорки.

— Мне очень больно все это слышать. — Домантас был по-настоящему взволнован. — Ну, получил я какую-то службишку, разве виноват в этом? И вообще ваши упреки для меня неожиданны. Правда, я был невежлив, столько времени не заглядывал к вам, но… Может, я только потому не посещал вас, что слишком хотел видеть.

Последняя фраза как-то непроизвольно сорвалась с его губ.

Крауялене уставилась на гостя во все глаза. Казалось, она не может даже пальцем шевельнуть.

Викторас поднялся, поклонился.

— Разрешите извиниться и распрощаться.

Юлия вскочила.

— Прости меня, Викторас! — вырвалось у нее.

Взволнованно и удивленно, словно что-то спрашивая и боясь ответа, смотрела она на него.

Какое-то время Домантас не мог понять, почему столь внезапно изменилось ее отношение. В глазах не осталось ни тени иронии, горечи, холодности, теперь они лучились дружественностью и любовью… Юлия протянула ему руку:

— Будем друзьями!

Домантас взял ее руку, прижал к губам. Он испытывал столкновение каких-то противоречивых чувств — обиды, радости, надежды; все это словно опьяняло его.

— Я хотел вам кое-что сказать… — И он снова покраснел. — Если говорить правду, я не на шутку начинаю опасаться за свое будущее…

Он был и оставался наивным и сентиментальным эгоистом, склонным к преувеличенному отчаянию, неспособным трезво оценивать явления действительности, полным неверия в свои силы.

И все-таки Крауялене смотрела на него с сочувствием, с любовью, с печалью, но и со скрытой радостью.

— Все эти события вашей жизни, события, которые вы так близко принимаете к сердцу, не имеют большого значения, друг мой. Пройдет время, вы с улыбкой вспомните о них, и все. Окончите университет, бросите казенную службу, начнете новую, независимую жизнь. Конечно, одиночество очень мешает вам… Но вы слишком упрямы. Забрались в свою нору и никуда не показываетесь. Где это видано — хоронить себя в молодые годы!

— Ну вот ведь пришел к вам!.. Правда, явился, когда вы уже и не ждали.

— Ждала, — улыбнулась Юлия. — Ждала и, больше того, верила, что рано или поздно, а все равно вы придете ко мне. Слишком уж хорошо я вас знаю… Но когда вы познакомились с этой госпожой Лапшене, я подумала, что больше не увижу вас. — В последней фразе явно прозвучали нотки простой ревности.

— Не напоминайте мне об этой особе, — сердито прервал он. — Низкая и глупая баба.

Они замолчали. Пауза была долгой, но не томительной. Через открытое окно откуда-то издалека доносились звуки музыки, во дворе тихо шелестела листва клена. Домантас замер у окна, думая о чем-то своем.

— Скажите, вы верите в то, что между мужчиной и женщиной может быть просто дружба? Настоящая, чистая дружба?

— Конечно, — искренне подтвердила Юлия.

Викторас благодарно взглянул на нее:

— Будем же друзьями!

— Я сумею понять вас… — дрожащим от волнения низким глуховатым голосом произнесла она и, помолчав, добавила: — Я уже прежде дала себе зарок не думать и не говорить так, как на том злополучном балу. Простите меня. Я понимаю и уважаю ваши взгляды. — Юлия торопилась, стеснялась. Чувствовалось, что ей неприятно говорить об этом, неловко вспоминать…

В этот вечер Домантас принес в свое одинокое жилище более светлое настроение.

VII

Уже который раз перечитывает секретарь отдела Домантас один и тот же документ и все никак не может сосредоточиться. Подпирает руками голову, глазеет в окно. Там серо, падают и падают мелкие капли дождя. На черных ветвях липы осталось всего несколько последних желтых листьев. Они печально подрагивают. Вот сорванный порывом ветра листок прилипает к мокрому стеклу и потихоньку скользит вниз, подгоняемый капельками, пока ветер не сбрасывает его окончательно и не относит в лужу.

— Так о чем же говорил с вами наш шеф? — спрашивает Домантас, не отрывая взгляда от окна.

Керутис поерзал на своем скрипучем стуле, довольно зло усмехнулся. Долго раскладывал на столе листы машинописных копий и не отвечал.

Лишь когда Домантас вновь склонился над документом, маленький человечек процедил:

— Политика… мудрая политика, друг мой.

— Какая политика?

— Да вот, политика нашего «стало быть», — намекнул он на шефа, имеющего обыкновение к месту и не к месту совать в свои фразы это слово-паразит.

— Не понимаю, о чем это вы, господин Керутис? — Миловидная Йоне даже перестала раскладывать свои папки.

— О чем? Стало быть, так: вхожу, кланяюсь. — Керутис вскочил, сделал несколько шажков, поклонился. — Директор наш сидит, поглаживает свою бороду. Я еще раз поклон. Молчит, все не может вытащить пальцев из бороды. Стою жду. Признаться, немного трушу… Впрочем, нет, с какой стати мне трусить? «Стало быть, так»… — начал наконец он. — Керутис очень похоже передразнил Никольскиса. — И пошел… и пошел… и все про политику… Долдонил, долдонил, я только в самом конце сообразил, что он «запрещает своим, стало быть, чиновникам заниматься политикой». А потом приказал мне записываться в партию таутининков. Ежели, мол, не запишусь, будет мне, стало быть, скверная жизнь. Вот так… И вся «политика».

— Вступите? — заинтересовался Домантас.

— Как же, обеими руками и обеими ногами! — затряс головой сосед. Потом выпрямился и заложил руки за голову. — Вот так прямо — раз! — и в спокойную гавань на всех парусах!.. И все будет в порядке!

— А если, часом, другая «спокойная гавань» подвернется? В жизни-то по-всякому случается… Что тогда?

— Тогда? Кто его знает, что тогда… Может, придется менять курс, плыть в другую.

— Это уж настоящим спортсменом надо быть: туда-сюда плавать, — улыбнулся Домантас.

— Да, вы верно изволили заметить… — Керутис задумался. — И так плохо, и так не хорошо! Не вступишь — хвост тебе прижмут; запишешься, упаси господи, придут новые власти, опять тебя начнут трясти: зачем вступал? Станешь к каждой правящей партии примыкать — станут тобою помыкать. Превратишься в подстилку, о которую ноги вытирают… Так что же вы мне посоветуете?

— Лучше всего, пожалуй, не иметь дел с политикой.

— Я вроде так и думал, братец, но оказалось — нельзя. Нам, мол, не нужны такие, которые, стало быть, ни теплые, ни холодные. Он так и сказал: «Кто не с нами, тот, стало быть, против нас!» Эти, мол, птицы неясные, они самые опасные!

— Но ведь важны ваши убеждения. Какая таутининкам польза от человека, который не согласен с их идеями?

— Мои убеждения? Что о них скажешь? — пожал плечами Керутис. — Я рядовой чиновник, литовец. Если хотите — патриот. Да, да, патриот! И еще какой! Но не хочу я связываться с этими партиями. По моему, пусть глупому, мнению, там место политикам, а не служащим.

— Ну, а у меня из-за этого голова не болит, — отозвалась Банюлите, чье хорошенькое личико задумчиво покоилось на стопке дел во все время разговора. — Сказали: нужно записываться, посоветовалась с подружками и вступила. Все равно я в этом деле ничего не смыслю…

— Тут и величайший мудрец не разобрался бы, — согласился с девушкой Домантас.

— Вот и считаю: чего себе голову попусту дурить? — озабоченно продолжала Йоне. — Зачем опасности себя подвергать из-за этой политики? Глядишь, еще со службы турнут! Ой, господи, как подумаю!.. А я зимнее пальто в кредит купила, такое дорогое, с каракулевым воротником. Говорят, за каракуль очень высокие пошлины на таможне берут… Сколько еще выплачивать! То ли дело министершам да разным директоршам…

Домантас задумчиво смотрел в окно. Дождь усилился, капли стучали по стеклу, ветер буйствовал все сильнее.

А Викторас не мог разобраться в хаосе своих мыслей. Он ведь слышал, как там, за дверью, Никольскис «беседовал» с Керутисом… Не знал только, что же собирается делать его сослуживец. Ему жаль беднягу, жаль и эту наивную девчушку… И себя жалко, хотя он и не знает — почему. Он снова склонился над раскрытой папкой, пытаясь понять суть подшитого там документа. Наконец обмакнул перо и стал писать. Однако, написав несколько строчек, порвал бумагу и принялся плести фразы заново. Работа не шла. Наверно, целый час бился. Но тут в кабинете, за дверью, снова послышался чей-то дрожащий голос:

— Сжальтесь, господин директор! Умоляю вас! В какую хотите запишусь, как скажете…

— Очень вы все хитрые! Когда нужна, стало быть, служба, любые обещания даете, а как до дела… — перебил просителя злой голос Никольскиса.

— Да какая ж тут хитрость, господин директор?! Жена, трое детишек… Поверьте, господин директор, так трудно, так трудно… Я все, все сделаю. Как вы велите, так и сделаю, клянусь вам! Только смилуйтесь, господин директор, возьмите обратно! Богом молю. Хоть пускай меньше, пару сотен в месяц, богом молю! Жена, детишки… Я немедленно, немедленно запишусь!

У Домантаса сжались кулаки.

— Поздновато раскаиваетесь, — долетел до него голос директора. — Предупреждали вас, а вы все свое, вам бы лишь политиканствовать! Такие, стало быть, чиновники мне… И вообще! Это исключительно вредно для страны… Надо вам было все вовремя, стало быть, отрегулировать. А теперь чего уж говорить? Литва вас, стало быть, совсем не заботит. Мы должны победить всех внутренних врагов! Каждый из нас должен себе этот лозунг, этот прекрасный, великолепный, стало быть, призыв зарубить на носу, крепко вбить в голову: за отечество, за Литву, стало быть, не грех и пострадать, даже муки принять! Поняли теперь? То-то!

Наступило молчание.

— Но, господин директор, я осознал, каюсь, прошу прощения… Я обязуюсь, я клянусь!..

— Хорошо. Я подумаю, — смягчился шеф. — Хоть и были вы оппозиционером, то есть, стало быть, врагом Литвы, но раз теперь раскаиваетесь и обязуетесь… то я, стало быть, подумаю. Может, что и найдем. Подавайте прошение. Я строг, но справедлив.

Домантасу слышно было, как проситель униженно, со слезами в голосе бесконечно повторял:

— Я вам так благодарен, господин директор, так благодарен, вы наш спаситель. Я вам так благодарен…

* * *

Заглянув как-то вечером к Юлии, Домантас рассказал ей о «миссионерских» подвигах Никольскиса, обращавшего грешников оппозиционеров в святую веру правящей партии.

— Стоит ли обращать внимание на приказы этого бывшего дворянчика, этого проходимца? — живо отозвалась она, внимательно выслушав Домантаса. — Внутренний мир человека, его убеждения — это святыня, куда никому не дозволено лезть в грязных сапогах!

— Но что делать, если от таких никольскисов зависит источник существования человека, жизнь его семьи?

— Источник существования?.. Сколько раз мы уже беседовали с вами об этом, и все не могу я убедить вас! Поверьте: кого делает рабом кусок хлеба насущного, тот недостоин подлинной свободы.

— Вы очень категоричны, сударыня! Но поставьте себя на место горемыки. Человек, обремененный семьей, может день-два поголодать, лишившись постоянного жалованья. Может он бедствовать несколько месяцев, распродавая какие-то вещи, перебиваясь случайными заработками, ну пусть даже год сможет протянуть. И все равно наступит час, когда он вынужден будет капитулировать, согласиться на все, лишь бы обеспечить детям кусок хлеба. Это надо понимать и уважать тех, которые чувствуют свою ответственность перед семьей… Ведь того человека, о котором я рассказал вам, в кабинет этого прохвоста привело отнюдь не желание ухватить кусочек пожирнее, не это заставило его каяться и бить себя в грудь…

Юлия задумалась.

— Вот что я вам скажу, друг мой, — горячась, но с большим внутренним убеждением начала она. — Дни Никольскиса и подобных ему «деятелей» уже сочтены! Разве допустимо, чтобы всякие жулики и аферисты, по которым плачет тюрьма, — а то, что этот дворянчик — жулик, сомнения не вызывает, — разве допустимо, чтобы они примазывались к правящей партии, становились «святее папы римского» и начинали терроризировать людей? Ведь это компрометирует весь режим! Разве не так?

— Так-то оно так. Но имя им — легион, и бороться с ними очень трудно, — горько усмехнулся Викторас.

— У страха глаза велики, уважаемый господин Домантас! А этих «праведников» не так уж много. Хотя они очень активны. Один такой карьерист может причинить стране ущерба больше, чем сотня людей добрых и честных принесут пользы. В этом все несчастье. И вот что я вам еще скажу: прошел слух, дескать, наша правящая верхушка обеспокоена и собирается в один прекрасный день объявить «неделю очищения», дабы погнать прочь всех этих всплывших на поверхность корыстолюбцев и примазавшихся.

— И набрать на их место новых?

— Что ж, очень может быть.

Они замолчали.

— А как вы поступите, если Никольскис потребует, чтобы и вы записались к таутининкам?

— Думаю, откажусь, — тихо, но решительно ответил Домантас. — Какая им польза от того, что формально я стану членом их партии? Ну, пусть еще на одно имя увеличится список, но меня-то, живого человека, с мыслями, стремлениями, готовностью работать, бороться за свои идеи, они не получат! И выйдет одна фикция. Самообман. А что это значило бы для меня? Очень многое… Я был бы вынужден лицемерить, у меня отняли бы последнее, что я имею, — мое человеческое достоинство, верность себе, свободу совести.

Крауялене сочувственно выслушала тираду. Она охотно одобрила бы теперь изменение некоторых его взглядов, но не в ту сторону, куда дует ветер. Этого она боялась. Переход из одной партии в другую ради карьеристских целей казался ей бесчестьем; и хотя неловко было выкладывать ему свои опасения, она все-таки решилась:

— Я считаю, что если бы вы изменили свои взгляды, скажем, на некоторые метафизические проблемы, ничего страшного не произошло бы. Но вступать в каждую правящую партию — упаси боже! У вас есть определенные политические убеждения, при них и оставайтесь.

— Все дело в том, что о своих политических убеждениях я, при всем желании, очень немногое мог бы сказать, — помолчав, ответил Домантас; в словах его чувствовалась какая-то неуверенность. — Я разочаровался в программах всех наших партий. Среди их вождей полно таких сорняков, как Мурза, Никольскис или тот ваш социал-демократ, директор департамента, который выжил меня со службы еще до переворота. Все они одного поля ягода… Нет, не привлекает меня политика. Я теперь мечтаю совсем о другом… Когда повсюду ложь, корысть, когда в силе лишь тот, кто умеет ловчить и обманывать других, умеет набить свой карман… тогда мне в политике делать нечего… Тогда надо искать что-то более достойное, чем такая жизнь.

Лицо Домантаса побледнело, в глазах отражалась печаль и душевное волнение.

— Разве есть что-либо ценнее жизни? — горячо возразила Юлия, напуганная его словами.

Домантас не ответил.

— Нет! — убежденно продолжала она. — Нет! Жизнь — вот величайшая ценность. Просто иногда застит нам глаза туман всяких теорий, и мы не воспринимаем ее реально, не видим ее такой, какова она на самом деле!

— Не теории тому виной, а люди.

— Допустим, люди. Ну и что с того?! Некоторые все видят в черном цвете и вопиют: ах, темно, ах, мрачно, ах, ничего светлого не осталось! А стряхнуть с глаз туман не хотят. Разве не так?

— Может быть, — пожал плечами Домантас. — Но я чувствую себя увереннее, когда думаю, что существует нечто большее, чем наша сиюминутная жизнь… Более важное, вечное.

Крауялене задумалась. Ей показалось, что он снова удаляется от нее, погружается в свои туманные размышления, ищет путей, которые уводят его в сторону от реальной жизни, от конкретных, преданных ему друзей…

— У меня есть мировоззрение, — начал Домантас уже более энергичным тоном. — Поэтому я никому не позволю плевать себе в душу. Вы же знаете, что современные политические течения не желают ограничиваться лишь сферой общественной жизни, они пытаются выглядеть законченной системой, пытаются походить на религию, охватывают человека целиком…

Крауялене смотрела в сторону и довольно долго молчала.

— Я боюсь только одного… — раздумчиво проговорила она наконец.

— Чего именно?

— Боюсь, что вы слишком далеки от реальности, от земных дел. Вопрос о простом человеческом счастье зачастую важнее всяких философий и мировоззрений. А счастье, дорогой Викторас, можно обрести только в общении с близкими, любящими людьми.

Это ее очень женское высказывание привело совсем не к тому результату, которого она желала. Домантас вдруг вспомнил свое прошлое, семью, смерть сына, Зину, оставившую его… Раны все еще кровоточили. И ему захотелось оставить дом Юлии, поскорее уйти отсюда. Он заторопился, уверил ее, что дома его ждет срочная работа, и распрощался.

До глубокой ночи недвижно просидел он за своим столом, подперев руками голову, погруженный в невеселые мысли.

* * *

А в министерстве пока все шло по-прежнему. Тянулись однообразные скучные дни. Почти каждое утро слышал Домантас традиционный нагоняй директора вахтеру по поводу мифической пыли; доносились до него из-за двери и разговоры Никольскиса с посетителями; иной раз становился он невольным свидетелем беседы шефа с кем-либо из подчиненных. Директор распекал чиновника за «политиканство», приказывал вступить в партию, грозил и повторял свои бесконечные «стало быть». Эта злополучная дверь и происходящие за ней разговоры уже изрядно надоели Домантасу. Как-то он даже предложил соседу поменяться местами, но Керутис не согласился. И Домантасу пришлось по-прежнему незримо присутствовать на зачастую довольно странных совещаниях, происходивших в кабинете шефа. Однажды он подумал; а не сообщить ли кое-куда о том, что там делается? Впрочем, бесполезно. Все равно ничего не добьешься. А кроме того, его сообщения были бы бездоказательны. Свидетелей-то нет! Строить обвинение на услышанных за дверью разговорах — не очень серьезно. И он махнул на все рукой…

Политическая лояльность почти всех чиновников департамента была уже приведена в норму, пока лишь Домантаса, к его немалому удивлению, не трогали. Он ждал.

И действительно: настал его черед. Как-то он на пару минут опоздал на работу — и надо же было случиться такому! Как нарочно, столкнулся в дверях с шефом.

— Опаздываете!

— Извините, пожалуйста! Виноват.

— Ладно. Кажется, опаздываете не часто… Вот что, зайдите, стало быть, ко мне. Через полчасика.

«Вроде бы не собирается взыскивать… Не сердится. Но зачем я ему понадобился?»

Домантас явился точно в указанный срок.

— Как поживаете, господин Домантас? — почти дружески встретил его директор, поглаживая бородку.

— Благодарю вас. Живу помаленьку. — Домантас стоял перед столом шефа. Сесть Никольскис не предложил.

— А вы все еще крупный деятель… И в газетах кадемов печатаетесь… Стало быть, так… Вот что: я долго ждал, надеялся, что вы сами поймете, осознаете ошибочность, заблуждения свои, а вы все еще с оппозицией.

— Ни с какой оппозицией я ничего общего не имею, — тихо ответил Домантас, глядя прямо в глаза Никольскису.

— Зачем уж так безапелляционно? Скажите лучше: мол, ошибки прошлого… Человеку свойственно ошибаться. Ну, и наш, стало быть, долг, долг старших, указать вам, младшим, на ошибки, помочь исправить их. Я не собираюсь отнимать у вас много времени, время дорого, всем нужно работать. Скажу коротко: подавайте заявление.

— Извините, пожалуйста, какое заявление?

— То есть как это — какое? Вы — чиновник, находитесь, стало быть, на государственной службе и должны входить в партию таутининков. Иначе неудобно. Понятно?

— Этого я сделать не могу, — ответил Домантас, чувствуя, как горячая волна крови заливает лицо.

— Что вы сказали? — Директор вытащил из пачки сигарету и, не прикурив ее, сломал в пепельнице.

— Не смогу вступить в партию таутининков, — повторил Домантас.

— Ну, такого я не ожидал! — скрипнул зубами Никольскис. — Я к вам, стало быть, со всем добрым, а вы вон куда?! Так какой же мне, стало быть, интерес устраивать ваши дела? Если вы сами ничего не понимаете, так что ж… Больше мне с вами говорить не о чем… Да, вот еще: чтобы никаких опозданий! Этого я не потерплю!

— Так я же всего один раз опоздал…

— Ступайте!

Домантас вышел из кабинета. Нервничая, несколько раз прошелся по длинному министерскому коридору, остановился, пробормотал вслух: «Нет. Никогда! А там — что будет, то будет!» — и отправился в свою комнату.

* * *

Через пару дней ему позвонила в министерство госпожа Лапшене.

— Давненько не виделись. Как поживаете? Почему никогда не заглянете ко мне?

— Времени нет, сударыня. Работа не позволяет.

— Прошу вас быть у меня сегодня в пять.

— Благодарю, но никак не смогу.

— Ах, так! Тогда завтра.

— Тоже не смогу.

— Мне необходимо поговорить с вами, господин Домантас, по весьма важному делу. Ясно? — строго прикрикнула Лапшене.

— Я слушаю вас.

— Это не телефонный разговор! Вы неблагодарны, господин Домантас! — И она бросила трубку.

VIII

По улице, припорошенной свежим снежком, пролетел голубой лимузин и остановился у пятиэтажного, современной архитектуры дома. Из автомобиля выпорхнула молодая женщина.

— Подождите у подъезда, — кинула она шоферу, — может, придется ехать снова.

На даме была великолепная каракулевая шубка, светлые матерчатые ботики облегали стройные ножки. Она чуть ли не бегом влетела в просторный вестибюль, стены которого были облицованы мрамором, отперла дверцу лифта и поднялась на третий этаж.

— Портнихи еще не было? — озабоченно осведомилась она у горничной, помогавшей ей снять шубку.

— Нет, барыня, не приходила.

— Не дай бог связаться с этими портнихами, вечно они опаздывают! Я так волновалась, пока ждала у парикмахера, а ее все нет… Может, в платье придется что-нибудь поправить. Слушай, Онуте, — обратилась она к девушке, которая, присев, расстегивала ее ботики, — накинь быстренько пальто и дуй к портнихе! Машина ждет внизу.

— Слушаюсь, барыня! — Горничная проворно выскочила за дверь.

— Постой, — кинулась следом за ней хозяйка. — Обязательно привези портниху! Пусть сама все осмотрит на мне. Я уверена, что-нибудь обязательно будет не в порядке… Беги! Да, Онуте! Погоди! Барин не возвращался?

— Нет, не пришел еще! — крикнула девушка, уже сбегая вниз по лестнице.

— Вечно он где-то задерживается… — недовольно ворчала барыня, захлопнув дверь и разглядывая в прихожей перед зеркалом прическу.

Потом, словно не доверяя сообщению Онуте или желая удостовериться в чем-то, заглянула в кабинет. Там действительно было темно и пусто. Она нажала кнопку выключателя, вспыхнул свет. Зашла, прикрыв за собою дверь. Перед прекрасным письменным столом в широкой позолоченной раме висел портрет хозяина, на соседней стене — несколько больших фотографий и какие-то диаграммы, а напротив — картина в темных тонах: стены, крыши, корпуса, а за ними, в перспективе, — прямые свечи заводских труб.

Она подошла к столу и уселась в кресло. На столе стояли ящичек с сигарами, большая хрустальная пепельница, лежала груда писем, каких-то бумаг со штампами, стопка книг.

Она потянулась к книгам, решив со скуки полистать их: нету ли чего интересного… И вдруг насторожилась, откинулась в кресле. На столе не хватало какого-то привычного, всегда бывшего здесь предмета. Что-то исчезло.

«Странно, — пробормотала она. Потянула на себя один ящик, другой… Заперто. — Значит, отправил мою фотографию в отставку? Симптоматично… Примечательно», — озабоченно повторяла женщина, безуспешно дергая ручки ящиков.

Еще раз внимательно оглядела стол, весь ярко освещенный кабинет. Фотографии нигде не было. На столе в такую же рамку, в какой прежде красовался ее портрет, вставлена цветная миниатюра. Взяла ее, внимательно рассмотрела резную рамку черного дерева. Та же или нет?

«Ведь это мелочь, — попыталась успокоить себя. — Может, запропастилась куда-нибудь без его ведома?..» Но женское чутье подсказывало иной ответ… В последнее время она стала такой нервной, впечатлительной, даже подозрительной. Придавала значение каждому жесту, каждому взгляду Мурзы.

Зина встала, захлопнула за собой дверь кабинета и, прошмыгнув в будуар, упала на софу, в груду вышитых подушечек. Потянулась к столику, нашарила сигареты, закурила. «Ну что ж, подождем, посмотрим, что покажет будущее… Может, ничего серьезного? Дай-то бог!.. Но настроение уже испорчено. Как я теперь появлюсь на балу? С этаким лицом?»

Тем временем постучалась горничная, доложила, что портниха прибыла. Зина велела вести ее в будуар. Долго примеряли, подшивали, поправляли чудесное бальное платье из блестящего атласа, со всякими вырезами, сборками, воланами. Зине хотелось в этот вечер выглядеть особенно хорошо, затмить всех этих элегантных дамочек. Нет! Она им не уступит! Пусть не задирают носа! Подумаешь, образцы морали! А сами за кавалерами бегают! И к черным бархатным платьям длинные красные шлейфы прилаживают… Павы!

Портниха уехала. Зина принялась убираться к балу. Пудрилась, красилась, совсем загоняла Онуте и все осведомлялась:

— Барин вернулся? Нет еще? Вот ведь, прости господи, как опаздывает!..

Она уже давно готова. На часах десять, одиннадцать, двенадцать, а Мурзы все нет. Она бродит из комнаты в комнату и страшно нервничает. Прошла в гостиную, оперлась о подоконник, уставилась в темное окно.

По аллее торопливо идут пары. Мужчины бережно ведут под руку своих дам. Из под котиковых шубок выглядывают дорогие вечерние туалеты… Конечно, на бал. А Мурзы все нет и нет! Будь у нее какой-нибудь другой провожатый, она бы и без Алексаса туда отправилась… Но идти одной?.. Прижалась лбом к холодному стеклу, смотрит на спешащих людей, на проносящиеся по улице автомобили, на заиндевевшие липы, и по ее щекам текут злые слезы.

Она понимает, что этой ночью Мурза не вернется. И уже не впервые… Сколько одиноких ночей провела она в спальне, ожидая его. Но сегодня такой бал! Так важно показаться там… Она ведь просила его быть дома вовремя, и он обещал…

Зина быстро прошла в будуар, сорвала с себя платье, кинула его в один угол, в другой угол полетели атласные туфельки. Не боясь смять прическу, свернулась калачиком на софе, как обиженный, охваченный страхом ребенок, и затихла там, кусая губы. Слезы все лились и лились сами собой, лились из глубины сердца, которому было так больно, так скверно…

В конце концов, бал этот — пустяки. Она владеет собой и вполне может отказаться от него… Но во всем, что произошло сегодня, есть нечто несравненно более серьезное и важное. В голове все настойчивее бились мысли, давно уже лишавшие ее покоя. Правда, Мурза еще ничего определенного не говорил, но она же не дура, видит: с каждым днем он все больше и больше отдаляется от нее. Она не неженка, многое может вытерпеть. Но почему он вдруг начал тяготиться ею? Перестал показываться с нею на людях. Это обиднее всего. Наряжайся, раскатывай на автомобиле, посещай кафе и рестораны, но только одна. Одна-одинешенька, как прокаженная. Его даже не интересует, есть ли у нее приятельницы. А их-то в последнее время у нее все меньше и меньше. Даже в Женском клубе к ней теперь относятся без прежней приязни. Раз-другой заметила она косые взгляды, кривые усмешки за спиной, уловила шепоток, смолкавший при ее появлении, — этого для ее гордости было достаточно. С тех пор в клуб — ни ногой.

Правда, у мужчин она все еще пользуется успехом. Но и поклонники у нее стали другого сорта: какие-то лысеющие холостяки, мужья, бросившие своих жен, богемные художники и просто несолидные люди с подмоченной репутацией — грубоватые, без профессии… Даже не будучи представлены, чмокают в ручку, прикидываются старыми знакомыми, отпускают неуклюжие комплименты… И наконец, норовят, чтобы ты за них в кафе платила! Это уж слишком! Лучше оставаться одной, без почитателей и комплиментов…

Ей стало холодно. Достала большую вязаную шаль, закуталась и снова съежилась на софе. Слезы иссякли, но боль по-прежнему сжимает сердце. А страх перед будущим все растет, ширится, охватывает весь ее мир.

«Викторас тоже не заботился обо мне, не понимал меня, — вспоминает она прошлое. — Но все-таки он был куда человечнее Алексаса». Она и сама не понимала его… Только теперь, пожив с Мурзой, что-то открыла в своем первом муже. Что-то в нем стало яснее для нее. Раньше она считала, что Викторас нарочно ничего не хочет знать о ее мечтах, не стремится понять ее интересы, не может оценить все то хорошее, что она пыталась делать для него… Однако теперь, покинув его и сойдясь с человеком иного склада характера, она увидела, что Викторас не понимал ее не по злой воле, а лишь потому, что был слишком предан своим делам, партии, идеям — то есть всему тому, в чем она и сейчас не в силах разобраться. Да, оба они эгоистичны — и Мурза и Домантас, но сейчас она понимает, как различны даже эти черты их характеров: Викторас эгоистически охранял свой внутренний мир, свои идеалы и убеждения, а эгоизм Мурзы сводится к погоне за благами и радостями жизни, нужными ему лично для себя. Викторас совсем не заботился о личном успехе — не задевай только его идеалов. Мурза способен поднять величайший скандал, попробуй лишить его привычных удобств или изощренных удовольствий, осмелься не потворствовать его чрезвычайной изнеженности, страсти к комфорту. Сначала ей были смешны все эти одеколоны, маникюры, педикюры, все это шелковое белье, гимнастические снаряды Алексаса, навещающие его изо дня в день массажисты… Потом начали раздражать… Хотя Домантас не часто разговаривал с ней, но в его доме она чувствовала себя женой, хозяйкой, которой принадлежит самое почетное место. А тут… Тут она только любовница… Даже служанок приходится подкупать бесчисленными подачками, дабы они хоть внешне оказывали ей почтение, соглашались считать ее хозяйкой.

И красоту ее Мурза перестал ценить. Раньше он постоянно отпускал ей нежнейшие комплименты, восхищался ее вкусом, явно предпочитал ее всем остальным женщинам… А теперь, когда они изредка появлялись на людях вместе, не скрывая, любовался какой-нибудь другой красоткой, а для нее, Зины, не находил и ласкового словца…

Она долго разглядывала в ручное зеркальце свое лицо. «Господи, как я плохо выгляжу… Заплаканная… Но и теперь — красивее других!» — проговорила вслух, улыбаясь грустно и беспомощно. Поднялась с софы, сунула ноги в шлепанцы и отправилась в спальню. Тут стояли две кровати красного дерева, покрытые пуховыми атласными одеялами. Раздеваясь, Зина продолжала думать о своих бедах, двигалась лениво, неуверенно. Наконец нырнула в прохладные простыни, укуталась одеялом. Света не потушила.

Стрелки показывали на цифру три, а Мурзы все еще не было.

Несмотря на слезы и волнения, Зина долго не могла уснуть. Возбуждение последних часов не проходило, голова кружилась, в висках пульсировала боль, не хватало воздуха. Дышалось трудно. Наконец мысли стали путаться, сплетаться в причудливые хороводы, и она забылась.

Сны тоже были хаотичны, мучительны, временами превращались в какие-то кошмары. Будто едет она в поезде… Вагоны очень странные — ни крыш, ни стенок, только пол. И эти полы длинной лентой летят над землей и сами кажутся полосой земли. Она, Зина, одета в бальное платье, давно уже вышедшее из моды, и ей неловко. Она окидывает себя взглядом и видит, что платье разорвано по швам, в прорехи проглядывает голое тело, а сидящие напротив мужчины пересмеиваются, указывая друг другу на нее… Она старается как-то прикрыть свою наготу, но материя расползается и все больше и больше обнажает ее…

Но вот лента, летевшая над землей, превращается в лед. Зина уже скользит по нему… А лед все трещит, ломается у нее под ногами. Она проваливается в воду, погружается, выныривает; выползает на лед и вновь быстро-быстро скользит по нему, мокрая, без сил, усталая, но остановиться, перевести дух нельзя — снова провалишься… Вдруг тут же появляется врач в белом халате, он готовится делать операцию. Под ярким слепящим светом сверкают ножи, зажимы, огромные щипцы — кажется даже, что это не хирургические инструменты, а какие-то орудия пытки…

Потом все снова спутывается. И чудится ей, будто готовится она к свадьбе… Но не с Домантасом и не с Мурзой, а с совершенно незнакомым человеком. Она никогда не встречала его прежде, но отчетливо видит его фигуру, лицо, глаза и не может сообразить, что же происходит. Жених ее прекрасен; кажется, он излучает свет, на нем необычные одежды — ничего подобного она никогда не видела… Боже, как все странно и непонятно! Радостно взволнованная, ищет она свое подвенечное платье, фату, цветы, но не может найти их. На ней простенькое, будничное платьице… Как же быть? Разве можно венчаться в таком виде? Она в испуге мечется, не знает, что делать… Но вот перед нею что-то белое, какая-то воздушная материя, она бежит к ней, пытается схватить, но эта белизна не дается в руки — широкие белые ленты вьются, поднимаясь вверх…

Откуда тут появился ребенок? Ах да, она и позабыла — у нее же есть ребенок! Он стоит рядом, смотрит на нее и держит в руках серебряные туфельки. Вот он протянул ей эти туфельки. Она обрадованно надевает их — но что такое? Туфельки малы, никак не лезут на ногу… А сын вдруг спрашивает: «Мама, почему ты такая бледная?.. Много плакала? На тебе яблочко, мама, поешь!» И дает ей яблоко. Она берет, откусывает, но никак не может проглотить. Кусочек застревает в горле, душит ее, воздуха не хватает… Она хочет позвать на помощь, но голос пропал… В глазах разноцветные круги, и она падает…

Открыла глаза — в комнате светло. Одеяло сбилось. Она дрожит как осиновый лист. На лбу холодный пот, губы запеклись, а сердце так болит и бьется, словно готово выскочить из груди.

* * *

Проснулась Зина очень поздно. Голова раскалывается, в горле першит, на душе горько и муторно. Глянула — на соседней кровати Мурза спит, запрокинув голову. Она и не слышала, когда он пришел и улегся.

Потянула за шнур, поднялась гардина, в окно ворвался яркий солнечный луч. С заснеженной земли, с белых деревьев и крыш ринулась в комнату режущая глаза белизна. Со двора долетают какие-то глухие выкрики. В столовой громко переговариваются служанки, звенят посудой. «Ни на каком балу она не была, — донеслось до Зины. — Даром только за портнихой гоняла… Тише ты!» Напрягла слух, но ничего больше не услышала, только сдерживаемое хихиканье.

И тут же в ее памяти ожило все, что произошло вчера вечером и ночью. Душу вновь охватила боль. Вспомнилась печальная действительность. Она посмотрела на Мурзу — спит. Лицо бледное, помятое: видать, пропьянствовал всю ночь. Вот он заворошился, что-то пробормотал сквозь сон, улегся поудобнее и снова ровно задышал.

Зина разглядывала его лицо и думала: с каким бы наслаждением причинила она сейчас этому изнеженному и самовлюбленному эгоисту любое зло! Неживое, желтое, с синевой и отеками лицо — покойник! Сейчас проснется, возьмется за массажи и одеколоны… «Стремится вернуть себе молодость… Фу! Омерзительно! Не люблю тебя, ни капельки не люблю. Ненавижу! Понимаешь?..»

Вставать не хотелось. Ну что она будет делать, когда поднимется? Читать очередной роман? Но они уже так надоели, все эти романы. Сегодня воскресенье… Может, сходить в костел? Но и там не обретет она утраченного покоя… Раньше по вечерам иногда заглядывала в одну маленькую часовню: как же хорошо было там молиться, притаившись в гулкой и таинственной тишине! Пошла как-то и на исповедь, но ксендз спросил: когда покинет она постороннего мужчину? Могла ли Зина обещать ему это? Она знала — дороги обратно нет. И куда ей деваться, оставив Мурзу? К Викторасу не вернешься — он же совсем забыл ее, а если и не забыл, то не сделал ни единой попытки увидеть, ни разу не дал понять, что ждет, примет, простит… А кроме того, она уже так привыкла к роскоши, к комфорту… Поэтому не могла обещать ксендзу, мол, вернется к законному супругу, и тот не дал ей отпущения. Это было для нее ударом. Дело не только в чувстве стыда, нет, тут было что-то большее — непрощенная грешница. Перед нею закрыли еще один путь, о котором она никогда не забывала. Даже как-то искреннее начала верить в последнее время. Душа ее светлела, раскрывалась навстречу возможному духовному обновлению… И вот все кончено. Нет ей прощения. После той исповеди она перестала посещать костел.

Под Мурзой затрещала кровать. Зина снова глянула в его сторону. Он лежал уже с открытыми глазами, но пока они были тусклыми, бессмысленными. Вот он дотронулся рукою до лба, выдохнул со стоном воздух; свесившись с постели, дотянулся до кнопки электрического звонка.

В спальню тут же вбежала розовощекая Онуте.

— Принеси холодной воды и захвати из шкафчика с лекарствами цитрованилина, — распорядился барин.

Когда девушка вышла, он откинулся на подушки и, уставившись в потолок, словно самому себе, ни к кому не обращаясь, произнес:

— Ужасно трещит голова.

Служанка внесла на подносе запотевший стакан и пачечку с лекарствами, подала хозяину и обратилась к Зине:

— Кухарка велела спросить, что приготовить на завтрак.

Зина не отвечала. Онуте выжидающе поглядывала то на нее, то на Мурзу.

— Чего молчишь? Разве ты не должна дать указание кухарке? — заметил Алексас.

— Не знаю… Ты болен… — неохотно отвечала Зина.

— Я совсем не болен.

— Ну, пусть сварит кофе, омлет… или не знаю, что еще… Пусть сама решает, что хочет, то и делает… мне все равно.

Горничная вновь перевела взгляд с нее на него, медленно двинулась к дверям, обернулась, но, так и не дождавшись дальнейших указаний, тихонько выскользнула из спальни.

Зина решила потребовать объяснений. Мяла в пальцах кружевную оторочку пододеяльника, поглядывала на Мурзу, губы ее шевелились, но заговорить вслух она пока не решалась, не знала, с чего начать.

— Ну, спасибо, Алексас… Я тебе очень благодарна, — выдавила наконец и почувствовала, что краснеет от гнева.

— Что такое? Говори яснее, — нахмурился Мурза.

— Спасибо, говорю, что сводил меня вчера на бал! — Голос Зины дрожал.

— Зачем так трагично? — Алексас нарочно растягивал слова, в его тоне послышалась усмешка.

— Ты же обещал! Я готовилась… Нет, ты не должен так поступать, не должен!

— Неужели это для тебя столь важно? Я был занят делами, серьезными делами, связанными с бизнесом. И не мог вернуться раньше.

Зина помолчала.

— Конечно, это не самое важное, — торопливо заговорила она. — Я могу пропустить еще сотню балов… Но я весь вечер проплакала. Да, плакала. Мне было очень обидно…

— Плакать из-за таких пустяков… — лениво перебил он, явно не желая продолжать этот неприятный разговор.

— Из-за пустяков?! Нет, Алексас, это не пустяки, ты же не хочешь нигде показываться со мной… Стыдишься меня! Да, да, стыдишься и презираешь… — Она смахнула носовым платком слезы. — Я это давно поняла, но все молчала, думала…

— Ну, будь умницей, Зенона! — принялся поучать ее Мурза. — Стоит ли волноваться из-за такой ерунды? Чего тебе не хватает? Наряжайся, катайся на машине — она же в полном твоем распоряжении, ходи в театр — и все будет в порядке.

Зина уткнулась в подушку.

— Ну чего молчишь? — продолжал он. — Разве ты недовольна условиями, в которых живешь? Разве тебе не удобно? Там у тебя ничего подобного не было.

«Там, там!» — думала она, захлебываясь от сдерживаемых рыданий; приподнялась на локте и, ловя ртом воздух, прерывисто заговорила:

— Хочешь завалить меня шелками-бархатами и сунуть куда-нибудь в запечек, чтобы я и носа наружу не казала? Так? Домантас-то не стыдился меня, не…

— Образумься! Я же не виноват, если тебе иногда приходится побыть одной дома… Да, тут нет моей вины. Пойми, наше общество придерживается определенных традиций, пусть ошибочных, пустых… Но что поделаешь? Я и не подозревал, что эти традиции так сильны. Вместо того чтобы плакать, постарайся подумать последовательно и логично: у меня широкие связи, я вынужден общаться со множеством людей, с разными кругами. И для меня очень важно иметь доброе имя, незапятнанную репутацию. А ты об этом и думать не хочешь! И так уже большинство газет облаивают меня словно бешеные собаки… Не могу же я всех купить. Даже те, кто поддерживает меня, ненасытны как волки. Я не только финансист, я еще и общественный деятель, состою в различных организациях. И тут тоже необходимо доброе имя… А в бизнесе, думаешь, оно ничего не значит? В этом году одно акционерное общество не переизбрало меня председателем. Я прекрасно понимаю — почему. В будущем году так могут поступить и другие. Если серьезно подумать, то мое положение хуже твоего. Эх, да что говорить! Умела бы ты как следует рассуждать — меньше бы жаловалась.

— Если я наношу урон твоей репутации… твоему доброму имени… могу и уйти! — прошептала Зина, внутренне холодея от этих слов, но одновременно желая услышать, нужна ли она еще ему, сколь важна еще для него.

— Зачем уходить? Ты можешь оставаться. — Тон его смягчился. — Но только будь разумной, постарайся понять… свое положение.

Она заткнула ладонями уши и упала лицом в подушку. Господи! Только бы не слышать ничего больше, только бы не чувствовать этих оскорбительных и страшных ударов! Слезы душили ее.

«Знай свое место!.. Не жена! Не жена…» Боль обручем стягивала грудь.

Долго лежала она так, свернувшись в комочек, точно не только в постели, но и в доме этом старалась занять как можно меньше места. Теперь она была одна, совсем одна…

Мурза лежал в своей кровати, вытянувшись, глядя в потолок. Наконец нарушил молчание.

— У нас ведь как? — словно спросил он себя и сам же себе ответил: — Тайком твори что хочешь, только бы снаружи все казалось чистым и невинным. Важно одно — создавать видимость, что точно следуешь букве закона. — И не понять было, осуждает он это или одобряет…

— Разве нельзя привести в порядок наши отношения, как того требует закон? — собрав все силы, спросила Зина.

— Как ты их упорядочишь, если нету гражданского брака? Католичество не разрешает разводов…

— Так, может, другая религия? — прошептала она.

— Перемена вероисповедания чести не делает. Тем более что я принадлежу к партии, которая осуждает и то и другое… — Давая понять, что разговор окончен, Мурза слез с постели и начал одеваться.

Зина еще долго не вставала. И когда поднялась, у нее кружилась голова, глаза запухли. В одиночестве выпила она чашку остывшего кофе.

* * *

До самого обеда Мурза, закрывшись, просидел в своем кабинете. А после обеда снова куда-то ушел.

Зине в город выходить не хотелось, чувствовала упадок сил, да и выглядела скверно. Торчала в своем будуаре, перебирала старые фотографии, тоскливо поглядывала в окно. На улице было тихо, ясно. Постепенно синеющая мгла падала на стены, спускалась на деревья аллеи, покрывала крыши. Неподалеку, на катке, заиграл оркестр.

Зина встала, прошлась из угла в угол. Движения ее были замедленны, вялы, во всем облике сквозили бессилие, опустошенность, безразличие и усталость, смертельная усталость.

Вышла в столовую. Сложила аккуратной стопкой наваленные на столе газеты. Читать не хотелось. Обратила внимание лишь на одну — Мурза ее не выписывал, но иногда она появлялась в доме. Тут публиковались забавные вещицы, фельетоны — Зенона просматривала сатирический отдел этой газеты, когда она попадала в руки. Вот и сейчас она развернула ее и пробежала глазами по заголовкам «Бал (выписка из политической энциклопедии)», «Литературные меценаты», «Правила поведения на катке». Последнюю статейку ей захотелось прочесть.

«1. Если катаешься с чужой женой, имей в кармане много казенных денег. Ты должен помнить, что каток — учреждение для завязывания знакомств, а не для разводов».

Зина наморщила лоб, попыталась понять смысл фразы и, вздохнув, принялась читать дальше.

«2. Обязательно научись делать фигуры, ибо лишь с их помощью вкатишься в пятиэтажный дом. Скользя по льду без фигур, рискуешь наскочить на ревизоров, и не миновать тебе ни прокуратуры, ни уголовного кодекса.

3. „Деятели“, направляясь на каток, должны облекаться в белую шапочку и белый шерстяной свитер, так больше шансов сохранить свое инкогнито, — глядишь, никто и не заметит, что под овечьей шерстью спрятан заМурзанный волк».

«ЗаМурзанный… Постой, постой! Вот наглецы! Это уже слишком, даже заглавную букву вставили… Неужели нет на них управы?»

В следующих разделах, адресованных артистам, художникам и всякого рода спортсменам, она не нашла никаких намеков. Но теперь уже внимательно просматривала каждую статейку. Ее внимание привлек «Малый энциклопедический словарь»:

«Акробат — человек без костей, умеющий превосходно лазить по лестнице карьеры.

Драная шкура — вещь, очень удобная для продажи или перемены.

(По упрямой шкуре (см.) — часто бьют.)

Дурман, или Чертополох, — символ мук, сиречь — ревизор.

Мурзатый — человек, который столь ловок, что не попадает в тюрьму… Живет обычно с чужой женой…»

У Зины задрожали руки. Она выронила газетный лист, встала, чтобы выйти, но, снова схватив ненавистную газетку, порвала ее в клочья.

— Чего они добиваются? Что им нужно? Я же и так несчастна! — всхлипнула она, ломая руки.

«Наши личные отношения — маленькая любовная история, может быть, и драма, — лихорадочно думала она. — Сколько таких в городе, в стране! Но почему именно наша их интересует? Ведь это касается двух, от силы трех человек… Зачем же они?!»

И чем больше думала, тем больше убеждалась, что наскоки газетчиков вызваны причиной куда более важной, чем ей казалось до сих пор. Да, такие истории, какая произошла с ней, начинаются обычно в сердце и заканчиваются в спальне… Но чтоб они так задевали общество, так возмущали его? Нет, этого она не предполагала… Воистину — как странен мир! И как злобен…

Она уже и раньше кое-что замечала: дамы и барышни пробовали разговаривать с ней свысока, осуждали, двусмысленно улыбались, пытались унизить… Но такой уж у женщин характер! Разве следует обращать на них внимание? А ведь тут против нее выступают люди думающие, журналисты, мужчины, которые организуют общественное мнение. Пусть здесь простое зубоскальство, но тем больнее оно ранит, тем обиднее, унизительнее терпеть насмешки…

Правда, в первую очередь нападению в этих статейках и пасквилях подвергается Мурза. В нее сатирические стрелы бьют косвенно… Но достается и ей. Чем она виновата? Мурза копил деньги, строил дома, прибирал к рукам что плохо лежит, наконец и ее «прибрал к рукам». Но она же никому ничего дурного не сделала! Сошлась с Алексасом — вот и вся ее вина. Домантас не понимал ее, не ценил, довел до нищеты… А она рождена для другой жизни. Она слишком красива, чутка, восприимчива. У нее сильно развито воображение, любовь к прекрасному; она всегда жаждала блеска, славы, радости. Не могла же она обрастать мохом, как трухлявый пень! Да, да! Она стремилась лишь к тому, чего добиваются все, если только в силах. И за это ее осуждать?

Тут ей вспомнилось, что говорил утром Мурза о своем добром имени… «Конечно, и ему приходится туго, — сочувственно подумала Зина. — Слышать на каждом шагу насмешки… А если это еще мешает его делам, то вполне понятно, почему он так нервен, груб… Впрочем, нет! Если бы он любил меня по-прежнему, я многое могла бы простить ему… Но если у него уже другая? Если он уже изменил мне?.. Тогда пусть не ждет сочувствия».

Она решительно направилась в его кабинет и принялась искать свою фотографию, еще недавно украшавшую стол. В кабинете все, как вчера, только в замке ящика торчал позабытый хозяином ключ.

С бьющимся сердцем и боязливой радостью она, словно вор, торопливо открыла и выдвинула ящик. Фотографии тут не было. Но внимание ее привлекла какая-то книга, вернее — толстая тетрадь, переплетенная в зеленую кожу. Она взяла ее, открыла. И внезапно лицо ее просияло, точно она нашла клад.

ДНЕВНИК

Вторая тетрадь

13 мая. На собрании пайщиков акционерного общества районных электростанций я предложил использовать в качестве топлива торф. Добавлять к углю не менее 50 % торфа! Большинство отклонило мое предложение.

Наши торфяники — огромные, неисчерпаемые источники производства энергии, а ведь их совершенно не используют. Вместо того чтобы эксплуатировать собственное топливо, мы выбрасываем на ветер миллионы литов, закупая уголь за границей. Наших финансистов совершенно не заботит экономическое благополучие Литвы.

27 мая. Сегодня состоялась последняя перед каникулами беседа экономистов, на которой обсуждались вопросы кредитования сельского хозяйства. Я настаивал, чтобы процент, взимаемый с суммы кредита, выданного крестьянину, был снижен до 5 %, но все мои коллеги, а главное — банкиры и финансисты, встали на дыбы: дескать, банк выплачивает своим вкладчикам большую процентную ставку да еще дивиденды! И где, мол, взять тогда деньги на содержание аппарата банка? Дело скверное. Я считаю, что мы должны в корне изменить всю нашу финансовую политику кредитования сельского хозяйства! Больше внимания и помощи крестьянину! А что? Неплохая фраза!

8 июня. Хочу организовать синдикат пивоваров. Кое с кем из акционеров нашего пивзавода я сегодня об этом толковал, и они полностью согласны. Если удастся сколотить синдикат, можно здорово поднять цены на пиво и сбить цену на ячмень! Полагаю, особенных препятствий дело это не встретит. Разумеется, на селе отнесутся к нему без особой радости, но что поделаешь? Или сочувствие, или прибыль! Совместить их невозможно.

«О господи! — вздохнула Зина. — Какой скучный дневник! Торф, кредиты, синдикаты… и ни словечка о любви». Она бросила тетрадь на стол и решила поискать «Первую», надеясь найти в ней что-нибудь поинтереснее. Но в ящике лежали только вырезки из газет да несколько поздравительных адресов, писанных от руки красивыми шрифтами. Другие ящики — недоступны. Ключ не подходит. Подумав минутку, она снова взяла тетрадь и продолжила чтение.

17 июля. Я большой поклонник красоты и поэзии. (Глаза Зеноны просветлели, она даже заулыбалась в предвкушении чего-то занимательного.) Не будь я экономистом, наверное, стал бы художником или поэтом. Ах, как описал бы я нашу Литву! Или изобразил ее красоту на холсте… Вчера вернулся из поездки по Зарасайскому краю. Удивительные места: озера, холмы, сосняки, долины очаровывают человека на каждом шагу…

29 июля. Страшно люблю деревню. Широкие просторы хлебов, лошади, телеги, большие стада скота, молотилки, вороха зерна на токах — все это, по-моему, чистая поэзия! А вдобавок еще польза и удовольствие. Обязательно приобрету имение! Если до сих пор не покупал землю, то лишь потому, что хотел поднять промышленность страны, хоть в малой степени содействовать прогрессу наших городов. Вот и вкладывал все свои деньги в заводы и другие предприятия. Государство без городов и собственной промышленности не может жить устойчивой экономической жизнью. Нарушается равновесие — без промышленности нельзя создать прочного внутреннего рынка в широком масштабе, а при его отсутствии страдает и сельское хозяйство — куда сбывать продукты? А кроме того, село не может обеспечить работой растущее население, поглощать все новые и новые рабочие руки. Поэтому я и отдавал все свои центы промышленности и строительству доходных домов. Теперь у меня снова появились свободные капиталы, и я могу заняться тем, что меня всегда увлекало. Приглядел неподалеку от Каунаса прекрасное именьице — 150 га земли, хороший парк… Правда, хозяйственные постройки и дом не ахти в каком состоянии… Просят по 3000 литов за гектар. Уступят! А дом и все службы можно перестроить и отремонтировать. Смогу каждое лето проводить там несколько месяцев…

«Смотри-ка, имение собирается купить. Интересно, — думала Зина. — А ведь действительно неплохо было бы иметь возможность изредка наезжать в собственное имение! Но почему он никогда даже не намекал мне, что собирается приобрести землю?»

13 августа. Сегодня мне предложили посмотреть новый двенадцатицилиндровый «линкольн». Должен признаться: великолепная машина, отличной конструкции, элегантной окраски; комфорт потрясающий: отопление, даже электрозажигалка для прикуривания, что очень удобно, когда сам сидишь за рулем. Словом, настоящий «luxus». Мой «крейслер» тоже неплох, в свое время был роскошной моделью, но теперь уже устарел, поизносился… А кроме того, надоел он мне. В этом году «линкольн» не куплю — на носу осень, но к следующей весне — обязательно! На «крейслере» сможет ездить Зенона, пока будет жить у меня; она уже учится водить и очень любит кататься.

«„Пока будет жить у меня“… Значит, ты уже тогда, еще летом, что-то задумал? Ну, ладно…» — зло покусала губку Зина. Она оторвалась от дневника и долго раздумывала над этой случайно вырвавшейся у Мурзы фразой. Что же он собирается делать? Выгнать ее? Или будет ждать, пока она сама сбежит? По своей воле? Потом мысли ее обратились к машине, которую Алексас собирался купить весной. Она тоже видела «линкольн» — красавец автомобиль! Встала, прошла в будуар за сигаретами, закурила и принялась читать дальше.

14 октября. Редко беру в руки дневник. Уже пару месяцев ничего не записывал. Был помоложе — открывал его чаще… Но на днях меня так расстроили эти газетенки, что решил кое-что отметить для памяти. Если бы принялся за это позавчера, когда они привели меня в ярость, верно, кроме ругательств, ничего бы не сочинил. И хотя, кроме меня, дневник читать некому, пишу лишь для себя, чтобы когда-нибудь вспомнить прошлое, но все же не к лицу серьезному деловому человеку опускаться до уровня ломового извозчика. Итак, некоторые, с позволения сказать, «органы печати», подлинное дерьмо, стараются, изо всех сил стремятся смешать меня с грязью. Не дает им покоя мое богатство. Невежды! Многие американские дельцы тоже не родились миллионерами, на заводах работали, даже чистильщиками сапог бывали или торговали газетами поначалу. Только они умели комбинировать, чувствовали, на чем можно получить прибыль, умели должным образом приумножить свои денежки, как того требует бизнес. Когда сколотишь тяжкими трудами некую сумму, она превращается в капитал, и он уже сам начинает расти, если, конечно, человек, владеющий им, приложит к этому делу руки и голову… В каждую эпоху в каждой стране появляются свои способы роста, накопления капитала, получения на него прибыли… Нам бы следовало только радоваться, что и у нас в Литве начинают появляться свои бизнесмены — чистокровные литовцы, патриоты, а не какие-то там немцы или прочие ловкачи… Разве меня можно упрекнуть в недостатке патриотизма? Или я транжирю деньги на глупые прихоти, раскуриваю сигары банкнотами, как это делали подгулявшие купчики бывшей Российской империи? Нет! Все свои средства я вкладываю в развитие экономического благосостояния родины. И вкладываю разумно… Так неужели я должен жить как нищий? Не имею права на комфорт и т. д.? Уверен: чем больше хороших домов, благоустроенных квартир, тем счастливее страна! А эти писаки — невежды, олухи, шарлатаны и завистники… Не стоит на них внимание обращать! Однако, чтобы защитить свое доброе имя, придется покрепче связаться с кое-какими влиятельными патриотическими организациями, от которых я в последнее время несколько отошел, увлекшись практическими делами.

27 октября. Пожертвовал одной студенческой корпорации три сотни литов, как следует угостил членов ее правления и посулил кое-кому из них приличную службу по окончании университета. Кроме того, посоветовал пригласить в правление какого-нибудь состоятельного патриота на роль этакого опекуна-попечителя, который всегда бы мог поддержать корпорантов в тяжелую минуту. Молодые люди спросили, не соглашусь ли я. Конечно, согласился! Они обещали избрать меня шефом корпорации… Цели у молодых людей высокие, они считаются патриотами и идеалистами. Близкая связь с такой организацией, безусловно, укрепит мою репутацию.

16 ноября. Вчера испытал несколько неприятных минут. Корпоранты, собиравшиеся провозгласить меня своим почетным шефом, переизбрали правление. Новый их председатель позвонил мне и сообщил, что по требованию членов наши отношения должны быть прекращены… Ну и бог с ними. Еще вспомнят! Не видать им выгодной работенки как своих ушей! Напрасно сунул этим щенкам 300 литов… Пусть не жалуются наши студиозусы, что им приходится бедствовать и голодать, раз плюют в колодец… Надо будет пригласить Никольскиса и еще кое-кого из наших и создать свою, совершенно новую организацию, цели которой были бы достаточно возвышенны и патриотичны. Вовлечем в новое товарищество видных бизнесменов, состоятельных людей, сможем изредка собираться за чашкой чая, оповестим печать о наших благородных целях… Чтобы импонировать обществу, нужно работать под защитой звонких патриотических лозунгов. Людей, которые ничего не хотят видеть, кроме своего бизнеса, у нас не любят.

18 декабря. Я у всех прямо-таки бельмо на глазу. Травля в печати все усиливается. Начали копаться в грязном белье. И не только продажные писаки, но и некоторые интеллигенты, особенно молодежь… Очень их, видите ли, волнует моя особа, и не так дома́ и фабрики, как то, что живу я с «чужой женой». (Руки у Зины задрожали, она просто впилась в строчки.) Господи, какие же все это мелкие людишки, мелкие и подлые! Даже страшно становится. Что-что, но уж отношения с женщинами — мое сугубо личное дело! Пусть бы сожительствовал я не с одною, а сразу с несколькими, только не держал никого дома, — и все было бы в норме, так как возмущение общества вызывает лишь факт, что я действую открыто. А люди не переносят гласности. Я уже и так в последнее время очень редко появляюсь где-нибудь с Зеноной, стараюсь не дразнить гусей, не вводить ханжей в соблазн… Однако это мало помогает… Придется придумывать еще что-нибудь, более действенное. Должен же я сохранить доброе имя!.. Я откровенен и искренен со своим дневником. Могу признаться ему и в том, что начала мне недавно нравиться другая женщина. Она, может быть, не столь красива, как Зенона, но фигурка у нее, пожалуй, даже изящнее… Ну да бог с ней! Пока я много о ней не думаю. Приближается рождество… Посмотрим…

Домантене бросало то в жар, то в холод. Она часто и прерывисто дышала, чуть не теряя сознания. Голова кружилась, но оторвать глаз от последних строчек Зина не могла — бессчетное количество раз перечитывала их…

Такой красивый, ровный, аккуратный почерк… и такие страшные, жуткие слова… Приговор…

Собравшись с силами, решила читать дальше, перевернула страницу, но там было пусто: записи кончились. Она еще раз перечитала последнюю — от 18 декабря, словно желая удостовериться, не произошла ли какая-нибудь ошибка, может, она что-то не так поняла… Однако все было точно, именно так, как прочитала она в первый раз. Ей захотелось порвать в клочья этот дневник. Даже схватила его, но в последнее мгновение удержалась. Порвет — может быть еще хуже. Она аккуратно уложила тетрадь на место, задвинула ящик, повернула ключ. Уперлась локтями в стол и закрыла глаза. Боль, безнадежность и какой-то черный страх затопили душу.

Прижав к губам сложенные будто для молитвы руки, опустив голову, вышла она из кабинета. Ее шатало.

«Но ведь он пишет: „…бог с ней! Пока я много о ней не думаю…“ Может, еще не все погибло?» — пыталась успокоить себя Зина, укрывшись в будуаре. Она сидела около низкого туалетного столика, уронив голову на руки…

За окнами, в ночной темноте, слышались звуки печального марша.

IX

— Хотел я у вас одну вещь спросить, — обратился как-то Домантас к Керутису, когда они, покинув канцелярию после окончания рабочего дня, медленно шагали по улице и наслаждались первым весенним теплом.

— Спрашивайте хоть о сотне, — живо откликнулся Керутис.

— Давно не дает мне покоя некая мысль, — начал Домантас. — Как бы это сказать поточнее?.. Лучше начну с начала. Вы, вероятно, заметили, что дверь, рядом с которой я сижу, довольно скверно задерживает звук…

— И вы вынуждены слушать всякие прелюбопытные беседы! — подхватил Керутис.

— Значит, заметили?

— Я же не глухой! Только сам Никольскис об этом не знает — туговат на ухо, да и у нас большей частью тихо…

Домантас посмотрел на Керутиса, ожидая продолжения.

— Скажу вам честно, братец: от этих застенных разговорчиков у меня в крови ад огненный! Ох, нечисто там! Я многое про шефа знаю… Только все как-то… А что вы думаете по этому поводу?

— И мне сдается, что там творятся неблаговидные дела. Сначала я к этому относился спокойнее, а теперь просто места себе не нахожу…

— Если у вас точные факты, хотите, я еще добавлю? Сообщите прокуратуре или государственному контролеру.

— Нет… — протянул Домантас. — Этого я делать не стану.

— Боитесь потерять службу?

Викторас промолчал.

— Понимаю — ради справедливости можно отказаться от масла, но не от хлеба… — сочувственно истолковал его молчание маленький чиновник.

— Пожалуй, не из-за этого. Нет, не из-за этого!..

— Тогда я не понимаю вас! Чего же ради волноваться, если вам безразличны грязные делишки некоторых «уважаемых» господ? — возмутился Керутис.

— Да не безразличны!.. Но сообщать?.. Не могу я… Правда, если господина Никольскиса упрячут в тюрьму и мне больше не придется быть свидетелем таких подлых вещей, у меня камень с сердца упадет, но…

— Туманно вы что-то говорите. Никак в толк не возьму: чего ж вы тогда переживаете? — наседал Керутис.

— Поймите! Тяжело мне все это слышать! Из головы не идет, какие он делишки обделывает… Слышу и чувствую, точно сам в этом болоте вязну. И знаю, что необходимо со злом бороться, что следовало бы обличить Никольскиса. Но сообщить? Нет! Выступать в роли доносчика, признаваться, что подслушивал чужие разговоры… Нет, не могу, увольте — не могу! Все это тоже достаточно подло. Когда жульничество обнаруживает ревизор — дело другое. Он это по долгу службы совершает и опирается на объективный материал… А тут — подслушанные разговоры…

— Конечно, когда в руках документы, остается только писать обвинительный акт… Но чтобы начать борьбу против таких никольскисов, достаточно и того, что довелось вам услышать…

— А почему вы сами не начинаете? Вы же говорите, что не меньше моего слышали, — в упор спросил Домантас.

Керутис несколько растерялся.

— Гм… как вам сказать… Ну ладно, буду откровенен: конечно, мне стыдно признаться, но… боюсь потерять место. Начать — не хитрость, только как все это может кончиться? Тут, братец, подумаешь…

— Да, вы правы. Я понимаю вас… В свое время, когда я был директором департамента, и мне приходило в голову подобное. И все-таки я был тогда не в меру горяч, пробовал как-то бороться, не раз рисковал службой и дождался наконец, что меня уволили. Да, так было. Теперь мне кажется, что случилось это давным-давно. Я и теперь не очень держусь за место, но и бороться уже особой охоты не испытываю. Все равно стену лбом не прошибешь. Я же тогда попробовал… И что? Лоб расшиб, а стена как стояла, так и стоит.

Они свернули на малолюдную улочку. Солнце скрылось за домами, по мостовой тянулись длинные тени. Домантас смотрел вдаль, думая о своем.

— Бывают, правда, минуты — собственными руками, кажется, задушил бы такого Никольскиса, — глухо проговорил он. — Только как подумаешь: разве он один такой?.. Нет еще у наших людей сознательности, интересы государства у нас на последнем месте. Относимся мы к нему как к закрому — черпай, пока можно!

— Но наш Никольскис — величайший негодяй из всех, каких земля носит! — вдруг горячо перебил собеседника Керутис. — Такого второго нет! Скажу тебе, братец, я его давно знаю, очень давно. У него имение неподалеку от моей родной деревни. Поверь, я о нем, об этом шляхтиче, много интересного знаю. Например, в девятнадцатом году он легионы сколачивал… Помню, как будто только вчера он орал: «Это литовское быдло посмело воевать против польского орла!» А нынче этот пан занимает в Литве высокий пост, наживает капиталы и учит нас патриотизму. Черт бы его побрал! Я готов взорваться как вулкан, во мне все кипит. А! Пусть потеряю службу, но начну! Вот так. Будь он проклят! — Керутис даже обернулся и погрозил кулаком. Глаза его сверкали, он щурился, словно видел перед собою врага и старался точнее прицелиться. — Ну, говори, что ты там слышал? Через эту дверь? — насел он на Домантаса. — Я и сам немало компрометирующих фактов имею, но давай рассказывай! Пусть будет больше.

Викторас рассказал о том, что слышал.

— В случае необходимости подтвердишь следователю?

— Если будет спрашивать следователь, разумеется, буду говорить правду.

Керутис обрадованно пожал ему руку.

X

Домантас отложил прочитанную книгу, надел пальто и вышел из дому. Он решил заглянуть к Крауялисам. Давненько уже не навещал их и чувствовал, что стосковался по всегдашнему оптимизму Юлии.

Нажал на кнопку звонка, двери открылись, и перед ним вырос Юргис Крауялис.

— Викторас! — раскинул руки хозяин. — Вот кого не ожидал увидеть… Но это же такое счастье, что явился! Ей-богу, счастье!

Преувеличенная радость Крауялиса несколько насторожила Домантаса, и в ответ на явно показное дружелюбие Юргиса он почувствовал неприятный холодок в сердце.

— Вот, значит, решил навестить старых знакомых, — словно оправдываясь, пробормотал он.

— Это же просто гениально, дружище! Милости прошу! — суетился Крауялис, распахивая двери гостиной. — Жена перед отъездом за границу все тебя поминала, хотела повидать… Давно не заходил… Давно. Ты, значит, по-прежнему светоч и борец за идею?! Только куда же ты запропастился — так долго не показывался?

— А супруга, выходит, за границей?.. — несколько приуныл Викторас.

— Выехала на короткое время по своим торговым делам… И я теперь, так сказать, свободен как птица… Клянусь, все собирался встретиться с тобою! Хочу привлечь тебя к одной важной работе. Да что это я разболтался! Садись, братец ты мой, садись!

— Что за работа?

— Сейчас, сейчас расскажу. Прежде всего ты должен знать, что это страшно полезное для всей страны дело. Клянусь тебе — распрекраснейшее дело!

Домантас внимательно приглядывался к Крауялису. Юргис действительно был в превосходном настроении — доволен собой и полон энергии. Видать, нашел себе подходящее занятие.

— Может быть, и распрекраснейшее, спорить не стану. Я ведь не знаю, о чем идет речь, но боюсь, что не подойду я для этой работы.

— Да что ты! — напустился на него хозяин. — Тут именно такие, как ты, нужны! Не доходил до тебя слушок, что где-то там, «в стратосфере», действует некая тайная организация — «Борцы за правду»? Сокращенно ее называют «Бопра».

— «Бопра»? Вроде что-то слышал.

— Ну вот видишь! Должен тебе сообщить, братец, что я там самый главный. Если хочешь — диктатор. Да, да! Всем нашим кадемам приказываю присоединиться к «Бопра» — кто не с нами, тот против нас! Тот предатель! И мы найдем средства стереть отступника в порошок! Понял? Все, кто не идет к нам, — простофили, и мы выбросим их за борт. Вот какие дела, Викторас!

Крауялис все больше увлекался: стучал кулаком по столу, сверлил Домантаса глазами. Казалось, вот-вот начнет отдавать распоряжения.

Викторас иронически улыбнулся:

— Хочешь, значит, и меня в приказном порядке включить в ряды?

— Ну что ты говоришь! — Крауялис вскочил и забегал по комнате. — Не сердись, братец ты мой! Клянусь, я тебя лично не имел в виду, мне просто хочется мыслями поделиться.

Домантас закурил и молча ожидал дальнейших откровений приятеля.

— Замечаю, что ты совсем отдалился от политики, забился как медведь в берлогу… Придется просветить тебя. Значит, слушай. — Крауялис чуть не вплотную придвинулся к гостю и тихо заговорил: — Как я понял, жизнь наша, братец, застыла, на мертвой точке остановилась — мир, спокойствие, болото, оцепенение… Все наши оппозиционеры воды в рот набрали, а сильные мира сего творят произвол… Настоящая оранжерея! Так что же остается? Действовать надо! Нужна «Бопра», черт их всех побери! И тогда сразу жизнь, борьба, схватки, аресты… Да, да, и аресты! Это же только на пользу, разгоняет застоявшуюся кровь! И правителям нашим — развлечение и польза, особенно охранке и сыску. Ведь плесневеют от безделья! А тут сразу свежий ветер, штаты увеличиваются, жалованье растет. Они же мне только спасибо скажут. А я многое могу. Ты про меня еще услышишь! Ну как? Небось и не думал еще обо всем этом?

— Действительно, не думал, — хмыкнул Викторас, не понимая, всерьез говорит Крауялис или шутки шутит.

— Каково же наше оружие? — Крауялис был явно доволен: сбил приятеля с толку! — Главное — печать. Не газеты, конечно. Мы такое пишем, что, напечатай это какая-нибудь легальная газетка, ее сразу прихлопнут. И все ее сотрудники будут небо в клеточку видеть. Такое пишем! Соленые штучки, братец ты мой, ох соленые! Печатаем на ротаторе и рассылаем в разные адреса… Ты тоже, наверно, получал.

— Получал, как не получать… Только эти писульки ваши не очень-то мне нравятся.

— Не нравятся?! — взорвался Юргис. — Ох, братец, что-то я все хуже и хуже начинаю о тебе думать!

— Думай что хочешь, но эти ваши «воззвания» — чистая нелепость. Бессмыслица.

— Конечно, о содержании можно спорить, — сбавил тон Крауялис. — Кое-кто требует, чтобы мы острее нападали на всю систему, на режим, писали о деятельности администрации, о ее финансовой и хозяйственной политике… Но ведь такая критика понятна лишь людям мыслящим, только до них дойдет. Нет! Мы избрали другой путь. Присматриваемся к частной жизни наших «деятелей», выставляем на всеобщее обозрение их пороки и грешки. Это и дураков убеждает, это каждого против властей настраивает…

— Послушай, Юргис, — перебил хозяина Домантас, — а к чему все это? Копание в грязном белье, подглядывание в замочные скважины? Ей-богу, дурно пахнет!

— А мы и так давно по уши в дерьме сидим! — яростно возразил Крауялис, в глазах его снова засверкал какой-то безумный горячечный огонек. — Только одни себе из этой грязи дворцы воздвигают, а другие гниют в ней как трупы. Сильные торгуют кровью и по́том слабых. Торгуют их совестью, душами. Разве не так, Викторас? И все одинаковы, что таутининки, что эсдеки, что ляудининки, что наши кадемы… Дорвутся — и торгуют. Даже нынешние молодые — невинные пташки, черт их побери, которые так нежно щебечут, — тоже торгуют! Я их всех знаю, всех помню… Пока жернова мелют зерно — можно еще жить, но когда они начинают молоть людей[13] — то конец! Ну да ладно! Я еще скажу свое слово. Кто я такой? Паршивый нищий пес… Ладно. Может, иного я и недостоин, но… Есть во всем этом куда более значительное, чем моя личность. — Крауялис схватил руку Домантаса и, сжимая ее, спросил: — Ты ведь понимаешь меня, братец?

Викторас даже вздрогнул, так жуток был этот внезапный порыв Крауялиса, и отнял руку.

Юргис резко отвернулся.

Разговор — вернее, горячечный монолог хозяина — прервался. Стало тихо. Домантас смотрел в окно на кроваво-красный закат, и ему было жаль Крауялиса, жаль всех, кто сейчас страдал и мучился, жаль чего-то, что он не мог и выразить словами.

В комнату постепенно проникали сумеречные тени. Все предметы, особенно в углах, окутывал серый мрак.

— Да… Нигде нет ни справедливости, ни правды… — тихо прозвучал голос Домантаса. И неожиданным контрастом к его прочувствованному тону был новый взрыв Юргиса:

— Господи, как же ты наивен, Викторас! Все о правде и справедливости горюешь.

— Что ж, пусть наивен…

Они снова замолчали.

— Впрочем, я тебя понимаю, — заговорил после паузы Юргис, глядя куда-то мимо приятеля. — И не только понимаю — насквозь вижу. И вот что тебе скажу: во всем происходящем есть такое, о чем ни ты, ни другие прочие и не догадываются! Ничего вы не видите, слепцы! Вот так. Придет время — узнаете… Ты что? Собираешься уходить? Ну, всего хорошего! Прощай. Да, хочу тебе сказать: что бы ни случилось, у тебя и волос бы с головы не упал! Почему? Не теперь… Ладно, давай руку. Прощай.

Домой Викторас шел в тревожной задумчивости. Что-то странное, таинственное, какая-то недосказанность была во всех речах Крауялиса. И настроение его очень настораживало.

* * *

Домантас встретил Буткуса, торопливо шагавшего по улице. У «коллеги» был ужасно деловой вид.

— Не уделишь ли мне минуточку? — обрадовался Буткус, ловя ртом воздух.

— Изволь.

— Слушай, пойдем ко мне! Будет интересный народ. Я тут купил кое-что… Скоро уже начнут собираться, а мне еще все приготовить надо. Пошли! — Он свободной рукой подхватил Домантаса и чуть не силой потащил за собой.

— Постой, — упирался Викторас. — Я ж там никого не знаю! И вообще… Чужие люди…

— Да не упрямься! Никому ты у меня чужим не будешь. Придут свои. Друзья, — не слушал его возражений Буткус. — Идем, идем! Должен же ты хоть разок навестить меня. Поговорим о важных вещах. Вот тут я и живу. В самом центре. Прошу! Третий этаж. И комната у меня отличная, вот увидишь! Мягкая мебель, все как полагается!

Они поднялись по лестнице.

Комната действительно неплохая: просторно, светло, уютно. И обставлена прилично. Письменный стол орехового дерева, современный спальный диван, мягкие стулья, ковер, патефон…

Буткус положил на стол порядочный сверток, вытащил из карманов пальто какие-то пакетики, оглядел свое жилище и удовлетворенно вопросил:

— Ну как?

— Что ж, прекрасно устроился! — одобрил Домантас.

— Сказать честно, несколько дороговато. Но что поделаешь, не нищий же, в самом деле! Я, знаешь, журналистику бросил. Мизерный заработок. С головой ушел в спорт. И неплохое место у меня — служу. А кроме того, широкие перспективы, можно уверенно в будущее смотреть! Присаживайся, пожалуйста. Вот альбом. Может, открытки посмотришь, пока я тут, с твоего разрешения… Извини, сейчас управлюсь.

И Буткус принялся хозяйничать. Выдвинул ящики письменного стола, извлек тарелки, рюмки, развернул покупки. Ветчина, колбаса, копченая рыба, масло, хлеб, несколько бутылок вина и водки.

— Мы, видишь ли, задумали одну крупную акцию. Хотим сотворить нечто существенное, так сказать, создать новое движение. Как ты к этому относишься? Ну, к нашим замыслам? Присоединяешься? Не сомневаюсь — присоединишься! Это же само собой разумеется. — Не переставая резать, раскладывать по тарелкам снедь, обернулся Буткус к гостю. Его толстые пальцы ловко укладывали ломтики ветчины, выстраивали рюмки.

Домантас молчал, поглядывая на огромную тень рук хозяина, прыгавшую по стене.

— Ну, прежде всего, я же совсем ничего не знаю, о каком таком движении идет речь.

— О, это огромное дело! Я тебе все разъясню. Сейчас придут товарищи, и мы, так сказать, обменяемся мнениями. Пока, видишь ли, все у нас еще не оформлено, нет ни точных планов, ни программы, ни четкого понимания, что именно требует от нас и сулит нам действительность. Вот и задумал я написать некую книгу, так сказать, литовский вариант «Mein Kampf»… Труд будет… как это… Ага! Коллективным. Весь наш кружок будет писать. Правда, подпишу только я. Иначе, понимаешь, не выходит. Во главе должен стоять один! Конечно, большую часть книги я возьму на себя, другие только несколько глав напишут… Вот и тебе хочу главку предложить.

В дверь постучались. Вошел рыжий веснушчатый парень.

— Прошу знакомиться. Господин Домантас. Господин Асюклис, специалист по кино, фотограф-любитель.

Асюклис нерешительно пожал руку Домантаса, несмело огляделся вокруг и, пройдя в дальний конец комнаты, сел. Хозяин закончил свои хлопоты.

— Извините, можно у вас спросить, — тоненьким голоском начал Асюклис, обращаясь к Викторасу, — надеюсь, вы наш человек? Так было бы интересно знать, чем вы занимаетесь.

— Служу. Чиновник я, — улыбаясь ответил Домантас.

— Чиновник! — уважительно протянул парень. — Чиновникам хорошо, они каждый месяц жалованье получают… Я, конечно, не жалуюсь — рецензирую новые фильмы. Работа интересная, никто не спорит. Каждый вечер в кино сидишь… Но, согласитесь, если взглянуть на мое дело с экономической точки зрения, очень оно, как бы это сказать, неверное… Гонорар, строчки… Да и платят…

Вошел новый гость. Высокий, очень плотный мужчина лот тридцати с мясистыми щеками. Он солидно поздоровался с хозяином.

— Знакомьтесь, — указал Буткус на Домантаса.

— Сабалюс, экономист, — представился вновь прибывший, крепко пожимая руку Домантаса, и, всей тушей рухнув на диван, уселся. — Ох, — вздохнул он, точно сбросил тяжелую ношу. Внимательно оглядел стол, особенно бутылки, и весомо произнес: — Национальная продукция.

Потом явилось сразу двое: поэт и теннисист Лалялис с длинными льняными волосами и черноусый землемер Нявекша. По его желтому лицу было ясно, что в поле он не бывает, торчит в канцелярии.

Поэт стал накручивать патефон, а землемер уселся в кресло, закурил сигарету и принялся искусно пускать колечки. Они выскакивали из его рта и, медленно расплываясь в неподвижном воздухе, превращались в обручи дыма. Колечки следовали одно за другим, образовалась целая пирамида, острием своим обращенная к губам Нявекши. Эта «работа» удивительно подходила ко всей его внешности — напомаженным волосам, оттопыренным губам, украшенным узенькой полоской усов.

Грузный экономист долго с просветленным лицом следил за всей этой забавой, пока не воскликнул в полном восторге:

— Вот где искусство!

Из патефона понеслись стоны Вертинского Хозяин наполнил рюмки.

— Прошу, господа! Чем, как говорится, богаты… По-холостяцки. Господин Домантас, что же ты! Присоединяйся. Хочешь отказаться? Смотри, кто изменяет за рюмкой, изменит и в политике!

Домантас выпил свою рюмку.

Закусывали, снова пили, болтали о разных пустяках. Викторас сидел между землемером и экономистом, но даже не пытался завязать беседу ни с тем, ни с другим. Экономист внимательно слушал разглагольствования поэта, тот рассуждал о музыке, а Нявекша, повернувшись к хозяину дома, обсуждал какие-то свои дела.

— Не нынче завтра получу повышение, — говорил он. — Жду директорских именин… Кое-что хитрое придумал, уверен, что удастся. В референты мечу, черт меня побери!

Сабалюс, опорожнив очередную рюмку и закусив колбасой, задвигался, стул его заскрипел, и он повернулся к Домантасу:

— Вы, кажется, интересуетесь вопросами экономики?

— До некоторой степени.

— Весь Каунас говорит о моей новой экономической организации. Разве не слышали?

— Я, знаете, в последнее время как-то несколько далек от общественной жизни, — словно оправдываясь, ответил Домантас.

— Все это блеф — моя новая организация. Ничего я не создаю. Выдумки. И, представьте, каждому толкую: мол, выдумка, — не верят. И треплют, и треплют языками. День ото дня все больше… Правда, я над книгой работаю. Пишу «Поиски путей хозяйственной жизни Литвы», но ведь это совсем другое дело.

— Господа! — прервал застольные разговоры хозяин. — Выпьем за наши планы!

— За успех!

— Ура!

— Здесь не побеседуешь, — вновь обратился к Домантасу его сосед, опорожнив очередную рюмку. — Будто нельзя без шума выпить… Если вы согласны после этой пирушки проводить меня до дома, я бы вам много интересного порассказал.

Кто-то затеял разговор о самолюбии. Рыжий «киноспец» заинтересовался и тут же включился:

— Может, и правда, что у наших людей слишком много гонора, но и без него нельзя! — После выпитых рюмок его тоненький голосок окреп, и он уже не казался таким стеснительным. — Вы знаете, я человек вежливый, но сегодня с одним редактором смертельно поругался.

— Этого только не хватало! Ну кто с тобой может всерьез поссориться? — с иронией отозвался экономист.

— Святая правда, не вру! Я человек вежливый, но требую, чтобы к моему имени относились с должным уважением! Представляете? Поместили в журнале мой снимок, но не подписали, что фотография сделана Асюклисом. Это уж недели две назад. Написал я редактору, вежливо так, и просил дать в следующем номере поправку. Вышел номер — и ничего! Ну, я — в редакцию. И опять вежливо: так, мол, и так. Редактор выслушал и брякнул: «Поправку? Мне такого нахальства еще не доводилось встречать!»

Стол грохнул хохотом.

— По уху бы ему за это!

— Конечно, следовало бы вздуть!

— Что вы! Упаси боже, чтобы я… Просто я заявил ему: порываю сотрудничество с вашим органом! И пока не получу особого приглашения, ноги моей у вас не будет. Встал и вышел.

— Я давно говорил: никакого толку из тебя не будет, — покачал головой хозяин. — Нету у тебя решительности…

— Своих целей я добиваюсь мягко, тактично, но упорно.

— Мы живем в эпоху крепких кулаков, так что такт и прочие нежности следует выбросить за борт!

Хозяин снял мембрану с пластинки и, чуть повысив голос, заговорил, обращаясь уже ко всем:

— Мы собирались посоветоваться сегодня об этой нашей книге. Если хотим, чтобы движение наше приобрело должное, так сказать, значение, то мы обязаны выпустить некое литовское подобие «Mein Kampf»!

— Одобряю, — пощипывая усики, отозвался землемер.

— Одного одобрения мало! Мы все как один должны внести в этот труд свою, так сказать, лепту. И привлекать новых людей. Распределим между собой главы, кто что будет писать, каждый в своей области, так сказать, по специальности. Коллега Сабалюс, скажем, по экономическим вопросам, наш поэт Лапялис — о литературе и вообще о культуре и тому подобном…

— А я не согласен, — буркнул Сабалюс.

— Почему?

— Я работаю над книгой «Поиски путей хозяйственной жизни Литвы». Тут я и изложу свои взгляды.

— Ну что ж, — скривился Буткус, — тогда главу об экономике возьмет на себя господин Домантас.

— Где же мне! — отмахнулся Викторас.

— Попомните мое слово: тот, кто будет участвовать в создании этой книги, получит со временем большой вес! Тут заворачиваются дела покрупнее, чем вам кажется! Да-да! Нынче везде к власти приходят не разные там профессора, философы и гуманисты, а люди действия, пробивные, смелые, с крепкими кулаками. Вы же понимаете, о чем я говорю? Я ничего не скрываю! — Буткус даже раскраснелся, войдя в раж.

— Так что соглашайтесь, уважаемый господин Домантас, — вмешался землемер. — Когда-нибудь труд этот окупится стократ.

Домантас тоже покраснел.

— Думаю, и без меня обойдетесь. Чем меньше авторов, тем больше доля каждого, — не без иронии уколол он оратора.

— Хитрец, — недовольно пробормотал Нявекша.

— Что ж, поживем — увидим, — закусил губу хозяин. — Надеюсь, дружище Лапялис не откажется написать свою главу?

— Безусловно! — Поэт тряхнул головой, отбрасывая волосы. — Ведь наша культурная жизнь — бочка с дерьмом. И литература — старая дева, красотка, которой пора было выйти замуж еще лет тридцать назад. А современная литература должна быть молодой, спортивной… Этакой балериной, теннисисткой! В какое время мы живем? — все больше воспламенялся он. — Футбол, теннис, радио, кино!.. Все радости жизни! И литература должна быть — тра-ля-ля, тра-ля-ля! Она должна укреплять разум человека, делать его ловким, сильным, смелым, как спорт — тело. Бог современности — спорт! И разум должен заниматься гимнастикой! Поэт обязан творить так, чтобы было ясно — мозг его танцует!

Буткус восторженно слушал откровения поэта-оптимиста.

— Воистину так! — возгласил он. — Когда говорит Лапялис, я начинаю чувствовать, что такое настоящая поэзия!

— Трепотня! — махнул рукой экономист. — Ты лучше расскажи, как обстоят дела с организацией этого нового отдела. Ну, о котором в тот раз шла речь, помнишь?

— Есть много противников… Поверьте, я все меры принимаю, стучусь куда только могу… Но вы же знаете, как у нас со смелыми замыслами: одни поддерживают их, даже раздувают, а другие нападают на них, палки в колеса ставят. Но я за эту идею сражаюсь как лев, всюду распространяю ее, прививаю людям… Так что не будем терять надежды.

В продолжение этого разговора землемер Нявекша несколько раз подозрительно покосился на Домантаса, который явно ничего не понимал. Домантас заметил эти взгляды. Он поднялся, извинился и откланялся. Правда, хозяин, а особенно экономист Сабалюс всячески стремились его удержать.

Буткус проводил гостя в коридор.

— Да, вот что я хотел тебе сказать: на тебя госпожа Лапшене сердится.

— Пусть сердится.

— Ну что ты говоришь! — забеспокоился Буткус. — Необходимо навестить ее, извиниться. Это же не первая встречная дамочка…

— Давайте не будем говорить о ней, — прервал его Домантас. — Все равно я туда не пойду.

— Не понимаю! Ты же сам себе яму роешь.

— Прощайте.

— Подожди! Экономический раздел за тобой! Договорились?

— Обратись к кому-нибудь другому.

Закрывая за собой дверь, Домантас услышал:

— Ура! За наши достижения!

XI

В отделе хроники одной из газет Домантас наткнулся на заметку, которая заставила его вздрогнуть. Он сжался от неожиданности, похолодел и снова перечитал ужаснувшие его строки:

«На днях в частной женской клинике скончалась г-жа Зенона Домантене. Покойная была в разводе с мужем. В последнее время она являлась секретарем известного экономиста и общественного деятеля г-на Мурзы».

Некоторое время Викторас сидел словно в столбняке. На его глазах свершилась трагедия… И сам он являлся ее участником. Правда, сказать, какую он играл роль, трудно: то ли виновника, то ли свидетеля, то ли пострадавшего…

«…В женской клинике…» — повторил он про себя. И только тут сообразил, что послужило причиной смерти. Какие чувства испытывает он сейчас? Удовлетворение? Торжество по поводу того, что «порок наказан»? Нет-нет! Совсем другое. Мечты о мщении, воздаянии испарились, как роса на жарком солнце. Сердцем его владеют сейчас лишь скорбь, сочувствие и прощение. Да, он не винит и не осуждает. Зина была мотыльком, прелестным бездумным мотыльком, стремившимся из ночного мрака на манящий огонек свечи, который казался ей счастьем. Прилетела и погибла… Удалось ли ей испытать хоть мгновение настоящего счастья за свою короткую, столь рано оборвавшуюся жизнь? Домантас едва сдерживал слезы.

Решительно встал, начал собираться. Но снова взял в руки газету, перечитал сообщение. «Значит, на днях… Наверное, ее уже давно…» И снова обессиленно опустился на стул.

Это известие надолго выбило его из колеи. День за днем вспоминал он свою семейную жизнь. Теперь она казалась далекой, подернутой туманной дымкой. Для него Зина уже давно умерла, еще тогда, когда ушла к Мурзе. И сейчас его волновал только самый факт несчастья — безвременная гибель молодой женщины. Да-да, только это!

* * *

На улице он столкнулся с Крауялене. Юлия как-то робко, даже с опаской взглянула на него и тут же отвела глаза.

— Снова давно не встречались, — глянула и опять смотрит в сторону.

— Я заходил как-то, но вы в это время, кажется, за границей были, — не сразу ответил Викторас.

— Да, Юргис говорил. Рассказывал, что пытался вовлечь вас в деятельность какой-то «Бопра»… или как ее там называют… Вы очень правильно поступили, что не согласились. Он и раньше все собирался вовлечь вас туда, мне даже хотелось предупредить перед отъездом…

— Да что вы! — махнул рукой Домантас. — Я абсолютно далек от этих дел.

— Ну и слава богу, — обрадовалась Юлия. — Какой же нормальный человек станет с ними якшаться! Ума не приложу, как можно согласовать возню этих «борцов за правду» с патриотизмом…

— Я, честно говоря, и сам не слишком понимаю…

— Знаете, Викторас, — доверительно, уже без недавней нерешительности посмотрела на него Крауялене, — сдается мне — все это провокация.

— Провокация?! А кто же провоцирует?

— Определенное государственное учреждение, извлекающее пользу из «пресечения» деятельности «Бопра»! Ну и, конечно, сами власти… Натравливают одну часть общества на другую… Разделяют, чтобы властвовать. Скорее выявляются недовольные, и их можно успешно обезвреживать. Думаете, ошибаюсь? У меня даже кое-какие факты имеются… Пока я об этом никому не говорила, но… предупредите своих партийных коллег, чтобы поостереглись.

— А бог с ними! По мне, так пусть творят что хотят. У них свои головы на плечах.

— Разве так можно? Неужели вас уже ничего не интересует? Чрезмерная пассивность — скверная вещь. Как хотите, но жизнь требует активного отношения.

— У нас любая активность убивает человека, — горько изрек Домантас.

— Человека губит активность, направленная лишь на свершение зла! А наш долг бороться со злом и теми, кто способствует ему! — Юлия была и оставалась неисправимой проповедницей.

— Что мы можем сделать? Стену лбом не прошибешь… Лучше уж не вмешиваться.

— Знаете, милый мой друг, вы же сами себе зло творите! — Голос Юлии зазвучал еще наставительнее.

— Чем же это я делаю себе зло?

— Желая спрятаться от жизни. Может быть, вы думаете иначе?

— Никуда я от жизни не прячусь, — раздумчиво произнес Домантас. — Да и не спрячешься от нее, не убежишь, хоть и было бы у тебя такое желание. Но и слишком близко принимать к сердцу чужое безрассудство — увольте! Я достаточно шишек на этом поприще набил… И самое главное — никому мое сострадание не поможет… Так о чем же толковать?

Юлия посмотрела на него долгим взглядом и не ответила.

Они медленно поднимались в гору по извилистой дорожке парка Витаутаса. Склоны горы залиты буйной весенней зеленью. Внизу пестреют красные черепичные и серые железные крыши, а за ними, на том берегу реки, вновь поднимаются зеленые кручи.

— Присядем, — предложила Крауялене, переводя дух и указывая на уютно расположенную под деревьями скамейку. — Отдохнем. Гляньте, какой отсюда вид!

Они сели.

— А Неман-то как сверкает… Красиво, а?

— Красиво.

— Тут нам деревья солнце заслоняют; кажется, что вечереет уже, а там… Там такая яркость!

— Действительно.

— Мне недавно странный сон привиделся… Уж и не знаю, рассказать ли вам… — Тон ее снова стал робким и нерешительным.

— Почему? Мне будет интересно.

— Так ведь сон этот вас касается.

— Тем важнее мне о нем знать, — улыбнулся Домантас.

— Иногда такое увидишь, что словами и выразить невозможно, — смущенно отвела глаза Юлия. — Во сне все четко, даже логично и производит порой огромное впечатление. Потом очнешься — и не сообразишь, что к чему… Снилось мне, значит, будто иду я по какому-то полю. А поле все в яминах, выбоинах, вокруг дым и мгла — дышать трудно. И вдруг навстречу — вы. Лицо белое как бумага. И вроде говорите вы мне: «Прощайте, больше я жить не буду, не желаю мучиться». — «Как можно говорить такое! — отвечаю. — Не смейте думать о смерти!» — прошу, молю вас, а вы снова: «Посмотрите, какие руки у меня, какие ноги». Глянула и перепугалась: руки-ноги у вас деревянные!.. Вот какой странный сон… «Стоит ли жить такому калеке? Зачем?» Это вы мне говорите. А я уж и не знаю, что делать, — плачу, умоляю вас, уговариваю… «Стоит, — кричу, — хоть ради того, чтобы солнечное тепло чувствовать! Ради самого малюсенького солнечного лучика и то стоит жить!» И вижу, как сквозь окружающую нас мглу пробивается слабый свет… Взяла я вас за руки и повела за собой. Только поле уже ровное, без ям, без колдобин, а дорога все время вверх, в гору ведет. И все круче, круче… И так мне все странно, так неясно. Но вот мы уже и на самую вершину горы взошли — стало светло, синё, воздух свежий, теплый… А небо?! Голубое, ясное. И вы вдруг совсем здоровы — руки-ноги живые. И веселый такой. Я радуюсь, а вы руки свои ощупываете, смеетесь и говорите: «Значит, это был только сон, что они деревянные?!» И ласково так на меня поглядываете… А я услышала слово «сон» и очнулась. И обрадовалась: действительно сон! И все-таки взволновал он меня ужасно — весь день только о нем и думала.

Юлия покраснела, но уже не отводила глаз, стараясь отгадать, какое впечатление произвел на Домантаса ее рассказ.

— Это не сон, а видение! — Викторас был взволнован.

— Вот я и хотела рассказать его вам, да все не решалась… Думала, не хватит смелости. А теперь вот взяла да и выложила… Видите, каковы мы, женщины?..

— Да-да, это было видение… Какой-то знак свыше, — повторял он и тоже глядел на нее несколько испуганно.

— Ну, вы прямо как дитя малое, — попыталась она успокоить собеседника.

— Если говорить о том, что я чувствую сейчас, то вы, ей-богу, правы — ребенок, — согласился он.

Солнце все больше пряталось за деревья, серая тень прикрыла площадку, где они сидели. Снизу, от реки, дохнуло прохладой.

— Проводите меня домой, — попросила Юлия, вставая со скамьи.

Возвращаясь к себе и потом сидя по обыкновению допоздна у стола, Домантас все не мог забыть о ее сне.

* * *

Кто-то постучал. Открылась дверь, и в комнату Домантаса заглянул Крауялис.

— Ты один?

— Заходи.

— Если один, могу и войти. — Только после этих слов Юргис открыл дверь пошире и переступил порог.

— Я всегда один… Извини, у меня не убрано, — смущенно огляделся Домантас. В комнате царил холостяцкий беспорядок.

— Нехорошо, Викторас, нехорошо, — укорил гость.

— Что нехорошо?

— Нехорошо, что ты всегда один.

— Что ж делать?.. Вот ты навестил… Садись, пожалуйста.

— А моему визиту не надо радоваться, — протянул Крауялис. — Гнать меня следует… Гнать как собаку!

— С чего это ты вдруг? — удивился Викторас.

— А кто его знает? Так уж привык: правду говорю — вроде шучу, а серьезно — на поверку — чепуху болтаю…

— Вечно у тебя не как у людей.

— А я это специально. Такой у меня расчет: когда говоришь правду, но ерничаешь — никто не верит. А мне только того и нужно! Ведь каждому человеку хочется иной раз о себе правду сказать… Вот и озорничаю, чтобы не всерьез ее принимали. Откровенность-то и погубить может, а так… шутил, да и все тут!

Усевшись верхом на стул, лицом к спинке, он с таинственной улыбкой рассматривал Домантаса.

— Ну уж эту твою манеру все отлично знают, — ответно улыбнулся хозяин.

— Ты так считаешь?

— А разве ты думаешь иначе?

— Никто меня не знает! Даже ты, хотя я тебе про свои беды сто раз куковал, как кукушка иве… Очень хочется, чтобы понял ты меня. Хоть ты один.

— Может, и правда, не понимаю… — посерьезнел Домантас.

Крауялис помолчал. Было ясно, что ему необходимо поведать товарищу нечто важное, какую-то мучительную тайну. И он решился на это, но хотел получить от своего признания и своеобразное удовольствие.

— Точно. Не понимаешь. Но я тебе все скажу… Твои кадемы, они тоже не понимали меня, абсолютно ничего не понимали. Правда, некоторые из них осуждали, но что касается понимания — не понимали. И осуждали-то неуверенно, недостаточно…

— Уж не решил ли ты сам себя строго осудить?

— Нет! Ей-богу, нет, — прижал руки к груди Крауялис. — Хотя самобичевание тоже может доставить радость. Серьезно! Знаешь, я ведь в вашем центре всем в печенки въелся! Залезал людям в нутро и грыз. — Глаза его заблестели. Он покачался на стуле и снова ударил себя в грудь. — Клянусь!

Домантас несколько смутился. Ему стало не по себе.

— Если и ошибался в чем, то ошибки можно исправить, — осторожно посоветовал он.

— Да нет, Викторелис, нет! — криво усмехнувшись, поднял на него глаза Юргис. — Исправлять ошибки — это лезть на гору. А человек — вода. Расплывается по поверхности и никогда по своей воле вверх не потечет. Много сил надо иметь, чтобы погнать воду в гору. А у меня таких сил не было и нет.

— А твои идеалы?

— Были у меня когда-то идеалы… Твоя правда, были. Не такие, как у тебя, но все-таки — идеалы. Немало ненависти было к ним подмешано, но все же кое-что святое за душой я имел… И вот ваши люди, все эти партийные бонзы, функционеры и прочие «деятели», лишили меня идеалов, растоптали их. Клянусь, растоптали. И идеалы мои, и самого меня. Что мне оставалось после этого, как ты думаешь? Месть, Викторас! Месть, и ничего, кроме мести… Надо же было как-то утешить себя. Посоветуешь: забудь о мести?! Я ж говорю, для этого надо родиться заново. Когда ненависть въелась в душу, пропитала все клетки мозга, то мысли о мести становятся привычкой, а мщение — профессией! Разве ты не слыхал об этом? Ты вглядись, вглядись в меня: чувствуешь, в каком я всегда состоянии? Как натянутый лук. Тут-то и зарыта собака.

— Странно… — неуверенно, но уже без всякой боязни проговорил Домантас, внимательно вслушиваясь в полубредовые речи товарища.

— Конечно, тебе странно… Впрочем, это неважно. Моя песенка, можно сказать, уже спета. Да, братец мой, спета. Может, долго еще будут ее отзвуки до тебя долетать, кто знает… Поживешь — увидишь… Только потом поймут люди, какая работа мною проделана… Я знаю одну великую истину, и она мне очень помогает: понеси наказание за чужую вину и этим искупи ее! Чему ты удивляешься? Да, за грехи рода человеческого. Как там, в Писании? Не помню… Короче — испытай муку за чужие грехи… Истина столь же необходимая людям, как и глупость… Таковы-то, Викторас, мои дела… Хотя что это я, черт меня побери, мелю? Какие там дела — не дела я делал, а в игрушки играл. Азартно играл, ва-банк! Такая игра — не труд, а нечто куда более значительное. Игра всегда содержит некоторый элемент зла, а труд — только добро. Но последний танец еще не станцован, последняя пулька не сыграна. Кое-что еще предстоит. И немалое. Да, да, Викторелис, братец ты мой, черт тебя возьми, предстоит великое!

От возбуждения его бледное лицо покрылось пунцовыми пятнами. Он старался овладеть собой, взять себя в руки, говорить спокойно и гордо, но видно было, что внутри у него все кипит, как в паровом котле. Временами рассуждал он вполне логично и ясно, но бешенство все время подкатывалось к горлу, и Юргис едва сдерживался, чтобы не сорваться на крик, не бить кулаками, круша все вокруг.

— Чувствую, что ты говоришь искренне, — раздумчиво, пытаясь своим спокойствием как-то помочь товарищу прийти в себя, промолвил Домантас. — Конечно, это не дело, а злая, мстительная игра. Иначе и не назовешь твою «Бопру». Когда ты хотел меня уговорить…

— Нет, Викторас, нет! — Краяулис даже вскочил от возбуждения со стула. — Тут было совсем другое. Ничего дурного с тобой не случилось бы. Если начистоту, к тебе, клянусь, к тебе я никакой ненависти не питал! Черт его знает, почему, но это правда. Клянусь! И еще скажу тебе — я следил за каждым твоим шагом… Хочешь знать, почему я так тобой интересовался? Хочешь?

— Ну?

— Потому что моя жена влюблена в тебя… А еще потому, что я любил твою!

— Ничего не понимаю!

— Не мне, псу шелудивому, произносить ее имя… Тем более что ее уже нет на свете… Но она была для меня идеалом. Без единого пятнышка, прозрачней хрусталя… Что там было в действительности, я и знать не желаю! Ладно. Хватит об этом… А то мы своими словами можем замарать память о ней…

Домантас ошарашенно молчал.

— А свою Юлию я… совсем не понимаю, — горько улыбнулся Крауялис. — Что, черт побери, поделаешь — такой у нее вкус… Знаешь, бывают бабы, которым хоть кол на голове теши — влюбится, и конец, Не разумом руководствуется, а собственным мнением. Если такая женщина вобьет себе в голову, дескать, это белое, так будь оно хоть наичернейшим, она своего мнения не изменит. Такую и сотня самых красноречивых профессоров не переубедит… Юлия из этой породы… Может, и я такой. Немножко от фанатика, немножко от безумца… Вот ты уже и кривишься… Циник я, конечно. Но ты не сердись. Плюнь! Я сегодня с тобой особенно откровенен. Если хочешь знать, ты единственный на свете человек, к кому я испытываю симпатию… Не удивляйся, что я тебе неприятные вещи говорю, я обходителен лишь с теми, кого ненавижу. А тебя даже люблю немножко. Странно, вроде бы должен ненавидеть, а люблю… Такова уж наша природа — невозможно в одиночку… — Крауялис умолк. Но через минуту заговорил снова, только уже как-то более собранно и строго: — Хочу спросить у тебя об одной вещи… Ты любишь Юлию?

Домантаса этот вопрос застал врасплох, просто огорошил. Он даже весь сжался, согнулся, уставился, часто моргая, в пол.

— Ну чего молчишь? Любишь или нет? Говори! — приказал Юргис.

— Пожалуйста, не спрашивай меня об этом, — выдавил наконец Викторас.

— Любишь или нет? — Крауялис грохнул кулаком по столу.

— Ах, так! — взвился вдруг Викторас и, пылающий, гордо вскинув голову, встал перед гостем.

Крауялис подскочил к нему.

— Не сердись! Выслушай меня, — заторопился он. — Я не собираюсь ссориться с тобой… Твоя жена умерла… Если бы не я, вы могли бы обвенчаться с Юлией. Вот я и спрашиваю, ответь мне, ради бога: любишь ты ее или нет? Иначе…

— Ну что ты городишь! — оборвал его Домантас, чувствуя, как волосы на голове встают дыбом от ужаса.

— Знаю, что говорю! Не заставляй меня скандалить.

— Хватит, прекрати! Не мучай меня!

— Эгоист! Господи, какой эгоист! — с болью душевной и чуть не плача проговорил Крауялис, не сводя с Виктораса горящих глаз. — Я ничтожество, а ты эгоист! Не можешь откровенно сказать… Завидуешь? Завидуешь тому, что у меня еще осталось?..

— Ничему я не завидую!

— Этого ты и сам не знаешь. Не тому ты завидуешь, что она мне жена, нет, завидуешь тому, что она может еще вернуть мне человеческий облик…

— Ты сегодня слишком странный… — решил Домантас прервать тяжкое объяснение. Но в растерянности добавил: — Если уж тебе так важно знать, скажу: было время, когда я любил Юлию.

— А сейчас?

— Сейчас — нет.

— Лжешь! Это твоя «порядочность», принципы твои дурацкие не позволяют правду сказать. Разве ты ее ненавидишь?

— Ненавижу Юлию? С какой стати?

— Значит, любишь. Подавил свою любовь, загнал ее куда-то вглубь, а все-таки любишь! И не отрицай! Каждый мужчина думает о какой-то женщине. И не пытайся обмануть меня. Другой женщины у тебя нет, — настойчиво внушал ему Крауялис.

— Ты что, не понимаешь меня?

— Сам ты себя не понимаешь! Если кто и может еще спасти тебя, так это Юлия, ибо она бесконечно любит тебя. Ну куда ты от нее денешься? Как без нее будешь? — горячо и задушевно говорил Юргис, поглаживая плечо Домантаса. — Я — отрезанный ломоть. На мне уже поставлен крест, а тебя она еще может спасти. Слушай, что я говорю, братец ты мой, слушай… Ты был человеком и снова можешь им стать… А я уже похоронен.

— Что ты задумал? — спросил вконец перепуганный Домантас.

— Этого ты не должен знать!

— Предупреждаю тебя, если…

— Замолчи! Не надо громких слов. Прощай! — И Крауялис, даже не подав Викторасу руки, шагнул к дверям. Потом вдруг остановился, будто заколебавшись, повернул обратно, быстро подошел к нему, сжал руку и бессвязно забормотал: — Я от тебя ничего не требую… Только я правду сказал. И знаю, если меня будут судить, один ты не осудишь. Ты один всегда будешь верить, что и я был человеком. Будь счастлив! — И, резко повернувшись, чуть не бегом выскочил за дверь. Дверь захлопнулась.

Ошеломленный Домантас остался стоять посреди комнаты.

XII

Курьер министерства принес два письма, вручил одно Керутису и сунул ему разносную книгу. Керутис расписался в получении и, словно предчувствуя худое, беспокойно вскрыл конверт. Тем временем курьер двинулся к Домантасу и положил конверт и книгу на его стол. Викторас тоже расписался. Курьер вышел.

Пробежав письмо, Керутис вдруг выпрямился, провел кончиком языка по внезапно пересохшим губам, уголки его рта резко опустились. Потом маленький чиновник снова согнулся, словно упал на стол, и, покраснев, долго рассматривал письмо. Наконец хрипло осведомился:

— А тебе что пишут, господин Домантас?

— Я еще не видел, — не отрывая глаз от раскрытого дела, ответил Викторас.

— Читай, друг. Тут что-то скверное.

Домантас вскрыл фирменный конверт.

«…с первого числа за противогосударственную деятельность уволить со службы…»

Он отнесся к этому сообщению спокойнее своего коллеги. Только пробормотал:

— Ничего другого от них и ожидать было нельзя…

— Переводят? — нервно спросил Керутис.

— Нет, увольняют со службы.

— Увольняют? Не может быть!

— Тут именно так написано.

— За что?

— Пишут: за противогосударственную деятельность.

— О господи!

— Что поделаешь… А вас?

— Переводят в другой отдел с понижением на две категории.

Банюлите сочувственно прислушивалась к их разговору, и на ее лице все больше и больше отражался тоскливый страх.

— Что же с вами теперь будет, господин Домантас? Да еще такое обвинение: за противогосударственную деятельность… Как же теперь? Вы же нигде места не получите, — запричитала она.

— Уверен — это дело рук нашего жулика, — кивнул Керутис на дверь.

— Вы были неосторожны, господин Домантас, — продолжала девушка. — Буткус, я его тоже знаю, и меня хотел куда-то вовлечь. Да я не дура, знаю, что лучше никуда не совать носа. Разве сообразишь, кому это может не понравиться? Лучше уж сиди дома, ни во что не лезь и не думай ни о чем…

— Уверяю вас, барышня, — вмешался Керутис, — никакой деятельностью, направленной против государства, тут и не пахнет! Тут задели одного паразита, простите, не подберу другого слова… Присосался, понимаешь, к государственной мошне и сосет… А мы должны бороться с такими типами. Все обязаны бороться против них, даже вы, милая барышня!

— Нет, нет! — затрепетала Банюлите. — Лучше ни во что не вмешиваться. Записалась, куда приказало начальство, и помалкивай себе.

Керутис подошел к Домантасу:

— Боюсь, братец, что во всем тут я виноват. После того как ты согласился мне помочь, написал я куда следует письмо. И указал там, что о многих делишках Никольскиса может рассказать еще один чиновник, который постоянно слышит, о чем толкуют в его кабинете. Правда, фамилии не упоминал. Видимо, нашему шефу дали прочитать это сообщение…

Керутис был очень подавлен происшедшим, пал духом и не грозился уже, что посадит подлеца за решетку.

* * *

До первого оставалось еще несколько дней, и Домантас пока ходил на работу. Он стал совсем замкнутым, молчаливым. Все здесь казалось ему еще более чуждым, чем прежде. Ни одного светлого часа не пережил он в этой угрюмой комнате, ни единого приятного воспоминания не унесет отсюда… Конечно, без всякого сожаления, равнодушно оставил бы он канцелярию департамента эксплуатации лесов… Но стоило задуматься о дальнейшем — и сердце сжимал обруч страха: он не знал, что с ним будет, найдет ли какое-то дело, как станет зарабатывать на жизнь. «И так плохо, и этак скверно… И ничего тут не поделаешь…» — шептал он словно в каком-то трансе.

Подошло первое число. Домантас сдал дела преемнику, подобранному Никольскисом. Холодно простился с Керутисом и Банюлите, посмотрел на злополучную дверь и покинул здание министерства.

XIII

Ровно в девять утра четверо конвоиров с обнаженными саблями ввели в зал суда Крауялиса.

Тут царила почти траурная торжественность. В первых рядах сидели всего несколько человек. Когда вызвали обвиняемого, они обернулись и в скорбной тишине наблюдали за печальной процессией. Адвокат поклонился своему подзащитному, Крауялис ответил слабым кивком и безучастно опустился на отгороженную от зала барьером скамью. Откинулся на ее спинку. Медленно обвел глазами зал. Отыскал среди присутствующих Юлию, взгляды их встретились. Бледное лицо Юргиса порозовело.

Все встали — вошли судьи. Крауялис с удивлением рассматривал их, потом, словно поняв что-то, опустил голову и как-то сразу посерел.

Начался формальный опрос подсудимого… Имя, фамилия, имя отца, год рождения…

— Тысяча восемьсот девяносто восьмой.

— Гражданство?

— Гражданин Литовской республики.

— Национальность?

— Литовец.

— Служил ли в армии?

— Нет.

Крауялис отвечал коротко, скучным, потухшим голосом.

— Женат?

— Да.

— Ваше вероисповедание?

— Вероисповедания не имею.

— То есть как это?

— А так… Неверующий.

— По какому обряду крещены?

— Вероятно, по католическому.

— Имеете ли ордена или другие знаки отличия?

— Не было и, верно, не будет.

— Состояли под судом или следствием?

— Нет.

— Садитесь.

Председатель суда зачитал обвинительный акт. Крауялис выслушал его, не поднимая глаз, облокотившись на барьер и сжав ладонями лоб.

— Признаете ли себя виновным в предъявленных вам обвинениях?

В зале стало тихо-тихо. А Крауялис медлил с ответом. Поднял голову, посмотрел на судей и наконец невнятно пробормотал:

— Я потом… потом скажу.

— Признаете ли себя виновным? Да или нет? — строго вопросил во второй раз председатель суда.

— И да, и нет… Я потом все скажу.

Прокурор говорил недолго, но горячо и энергично. По его мнению, в действиях обвиняемого можно усмотреть два преступления: покушение на жизнь министра и случайное убийство. Формально Крауялиса можно обвинить лишь во втором — убит посторонний человек, но покушение состоялось, и подсудимый должен отвечать по всей строгости закона именно за покушение на убийство, повлекшее за собой смерть. Оружие было применено им с заранее обдуманным намерением. И пусть министр остался жив, а жертвой преступника пал другой человек, прокурор квалифицировал это непреднамеренное убийство как обстоятельство, лишь отягчающее вину…

Заканчивая обвинительную речь, он патетически воскликнул:

— Господа судьи! Не только безопасность отдельных лиц, но и безопасность нашего государства требуют, чтобы преступник понес высшую меру наказания!

Наступил черед защитника.

Крауялис отказался нанять адвоката, и защищал его юрист, назначенный судебными органами, как того требовал закон. Однако защитник был довольно красноречив и искренен.

— Прежде всего, господа судьи, разрешите мне, — начал он, — сделать некоторый упрек следствию. По моему глубочайшему убеждению, мой подзащитный был лишь орудием других людей. Да, да, — был только слепым исполнителем чужой воли! А следствие даже не попыталось выяснить, кто подстрекал, кто вдохновлял его на преступление, то есть не пожелало отыскать подлинных виновников трагедии. Слышали ли вы когда-нибудь, господа судьи, чтобы политическое преступление задумывалось и осуществлялось в одиночку? Чтобы только один человек фигурировал в качестве обвиняемого? Согласно ли здравому смыслу допускать, что можно без помощи соучастников провести подготовку к такой крупной акции, как покушение на убийство важного государственного деятеля? Нет! Это невозможно… Верить в это было бы серьезной ошибкой. Кроме того, уважаемые господа судьи, я разрешу себе усомниться в том, вменяем ли был мой подзащитный во время совершения бессмысленного террористического акта, жертвой которого пал посторонний человек… Из всех обстоятельств, выясненных в предварительном следствии, вытекает, что мой подзащитный не отдавал себе окончательного отчета в том, какие последствия может вызвать инкриминируемое ему деяние. Он не мог здраво оценивать, особенно в правовом отношении, допустимость или недопустимость своих поступков, вел себя как неразумное дитя. Ведь у него имелись сотни возможностей, совершив противозаконное действие, легко избежать наказания: скрыться, спрятаться, стрелять из укрытия и тому подобное. А он избрал самые неблагоприятные условия: людное место, день. Разве это не подтверждает его невменяемости, особенно в период непосредственной подготовки и совершения самого преступления?

Далее защитник углубился в дебри моральных и медицинских факторов, подтверждающих наличие частичной вменяемости. Упомянул голод, жажду, продолжительную бессонницу, сильное недомогание и усталость как следствие этих причин… Заканчивая речь, он еще раз отметил, что его подзащитный явился орудием неких, оставшихся суду неизвестными, злоумышленников. И просил суд о снисхождении. Прокурор отверг всякие, как он выразился, «теоретические рассуждения противной стороны, ничего общего не имеющие с данным делом». Преступление совершено. Преступник известен. Какие же могут быть сомнения? Необходимо наказать его по всей строгости закона!

Защитник, пользуясь своим правом, подошел к Крауялису и шепнул ему:

— Говорите, мол, все делали словно во сне, не понимали, что творите! Добьемся медицинского освидетельствования…

Слово получил подсудимый. Он встал. Лицо его то краснело, то бледнело. Он несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем начать говорить. Подавленный, измученный и одновременно виноватый и растерянный. Однако он постарался взять себя в руки, чтобы выглядеть спокойным и сосредоточенным. Иногда в его тоне слышались даже нотки гордости.

Начал Крауялис несвязно, короткими фразами, говорил медленно, голос его дрожал:

— Что я могу сказать? Дело сделано… Теперь и сам вижу, что сотворил… Принуждал меня кто-то?.. Может быть. Но кто — не знаю. Нет. Я сам себя принуждал! Меня какая-то необходимость заставляла… Трудно объяснить. Это продолжалось многие годы. Я становился не тем, чем был прежде, менялся. Во мне что-то росло. Как нарыв, как опухоль… Не поймете вы меня. Защитник тут уже говорил… Он все правильно говорил… Я только дополню. Правда, я скажу не о том, о чем говорил он.

Судорожно вцепившись в барьер, Крауялис замолчал и снова лихорадочным взглядом обвел зал — судей, прокурора, знакомых и незнакомых людей, пришедших присутствовать на заключительном акте трагедии его жизни… Голос окреп. Юргис сумел преодолеть растерянность, почувствовалось — этот человек умеет владеть словом.

— Почему это произошло? Ощущали вы когда-нибудь, как пьянит страсть? Ты вдруг дуреешь, перестаешь контролировать себя, ничего не видишь вокруг… Меня пьянила жажда мести. И кроме того, я уже не хотел жить. Да, я считал свою жизнь конченой. Только желание мстить поддерживало меня. Быть может, я его осуществил. А оно, в свою очередь, пожрало меня самого.

Крауялис перевел дух. На лбу его выступили капельки пота. Он был возбужден, но мозг работал логично и четко. Только нахлынувшая разом лавина мыслей не давала ему сосредоточиться на чем-то определенном. Хотелось сказать обо всем сразу. И он разбрасывался, перескакивал с одного на другое, метался, повторялся, отмечал зачастую мелкие, незначительные детали, упускал главное.

— Теперь я снова хочу жить. Хочу испытать хоть один день счастья… Что я еще могу вам сказать? Мне никогда не приходилось выступать в суде… Я не умею. Сидя в своей камере, я о многом думал, многое пересмотрел. И так хотелось бы вернуться обратно, на двадцать — тридцать лет назад. К своим истокам. И начать вновь. Может, теперь я пошел бы по другому пути. А ведь мой действительный путь, моя настоящая жизнь были очень тяжки. Мне хочется, чтобы вы поняли меня. Я расскажу вам о своей жизни. Поймите, пожалуйста… Родители померли, когда мне и пяти лет не было. Простые рабочие люди, они не оставили мне в наследство никаких капиталов, никакого имущества. За мое воспитание взялись родичи. Тут и начались мои муки. Когда меня, малыша, впервые избили, я ощутил жажду мести. И сколько раз с тех пор оставалась эта жажда неутоленной, сжигая меня… В одиннадцать лет я сбежал от своих воспитателей, бродяжил, нищенствовал, наконец устроился мальчиком на побегушках в одном торговом заведении. По ночам глотал книги. Работала там некая добрая женщина, она и научила меня читать-писать. Пристрастила к книге. Хозяин узнал об этом и запретил жечь керосин… Но я все равно читал. Тогда он меня выгнал. Через какое-то время взяли меня младшим канцеляристом в контору одной фабрики. Я уже был изрядно грамотен, считал, решал задачи. На фабрике начал посещать вечерние курсы. Тут меня за учение никто не преследовал. Но все больше вникая в окружавшую меня действительность, я стал понимать, как много в ней несправедливости. Рабочие получали гроши, да и те частенько хозяин задерживал, не платил вовремя. А директор и всякие заведующие жили припеваючи. В контору к нам приходили жены рабочих, плакали, просили денег, заработанных мужьями, но этих несчастных вышвыривали за дверь. А я был вынужден терпеть. Мне бы уже тогда следовало взорваться. Такая необоримая любовь к простым людям владела моим сердцем, так жаждало оно справедливости. Клянусь вам!

В те времена попалась мне одна книжица. Описывались в ней наказания, которым подвергали преступников в разных странах… Господи боже! Чего только не приходилось переносить невинным страдальцам… Гнетущее впечатление произвела на меня эта книга. Впервые не захотелось жить. Каждая жестокость, каждая несправедливость сильных мира сего так меня мучила, что я все время непрерывно ощущал боль. Физическую боль. Я больше не мог переносить этого… Молчать, мириться… Потерял желание жить. Клянусь, задумывался о самоубийстве… Не лучше ли пасть, как падает посреди дороги загнанная лошадь, чем так жить? Что мне в такой жизни?

Крауялис снова замолчал. Вытер тыльной стороной ладони пот со лба, горящими глазами оглядел судей и публику. Все смотрели на него с жалостью и сочувствием.

— Уволился я с этой фабрики. Взяли меня на службу в государственное учреждение. Но вскоре выгнали. Выгнали за то, что я имел какие-то собственные убеждения, не сходившиеся с убеждениями начальства, и не скрывал их… Долгое время околачивался без работы. Без определенных занятий и, конечно, без средств к существованию… Доводилось ли вам испытывать нечто подобное? Вряд ли. Смею вас уверить, что это отвратительное состояние. Клянусь безработица — это болезнь! Отсутствие работы и нищета заставили меня испытать величайшее отчаяние, а потом ввергли в черную, беспросветную апатию.

Я узнал, как некоторые гордятся своей страной, дорожат родиной, готовы ради нее на жертвы и лишения. Таких людей я уважал и искренне завидовал им. Эта зависть иногда пробуждала меня, возвращала к жизни, заставляла находить в ней что-то хорошее, светлое… Но когда я поближе столкнулся с теми, кто шел во главе… Мне стало все равно: родина, патриотизм, идеалы… Я больше ничего уже не мог уважать, не исключая и себя. Растаяла еще одна льдина, за которую я раньше цеплялся, считая, что есть светлые личности, есть идеалисты, рыцари без страха и упрека. Оказалось, таких нету! Есть только люди практичные и люди наивные. Других нет. И я начал испытывать зависть не к наивным идеалистам-неудачникам, а к тем, кто владел богатством и благодаря ему имел возможность ни с кем не считаться, жить как в раю и всех обманывать. Зависть к хорошему облагораживает человека. Зависть к дурному — убивает… Тут бы и настал мой час, но пришло еще одно желание.

Оно завладело мной целиком. Вошло в кровь и отравило ее. Желание мести! Я поклялся мстить тем, которые выбросили меня на улицу как ненужный хлам. Решил проникнуть в их среду, в правящую партию и разрушать ее изнутри — это казалось мне лучшим средством осуществления мести. Кроме того, партийным функционерам кадемы неплохо платили, а я не мог больше терпеть голода и нужды, сил совсем не осталось… Так началось мое падение в пропасть. Раздоры, провокации, грязная политическая борьба и всякие скандалы и грызня в верхушке партии доставляли мне истинное удовольствие… Не знаю, может, с самого рождения был я ничтожеством… Другой на моем месте, возможно, достиг бы почета, успеха и даже счастья. Но теперь поздно об этом говорить. Я был таким, каким был… Об одном сожалею: бесконечно жаль мне, что жертвой моей мести пал невинный человек… Но и этого уже не исправишь. А министр внутренних дел, в которого я стрелял, достоин смерти! Его следовало уничтожить… Разумеется, вы не поймете той правды, которая заставляет меня утверждать, что министр достоин смерти, но это не меняет сути дела.

Под конец своей речи Крауялис заговорил с удовольствием и достоинством, так, как умел это делать в свои лучшие годы. И хотя осуждал содеянное, но в глубине души, переживая все заново, гордился им. Воскресшее желание мести и чувство ненависти, столь долго владевшее его мыслями, делали его сильным, смелым, готовым на любые признания. Но он уже исчерпался — рассказал о себе все, что мог, и на какое-то время замолчал, раздумывая, как же закончить речь. Ему хотелось эффектно блеснуть и одновременно склонить судей к смягчению наказания. Отдельные места его речи, безусловно, произвели на присутствующих сильное впечатление, вызвали сочувствие, жалость, но это происходило как-то само по себе: просто Крауялис был предельно искренен.

Но когда он заговорил после паузы, в его тоне можно было уловить фальшивую нотку:

— Вот моя исповедь… Преступление, за которое вы судите меня, господа судьи, совершено не мною. Оно — результат влияния всех тех людей, которые меня на него толкнули. Судите их всех! Клянусь, я был бы иным, если бы другими были и те, кто окружал меня…

Судьи совещались целых два часа. Наконец…

— Прошу встать!

Председатель суда огласил приговор: «…к высшей мере наказания…»

XIV

Домантас только из газет узнал о деле Крауялиса. Это известие потрясло его не меньше, чем смерть Зины. Вспомнилась последняя встреча с Юргисом, и он ощутил, что совесть его неспокойна. Долго и мучительно раздумывал Викторас о случившемся, но помочь другу был не в силах. Изменить его судьбу уже невозможно.

И Домантас решил как можно скорее покинуть Каунас, сбежать и от людей, и от воспоминаний, и от самого себя. Деревенская глушь, рассчитывал он, поможет ему забыть обо всем этом кошмаре, отрезвит, возродит. Тогда можно будет вернуться для новой жизни. Больше всего его пугала возможная встреча с Юлией. Как он будет теперь смотреть ей в глаза? О господи!

Он наспех уладил свои отношения с одной редакцией, где надеялся получить осенью постоянную работу. Правда, теперь ему больше подошла бы должность какого-нибудь сельского писаря, секретарская работа в провинциальном местечке, среди крестьян, которая давала бы возможность вести пусть серенькую, но спокойную жизнь… Однако он еще раньше принял решение кончить курс. Уже записался в университете на следующий семестр. Поэтому осенью он возвратится в Каунас, начнет работать, возьмется за учебу… И постарается не встречаться с Юлией.

* * *

Но судьбе не было угодно считаться с его планами. Погруженный в свои мысли, он торопливо шагал по улице и замер, услышав голос Крауялене:

— Господин Домантас!

Перед ним стояла Юлия.

Он ниже, чем обычно, поклонился ей, поцеловал руку. Лицо Юлии было усталым и печальным. Домантас с душевной болью заглянул ей в глаза, но молчал — не находил слов. Она поняла это безмолвное выражение сочувствия и закусила губу, чтобы не расплакаться… Порылась в своем ридикюле, вытащила запечатанный конверт.

— Прошу вас… Это вам. От него.

Конверт без марки и штемпелей. Адрес надписан карандашом. Домантас покраснел и, продолжая молчать, сунул письмо в карман. Некоторое время они бок о бок шли по Аллее свободы, как бы забыв друг о друге.

Наконец Юлия нарушила молчание:

— Долго ли еще думаете пробыть в городе?

— Первого июля уезжаю в деревню. К своим. А вы?

— Я тоже очень хочу куда-нибудь уехать. Подальше от всех… Может быть, на Косу, в Ниду… Там безлюдно. Я должна рассеяться, забыть…

— Да-да, я понимаю… Я сочувствую, — пролепетал он.

— Придавило меня, не дай бог! Даже не предполагала, что иногда творится на свете…

— Очень мучительно. Горькое горе…

Домантасу было тяжело, он совсем не хотел поддерживать эту тему — слишком близкое, слишком трагическое событие… Каждое воспоминание, каждое слово могло разбередить кровоточащую рану. Но собеседница его всегда была склонна к разговорам о самом трудном.

— Кто бы мог подумать, что он дойдет до этого?! Я была на суде, слышала его последние слова… Он пережил воистину ужасную внутреннюю драму. Прежде я о нем совсем иначе думала… Не знала Юргиса по-настоящему. И только в последнюю минуту, только когда произносил он эту свою речь, поняла. Как обидно! Я совсем по-другому относилась бы к нему.

Домантас снова вспомнил недавний разговор с Крауялисом. И осторожно спросил:

— А не могло ли быть, что какие-то события… неожиданно, внезапно… привели его к этому акту отчаяния? Как вы думаете?

— Ах, нет! Он шел к своему решению долгие годы. Вся его жизнь сложилась так, что он постепенно, исподволь двигался к катастрофе. Может, будь у него друг, хорошо его понимающий, друг, который бы имел на Юргиса влияние, он мог бы удержать его, спасти…

Снова они какое-то время шли молча.

— Да… Когда он говорил в суде, я увидела перед собой человека, долго искавшего правду, стремившегося найти в жизни возвышенные цели, большую любовь… И ничего этого он не отыскал. И остался одиноким в пустыне… И тут началось его падение, путь назад, отравленный злобой, ненавистью, жаждой мести. Если бы он брал пример с вас… Может, все было бы по-иному. Не знаю… Я слишком глубоко пережила его трагедию.

— Да, — взволнованно согласился Домантас. — Его жизнь необычна, не похожа на другие. Я всегда чувствовал это. Юргис имел много сил, но не находил им достойного применения… И все-таки он был человеком!.. Поверьте мне — человеком!

Викторас сжал зубы, стараясь удержать поднимающееся из глубины груди рыдание.

Они подошли к дому Крауялене. На этот раз она не приглашала его… Только прощаясь, несмело попросила:

— Это письмо… Думаю, его содержание не касается меня… но если там что-то такое есть, надеюсь, вы будете столь любезны и скажете мне.

* * *

Простившись с Крауялене у подъезда ее дома, Викторас торопливо перешел проезжую часть аллеи, присел на первую попавшуюся скамейку, вскрыл конверт и впился глазами в неровные строки, писанные крупным, но неразборчивым почерком.

«Прости меня за все, Викторас! Не знаю, что будет дальше… Даже не могу писать. Так хотелось бы прожить еще хоть один день! Впрочем… Как мучают меня всякие глупые мысли! Что же будет там? После?.. Я все понимаю, перетерпел… Но вот, братец ты мой, вижу сквозь решетку высоко над головой кусочек голубого неба. Отворачиваюсь, зажимаю ладонями глаза — и все продолжаю видеть голубизну… Ты никогда этого не поймешь.

Бросил было писать. Сил нет. Не могу. Давно-давно, мальчишкой, убил я аиста. И забыл об этом. Многие годы не вспоминал. А вот теперь вспомнил. И, боже, как это мучает меня! Все прошлое ожило… А то, что от моей руки пал ни в чем не повинный человек, вспомнил лишь сейчас, когда написал про аиста… Что же я наделал?! Вы все так далеко от меня теперь, Викторас. А во мне бьются, ревут, мечутся волны, ударяют, разлетаются брызгами и снова вспухают, раздирая сердце. Я все хожу — от стены до стены… Сажусь, пишу тебе несколько строк и снова откладываю карандаш…

Скоро свершится… Иногда я плашмя бросаюсь на цементный пол. Почему? Не знаю. А то вдруг думаю, куда они денут мою одежду? Каждый звук, каждый скрип двери потрясает меня. Неужели все? Но надежда! И ведь знаю, что надеяться не на что. И все-таки… Как сон… Там, за стенами тюрьмы, ходят люди, светит солнце, растут деревья… все-все как было… И только поэтому я еще не теряю надежды… Нет. Смерти я почти не боюсь. Мучает только ожидание ее. И голубой кусочек неба… Жизнь! Кажется, лишь теперь увидел я небо.

Знаю, что все считают меня преступником, но мне уже безразлично. Впрочем, зачем лгу? Я бы хотел попросить прощения у всех людей… За что же меня осудили? Ах, лучше не вспоминать! Это уже далеко, стерлось, поблекло. Прошлое помутнело, странно смешалось…

Не уверен, дойдет ли до тебя мое письмо. Если да, выполни мою последнюю просьбу: попроси их, людей, чтобы они простили меня, простили все, кого я обманывал, провоцировал, стравливал… Не по доброй воле делал я все это… И был во много раз несчастнее их. Теперь вижу, что действовал бессмысленно. Почему же Никольскис финансировал мою „политическую деятельность“? Впрочем, он говорил об этом… Говорил, что хотел бы видеть молодежь разделенной на враждующие группировки, чтобы они были друг с другом на ножах… И, ему было бы удобнее ловить рыбку в мутной воде… Но я его обманул! Он запретил применять оружие, а я… И все-таки зачем? Зачем все это? Нет. Я этого хотел, но теперь все осталось где-то далеко позади, там, в тумане прошлого. Голова кружится… Я падаю… Прощай!»

Следующая фраза была вычеркнута. Викторас откинулся на спинку скамьи, перевел дыхание и снова углубился в письмо.

«Никто не вошел. Почудилось. Хотелось бы еще поговорить с тобою, но больше нет бумаги… Когда ты тут, рядом, мне как-то легче. Ну что же, помолчу с тобой. Руки у меня холодеют. Будь счастлив… Прости меня.

Прощай!.. Конец!

Юргис Крауялис».

На полях вдоль листов мелким почерком было приписано:

«В оружейном магазине, угол улицы Лукшё и Сеймо, вход с Сеймо, стеклянная дверь, я остался должен три лита… И еще должен восемьсот литов Кудлаускасу… Забыл его адрес. Потом должен… (фамилию разобрать было невозможно) 150 литов. Попроси мою жену отдать эти долги. Сам я уже не смогу…»

«Никольскис! — вспыхнуло в голове у Виктораса. — Никольскис! Так вот кто был злым гением Юргиса Крауялиса… Вот кто главный виновник трагедии… Ах, подлец!»

* * *

К Юлии Домантас зашел только через день. Он хотел бы сам расплатиться с долгами Юргиса, но у него не было денег и даже надежды в ближайшее время собрать нужную сумму… Кроме того, Крауялене, конечно, интересовало содержание письма…

— Нельзя ли мне прочесть, о чем он пишет? — робко осведомилась она, когда он передал ей просьбу мужа.

Домантас протянул листки, так как там не было ничего, что следовало бы от нее скрывать.

Она читала волнуясь, а когда кончила, твердо сказала:

— Письмо необходимо немедленно передать в прокуратуру! Согласны? Этот Никольскис. Не он ли является той осью, вокруг которой вращались все беды Юргиса? И этот господин Кудлаускас… Пусть его тоже допросят.

— Пожалуй, вы правы. Но кому он должен еще сто пятьдесят литов? Уж не Мурзе ли? Тут не разберешь… — ответил Домантас, взяв у Юлии письмо и пряча его в карман.

— Мурза слишком хитер и осторожен, чтобы заниматься подобными делами. Я точно знаю: после переворота он решительно порвал с Крауялисом, — не согласилась с Викторасом Юлия. — А письмо должны доставить вы лично — и никто другой, потому что оно адресовано вам. И сегодня же! Немедленно! — не терпящим возражения тоном закончила она.

* * *

Перед отъездом из Каунаса Домантас встретил на улице Керутиса. Тот замахал ему, увидев еще издали.

— Хорошие новости! — воскликнул он, когда Викторас подошел.

— Какие новости? — спросил Домантас, дивясь необычному оживлению маленького человечка.

— Чудесные, братец ты мой! Великолепные! Никольскис арестован. В департаменте сидят ревизоры.

— Арестован? Ну что же, прекрасно, — довольно флегматично отозвался Домантас на восторги бывшего коллеги.

— Нет! Вы скажите мне, кто ему вырыл яму? Кто его свалил? Неужто мое письмо возымело такое действие? — удивленно спрашивал Керутис.

— Разумеется, письмо, — согласился Домантас и едва заметно улыбнулся.

* * *

И вот он уже сидит у вагонного окна и провожает глазами пробегающие мимо долины, сосняки, заросли кустарника по берегам озер и речушек. Заинтересованнее оглядывает Викторас волнующиеся поля ржи и пшеницы, зеленеющие полоски яровых.

На дальних лугах маячат стога сена. А кое-где среди прокосов копошатся с граблями бабы. Над рекой стелются прозрачные облачка белесого тумана.

Домантас прикрывает глаза, и перед его внутренним взором проплывают, словно гонимые легким утренним ветерком, переплетаются, исчезают и вновь появляются воспоминания — такие яркие и живые.

Гимназия. Деревня. Родные места. Сад, заросший буйной травой, кусты смородины, высокие клены и столетние вязы… Сенокос. Он возит сено, навивает возы, утаптывает… А вечерами бродит по берегу реки, слушает песни косарей. Любуется заревом заката и сам словно сливается с этим ласковым светом, с дымкой темнеющих далей.

От одних этих воспоминаний уже становится веселее и легче. Все недавнее, все кошмары города, интриги, мерзости, несправедливости и смерти улетают прочь, как дым паровоза, их относит назад, рвет в клочья свежий ветер полей.

— О чем это вы так задумались? — нарушает спокойное течение его мыслей сидящая напротив Юлия.

— Да так… Прошлое припомнилось… Деревня… — отвечает он, не отрывая глаз от окна.

— Я тоже о былом думала.

И они снова умолкают. Мимо вагонных окон бегут хутора, молодые сады, новые усадьбы.

— Приезжайте в Ниду! — неожиданно приглашает она.

— Не смогу… Надо в деревне побыть.

— Я тоже люблю деревню, — понимающе соглашается Юлия. — Но сейчас даже своих не хочу видеть. Мечтаю пожить вдали от всех знакомых лиц… Напишите мне из дому! Ладно? И я вам напишу.

Викторас не отвечает, и она недовольно отворачивается к окну.

А поезд летит между колышущимися полями золотой ржи, по-над болотами и озерами, сквозь могучие сосновые леса, через ровные, скошенные уже луга…

РАССКАЗЫ

СТРАХ И БЕССТРАШИЕ

Перевод Б. Залесской

1

Нельзя привыкнуть к серым бетонным стенам, колючей проволоке, сторожевым вышкам и неизменному распорядку дня. По прошествии длительного времени можно стать бесчувственным, отупеть, не реагировать больше на упавшего и царапающего ногтями землю человека, но никогда не перестанешь ощущать тень, которая витает у тебя над головой или ползает у ног. Кто-то тихонько сказал: все это дьявольская выдумка. Ничего себе выдумка, разве дьявол сумел бы изобрести такое, думал Юрас, когда его в который раз гнали на бесконечный «урок» опознания, который они именуют «мозговой функцией». Дьявол не столь могуществен, чтобы постоянно швыряться этими вновь найденными, из каких-то недр извлеченными камнями страха; бессмысленно кидать их в людей — уходящих, приходящих, бегущих и не находящих куда убежать.

Юрас выдержит… Снова Юрас? Он же не Юрас. Нет! Нет! Нет! Он — Стунгис! Стунгис! Таким родился на свет. Фамилия — от отца. Третий двор; белые ставни; один дымоход; на крыше аистиное гнездо… Он скажет все-все: отец хром — припадает на ногу, два брата умерли от тифа. Пусть спросят у соседей, они подтвердят. Но эти не спрашивали и не станут спрашивать. К чему им? Правда им не нужна. Нужны только его страдания… Они неразговорчивы: сажают к стене, зажигают яркий фонарик, медлят, считают капли его холодного пота; направляют луч в глаза и долго не отводят, молчат; время останавливается. Его глаза уставились в одну точку; лицо застыло, дышит раскрытым ртом, сдерживая крик…

— Юрас! — слышится знакомый внушительный голос.

— Нет! Я — Стунгис!

Отвечает спокойно, уверенно. И вдруг с облегчением переводит дух. Он выдержит. Теперь знает, что и на этот раз выдержит.

Они гогочут. Смех бьет его по нервам, как удары кулака. Смех жестокий, похожий на эти бетонные стены; люди так не смеются.

«Звери, скоты, гиены». Не стоит думать, все равно не придумаешь им подходящего прозвища, важно спокойствие, они же читают по его лицу — ищут знакомое выражение, ждут, когда оно вздрогнет. Лицо застыло, губы стиснуты; только почему крупные капли пота катятся со лба? Но они ничего не выдают, одно только душевное страдание; а страдает каждый, попавший сюда.

— Юрас!!! — внезапно кричит кто-то из них, и все трое напряженно смотрят ему в лицо.

Он не вздрагивает.

Снова луч батарейки впивается в глаза.

— Ты — Юрас! Юрас! Юрас!

— Нет. Я — Стунгис.

Жестокий, бессмысленный поединок. Ведь все равно конец предрешен, независимо от того, выдержит он или нет. Если можно было бы сейчас обрести тот великий смысл, который укрепил бы его дух, примирил с судьбой мученика, осветил лицо, он бы с улыбкой встретил удары. Хотя нет, мучеником он быть не хочет, но перед ударами никогда не склонит головы.

Смысл силы! Силы! Возникает неудержимое желание прорваться сквозь пули, сквозь стену, через колючую проволоку. Так и будет. Он прорвется… Теперь мысль охвачена жаждой силы — страстной жаждой необоримой силы.

Неожиданно пот на лбу высох; лицо стало другим, он чувствует: другим; все видится в новом свете. И они это почувствовали, долго не отводили луча от его лица.

Совещаются. О чем совещаются? Поставят к стенке? Возможно. Однако не сегодня. И не завтра. А это уже победа. Да, победа! Рулетка времени крутится и меняет судьбы.

Когда его гонят обратно, он думает: «Если они убедились, что я — Юрас, ждет новый допрос, если поверили, что Стунгис… Стрелка рулетки остановится на определенном номере, на двух остановиться не может…»

2

Это не должно было случиться, но случилось. Они чего-то недоучли, не получили точных данных, вовремя не услышали рева моторов, слишком поздно ушли с насыпи да еще завернули в деревню к знакомым… Может, было еще что-то? Бдительность притупилась?.. Вот и пришлось им принимать бой, драться на открытом месте, не обдумав тактики, только ощутив бесконечную решимость: устоять, победить…

Расстреляв все патроны, он пробился сквозь пули, стегавшие молодой лесок, и наконец очутился возле их партизанской землянки. Перед ним стояла связная отряда Аделе, которую они называли Юсте. Почему она здесь? Аделе держала за повод лошадь, другой рукой непроизвольно поглаживая ее шею.

— Откуда?.. — спросил он, задыхаясь.

— Из дому. — Ее остановившийся взгляд свидетельствовал о только что пережитом ужасе. — У меня есть план… Лес окружен. Два грузовика проехали в сторону Кутгаляй… Будут прочесывать. Надо уйти подальше. Как можно дальше… Перебредем реку, пойдем по тому берегу…

Непредвиденность событий не позволяла возражать.

— Землянку-то они едва ли обнаружат, — сказал он, оглядываясь по сторонам, словно впереди видел, как здорово спрятано их жилище.

— Они с собаками! С собаками! Слышишь? С обученными собаками!.. Давай прямо тут, на этой поляне. Руби березовые ветки. А я буду веники вязать.

— Веники?!

— Да, да, да! Веники! И надо торопиться. Все скажу… Топор есть?

— Есть.

— Неси!

Работала она ловко. Оборачивала лозой сразу пару пучков веток, закрепляла, стягивала их вместе, откидывала в сторону, принималась за следующие.

— Мы были готовы, — заговорила она, не прерывая работы. — Весь хлеб свиньям отдали. Привязаться было не к чему. Но, как на грех, они нашли половину окорока. А другую с собой приволокли. Составили: подходит. Кость отрублена. Значит, мы продукты партизанам давали. Отец юркнул к забору, хотел в сарае спрятаться. Они его выволокли, избили, сарай подожгли. Я кинулась скотину спасать. Выгнала свиней, а те, увидев гестаповцев, бросились назад, в огонь. И кобыла выходить не хотела. Еле вывела, набросив на голову мешок. Гестаповцы еще топтались во дворе, жрали окорок. Один было бросился ко мне, машет руками, орет как сумасшедший. Ну а я тащу лошадь прямо в лес. В лес! В лес! Верхом села, когда они уже не видели.

Аделе умолкла, только, тяжело дыша, продолжала ловко вязать веники; загорелое личико, крепкие небольшие руки — она казалась совсем маленькой — девчонка-подпасок, да и все; а ведь удивительно выносливая, сообразительная, никогда никаких жалоб, слез.

Ему не хотелось ни расспрашивать о подробностях, ни утешать, ни соболезновать; он думал о том, что не меньшее несчастье постигло их отряд, думал о погибших товарищах, вспоминал их лица, храбрость, азарт, бессмысленную отвагу последнего боя и все прислушивался.

Лес невозмутимо шумел, как будто не катился недавно по нему гул, когда взорвали они плотину. Где-то вдали лаяли собаки — злые, чужие. А рядом бродило большое непоправимое горе.

И все-таки в любой критической ситуации главное — действовать. Как действовать? Зачем действовать? Не было сейчас никакой возможности стремиться к чему-то определенному. Только вот она, Аделе, хоть каменный град на нее падай, не теряется, рвется вперед и, глядишь, отыскивает неожиданный, хитрый и надежный выход.

Прошло совсем немного времени, а Аделе уже навязала целую гору веников. Оглядела свою работу, улыбнулась, словно хваля себя за ловкость, стряхнула с одежды мелкие веточки.

— Достаточно! Теперь лозняка наруби, для корзин, а я веники погружу.

— Для корзин? — спросил он и понял, что задал ненужный вопрос: уже представлял себе в общих чертах задуманную ею хитрость.

— А для чего же еще? — усмехнулась она. — Наруби, побольше наруби, сколько утащить сможешь… Да поровнее…

Он торопливо тюкал топором двух-трехметровые хлысты и думал, что никто не будет их вымачивать и плести корзины. Почему она ничего не говорит? Каким образом собирается спастись? Объяснились бы, обсудили, как избежать риска, как вести себя, если случится что непредвиденное. Но Аделе молчала. Казалось, что эта небольшого росточка, красивая черноглазая девушка была лишь действием: движимая могучей интуицией, избирает она то или иное направление работы и не раскрывает рта, сосредоточившись лишь на выполнении задуманного.

Он понимал, что есть, возможно, и другие пути, чтобы и самим спастись, и других, если они живы, выручить, но сразу же подчинился ее воле и теперь послушно исполнял ее… Нет, что ни думай, а есть у этой девчонки сила духа, она имеет право руководить другими, и мыслит, и говорит предельно конкретно, с ней не поспоришь.

— Заткни топор за пояс. Пойдем в Куткялис. Тут всегда пастухи в ночное лошадей гоняют… От брода до Кутгаляй два километра…

Солнце уже поднялось над верхушками деревьев, осветило прямые, как струны, стволы сосен; на усеянной хвоей и шишками земле протянулись белые полосы, редкие кружева; пахло смолой — дышали молодые сосенки; галдели и кричали птицы; лес стелил под ноги красоту и изобилие лета.

Однако эти двое молодых людей не обращали на этот раз внимания на колдовство природы. Реальная опасность, скрываемый или преодоленный, но все-таки существующий страх заставлял их видеть мир несколько иначе.

За каждым поворотом тропинки крылась опасность, они могли внезапно наткнуться на машину, полную гестаповцев; каждая просека в лесу просматривалась. Где-то на опушке или уже в самом лесу яростно лаяли собаки — этот лай ничего хорошего не сулил: нет, не так брешут деревенские дурачки, добродушные сторожа, гавкающие лишь потому, что не умеют улыбаться. Лошадь настороженно стригла ушами, пугливо вздрагивала; казалось, весь лесной воздух пропитан злодейством, невидимые токи которого она улавливала лучше людей.

Аделе вела ее в поводу, навьюченную целым стогом веников, а Юрас тащил большую вязанку лозы — эта буколическая процессия, казалось, ни у кого не должна была вызывать подозрений.

Лес кончился внезапно, как обрубленный; перед ними лежало широкое волнующееся ржище, а примерно в полукилометре — деревня. У самой дороги стоял гестаповец с автоматом, немного подальше — другой, за ним маячил третий. Лес действительно был окружен.

— Guten Tag[14],— сказала Аделе стоящему возле дороги. Тот кивнул.

В душе они уже вознесли благодарственную молитву судьбе и мимо дикой яблони, стражем стоящей у поля, направились в деревню.

— Стой! Стой!

Остановились, переглянулись: сейчас что-то произойдет. Словно вынырнув из-под земли, к ним бежали двое гестаповцев.

Один подошел совсем близко, посмотрел в лицо Аделе, окинул взглядом ее темные, влажные от росы, по-мужски стриженные волосы, присвистнул и вгляделся еще внимательнее.

— Вроде бы знакомая, — сказал он по-литовски, искусственно растягивая слово «знакомая».

— Может, и знакомая. Живу поблизости, в деревне Кутгаляй.

— Как звать?

— Магдуте.

— Ты — Юсте.

— Юсте? — усмехнулась Аделе. — Это кто же меня в Юсте перекрестил? — Она прикрыла ладонью рот, показывая, что не может сдержать смеха.

— Гм… — смутился гестаповец. — Жаль, нет с собой твоей фотографии.

— Моей фотографии? — снова затряслись от смеха ее плечи. — Пошли в деревню, так и быть — подарю на память!

— Подаришь?

— Ей-богу, — твердо сказала Аделе.

— А это кто? — он кивнул в сторону Юраса.

— Если знаешь меня, должен и его знать. Стунгис.

— Муж, что ли?

— Муж.

Гестаповец долго смотрел на Юраса.

— А я тебя знаю, — сказала Аделе, чтобы отвлечь его внимание.

— Кто же я такой, если знаешь?

— Теперь-то сам видишь, кто такой. А раньше портным был из деревни Страздай. Кто тебя не знает…

— Не угадала, девонька.

— Почему не угадала? Все тогда говорили, что ты хорошо шьешь. Потом в город уехал.

— В голове у тебя помутилось.

— Если помутилось, то у тебя.

— Ну-ну. Не испытывай моего терпения.

— Почему не испытать, если встретила старого знакомца, а он говорит, что это не он?

Гестаповец что-то сказал второму, и оба снова внимательно уставились на Аделе.

— Не понимаю, ты и впрямь… дура или только прикидываешься?

Казалось, он крепко хлебнул, но не водки или вина, а какого-то неведомого зелья, и теперь раздумывает, какой у него вкус: причмокивает губами, сглатывает что-то, чего и во рту не держал, и слегка трусит.

— Я и ту девчонку знала, на которой ты жениться собирался, да потом бросил.

Он криво усмехнулся, прищурил глаз, почесал в затылке, надвинув на лоб гестаповскую фуражку.

— Предъявите паспорта!

— Кто же с собой паспорта берет, когда идет лошадей пасти да веники вязать? Пошли в деревню, там и предъявим.

Юрас почувствовал, что уголки его губ дрогнули. Отступать опасно. Аделе создала какую-то крепость, пусть со странными деталями, но теперь ее надо изо всех сил защищать. Он сбросил наземь вязанку, которую до тех пор все держал на плечах.

— Лень до деревни дойти? Там любой подтвердит, кто мы такие. Любой! Каждый ребенок.

— Ну ладно, ладно, — примирительно согласился гестаповец, глянув на топор, сунутый за пояс Юраса.

— Пошли, Магдуте! — Юрас снова взвалил на плечи вязанку лозняка и понукнул лошадь.

— Стоять! Сволочи!

— Не ори! Мы не преступники!

— Сейчас посмотрим, из какой вы деревни. Ну-ка брось уздечку! Отойди от кобылы.

Аделе отпустила повод, погладила лошадь по шее и спокойно отошла в сторону. Лошадь стояла понурив голову, свесив уши; она была похожа на осла.

Гестаповец ткнул ее стволом автомата в ляжку. Кобыла покосилась на обидчика, повернулась и побрела назад, в лес.

— Отпущенная лошадь всегда домой идет! А эта куда отправилась?

— Лошадь идет туда, где ее пасли. Видать, не доводилось тебе лошадей в ночное гонять.

Гестаповцы смотрели на лошадь, которая остановилась и недоуменно поглядывала на Аделе.

— Хватит! Пошли! Все ясно! А ты, девонька… Что с ней делать?

Второй махнул рукой.

3

Это были последние дни июня с прозрачными рассветами, пылающими закатами; спокойствие лета, как белый корабль, плыло над божьим миром.

Гестаповцы расстреляли большую группу лагерников, расстреляли в полдень, выбрав по нескольку человек из каждого блока. На лицах палачей, когда они отмечали в списках отобранных для уничтожения заключенных, были одновременно написаны печаль и радость, словно для несчастных это было единственным выходом. Другой полный грузовик — тридцать мужчин — увезли из лагеря и с семью охранниками высадили в старом, крепко побитом войной фольварке. Этих выбирали по спискам, споря и крича друг на друга, выбирали тех, за кем не числилось, по их сведениям, ни тени вины, или была она такой ничтожной, или столь глубоко запрятанной, что превратить ее в большое преступление перед рейхом можно было, лишь основательно поработав. Избавятся от них позже — это было ясно всем, — избавятся лишь потому, что уничтожить гораздо проще, чем оставлять в живых, ведь немцы должны весь мир переделать заново.

Юрас попал в число счастливчиков, теперь-то уж точно не партизанский командир Юрас, а корзинщик Стунгис из деревни Кутгаляй. Разумеется, по существу ничего не изменилось, только стало вдвое больше тычков автоматными стволами в спину, когда возвращался с работы.

Охранники поселились в деревянном приземистом хозяйском доме, а лагерников загнали в кирпичный амбар, маленькие узкие оконца которого были забраны железными прутьями, а двойная дверь, сбитая из толстенных досок, окована железными полосами; строение, казалось, пережило века, однако достойно сохранило облик тюрьмы.

«Уж отсюда-то я убегу!» — мелькнуло у Юраса, когда их загнали в амбар. Он еще не осмотрелся, у него не было никакого плана побега, не знал, возможно ли это вообще, но в душе ощутил вдруг неодолимую решимость. Мысль о свободе была главной, все остальное приложится, родится, выяснится, обретет плоть, станет реальностью!

Фольварк именовался Нечякишкисом. Есть городок Чякишкес, подумал Юрас, а это название означает что-то противоположное… А может, смысл такой: «кишкис»-то значит «заяц», и получается: «не чя кишкис» — «не здесь заяц»… Впрочем, тоже бессмыслица. Дурацкое какое-то название. Но почему-то оно все время вертелось в голове Юргиса. Когда человек ничего не читает, ни с кем не спорит, а слышит одни только команды, разум начинает искать пищу иногда в сущей чепухе, хватается за нее, чтобы чем-то занять мозг. Позор не убежать из имения с таким абсурдным названием, повеселев, подумал он, и мысль эта приободрила. Ведь нелепостей бывает много, и человеку частенько приходится докапываться сквозь их хаос до истинного смысла.

Зерна в амбар, видимо, давно уже не сыпали, окошек никто не открывал, свежий воздух и не проникал сюда; когда-то, вероятно, держали овец, а возможно, и лошадей, потом верх взяли крысы и плесень; отвратительные запахи накладывались один на другой, смешивались, и теперь здесь стоял такой смрад, состав которого не смогло бы определить даже собачье чутье.

— Тут полно крыс, — сказал Юрас в первый же вечер, когда они вернулись с работы. — Как жить будем, братцы?

— К зловонию притерпелись, привыкнем и к крысам, — мрачно отозвался кто-то из угла.

— Нет! — оборвал его Юрас. — Не привыкли! И не привыкнем! Нельзя терять человеческое достоинство! Не будем привыкать к вони и крысам!

— Крысы — мерзость!

— Больше чем мерзость! — распалялся Юрас. — Это же такая гадость, которая все норовит сгрызть, разрушить, сожрать, ничего не оставить. Заснешь, они мигом искалечат, обгрызут лицо; не ноги, не руки кусают — лицо; надо их бить, топтать! А ну все, кто еще на ногах держится, бей их!

— Бей!

— Топчи!

— Жги!

И разгорелась неожиданная война с крысами. Обломками гнилых досок заткнули узники щели, через которые напуганные грызуны могли удрать под пол. Однако здешние крысы, никогда не подвергавшиеся нападению человека, были не робкого десятка, вертелись под ногами, попискивали, если схватить их — кусались, а загонишь в угол — бросались на преследователя. Отчаянные, злые, верткие, они считали себя хозяевами амбара и не собирались уступать без боя своих прав.

Кровь убиваемых крыс так же красна, как и у людей, и так же жутко видеть, когда брызжет она из ощеренной пасти.

Атмосфера в этом просторном помещении, освещенном заходящим солнцем, внезапно как бы наэлектризовалась, наполнилась жаждой убийства, словно лопнула чрезмерно натянутая струна обид и унижений. Раздавались звуки ударов, неслась ругань, серые омерзительные комки метались по полу и стенам, будто у них крылья выросли, или, сбитые и раздавленные, агонизировали под ногами у озверевших людей; амбар превратился в некое подобие ада, где гремел гром, слышались стоны и визг. Людям не хватало воздуха, они задыхались от смрада, но их охватила безудержная жажда мести. Казалось, никакая агитация, никакие пламенные речи не могли бы так разжечь в них дух протеста, как эта яростная крысиная бойня.

Вдруг распахнулась кованая дверь, и за ней, как столбы, выросли охранники, стоявшие в ряд с автоматами наперевес. И тут случилось такое, чего они никак не могли предполагать: к их ногам, словно в кошмарном сне, посыпались огромные дохлые крысы. Несколько мгновений они стояли ошарашенные, наконец пришли в себя и разразились руганью — и по-немецки, и по-литовски; ругались, перебивая друг друга, и заключенным стало ясно, что их крысиная акция застала охранников врасплох и тем нечего сказать. Один из эсэсовцев — молодой солдатик, всегда пахший одеколоном, — внезапно побледнел, отвернулся, и его вырвало.

Юрас заверил охрану, что их подопечные обещают вести себя спокойно и послушно, если им дозволят перебить всех крыс. Охранники молчали, пожимая плечами и переглядываясь. Их начальник, сизоносый толстяк, успевший уже приобрести известность в качестве поглотителя огромного количества пива, замотал головой и заявил: «Крысы — нехорошо». Он, по собственному мнению, человек нежной души, был уверен, что все мерзости мира, как нарочно, валятся на его шею; старался не участвовать в расстрелах, а если не удавалось отвертеться, то во время каждого выстрела отворачивался в сторону или закрывал глаза. Потому-то и разрешил он уничтожить грызунов и даже пообещал когда-нибудь достать крысиного яда; поднял руку, благословляя узников на дальнейшие подвиги, но, почувствовав, что этот жест не очень уместен, затворил двери амбара, выставив около них постового (слышно было, как он вышагивает вдоль стены), и увел свой отряд в хозяйский дом.

Этой ночью мы должны убежать, твердо решил Юрас. Внутренний голос шепнул ему, что пробил час, когда мечта может стать реальностью.

Крысиный погром был прелюдией к этому важнейшему делу. Узники амбара ощутили вкус к действию, в их душах возродилось стремление рисковать, побеждать; на смену апатии и сомнениям пришла теперь решимость. Шум и возню в амбаре охрана наверняка сочтет теперь «легальной» охотой на крыс.

Юрас уже все обдумал, все взвесил. От утреннего плана — напасть и обезоружить троих охранников, сопровождавших лагерников к месту работы, — он сразу же отказался; гестаповцы прекрасно знали, что́ может им грозить, и держались в стороне от колонны: половина узников погибла бы. Нет! Единственный путь — подкоп. Но как и в каком месте копать? Охранник скорее всего ходит вокруг амбара и, конечно, заметит первого же, кто посмеет высунуться из подкопа, а то еще до этого обнаружит, что они делают. Копать надо глубоко — в человеческий рост, чтобы пройти под фундаментом. А когда копаешь вверх, труднее справиться с землей. Летняя ночь коротка.

За амбаром, на склоне холма, торчат крыши двух больших погребов для картофеля и овощей. Скаты их покрыты уже потрепанными связками камыша. Один погреб — в двух-трех шагах от амбара… Юрас приметил его, когда их гнали на работу, и еще обратил внимание, что погреба пусты и, главное, стены их не бетонированы.

Вот он — путь для побега! Вырыть туннель, тихонечко переползти всем в погреб, а потом скопом кинуться из него и разбежаться в разных направлениях! Он коротко изложил свой план товарищам по несчастью, наблюдая за их лицами, пытаясь уловить на них одобрение. Эффект превзошел все ожидания: амбар превратился в бурлящий котел; словно весенний паводок, вырвались наружу силы, более могучие, чем страх смерти. Никто ни о чем не расспрашивал, никто не спорил, никто не попытался возразить. Все как один бросились рыть подкоп. Никаких орудий у них, конечно, не было, досками — неудобно, лучше всего руками — как роют собаки.

Вначале была толкотня, но вскоре установился естественный порядок: двое копают, несколько человек отбрасывают землю; потом — новая смена, а копавшие — отдыхают, тяжело дышат, постанывают, тихонечко ругаются, поминают господа, выдавливая кровь из-под отодранных ногтей.

— Пустяки! — пошутил кто-то. — Когда ногти примется сдирать следователь, если не убежишь, будет больнее.

К полуночи все уже собрались в погребе.

— Вперед! — тихо скомандовал Юрас, и группами по пять-шесть человек они разом нырнули в ночные луга, в сад. Юрас, выскочив одним из последних, отмахал метров сто, прежде чем услышал автоматную очередь.

Он бежал быстро, удивительно быстро, ни на каких соревнованиях так не бегают, хотя и там силы бывают напряжены до предела. Но сейчас его выбросил в пространство взрыв неимоверной мощи, происшедший внезапно от столкновения жизни со смертью. Сначала сзади еще слышались выстрелы, собачий лай, какие-то крики. Потом эти звуки пропали, слышно было только его собственное тяжелое дыхание. Он бежал в гору, а возможно, ему это лишь казалось, и все время забирал вправо, сам не зная почему. Одно время ему чудилось, что рядом бежит человек, может, это был кто-то из товарищей, он хотел протянуть руку и коснуться его, но рука не поднималась. Во рту — вкус свинца, в ушах отдавалось собственное дыхание, все больше похожее на хрип. Вдруг он почувствовал, что колени ударились о землю, лицо уткнулось в жесткую траву.

4

Проснулся Юрас внезапно; глаза расширились и удивленно, ничего не видя, вглядывались в темноту. Где он? Что случилось? Спал или потерял сознание? Понемногу выплывали из небытия недавние события: сделали подкоп под фундамент, добрались до погреба, благополучно пробежали по саду. Благополучно? Сдается, что так. Но где он сейчас? Протянул руки, пальцы наткнулись на длинные жесткие стебли. Осока, подумал он; шаря впереди руками, прополз несколько метров, коснулся пологих берегов оврага. Ясно; бежал, свалился в овраг, осока его укрыла.

В овраге воды нет: сухие стебли, корни, мягкий дерн. Но почему-то он весь мокрый и дрожит от холода, так дрожит — зуб на зуб не попадает… Вдруг почувствовал: идет дождь; тяжелые частые капли омывают лицо, сочатся в рот, а он только теперь понял это. Пока бежал, по лицу струился соленый пот, губы еще ощущали его вкус; не было никакого промежутка между бегом и пробуждением — непрерывное, сплошное продолжение той же реальности. Только одно: пока бежал, ночь казалась ясной, хотя звезд не было, он их не видел, ни разу не глянул вверх, а теперь идет дождь.

Тут до него дошло, что он пролежал без сознания или проспал целый день. Наступила уже другая ночь, совсем другая: может, полная радости, еще не понятой из-за этого непроглядного мрака. Первая ночь свободы.

Падают крупные капли дождя; падают часто, одна за другой, словно кусочки свинца; шуршат в осоке, все вокруг наполнено их гулом, словно могучей, откуда-то издалека доносящейся, приглушенной музыкой. А может, все это ему кажется, может, гудит в ушах поток его собственной крови, разбереженной неожиданным приливом радости и ужасом одиночества?

Встать и идти! Но куда? Подальше от амбара с дохлыми крысами, в котором сейчас наверняка царит сущий ад. Но где фольварк? В какой стороне? Ни единого звука, не слышно даже собачьего лая, — очевидно, все двуногие и четвероногие охотники рассеялись по обширной местности. Невзначай можно вернуться туда же, откуда убежал. Если нет у тебя никакого представления о действительности, интуиция может обмануть; страх может вновь вернуть к пережитым ужасам, непонятным и таинственным образом толкнуть обратно в смрадный амбар.

Юрас решил подождать, пока рассветет и он сможет оглядеться, разобраться, где фольварк, где лес, где поля. Чтобы хоть немножко согреться, он принялся приседать, махать руками, на четвереньках выбрался из оврага, который больше был похож на заросшее осокой мочило; дотронулся руками до ровной земли и почувствовал нежное уважение к ней, держащей его в своих объятиях, — живого, отделенного стеной мрака от всего мира. От зеленых недр, морского дна, неведомой судьбы…

И тут впервые ощутил страх — непонятный, неудержимый, животный страх; страх, путающий мысли, заливающий своей чернотой все светлые надежды души. Товарищи считали, что он крепок физически и тверд духом, что всегда обдуманно храбр, изобретателен, умеет побеждать, а тут он и сам себя не понимал.

Тем или иным путем, но к каждому порой является это свойственное людям, трудно преодолимое чувство — страх; приходится уступать ему, сдаваться на его милость.

Он снова спустился в овраг, свернулся клубком, прикрыл лицо мокрыми рукавами; его все больше бил холод. Тогда Юрас перевернулся на спину и вгляделся в облака; вдруг увидел в просвете слабый мерцающий огонек. «Звезда! Звезда!» — радостно шепнул он, и ему показалось, что он уже спасен.

Дождь прекратился, на востоке разгоралась новая, необычайной красоты, многократно виденная и все-таки невиданная заря. Мир удивителен…

Неподалеку забелели стены каких-то строений. Присмотрелся — так ведь это же Нечякишкис! Бежал, бежал и очутился там же, откуда ушел, просто обежал фольварк вокруг и лежал теперь на открытом месте. По ту сторону вроде бы темнел лес. Юрас осторожно поднялся и торопливо нырнул в подымавшуюся рядом стену озимой ржи.

Безусловно, гестаповцы с собаками шныряют теперь по всей округе, как крысы в их тюрьме-амбаре. Вчера, вероятно, прибыл не один грузовик: охотиться за людьми для этих нелюдей дело весьма привычное и даже приятно волнующее. Развлечение… Должно быть, многие из его товарищей по несчастью уже попали в их руки, ведь некоторые были очень слабы, им, наверно, не удалось далеко убежать. Судьба жестока, как библейский бог: никогда не сядет с несчастными за один стол.

О свобода, свобода! Как она сладка, охватывает все существо, наполняет грудь живительной ширью полей, чарами летнего утра, легко дышать, легко ждать… ждать своей жизни, ради которой, быть может, придется перенести необычайно тяжелые испытания, которая потребует твердости и страданий…

Тут слуха Юраса коснулись знакомые, леденящие кровь звуки. Он остановился как вкопанный, прислушался: да, собаки гестаповцев; они яростно брехали, вызывая предчувствие беды. Юрас повернул влево под прямым углом и юркнул в мокрый от росы лозняк, в густое сплетение ветвей молодого ельника; в чистом и влажном воздухе утра далеко разносились его шаги, шорох еловых лап. Тогда он свернул на поросшую мягкой травой лесную полянку и испуганно прислушался: собачий лай приближался. Дьявол приходит и вершит свое дело независимо от того, презираешь ты его или уважаешь.

Забраться в самую чащобу и упасть на землю? Будет ли безопаснее? Спасется ли он таким образом? Ведь сюда понаехало множество гитлеровцев, они прочесывают каждый лесок, обшаривают каждый квадратный метр, под каждую веточку заглядывают. Эта порода зверей чертовски усовершенствована; двуногие и четвероногие, перенявшие способности друг друга.

Юрас сделал еще несколько шагов и неожиданно увидел железнодорожную насыпь. Между леском и насыпью — хорошо знакомая ему открытая полоса отчуждения. Мелькнула отчаянная и странная мысль: а что, если идти по насыпи? Несомненно, это безумие, превосходящий всякие разумные рамки риск… Но, может, никто не ожидает такого вызывающего поведения? Он пойдет спокойно, осматривая рельсы, якобы поправляя что-то. Да и на железнодорожника он похож: темно-серая домотканая куртка, черная фуражка с кожаным козырьком, серые стертые сапоги.

Разумеется, шанс на спасение — один из ста. А вдруг все сто? Чем невообразимее его поведение, тем больше происходящее теряет привычный облик, превращается во что-то иное.

По неглубокому овражку пересек он полосу отчуждения и взобрался на насыпь. Открылся залитый солнцем простор; казалось, он поднялся над землей и очутился в царстве света. Ощутил веру в себя, в свои силы. Эх, попалось бы ему что-нибудь оставленное, потерянное обходчиком, какой-нибудь инструмент… Вдруг возле переезда он заметил выложенную камешками на песочном квадрате свастику. Пнул ее ногой и тут же присел на корточки, чтобы сложить заново. Работал, низко нагнувшись, ладонью заравнивая песок, укладывая камешки. Был абсолютно спокоен, сам себе удивлялся; как самоубийца, уже переживший сомнения и страх, он теперь сосредоточенно делал то, что задумал.

И вот два гестаповца с собаками быстро перешли рельсы, даже не взглянув на него. Ясно: уже на расстоянии они заметили, чем он занят, и скорее всего остались довольны.

Юрас раз десять раскидывал и снова складывал свастику, рассчитывая, что здесь появятся и другие гестаповцы. Идти по полю или лесом все еще опасно, но и полдня торчать возле этой свастики — тоже безумие. Впрочем, безумие иногда спасительно!

В конце концов Юрас почувствовал голод и усталость, он был измучен нервным напряжением и страхом, который почему-то все возрастал, хотя опасность, как ему представлялось, уже миновала. Быть может, иссякли его душевные силы, исчерпались их глубинные запасы, ни люди, ни ситуация, ни собственное его положение не могли сейчас вселить в него смелость; он ощутил как бы голод по смелости.

«Война на рельсах», как кто-то точно назвал действия их отряда, вдохновляла его; он видел результаты своего труда, его реальную ценность; мужество, находчивость подрывников радостно обсуждались товарищами, поднимали энтузиазм. Разумеется, жизнь его не была привычной, не была спокойной, зависела от постоянно меняющейся обстановки, была подчинена суровым законам и строгому порядку, однако в душе не возникало внутренних противоречий, которые иногда заставляют отказываться от идеалов, искать новые и снова их отрицать, разочаровываться, останавливаться в неведении, куда идти.

Железнодорожный разъезд, поле, лес — в какую сторону свернуть? Прежде он никогда не сбивался с пути, а теперь вот сбился; заблудился между страхом и бесстрашием, между минувшими ночами и грядущим днем, между людьми, которых любит, и людьми, которых ненавидит и боится.

На опушке леса небольшой уютный хуторок: дом с белыми ставнями, забор, словно рама картины, колодезный журавль — воспетый в песнях журавль, кланяющийся прохожему человеку, встречающий заблудших. Кто там обитает? Может, какой-нибудь перепуганный, озверевший лесной житель, а может, не дай бог, староста, «малый винтик в механизме власти», как говорят люди? Постучишься — как тебя встретят?

Юрас подошел поближе и долго рассматривал усадьбу, не решаясь свернуть к ней. Из дома с белыми ставнями вышла женщина; размахивая руками и покрикивая, выгнала из сарая кур, подошла к колодцу, огляделась по сторонам, словно ощущая его взгляд, вытащила опущенную в колодец на веревке жестяную посудину. Молоко, подумал Юрас, молоко и хлеб — и почувствовал такой голод, что казалось — сама слюна растаяла во рту, тупыми ударами забилось сердце. Уже двое суток у него во рту и крошки не было, а перед тем — три недели на лагерной затирке из гнилой капусты. Многие из заключенных уже видели падающие с неба звезды и не замечали стоящего перед ними человека.

Он решился, подошел к женщине, которая осторожно опустила бидон на землю, выпрямилась и готова была бежать прочь. Рябая, рыжеволосая, с широкими скулами.

— Продайте мне молока и хлеба.

— Не продаю, — ответила она сердито и сверкнула глазами из-под рыжих бровей.

— Я…

— А мне все равно, кто ты такой. Ступай откуда пришел.

— У меня, честно говоря, нечем заплатить.

— А!.. Тогда погоди там, за чуланом, чтобы муженек мой не увидел, — сказала она совсем другим голосом и нырнула в дом.

Странная какая-то, думал Юрас, прячась за дощатой будкой, сквозь плоскую крышу которой, как палец, торчала в небо длинная жестяная труба. Только теперь подбежала собака, остановилась, смотрела ему в глаза и решала, лаять или нет.

— Я голоден, а ты, как вижу, сыта.

Собака, конечно, не поняла, но оказала неожиданное доверие: прижалась и потерлась боком о его ноги. Вернулась женщина, принесла три больших ломтя хлеба, налила в кружку молока.

— Ешь.

Он чувствовал себя так, будто ухватил добычу, инстинктивно боясь, чтобы кто-нибудь не отнял. Глотал, почти не жуя, большие куски; наверное, разучился есть и даже сам этого не знал. Ему становилось и хорошо, и слабость охватывала от внезапно набитого желудка: как бы сознание не потерять… Женщина стояла рядом, сочувствуя и немного побаиваясь.

— Присел бы на колоду, — сказала она, — мы тут давеча кабаньи кости рубили, еще кровь осталась. — И она передником вытерла кровь.

Он послушно опустился на колоду, подумал о кабане, о крови, о хлебе, который уже съел. «Что правит миром?» — хотел он спросить, но не спросил. Как часто не соглашаемся мы ни с одной правильной мыслью; бродим вокруг да около, останавливаемся, снова пускаемся в путь, и так раз за разом.

— Муж у меня лесник, — сказала женщина. — Понимаете, избили его. После этого и стал малость не в себе. Увидит кого — и давай ругаться. Не хотелось мне, чтобы он вас увидел и ругаться начал.

— А кто его избил?

— Откуда мне знать? Да он и сам не знает. Избили, и все дела. Я ему говорю: не надо ругать людей. Молись, говорю, проси бога даровать здоровье, терпение, тогда снизойдет на душу смирение гордыни.

— Да… — не слушая, согласился он. — Какой вкусный был хлеб.

— На, возьми еще, в пути пожуешь.

Она сунула ему сухарей, — видать, захватила из припасенного на всякий случай, — набила сухарями полные карманы передника и принесла путнику в том самом переднике, которым вытирала с колоды кровь.

— Можно, я поцелую вас на прощанье? — спросил он.

— Ладно, — согласилась она.

Покидая хутор, Юрас задумался: почему не лаяла собака? Первый раз видит пса, который на своем дворе дружески смотрит в глаза чужому человеку, льнет к его ногам. Может, так привык? Скорее всего — нет, хозяева не стали бы держать собаку, которая даже из вежливости не подает голоса.

А почему он думает не о хозяйке, накормившей его, а про пса, чья заслуга лишь в том, что не облаял его, а, наоборот, ласкался? Неужели он уже не может испытывать чувство благодарности к людям, хотя до сего времени и особой благодарности к собакам не испытывал? Никому не быть обязанным благодарностью — самого себя обижать. И вот он благодарен, хотя бы собачонке, которая по неизвестной причине, но действительно душевно ему посочувствовала. Хотя бы так. И с его стороны — хотя бы так.

В последние дни собаки слишком глубоко внедрились в сознание; его страх начинался с овчарок, беда подкрадывалась вместе с их лаем. Но, оказывается, эти четвероногие не так уж плохи. Между человеком и собакой сложные духовные связи. Собака готова отдать ради дружбы с человеком все привязанности своего племени, да и человеку способна скрасить горечь одиночества. Раньше Юрас об этом не думал. Мир животных, прежде мало его интересовавший, теперь, когда он сам заблудился в себе, высвечивает жизнь новыми красками, успокаивает, утешает, учит. Разве не приносит крупицу мудрости понимание того, что творимые человеком преступления тяжким бременем давят на плечи всех обитателей земли? Все мы любим ту землю, на которой просыпаемся, в которой засыпаем, все мы братья по жизни — одинаково видим мир, одинаково воспринимаем его боль и радости.

Лишившись связи с людьми и очутившись в каком-то вакууме, он почувствовал себя приговоренным. Не хватало только, чтобы его измученному мозгу и глазам, повидавшим сотни трупов, начали мерещиться призраки, возникающие из самих людей, потерявших слезы, действующих по неведомым законам.

Конечно, все это чушь, он рассуждает еще достаточно трезво, идет к своим. Может, наткнется и на другую землянку; идет лесами, избегая усадеб, сопровождаемый страхом, как далекой, но все ближе подползающей тенью виселицы. Они же не угомонились, широко раскинули свои сети, будут неистовствовать дней десять… а может, успокоились, уже вернулись к себе, чтобы излить злобу на других?..

Неожиданно спряталось солнце, на ровные поля навалилась черная, как стена, туча; светлый летний день вдруг окрасился в свинцовый цвет; кнуты молний хлестали совсем рядом, гром безжалостно трепал потемневший ельник. Перед глазами открылась волнующая и неожиданная картина. Юрас остановился и озирался по сторонам, не зная что предпринять.

По полю бежала женщина, призывно махая рукой кому-то невидимому; маленькая собачонка, испуганная грозой, скуля, путалась у нее под ногами. Вдали виднелись крыши нескольких усадеб. Юрас заметил на опушке леса сарай, бегом пересек широкий, уже скошенный луг и с первыми крупными каплями ливня добрался до крыши.

Через открытую дверь было видно, что сарай до половины набит сеном. Не медля ни секунды, Юрас нырнул внутрь и закопался в свежее ароматное сено, чтобы ненароком не попасть на глаза тому, кто тоже захочет спрятаться тут от грозы.

Ноги его, утомленные долгой дорогой, словно отнялись и совершенно не слушались, казались чужими, как и он сам себе. Спину нестерпимо ломило. Да и все тело избито, изломано, будто тряпичная кукла, попавшая в жернова судьбы, этой выжившей из ума деревенской дурочки.

Наверное, он сразу же уснул, а может, и нет: трепетал как одноклеточная амеба в странном, оглушительном хаосе; трещали и рушились стены, даже само небо; все ближе подползала, наваливалась неведомая опасность. И вдруг кто-то полоснул его топором по ноге. Юрас вскрикнул не своим голосом и, открыв глаза, увидел лошадь, настоящую живую лошадь. Сразу же сообразил: лошадь, хрумкая сено — кто бы мог такое придумать! — прихватила зубами его ногу. Но то, что началось вокруг, было не менее ужасным. Испуганная его воплем, лошадь поднялась на дыбы и передними копытами била в дверь, не ржала, а хрипела, будто ее душат; бока ходуном ходили. Казалось, еще мгновение — шкура лопнет, и перед ним предстанет нечто невообразимое.

Однако скорее всего страх лошади был вызван не только его криком — чуткое животное уловило то месиво ужаса, которым, как электричеством, было насыщено все окружающее.

Оказалось, что двери сарая задвинуты снаружи на засов, а подворотня заложена доской. Юрас вытащил доску, пролез под дверью и бросился к лесу. Шагал торопливо, спотыкаясь, не оглядываясь, поднимаясь все выше в гору. Казалось, несет в душе какие-то кошмарные обломки всего пережитого в сарае — боль изломанного тела, пинки, ритмичное хрумканье и, наконец, удар чем-то острым по ноге. И, как не додуманная до конца мысль, в голове вертелось: нелепость, бессмыслица, хаос. Перед ним вставал лес, с другой стороны — поля, но видел он все это неясно, туманно, словно в каком-то полусне. Хотелось упасть в траву, как в колыбель, и спать долго, без сновидений, глубоким безмятежным сном.

Лагерь, голод, мучительные допросы, страх, побег, беспамятство привели к полному изнеможению. Он должен был умереть, он уже умер. Но разве не правят нами таинственные законы? Резервы жизни неисчерпаемы. Человек может быть одним, а пережив жесточайшие испытания — превратиться в другого. Вновь рожденный взрослый младенец! Спать, спать! И проснуться в царстве добра и красоты!

И вон он снова куда-то бредет, не ведая, куда именно; при весьма туманном представлении о действительности лишь интуиция заставляет его двигаться; он прислушивается, отступает, затаивается и вновь плетется вперед. Обходит усадьбы, добротные дома, колодцы с журавлями; непонятный страх уводит его в сторону от них; может, это безошибочный внутренний голос предупреждает, остерегает?

И вдруг — тоже повинуясь внутреннему голосу — Юрас смело сворачивает на небольшой хутор. Уж не сделал ли он снова огромный жуткий круг и не вернулся ли назад, к той рыжей жене лесника? Многое непонятно… Но он заносит ногу на каменный или деревянный порог, открывает дверь — или она была открыта? — входит внутрь. Никого, никто его не встречает, в доме тишина. Он укладывается на голый пол и тут же засыпает.

Нет, спать — нелепость, он не заснул, он только сейчас вылез из сенного сарая. Дождь прекратился; воздух напоен свежестью полей и лесов. Пробудившиеся птицы оглашают небо звонкими трелями; такое впечатление, что все они превратились в жаворонков и соловьев; одна громче другой приветствуют они неожиданный полуденный рассвет. Радуга, до которой, кажется, можно рукой достать, спускается с высоты на землю и бесконечным многоцветием расстилается под его ногами.

Он видит, как лопается желудь и из него тянется новый дубок, на стеблях набухают почки и, напившись солнечных лучей, превращаются в цветы; колышется созревшее ржище, колосья тихо поют песнь вечного обновления — что-то уходит, что-то грядет; созревшая земля жаждет рождать жизнь.

Нет, это не реальность, не подлинная реальность; это лишь игра воображения. Однако он не грезит — может моргать, ощущать солнечный свет, восхищаться прекрасным…

И в этот величайший в своей жизни момент он видит ее. Когда приподнялся полог природы, показались ее босые ноги, шагающие легко, грациозно; засветилась ее талия, полная счастья материнства тугая грудь. Эта женщина была олицетворением чистоты, свежести, совершенства, только что созданного природой.

«Когда ты пожелаешь меня увидеть?» — спросила она. Но разве он не видит ее? Разве она — не реальность? Пространство, формы и время — все существует.

«Я — женщина, природа всю благодать поместила в мое тело. Разве не видишь? Чего же ты хочешь? Хочешь моей души? Но я и вчера была такой, и тысячу лет назад была такой же. Вы, мужчины, сами в себе создаете душу, но безуспешно; хотите понять добро, а творите зло. Женское же тело навсегда остается исполненным благодати».

Она взяла его руку и спросила: «Понимаешь, что означает — быть? Что означает — жить? Что такое — любовь?» Он молчал. И она ударила его по лицу. Боли не почувствовал, только открыл глаза: рядом с ним сидела Аделе.

— Ты проспал всю ночь и половину дня, — сказала она.

— Какую же половину дня, если сейчас, кажется, утро? — спросил он без особого удивления, словно спал в собственном доме.

— Ту, которая была перед ночью, — ответила она.

ЛЮБОВЬ, ПРОТИВОРЕЧАЩАЯ САМА СЕБЕ

Перевод Б. Залесской

1

He пишется ему в этот вечер. Рядом или в нем самом — напоминающая дремоту скука с примесью печали, безотчетной тоски. А работать он хочет: приказывает себе хотеть; ведь мог же он усилием воли даже энтузиазм вызвать, вызвать и вырваться к свету из туманных сновидений. Чего же не хватает ему сегодня? Чего не хватало вчера, позавчера? Ищет рифмы в словарях, а поэзии нет как нет. Испарилась. Поэзия — неуловимое нечто, плод некоего древа. Как сорвать? Надо улучить момент, когда оно рождается, это древо, когда зацветает и дает плод… А это ох как нелегко!

В его жизнь снова должна войти женщина. Уже давно его мысль непроизвольно тянется к воображаемой прекрасной незнакомке: Беатриче, Лауре, Дульсинее.

Должна войти в его жизнь новая, невиданная женщина, не коллега, не сотрудница — все их недостатки известны ему наперечет, они уже не будоражат фантазии; а эта, неведомая, призванная уничтожить его тупую тоску, принести счастье, пусть как нечто несуществующее, как светлую иллюзию, наконец, как боль, и увлечь… Куда? Быть может, на грань безумия?

Лицу, которое ему часто видится во сне, присущи трудновоспроизводимые, таинственные черты. Светлая заря, мелодичная песня, прекрасная мечта! Прекрасное — источник творчества; угасающая умирающая красота — тоже источник творчества; мысль мечется между радостью, грустью и трагическим кошмаром…

Это удивительное лицо привиделось ему, когда он болел и думал о смерти; видел его и после выздоровления, когда любовь пришла как неизбежность; может быть, принадлежало это лицо женщине в белом больничном халате, а может, танцорке и певунье на празднике песни? В те дни он испытывал благодарность ко всей природе, ко всей жизни, ощущая ее смысл и душевную полноту, а заодно с этим — новое светлое одиночество.

Хватит! Все эти мысли — какая-то торжественная билеберда, бред. Никогда он не создаст ничего стоящего, если будет подбирать лишь высокие слова.

Женщина с таким лицом должна встретиться ему на улице, непременно должна; пусть до сих пор не встретил, сто раз не встретил, на сто первый — встретит! Он знает это, предчувствует, хотя предчувствие до сих пор обманывало, скорее всего и нынче обманет; однако приятно искать, ждать, тосковать, приятно обманываться. Можно посмеяться над собой: лучше уж побеждать боль усмешкой, чем совсем не ощущать боли. Важно быть, существовать и не слишком серьезно относиться ко всему, иначе состаришься до времени, а ему ведь еще так недавно стукнуло двадцать один.

Он долго шатался по улицам, в конце концов забрел в кинотеатр и купил два билета. Уже сколько раз он так делает: второй для нее, для той, которой он, наверное, так и не дождется.

Неразумно, но ведь приключения случаются не по законам логики. Деньги можно заработать, овощи вырастить, но приключение является само по себе, доставляет приятные минуты или уносит… что? Бывает, и голову.

Внезапно мелькнуло красивое женское лицо; показалось, что он уже видел его где-то, а может, и не видел. Поэт остановился и смотрел, словно на неожиданно раскрывшуюся книгу с хорошими рисунками. Изящная женщина в темно-фиолетовом платье вбежала в вестибюль и стала в хвост очереди у кассы. «Да, именно ее я ждал», — решил он, чуточку обманывая себя. Подошел поближе, всмотрелся. В нежных чертах ее лица сквозила печаль; казалось, женщина только что плакала; может быть, долго ждала, спешила, сбежала по шаткой лестнице, может, кто-то обидел ее, прогнал. Или она долго ожидала в условленном месте, у афишной тумбы… Может, и лет-то ей немного, но она наверняка порвала не одну золотую цепочку и, возможно, не чужда поэзии и юмора.

— Есть лишний билет. Хотите? Не нужно будет стоять в очереди, — несмело предложил он, зажав в руке билеты. — И место хорошее.

— Но мне нужно два, — ответила она и приветливо улыбнулась.

— Второй можно купить отдельно.

— Ну о чем вы говорите?! Не понимаю.

Он стоял рядом, смотрел ей в лицо удивленным, сияющим, радостным взглядом.

— Я возьму, — сказала только что подошедшая полная женщина с приплюснутым носом и открыла сумочку, чтобы достать деньги.

Он отвернулся, в его тихом бормотании можно было расслышать слово «черт»; поэт любил обращаться к этому сомнительному существу, зная, что частенько оно помогает, как, к примеру, некоторым — трехэтажное ругательство.

Фиолетовая девушка внезапно все поняла. Очень серьезно оглядела поэта с ног до головы, словно собираясь покупать его, задержала взгляд на лице, посмотрела в глаза.

— Отойдемте-ка в сторонку, — предложила она негромко.

И быстро зашагала по огромному вестибюлю, словно бежала от кого-то другого; он ощутил внезапный прилив счастья. Конечно, ее поведение еще ни о чем не говорит, но все же возникло доверие, интимность. Как знать, может, она не только красива, но и добра, не только добра, но и поэтична; а это несказанно ценное сочетание, которое встречается редко-редко.

Если бы приключение теперь же оборвалось, поэт написал бы в его честь неплохое стихотворение; однако ничего еще и не началось; а не начавшись, не оборвется; еще только манит, только сулит что-то.

— Поссорились с девушкой? Правда? По глазам вижу.

Ничего особенного она не сказала, но он разочаровался и даже испугался; в ее словах открылся целый мир: искренний, дружественный, банальный и без тайн — мир, строящийся совсем по другим законам. Ему неприятно, когда вдруг не остается тайн.

— Побудьте целью моей жизни, — попросил он ее с улыбкой опытного обольстителя, сознавая, что говорит непонятно и даже неумно.

— Целью?! Жизни?! — воскликнула она и, прикусив губу, ошарашенно уставилась на него.

Он молчал; она продолжала смотреть не моргая, вопросительно и недоумевающе. Он молчал.

— Теперь самая середина лета, — переступив с ноги на ногу, сказала она упавшим голосом.

Он снова ничего не ответил.

«Убежит, — подумалось. — Впрочем, нет. Не убежит». Простое любопытство, а может, привычка верить в свое очарование, когда всегда везет, и не верить мужчинам, когда они несут чепуху.

— Я — Зина, — сказала она после долгой паузы.

— Зенона или Зинаида?

— Зина — и все. Вальдас должен был прийти первым и купить билеты. Но до сих пор его нет.

— Нет, — подтвердил он.

— Тогда пошли. Если опоздал, то так ему и надо.

— Так и надо, — снова подтвердил он.

Они сидели за проходом и поэтому могли говорить немного громче.

— Вы нарочно купили два билета, я теперь это поняла.

— Вы поняли это сразу.

— А вот и не поняла.

— Конечно, не поняла.

Она повернулась к нему, окинула спокойным, изучающим взглядом: в порядке ли у него голова? И начала сердиться, но не из-за того, что он как-то странно думает и говорит, а на себя — за уступчивость. Захотелось дать ему это понять.

— Долго приглядывался, к кому бы привязаться? — спросила резко.

— Долго.

Она некоторое время молчала, надув губы.

— И привязался ко мне.

— К тебе!

— Почему же ко мне?

— Ты невероятно красивая.

Она заранее знала ответ и спрашивала, чтобы услышать его.

— А что скажет Вальдас?

— Повторит то же, что говорил прежде.

— Ты же не знаешь, что он говорил прежде.

— Зато ты знаешь.

— Врешь ты все!

Едва не задевая их коленей, мимо пробирались на свои места люди — потные, со скучающими лицами; неприятно несло крепким одеколоном, табаком, пивом. Он откинулся на спинку кресла, стараясь как можно дальше отстраниться от них. Она продолжала сидеть прямо, всем своим существом близкая этой массе и совсем не чувствуя общности с ним.

На экране загорелись титры: «Иоанна — мать ангелов» — уже старый, но отличный польский фильм; потекла чужая непривычно организованная, удивляющая жизнь, полная страстей, нравственных метаний, странного безумия и красоты, новой неожиданной красоты; сотни незнакомых друг другу зрителей стали жить одним чувством, верить в рожденную на час эфемерную действительность, реализованную возможность и даже невозможность.

Он непроизвольно наклонился к ней, еще раз заглянул в лицо, которое в мерцающем свете экрана казалось одухотворенным, возвышенно-спокойным; хотел сказать, что вдруг почувствовал себя празднично счастливым, что неожиданно подумал о невесте, которой у него нет, о невесте — многие годы ожидаемой, виденной лишь в сновидениях, в белую фату укутанной, но почему-то увядшей, исчезнувшей, оставившей пустоту и ожидание. Но ничего не говорил; надо совершить что-то, чтобы мечта превратилась в действительность или тихо угасла — без жалоб, без воспоминаний.

Монахини на экране пели хоралы, таинственные тени витали под сводами монастырских келий; прибывший священник изо всех сил всадил в колоду огромный топор, мелькнуло предчувствие чего-то жуткого; мысль о смерти — бесформенная, бессловесная — коснулась сознания каждого.

Они смотрели молча, углубившись в странные, полные святого безумия события, которым сегодня трудно было верить.

Глухо лились с экрана мелодии и слова псалмов — это иезуиты пытались изгнать дьявола из душ монахинь; гнали его упорно, с серьезными, полными фанатической веры лицами, изо всех сил желая добра несчастным грешницам. В это время она повернулась к нему и неожиданно спросила:

— Ты кончил институт?

— Университет.

Несмотря на впечатляющие заклинания и песнопения, не испугавшись святой воды, которой кропили монахинь, в их душах продолжала господствовать нечистая сила, дьявол по-прежнему срывал тормоза запретов и ввергал их в безумие. Самое интересное, что нечистой силе удалось захватить новые территории: молись, плачь, — но она вселилась и в самоотверженного священника, прибывшего, чтобы победить дьявола.

Зина смотрела на эти тревожные и странные события со все растущим напряжением, время от времени вздыхая, смахивая слезу, но неожиданно спросила:

— А ты где работаешь?

— В редакции.

Поразительны были эти ее параллельные мысли, мгновенные перескоки внимания от чувствительности к железному практицизму.

Возвышенный пастырь и Иоанна, мать ангелов, каждый наособицу уединившись, розгами хлестали свои обнаженные красивые спины, изгоняя демона любви, который, вопреки множеству препятствий, проник в их сердца и навлек земной позор, кошмар греха… Монахи истязают свою плоть розгами, короли превращаются в шутов и падают на колени у ног любимой; природа удивленно прислушивается к любовным неистовствам слепцов и равнодушно посылает всем смерть…

— Интересно! До ужаса… хочется укусить тебя… Иначе невозможно выразить, — сказал он, почти не контролируя своих слов.

— Любуйся издали, — посоветовала она.

— Но я люблю тебя.

— Молчи.

Настоятельница монастыря Иоанна, обнимая ноги любимого, ползала по полу, унизившись до безумия рабыни и возвысившись до святой, вобравшей в себя всю боль мира, но не способной умереть.

Любовь — дело нешуточное. А демон любви, пожалуй, самый упорный из всех владык ада. Одержимый им священник, как бы отдавая ему дань, рубит человека, но нечистой силе этого мало. Она не покидает душ ни святой, ни убийцы.

— Видишь, Зина, какова воля судьбы, — сказал поэт и взял ее руку.

— Что за воля? — спросила она взволнованно.

— Подарила мне Иоанну и тебя.

— Что? Думаешь, это похоже на шутку?

— Думаю, это похоже на большую любовь.

— Не надо, — сказала она довольно строго, но руки не отняла.

Теперь они смотрели, как одна из монахинь, выбрав себе мужа, избегла дьявола. Она танцевала и пела в монастырской корчме; счастливая, слушала горячие слова о могуществе чувства, в упоении вглядывалась в таинственные, еще не знакомые ей глаза мужчины, ощущала всеобъемлющую благодать, а наутро ощутила себя преданной, оскверненной, покинутой; лежала одна в их общей постели, высунув из-под одеяла белые ноги. Так окончилась ее Песнь песней. Монахиня тихо стонала, потом громко рыдала, очень громко; стая голубей кружилась в синем небе.

Тени, жившие жизнями людей, рыдавшие и сердившиеся на белой стене, внезапно исчезли; в зале стало пусто, словно ушли те, которых на самом деле и не существовало.

— Даже подумать больно, — сказала Зина. — Ведь вот если то, что было безусловно хорошим, становится нехорошим, то нехорошее становится ужасным. Пусть я многого не понимаю, но Иоанна взволновала меня. А та, что танцевала в корчме, — дура. Надо было мстить…

Нет, она не счастлива, подумал поэт; скрытая ее драма, может, даже и не драма, а лишь переживания от мелких подлостей, вызывали у него боль в сердце.

— Понимаешь, Зина, что в этот вечер все изменилось? — спросил он так тихо, что сам усомнился, услышала ли она.

Она внезапно замерла, долго смотрела на него, думая, что, возможно, придется решиться на что-то; или лучше превратить все в шутку?..

Выходящие зрители обтекали их, а они стояли как вкопанные. Ее лицо еще больше побледнело, на глазах выступили слезы, но вместе с тем она заулыбалась нежной, молящей, отдающейся улыбкой.

— Пошли, — и взяла его под руку, прижавшись теснее, нежели он мог рассчитывать.

Они вышли на площадь, залитую вечерней свежестью и закатом; неясные тени перемежались с гаснущими отсветами дня, силуэты домов превращались в замки, постепенно началась сказка: удивительная сказка, позволяющая свободно дышать, радоваться, раскаляющая слова, однако не позволяющая мыслить так, как он привык.

Шли молча, взявшись за руки, как дети, по длинной тропе, лунной, закатной или выдуманной, ведущей в синие дали, куда они пойдут, остановятся и вернутся назад, а может, останутся там.

— Скажи что-нибудь, — попросила она, — что-нибудь мудрое.

— Мудрость здесь. С нами. В нас. Что ты ни скажешь, все будет мудростью.

— Я — нет. Я такая маленькая. — Она прижалась к нему и на самом деле показалась маленькой как цыпленок.

— Любое слово многозначно.

— Ты, наверно, писатель?

— Пописываю. Плохие стишки.

— Плохие? Не пиши плохих.

— Уж как получается.

— Так рви то, что написал.

— Иногда так и делаю.

— Не иногда, а всегда так делай! Поэзия должна быть такой, чтобы таяла во рту.

— Хорошо сказано.

— Не подумав сказала… Поэту нужна муза. Правда?

— Конечно, нужна.

— А что она должна делать?

— Почаще целовать.

— А!.. Значит, ты в основном пишешь про любовь?

— В основном про правду.

— Что?! Про правду? Не пиши.

— Почему?

— Правда губит. Одну мою подругу — тоже копировщицу, как и я, — правда погубила.

— Это как же она ее погубила?

— Пришлось уйти с работы. Обиды всегда бывают, но не надо обязательно искать правду. Можно мстить, только не надо искать. А она: найду! Вот и нашла!

Зашагали молча.

— Ты сказал, как тебя зовут, но я, наверно, забыла, — наконец нарушила она молчание.

— Не говорил. Я — Эдуардас.

— Эдуардас?! Правда?!

— Почему ты испугалась?

— Может, когда-нибудь расскажу тебе кое-что…

— До Вальдаса был Эдуардас?

— Нет, тут другое… Это имя человека, из-за которого я лишилась матери и родного дома.

— Кто же он такой?

— Мой… отчим.

— Гм!.. Ты была для него слишком красива? Да?

— Иоанна, мать ангелов, тоже была слишком красива…

Перед ними засветились окна ресторана. Эдуардас и Зина замедлили шаг. Оттуда доносилась визгливая музыка, которой Эдуардас терпеть не мог. «Пригласить или нет?» — подумал он. Зина скорее всего усердная посетительница ресторанов; не пригласить было бы бестактностью. Но она, к удивлению Эдуардаса, отказалась:

— Не хочу в ресторан.

— Почему?

— Не хочу пить. А если танцевать, то танцевать до умопомрачения. А там одна толкотня.

— До умопомрачения? До чего же замечательно сказано!

— Посмеиваться над подругами, подпирающими стены… а вернувшись домой, плакать.

— Почему плакать?

— Жалко себя. И тех подруг… А счастье бежит, бежит, убегает — и нет его… Я слишком часто плачу. Нехорошо.

— Ты несравненная.

— В ресторан или в кафе мы пойдем. Только не… не сегодня…

— Почему у тебя дрожат губы? Там Вальдас?

— Нет. Давай сядем тут, на скамеечке под сиренью.

— Я как раз хотел…

— Но ты не полезешь целоваться?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

И как только сели, он обнял ее, нежно склонился к ее лицу и поцеловал в губы. Зина не сопротивлялась, только стала какой-то торжественно серьезной. Он целовал ее снова и снова, гладил щеки и повторял:

— Какая ты прелесть! Какая прелесть…

— С ума сошел, — отстранилась она.

— Сошел.

И снова целовал ее глаза, волосы, белые зубы.

— Эди! Ты что, совсем обезумел?

— Точно. Обезумел.

Она тихонько рассмеялась, почти беззвучно, глубоким, грудным счастливым смехом.

— Не убежишь от меня к другому? — спросил он, но тут же подумал, что пока ему ничего не надо знать, ничего, ничего…

— Нет, — сказала она твердо.

— Никогда? — почти против своей воли потребовал он еще более решительного ответа.

— Никогда, никогда, никогда…

Этот повтор был похож на смех, на плач, на клятву.

За сверкающими окнами ресторана продолжала греметь яростная музыка; на фоне звездного неба уютно белели стены домов, мягкая летняя ночь осеняла город, а их душила большая беспощадная любовь.

— Послушай, завтра воскресенье, — сказала она озабоченно, — поехали в лес, к озеру…

— Ты замечательная, чудесная!..

— Погоди, не целуй больше… Там у меня есть один знакомый, а у него — моторка. Поплаваем?.. Вот удовольствие!.. Значит, так: встретимся в десять, на этой же скамейке.

— На этой же, — радостно повторил он.

2

Полночи он писал стихи о любви, а другую половину ночи спал и видел во сне ад. Мужчины и женщины превращались в крыс, бросались друг на друга, рвали зубами, лезли на рушащиеся стены, проваливающийся потолок, срывались, попадали в капканы, вновь превращались в людей, окровавленных, безобразно голых, тонущих в огненном озере. И все было пропитано дыханием неведомой вины, ужасом от невозможности ответить на вопрос: за что, почему?..

В десять он сидел на скамейке под сиренью и ждал Зину. Воспоминания о первой половине ночи смешались со сновидениями второй, и поэт не испытывал ни особой радости, ни печали. Чувствовал лишь простор, летнее утро, тихо струящуюся жизнь, но был равнодушен, как поднявшееся над всеми крышами дерево, растущее на городской площади. Нет ничего особенно хорошего и ничего плохого, есть только смысл, которого невозможно понять.

А Зину он ждет, что бы ни случилось, все равно ждет…

Вдруг он увидел женщину, шедшую с мужчиной на дальней стороне площади. «Зина!» — подсказало сознание, хотя разглядеть лица еще не мог. И не одна. Внезапно все изменилось: омрачилось солнечное утро, стало не хватать воздуха, словно далекое эхо прозвучало то, что таится в сердце каждого лета: надо любить женщину; что бы ни произошло, остается единственная истина — любить женщину.

Он видел их и не видел; временами они превращались в жуков, в обезьян. Шагов за пять по глазам Зины понял, что ее спутник — тот самый Вальдас; ее расширившиеся глаза были неподвижны, в них читалась вина.

— Знакомьтесь, — сказала она упавшим голосом, — Вальдас, Эдуардас.

Поэт непроизвольно отступил в сторону и неприязненно посмотрел на незнакомца, широкоплечего усача, так некстати возникшего перед ним.

Момент был неприятный: все трое почувствовали себя чужими друг другу. Но Вальдас неожиданно подошел и крепко пожал Эдуардасу руку.

— Ну и по-свински вел же ты себя вчера, Эдуардас! — нагло заявил он, приветливо улыбаясь.

Этому человеку не хватает не только ума, но и такта, подумал поэт. Все опошлил, низвел к будничности, попрал интимность.

— Да не волнуйся, дружище! Все идет к лучшему в этом лучшем из миров. Зина превратилась в маленькую пантеру, ты еще не видел, наверное, какими желтыми бывают у нее глаза… Не зелеными, а просто желтыми от злобы. И вдруг вчера вечером, не поверишь: нежная как пух, смотрит вдаль, улыбается, и ни с того ни с сего — слезы как горошины!

— Ты никогда и не поймешь, почему…

— Потому что из-за своего нежного сердца очень жалела меня, выгоняя из комнаты. Поняла, как больно человеку, когда его выгоняют.

— Это тебе надо было плакать, — равнодушно бросила Зина.

— Конечно, мне. Ужас, озноб, какой-то дьявол рыдает внутри и выставляет рога… Знаешь, Эдуардас, она — молния: сверкнет, ослепит, но никогда не согреет.

— Позавчера посватался к Алдоне, а этой ночью скрежетал зубами у меня под окном, грозился застрелиться.

— Все это было враньем, прекрасный ты мой носик, хорошо известным тебе враньем.

— Представляешь, Эдуардас, забрался на военную кафедру, украл винтовку и собирался из нее застрелиться.

— Не застрелился же.

— Если бы застрелился, не пришел.

— Винтовка скорее всего была без патронов.

— Не это важно. Теперь меня все время будет преследовать чувство вины.

— Куда ты так торопишься, козочка моя? Мы не поспеваем за тобой, — сказал Вальдас, удерживая ее за руку.

— Я тебе не козочка, — выдернула она руку.

— Небось приятно переживать чувство вины? — спросил поэт.

— Очень приятно, — ответил за нее Вальдас, — особенно когда земля от жары трескается, а ты один слоняешься по улицам.

Когда они подошли к автобусной станции, Эдуардас стал прощаться.

— Я, пожалуй, не поеду.

— Если ты не поедешь, я тоже не поеду, — тихо сказала Зина, бросив на него тоскующий взгляд.

Конечно, Зина была уверена в своей победе, но зачем она была ей нужна?

Почти полчаса тряслись они в маленьком, битком набитом пригородном автобусе — стоя, подпирая головами крышу, не видя широких полей, щедро предлагающих живые картины с колышущейся рожью, зелеными пастбищами, стадами черно-пестрых коров. Однако, когда они сошли, лес сразу же заключил их в свои объятия; свежее дуновение, шорохи, посвист и щебет сливались в одну бескрайнюю волну; прямые, как свечи, сосны стояли на страже у тропы, роились стайками, смешивались с елями и черной ольхой у бегущего ручейка, взбирались на склон и дальше — на высокий холм; до самого синего неба тянулись их зеленые валы, обнимая плечи земли.

Они шли по извилистой, усыпанной хвоей и шишками тропинке, всем телом ощущая дыхание леса, жадно впитывая его живительный аромат.

— А я слышу, о чем думает Зина, — после долгого молчания произнес Вальдас.

— Если слышишь, скажи. А то я и сама не знаю, о чем думаю.

— Думаешь так: вот два верблюда, какого предпочесть? А выбирать придется, малышка. Праздник начинается.

— Не знаю, какого вер-блю-да выбрать. Может, лучше подождать коня? — кокетливо ответила Зина.

— Ах ты, моя нежная! Разве ты всадница? С конем не справишься. Ты игрушечная лодочка на морских волнах.

— Я не лодочка.

— Созданная богом и отданная на волю дьявола лодочка.

— Почему ты все молчишь, Эдуардас? Защитил бы меня, — сказала Зина, посмотрев ему в глаза.

— Не хочется ни о чем говорить. У вас же старые счеты… — ответил поэт несколько смущенно, чувствуя себя третьим лишним.

— А у вас — новые! — Вальдас с трудом сдерживался. — Зина — ручная белка, сама лезет в карман за орехами.

— Зачем ты меня обижаешь, Вальдас? Да еще на глазах у Эдуардаса! Зачем?

— Бросаю ему спасательный круг. Ты ведь можешь и в смертельный омут затянуть.

— Боже мой! Кого я тяну? Помолчал бы лучше.

— Хочешь знать правду?! — возмущенно воскликнула Зина. — Это Иоанна, мать ангелов, на меня подействовала. Вот почему я плакала, Вальдас! Из-за Иоанны, матери ангелов. Как страшна любовь! Не приносит счастья. Сердце разрывает. И не убежишь… Может, мы все хотели бы стать матерями ангелов.

— А тот альбомчик?.. И там ангелы?

Зина вздрогнула, будто молнией ударенная, пискнула кошкой, которой на хвост наступили, и ударила Вальдаса по лицу тыльной стороной руки. Кольцо сильно рассекло ему губу.

Вальдас замер, Эдуардас тоже удивленно остановился; Зина, прищурив глаза, смотрела изучающим взглядом; казалось, она готова к борьбе.

Ни один не ждал такого поворота событий, а может, только их начала. Большая обида или еще большая любовь вырывалась откуда-то из глубин, превращаясь в жестокую бессмыслицу.

— Теперь скажу все до конца, — глухо выговорил Вальдас сквозь скомканный носовой платок, которым вытирал кровь. Покосившись на Эдуардаса, он заговорил сбивчиво и поспешно, словно крадеными словами: — Завмаг один, Зиночкин приятель, привез ей, понимаете ли, из Клайпеды копченых угрей, а в придачу — купленный у моряков альбом… такой альбомчик с разными картинками — всякие гадостные извращения. Короче — порнография. Спрятала этот подарочек в ящик стола и демонстрирует своим подружкам…

Сначала Зина стояла, окаменев как статуя, не веря своим ушам, потом замахала руками и безмолвно открывала и закрывала рот, не в силах произнести ни слова. Наконец яростно бросилась на Вальдаса и с невесть откуда взявшейся силой замолотила кулаками, да так, что парень, качнувшись, растянулся на земле. Он не защищался и не удерживал ее.

Эдуардас смутился, будто был в чем-то виноват, в душе ругательски ругая себя за то, что невольно затесался в их отношения, осуждал Вальдаса, но не меньше дивился и Зине, к тому же не мог понять, откуда у изящной и нежной девушки взялась такая сила. Смертельно обиженная и униженная, почувствовав, как подло оскорбили ее женское достоинство, она в какой-то момент превратилась совсем в другого человека, изменилась сама ее природа, вырвались наружу какие-то скрытые до той поры качества.

Наконец, ничком упав в траву, Зина стала конвульсивно вздрагивать и взвизгивать как побитая собачонка; казалось, что-то лопается у нее в груди.

Вальдас сел на замшелый пень, обхватил руками голову, и тихо, ни к кому не обращаясь, повторял:

— Зина… Зина…

— Надо дать ей выплакаться, — сказал Эдуардас.

По верхушкам сосен пробежал легкий ветерок, но внизу, на раскаленном солнцем косогоре, душила плотная, тяжелая, напоенная смолистым ароматом жара.

— Сдается, Вальдас, что вами внезапно овладел тот дух, который изобрел гнуснейшие в мире ругательства… Чувствуешь, что это не умом изобретено, а очень грязным сердцем.

— Нет! Нет! — вскочил Вальдас. — Пойми меня: мальчишкой, без матери, без дома, ничего не видевший, приехал я в город, поступил в институт… Смертельно влюбился в девушку… красивую, несказанно красивую — как сама небесная чистота. Думал, случись меж нами такое… если бы она… так опустились бы друг перед другом на колени и плакали от счастья. Может, читал когда-то нечто подобное, но я так думал. И вдруг, пойми меня, в ее руках… Я бродил по улицам как безумный, жить не хотелось…

— А потом стал циником.

— Что? Да. Возможно…

— От любви, от экзальтированных чувств ты стал чувствительным, как рана, и долго готовил месть, — втолковывал Эдуардас.

— Говори. Что хочешь говори. Мне теперь все равно…

Зина села, большими покрасневшими глазами смотрела на Вальдаса, глубоко втягивая воздух и с трудом сдерживая рыдания; казалась пришибленной, избитой, отброшенной куда-то в крапиву.

Наконец поднялась, пригладила волосы, одернула платье: что бы ни случилось, всегда должна выглядеть красивой.

— Эдуардас, — сказала она изменившимся голосом, — можешь осуждать меня, но ты должен знать правду. Никому я ничего не показывала. Мне было страшно. Неужели все это так на самом деле?.. Не могла смотреть и не могла уничтожить. Жуткое впечатление производило… А тот завмаг прислал Люце, мою лучшую подругу Люце… прислал посмотреть. Она притащила с собой Вальдаса. Вдвоем быстро перелистали альбом. Вальдас ушел… убежал… Я — следом. Хотела у него на глазах выбросить на помойку, да испугалась, как бы кто не нашел. Вернувшись, затопила печку и сожгла. Честное слово! А пошли разговоры, будто я сказала: «Вот это красота! Надо все знать». Не говорила я этого. Как могла сказать такое? Одна знакомая студентка притащила свое самое лучшее платье, хотела его на тот альбом обменять… Эдуардас! Это был сон наяву… превратившийся в настоящий кошмар.

— Во сне?

— Ну да.

— Во второй половине ночи?

— Ну да.

— Этот дьявол еще злее, чем тот, который мучил Иоанну, мать ангелов. Ты — бедная девочка.

Она смотрела на Эдуардаса и о чем-то думала. Ее глаза казались навсегда удивленными.

— Кажется, я сказала тебе все? — молвила она, слегка повеселев.

— Не сказала только, испарился ли уже тот злой дух.

— Все время чувствую себя виноватой. И еще… сама не знаю. Я стала по-другому смотреть на вину мужчин. Что-то глубоко внедрилось в душу… что-то извращенно скотское.

— Не волнуйся, Зина. Так уж повелось: все повторяется, все возвращается.

Теперь они шли по старому сосновому редколесью, меж вывороченных ураганами, поваленных деревьев, и одиноких мертвых стволов, обломанных в рост человека и выше, разинувших дупла, словно огромные ощеренные рты, с опущенными или запрокинутыми головами, с искаженными мукой лицами; обломки ветвей выглядели как ножи, вонзенные злой рукой; если лучше приглядеться, можно было подумать, что эти лишенные коры тела живы, но потеряли души, разлучились друг с другом и остались так навечно…

Зина шла впереди, теперь вновь совсем другая — с поднятой головой, прямая, решительная, спешащая к неясной ей самой, но важной цели; однако по ее походке можно было понять, что на душе у нее неспокойно.

Эдуардас и Вальдас шли следом, молчаливые, задумчивые, будто что-то тащили или их самих вели на невидимых поводках.

Все трое чувствовали: что-то завершилось, что-то еще не началось, и мысленно задавали себе вопрос: что же дальше?

«Будущее покажет», — думал Вальдас, косясь на своего спутника. Эдуардас интуитивно угадал его мысль или сам по себе начал раздумывать над неясным смыслом будущих событий. Если он ее получит — свяжет ли с ней свою жизнь? Разумно ли это будет? Она красива, он влюблен, но навсегда ли сохранит она цветущее женское очарование, нежность, утонченную зрелость, добрую светлую голову? Не будет ли каждую неделю, каждый день подниматься в ее душе непонятная буря, странные капризы, мучительные обиды, вызывающие столько озлобления по непонятной ей самой причине? Наверно, еще от праматери Евы унаследовала она вечно нарушаемую мудрость, ее самое ставящие в тупик противоречия, нелогичную логику… А его любовь, внезапно вспыхнувшая, выдержит ли она эту гнетущую, навязанную женщиной повседневность, которая иногда вырастает до гигантской бессмыслицы, заслоняя все мечты… А все-таки пуст дом без пылких поцелуев, бесконечного гардероба, без смеха и слез…

Те же самые или похожие мысли осаждали и Вальдаса.

Он имел право на ее слезы. И она имела право долбить его кулачками, как пойманная сорока — клювом. Ее обида, ее удары должны были что-то уравновесить. Слишком много накопилось в их отношениях унылой повседневности, а ведь они еще так молоды! Начала образовываться серая пустота. Зина металась, стала обидчивой, искала впечатлений, искала, кто бы ее удивлял, превозносил, причинял боль. Необходимо было потрясение, после которого они оживут, вновь вспыхнет любовь, они будут молиться друг на друга, что оправдает бывшие и будущие обиды, еще раз зарыдают и решат наконец соединить свои жизни… И пусть ни на что не надеется этот зануда поэт… Не хочется совать ему под нос кулак. От него наверняка разит скукой, как чесноком. Вонь интеллектуальности!.. Может, кому-то и нравится, только не Зине… Ее любовь, хотя порой и со странной начинкой, всегда отличается пьянящей неизбывной женственностью, чистой — без расчета — страстью… Время еще привнесло в их любовь дружбу, столь необходимую для долговечности любви… А ее бурная ревность? Лучшая гарантия. Разве не любя станет кто-нибудь так ревновать? Как она лупила Алдону по лицу мокрыми тапками… А его хозяйку, это коромысло на голубиных лапках, гоняла по комнате и стреляла в нее из игрушечного пистолета. Приятно было смотреть… Разве он с хозяйкой обнимался? Никогда! Жениться на Зине до сих пор не мог. Нет, нет! Это было бы падением в убожество. В этом году кончил, получает место…

Зина через плечо глянула на спутников и молча зашагала дальше. Невысказанные слова, мысли и чувства мешались в ее разбушевавшемся сердце…

Покончить с девственностью… Много раз собиралась… Покончить! Время бежит быстрее, чем надо. Безумно быстро!.. Но не они… не эти… Вальдас становится негодяем. Хорошо, что за ней последнее слово. Она умеет выбирать. Знает себе цену. Не теряет головы. Да… Хорошо… А все равно придется… Никуда не денешься… Тот, кто довольствуется одной парой башмаков, — разве это мужчина? И от тебя того же будет требовать… Послушайте, настоящий мужчина складывается из множества вещей… Хорошие руки, хорошая голова; бутылка — не товарищ… Главное — направление деятельности. Все остальное приложится… И еще — об этом она подумала несколько позже — среди этого неизбежного веселья — а как его избежать? — уже не такого, как раньше… среди веселья и трудной жизни надо сохранить… хоть немножко доброты. Для детей, для мужа…

Внезапно перед ними открылось озеро. Они ускорили шаг, подошли и остановились на высоком берегу. Широко раскинувшаяся водная гладь сияла на солнце как фантастическое зеркало, усыпанное мелкими звездами. Густой стройный лес на противоположном берегу — как огромный орган. Вокруг тишь, озеро видит сны; красота снисходит откуда-то сверху… Ветерок едва дышит в верхушках деревьев. Подождем, кто-то должен заговорить!..

— Мальчики! — не выдержала Зина. — Видите, куда я вас привела? А еще и на моторке прокатимся — ну не прелесть ли?! Купайтесь, я иду к инженеру, пусть готовит лодку.

«Вилла» инженера — старый автобус, установленный на высоком берегу озера среди молодых сосенок; сиденья вынуты, оборудованы две комнатки; у дверей — «Волга», на озере покачивается моторка.

Эдуардас и Вальдас с серьезными, слегка смущенными лицами сидят на берегу поодаль друг от друга и молчат, тайком поглядывая на часы. Вдруг Вальдас разделся, прыгнул в воду, поплыл, нырнул, вынырнул, повернул к «вилле», которая была совсем рядом, толкнул прикованную цепью моторку, вернулся к Эдуардасу.

— Там человек в резиновых сапогах удит рыбу, — сказал он, глубоко вздохнув.

Эдуардас промолчал. Время бежит, время остановилось.

Парни поглядывают друг на друга — надо бы что-то сказать, но ни один не хочет начинать.

Наконец возвращается Зина.

— Не слишком ли ты долго задержалась? — проворчал Вальдас.

— А мне кажется, слишком коротко, — весело ответила Зина.

— Целовалась с этим?

— Целовалась. Ну и что?

— Прыгну в воду и утоплюсь, — сказал Вальдас, сам удивляясь своему странному тону.

— Топись.

Она села на обрыве и стала насвистывать мелодию грустной народной песни: «Вернись, вернись, паренек молодой, у меня сердечко болит…»

— Сейчас он лодку подготовит… Что я еще хотела сказать?.. Ах да, мальчики, приглашаю вас на свадьбу. Выхожу замуж.

Вальдас и Эдуардас молчали. Долго молчали.

— Интересно оборудована эта дача, — бойко сказала Зина. — На стенке ружье…

— Ружье?!

— Да. Ружье.

Где-то далеко кричала одинокая чайка.

АНУПРАС ШЛЕПНУЛСЯ С НЕБЕС

Перевод В. Чепайтиса

1

На солнцепеке, за кустом шиповника, не торопясь, самозабвенно умывалась юная нагая богиня. Куст весь просвечивался; бросив на нее, пусть и невольно, взгляд, нетрудно было поверить, что там плескалась светловолосая Афродита.

Зачерпнув горстями воду из деревянной бадьи, она поливала пенную грудь, блестящий бархатный живот, растирала округлые щеки, короткую мягкую шею.

Колодец был обомшелым, старинной каменной кладки; вода на вкус отдавала льдом и мятой и славилась чародейной целебной силой. Поутру водой из этого колодца смывали сонливость и дурные сны, возвращая коже младенчески розовую упругость, и даже проклятия забывали здесь.

Афродита знала все человеческие секреты, а сама в эту минуту прикоснулась к тайне жизни и смерти. То ли хрустальная вода, то ли нагота в сочетании с кустом шиповника, то ли летнее утро, вновь и вновь сулящее счастье, обессмертили ее… Загорелая спина отливала медью, голени и бедра были мощней, чем у любого человека или зверя, тяжелый венок волос божественно украшал ее широкий лоб. Она это знала. Ей захотелось растянуть свое бессмертие. Умывшись, она вышла на лужайку, прогулялась по тропке, протоптанной к колодцу, постояла на солнце и только потом открыла дверь в дом и попросила полотенце.

В избе испуганно взвизгнули:

— Ах! Петронеле! — Голос был женский.

Это заурядное имя не шло к ней, да она в эту минуту и не была сама собой.

Сонный старик, кофейничавший за столом, откинулся на спинку стула и не мигая уставился в приотворенную дверь. Все это было знакомо ему и в то же время совсем внове. Пока его неповоротливый мозг осознал и оценил происшедшее, дверь захлопнулась и видение исчезло. Но старик все не мог перевести взгляда, раздувая тонкие ноздри и часто моргая, — недолго подумать, что его глаза выскочили из орбит и улетели. Ему показалось на миг, что комната, где он пьет кофе, лишилась стен и он очутился за кустом шиповника, у колодца; потянуло колодезной водой и мятой, задрожал воздух, донеслось эхо далекой песни — о ней он подумал как раз сегодня утром, — песни косарей, он пел ее десятки лет назад. Все это было непонятно, но бесспорной действительностью.

Старик по имени Анупрас был древний, высохший как перышко; длинные и мягкие белые усы, впалые щеки, черные глаза, лохматые брови, которые ерзали как живые. По-своему красивый, он походил на диковинного жука. Со своей женой Каролиной — она вечно сновала взад и вперед, отличалась странностями и плаксивостью — он прожил уже столько лет, что давно потерял счет: то ему казалось сорок, то пятьдесят, а то и только год, короткое страдное лето. Осенью улетели птицы… Улетели… Кто? Дети? Разве у него были дети? Да были же! Разлетелись. К учению, к книгам. Теперь вокруг одно прошлое. Настоящего вроде бы и нет. Каролина — тоже прошлое, хоть она и под боком. С утра до вечера криком дает о себе знать. Ведь она — их прожитая вместе жизнь.

Снова открылась дверь, вошла Петронеле. Теперь это уже не светловолосая Афродита, а просто белокурая Петронеле. Крупная, плечистая, как лесоруб, с невероятно широким лицом, с крупным носом, в темно-желтом полосатом платье — она вся раздалась вширь, словно стремилась занять побольше места на земле. Конечно, красавицей ее не назовешь, но и уродиной — тоже. Все округлости очерчены мягко, лицо гладкое, щеки — кровь с молоком; прозрачная кожа на диво тонка и упруга, глаза — голубые, как небо в разгар лета, а зубы, когда она сдержанно улыбалась, сверкали как жемчужное ожерелье. Бог сотворил ее некрасивой и тут же рассмеялся с иронией и нежностью; это бросалось в глаза.

Она неторопливо прошлась по комнате; ее походка не оставляла сомнений, что в этом доме она — главная. Остановилась перед большим зеркалом, привычными движениями долго укладывала непокорные волосы, любуясь своим величавым отображением.

В комнате стояла напряженная тишина. Что-то распалось или вот-вот должно распасться. Каролина, застыв с посудой в руках, смотрела на нее. Анупрас круглыми, как у жука, глазами переводил вопросительный взгляд с одной на другую. Когда Петронеле обернулась и взгляды всех троих скрестились, стали очевидны те таинственные силы, что движут жизнью.

— У меня выходной, — после паузы сказала Петронеле. — Мы с Анупрасом уезжаем в бор. На весь день.

Каролина молча поставила на стол посуду; хватая, словно слепая, руками воздух, прошла по комнате, прислонилась к кухонной двери. Вдруг она странно, приглушенно начала кашлять; слезы лились у нее из глаз, она старалась сдержаться, и казалось — внутри у нее все разрывается. Она лаяла как собачонка.

— Каролина! Возьми себя в руки! — повелительно, но довольно ласково сказала Петронеле.

— Каролина! Возьми себя в руки! Хе!.. — глухо, словно из-под земли, повторил Анупрас.

— Ты вся в маму. Ни с того ни с сего заливаешься плачем, будто дом сгорел.

И Каролина взяла себя в руки. Она уже не плакала, не хватала ртом воздух. Да и дом не горел. И мать, которая когда-то любила всплакнуть, давно покоилась в могиле.

За столом сидел Анупрас — ее муж, прозрачный, трогательно смешной, игрушка, предназначенная для издевок.

Петронеле, повернувшись к ней спиной, говорила:

— Я же тебе сказала! Поклялась! В самом деле! Смех один!.. Я ж тебе сестра родная…

Сестра, вечно самая младшая, балованная, в молоке купанная, рвалась замуж, да так и не выскочила, а теперь заела всех. Решительная, настойчивая, свистни ей за дверью мужик — готова пролезть в замочную скважину.

— Чего молчишь? Вечно одно и то же: или ревет, или молчит. Ничего ты не понимаешь!

— Хе! — проворчал Анупрас. — Ничего ты…

— Я не говорю, ты добрая, — поласковей заговорила сестра. — Но ты же какая-то полоумная. Втемяшилось тебе в голову… втемяшилось что-то, и знать ничего не хочешь. Люди смеются. Слышишь? Смеются! Отвечай! Рта не можешь раскрыть?

Что ей ответить? Ведь люди не только смеются, но и письма ей шлют. Выдумки, вранье, без подписи, просто срам! Об этом ли говорить? Сестра ведь сама знает. Может, сказать, что в один конверт вложили?.. Про это она не обмолвилась, стыдно было. «Подари Анупрасу». Господи, помилуй! Обливают помоями. Убивают ее. Все время, каждый божий день. А у нее опускаются руки, у полоумной, она не может понять, почему все так. Без вины виноватая, а порой обвиняет себя и не умеет сама перед собой оправдаться. А может, ей закричать, наконец, завопить: гадюка! Родная сестра ужалила ее, яд впустила. Она! Младшая сестра!

Эти кошмарные мысли оборвала далекая безмятежная песня. Очнувшись, Каролина подняла голову, смахнула рукой пот со лба. Сотни раз она слышала эти слова, но теперь они звучали по-новому, с издевкой: «Ведь не зря про нашу любовь сложили песню…»

Лето. Воскресное утро. Кто пел — неизвестно.

Каролина молчала и сама толком не знала, о чем думает. Любовь — непонятное слово. Ревность — тоже. До сих пор она все умела вынести — и доброе, и злое.

— Поесть с собой возьмите, — примирительно сказала она.

— Обязательно! — радостно вскричала сестра. — Приготовь нам чего-нибудь повкуснее, Каролина.

2

Петронеле и Анупрас идут по лесной тропе, и им хорошо хотя бы потому, что тропу эту оба знают назубок и каждый раз открывают ее заново. Вот широкая равнина — когда идешь по ней, непременно хочется петь; вот могучий дуб, крепкий, как положено дубу, а за ним — болотце, ручеек, начало неведомой реки. Шагаешь по мху, словно по меху, земли под ногами не чувствуешь. А на склоне холма заросли папоротника — крохотный кусочек рая, душистый и теплый, словно ложе новобрачных. Там они сядут. Вдвоем. Сядут, тихо посмеиваясь, толкаясь, как дети, и, словно старички, придерживая друг друга. А папоротники — палые крылья леса — укроют их от зловещего мира.

Они идут молча, торопятся, держась за руки, сворачивают с тропы, топчут грибы и ягоды. Не к папоротникам своим спешат: знают — и так до них доберутся. Их, как детей, просто несет куда-то зуд счастья, они даже подпрыгивают. Кто-то подменил их, остановил время, На один шальной час они блаженно поглупели.

— Анупрас! Задохнешься! — говорит Петронеле и сжимает его руку.

— Я?! Задохнусь? О-го-го! — восклицает он и пускается бегом.

Бежит он мелкими шажками, перескакивая через корни деревьев. Его долгополый пиджак раздувается, словно крылья жука. Анупрас бежит и думает: вот бы увидела Петронеле! Да он сейчас даже через лошадь бы перескочил! Вбегает в частый молодой ельник, ныряет в сторону и прячется. Наконец-то перехватило дыхание и в боку закололо. Пускай! Это счастье распирает грудь.

— Анупрас! Анупрас! Ау! Ау!

Он слышит ее ауканье. Промолчать? Нет! Она разволнуется, испугается. Такая ведь чуткая, жалостливая. Она вылеплена из другого теста, чем обыкновенные женщины, другой бог ее сотворил. Наверное, тот, что создал птиц, а может, он еще ласковее.

И Анупрас закуковал:

— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!

Петронеле набрала шишек, спряталась за елочку и швыряет в Анупраса. Он больше не может куковать, его разобрал смех. Он беззвучно смеется, его душа растет, растет, а падающие рядом шишки кажутся золотыми.

Петронеле подбегает, встает перед ним на колени и бацает лбом по его лбу. Анупрас отвечает тем же. Они бодаются как бараны.

Анупрас дует ей в волосы.

— Я твои рога сдул!

Оба заливисто смеются.

— Ты — ребенок, — говорит Петронеле.

— А я тебя сейчас в порошок сотру!

И он начинает ее трясти, схватив за плечи.

— Ну, хватит! Пошли. Здесь сыро. Еще простудишься.

— А вот вчера у меня поясницу не ломило! И позавчера не ломило!

— Поясница еще не все.

— Петронеле! В твоих словах… — И он грозит ей пальцем. — Бес сидит! Говорю тебе, бес!..

Анупрас хитро усмехается и смотрит на Петронеле. Бывает, она такое словцо ввернет, хоть мертвых выноси, а то так расхохочется — все лесные духи, они теперь наверняка их подслушивают, бросятся врассыпную. Петронеле ведь бешеная. Длинные усы жука дрожат, невидимые таинственные волны расходятся по лесу.

Но лицо Петронеле вдруг мрачнеет. Она встает, долго глядит на него. Наконец протягивает руку:

— Ну-ка гоп!

— Ты меня не знаешь! — говорит он невпопад и вскакивает — рывком, словно подброшенный пружиной.

Петронеле уставилась куда-то, она далеко от него. С чего это она насупилась? Может, ему поскакать перед ней на одной ноге? Петухом спеть? Она бы рассмеялась. А когда она смеется, он тоже счастлив. Анупрас, решив прокукарекать, разинул рот, но тут же передумал и закудахтал, как курица. Кудахтать он умеет! Губами так захлопал, даже усы встопорщились.

— Ну, будет! — останавливает его Петронеле. — Пошли!

Теперь она идет первая, а он плетется сзади. В нос бьют вечно новые запахи лесной земли, отдает гнилушками. Анупрас молча пинает подвернувшийся под ногу гриб.

Его мучает тишина.

— Вот грибы на березках, — умиляется он. — По двое растут. По двое! И тут две штуки! Петруте!

— А?

— Ступеньки! Ступеньки для белок. Погляди! Обернись, перепелочка! Вон! И там ступеньки. Эти, наверное, для медведей. И дупло. Полное меда. Дух какой!

— Нет там меда.

— Мне показалось. Видно, просто так дупло… Петронеле!

Она не отвечает.

— Я по твоим следочкам ступаю. Никто не поймет, сколько народу тут прошло. Я всегда по твоим следам. Подумают, ты одна, а ты и не одна. С невидимкой… Правда? Как в сказке!.. А тут даже твоих следов никто не отыщет. Только я. Мох тут выпрямляется. Ты по воздуху идешь. У тебя крылья! Белые! Розовые!.. И птицы у тебя на крыльях сидят.

— Не болтай чепухи, Анупрас.

Он бы рад не болтать. Он бы лучше запел. Но его голос давно уже осип, писк один. А то еще можно на свирели доиграть или заворковать по-голубиному. С ней он все видит иначе. Думая о ней, он ощущает взгляд с небес.

— Ты светлая, — помолчав, говорит он. — А теперь темная… Опять светлая… Я иду по теням деревьев. Не хочу наступать на твою тень. А то ты больше не поднимешься в воздух. Чьи ноги… Вот скажи, чьи это ноги прижимают меня к земле?.. Петронеле! Почему ты со мной не разговариваешь?

— О чем говорить-то?

— Все равно. О чем хочешь. Скажи, где кончается земля? Куда мы идем?

— У меня душа болит, а ты только языком горазд…

Он не успевает продумать ее слова, мимо бежит заяц.

— Глянь! Глянь!

Петронеле оборачивается. Подняв два пальца над головой, Анупрас изображает заячьи прыжки.

— Молодой, видать. Конечно, молодой. Откуда тут быть старику…

Он подходит к зарослям папоротника, к удобной колыбели грез и обмана, где они столько раз обретали и снова теряли друг друга. Она ложится в мягкую, увядшую траву, сплетает над головой обнаженные руки и застывает, уставившись в небо. Загорелые руки и крупные ноги ее словно изваяны из бронзы, да и вся она отлита вместе с этим холмом и еще не очищена от земли.

Анупрас опускается на колени около нее, потом приседает и словно зачарованный смотрит на нее немигающими жучьими глазами.

Раздвигаются вершины елей, расступаются облака, и на них низвергается пьянящий свет, источающий сладкое безумие. Алчущий взгляд Анупраса пьет открывшееся блаженство, не замечая живые волнующие формы. Глаза наполняются слезами, он открывает рот и счастливо лепечет:

— Красотища-то какая!..

Она не поворачивает головы, словно не слышит, как колотится у него сердце.

— Я некрасивая, — помолчав, холодно откликается она.

— Ты?.. Господи! Ты — просто красотища!

— Всю жизнь мне долбили, что уродка. С ума меня свели.

Она срывает лист папоротника и щиплет его зубами.

— Они слепые, Петруте! Они безглазые. Не видят!

— Нет. Они не слепые.

Наконец-то она повернулась, равнодушно смотрит на него.

— Чего ты тут расселся?

Он сидит так, чтоб лучше ее видеть. Неужели она не понимает, что глаза ему даны смотреть на нее, только на нее, ни на кого больше…

— Десять лет мне было, а мать уже слезами исходила, — зло говорит Петронеле, не поворачивая головы. — «В кого она уродилась?» — «В тебя, гадина!» — крикнула я наконец матери. А она уродкой не была. «В старых девах останется! Господи, в старых девах!» Коровка выскочила, а я так и осталась.

«Коровкой» она называла свою сестру Каролину.

— Она-то была красивая. «Ангелочек», — про нее говорили. Сам ведь лепетал: «Ты как с небес сошла!» А я желала ей оспой захворать. До жути желала. Чтоб стала она щербатая как черт.

— Как черт, — виновато улыбается Анупрас. — Она такая черная и была.

— Что? Забыл уже? Она ведь была белобрысая. Почти не поседела.

— Характер чертовки!

— Тебе-то она хороша.

— Она — злыдня.

— Не видел злых баб? Посмотри! — показывает на себя.

Никогда она так не разговаривала. Что за муха ее сегодня укусила?

— Петруте! Ты шелковая. Ты золотая.

— Неужто не слышишь, как мы с ней лаемся?

— Она виновата.

— Коровка вечно ревет. Я ее обижаю.

— Это она тебя обижает.

— Я страшная. Знаешь, почему я страшная? За всю жизнь никто мне не сказал: «Люблю».

— А я?

— Ты?! — Она оглушительно смеется и повторяет: — Ты!!

Он не знает, что и сказать. Закатывает глаза к небу; усы подрагивают.

— Я могу кого хочешь разорвать. Если взбешусь!

Петронеле вонзает ногти в землю. Потом смотрит на свои грязные пальцы.

— Маникюр испортила, — тихо говорит она и вытирает руки о пиджак Анупраса.

— Что бы ты ни сделала, все прекрасно.

Она вздыхает.

Оба долго молчат.

С верхушек деревьев долетает вихрь. Папоротник шумит словно живой: ж-ж-ж. Может, это слово «жизнь», может, «жалость» — Анупрас точно не знает. Но его душа отделилась от тела и возносится в мир неуловимых звуков.

— Ты меня любишь? — слышит он нежный голос.

— Люблю, — шепотом отвечает он, и его глаза наполняются слезами.

— Очень?

— Вижу тебя повсюду… Что ни час, что ни минута — все о тебе… Если б тебя не стало… гроб поставил бы для себя на чердаке и каждый день проверял.

От его слов ее пробирает дрожь.

— Поцелуй меня.

Он торопливо смахивает со рта усы, наклоняется и целует ее в губы.

— Анупрас! Я не образ. Поцелуй горячо, — говорит она, глядя прямо в глаза.

Голос у нее глуховатый и теплый.

Анупрас обеими руками аккуратно расправляет усы и целует второй раз. Обняв его, Петронеле крепко прижимается к груди. У Анупраса перехватывает дыхание.

Вдруг она отталкивает его, съеживается, обхватывает руками голову и всхлипывает. Нет. Она не плачет. Ему только показалось. Она смеется. Нет, она не смеется, а чудно попискивает. Ему жалко ее. Анупрас нагибается и целует ее ноги с едва заметными шелковистыми волосиками. Осыпает их поцелуями.

— Какие мягкие у тебя усы…

Он слышит ее голос — негромкий, ласковый.

— А-а-а!.. — едва слышно стонет он.

— Ты сегодня очень уж ласковый.

От восторга, что он любим и любит, обнимает ее колени — розовые, чуть шершавые, как в сладком сне.

— Умереть бы… — молитвенно шепчет он.

Не о смерти он думает, а о непонятном боге, подарившему ему в этот час полноту жизни. Он обалдел от внезапного наплыва жизни, непобедимого и невыносимого. Взглянуть бы еще раз в глаза, сказать то важное слово, которого не умел сказать. Но во рту появляется свинцовый привкус, руки становятся влажными от пота, и Анупрас только гладит липкими ладонями ее бессильное тело, отдающееся на его волю.

Ветер угрожающе зашуршал в папоротниках и затих. Анупрас! Где ты?.. На миг он потерял сознание. Пропало все, слышен лишь смутный гул земли, словно из морской раковины.

Снова приходит в движение застывшее время, в голове мелькает ужас: это силы ада потешаются над ним. Дьявол топчет его восковыми копытами. Прискакал из кладбищенской часовни! Зеленый бесеныш пьяниц! И ее, видно, тоже — она дрожмя дрожит.

И вдруг она вскакивает словно ужаленная, колошматит его кулаками по лицу, по голове, скрипит зубами и визжит, словно обезумев от неожиданно накатившей злобы.

— Хи-и-и!.. Цы-ы-ы!..

Свалившись не столько от ударов, сколько от удивления и страха, он лежит ничком, а женщина на самом деле принимается молотить его пятками, словно сноп зерна.

— Хи-и-и!.. Вот я тебя!..

Она бьет его пяткой; высоко поднимает ногу и бухает, что есть мочи, сама не ведая, что творит.

Анупрас лежит ни жив ни мертв, не в силах ни защищаться, ни спасаться бегством, ни роптать. Кто-то словно обухом колотит по его костлявой спине; удары проникают все глубже. Повернув голову, он видит ее босую ногу, прочно стоящую на земле, точь-в-точь как восковое копыто того дьявола, огромную окаменевшую ногу — орудие пытки. А что, если она станет дубасить обеими ногами?

Но это длится лишь десяток секунд. Петронеле падает на траву и принимается рыдать. Она всхлипывает громко, зло, трясет растрепанной головой. Она походит на огромный пушистый репейник, сорванный ветром и брошенный в папоротники.

Наконец она садится, толстая как копна, косится на Анупраса, который примирительно молчит. Она вытаскивает надушенный платок, утирает слезы. Глаза у нее красные, лицо сердитое.

— Гнилушка старая! — презрительно говорит она. — Блудливый старикашка! Что это ты вздумал?! Кто разрешил лизаться? Всю обслюнявил! Лезет нахально! Думал, молчать буду? Не буду молчать! Слышишь?! — задрожав, визжит она.

Анупрас сидит, поджав ноги как ребенок, — испуганный, бледный, прозрачный какой-то. Пыхтит, усы развеваются между папоротником словно мотыльки, угодившие в сачок. Добрый бог, только что щедро его одаривший, теперь отвернулся.

— Дура! Не знала я его! Уйдешь с ним в лес… Куда еще?.. А он истый бес! Ну просто дьявол! А мне-то что делать? С кем еще пойдешь? Одна-одинешенька. Как палец! С ума тут с ним сойдешь… Почему молчишь? Язык проглотил? Ты ведь… Избить меня должен был! Отхлестать! Понимаешь?! Отхлестать!..

Анупрас кривит рот, жует усы.

— Топор… Топор из часовни… Копыта…

— Чего бормочешь? Ума решился?

Она встает и долго смотрит на Анупраса. Потом наклоняется, гладит его по голове.

— Кто же тут виноват? Никто…

— Петронеле… Ты из моей жизни ушла.

— Ты не сердись, Анупрас. У женщины одно на языке, другое на уме. Съешь лучше хлеба с паштетом.

Он трясет головой.

— А с медом?

Анупрас выпучил свои круглые глаза и шевелит усами. Потом встает и уходит по тропе, возвышаясь над папоротником, — легкий, хрупкий и прямой.

Петронеле жует хлеб с медом и думает, далеко ли он уйдет один.

3

Каролина посмотрелась в зеркало. Глаза зареваны, лицо опухло. Хватит! Больше она плакать не будет. Никогда в жизни! Полоумная! «Это ты полоумная! Вот тебе! — И она показала язык сестриной фотографии. — Это ты! Ты! Вот тебе!» Еще раз показала. Не будет она больше о ней думать.

Каролина умылась. Освежила лицо водой. Но мятный дух испарился. Вода была обыкновенная. Чуть солоноватая. Капли еще теплые.

Каролина причесалась перед зеркалом. Причесывалась она долго, еле шевелила руками, слезы стояли в глазах, не заревела только потому, что смотрела в зеркало.

Каролина взяла книгу и отложила. Открыла шкаф. Выходной пиджак Анупраса. Пуговица была оторвана, но уже пришита. Пришита плохо… И шапка Анупраса. Маленькая шапчонка. С воробьиное гнездо. Как в такой головенке умещается разум? Всякое бывает. И аистово гнездо иногда пустует.

Был Анупрас мужчиной. Огонь! Петронеле этого не узнать. Просто принц на танцах. И среди подушек принц. Хоть падай на колени. На двадцать два года ее старше. Все как полагается. Чуть скажет: «Вижу тебя повсюду, что ни час, что ни минута — все о тебе…» — на небеса возносишься. Голос дрожит как у викария.

Эти годы украли всё. Осталась тень от Анупраса. Кофейничает — тень. Сидит и думает — тень. Уставится неизвестно на что — зрачки тускнеют. О чем думает — одному богу известно. Может, о смерти, но уж не о женщинах. Не изображай она змия, Анупрас ее бы и не заметил. Когда она — смилуйся, господи! — спятив, носится нагишом, он не отворачивается!

Младшая сестрица! Ясное дело, сидят теперь в лесу на пенечках. Он сидит, а она небось перед ним на коленях. И кормит его бутербродами. Это уж как пить дать. И поясницу ему растирает. И грелку небось прихватила. Откуда у нее столько нежности для Анупраса? (Каролина это обдумывает уже сотый раз.) Волосами бы укутала, в подоле бы спрятала. Могла бы, в молочную реку превратилась. Да простит бог, у кошки больше самолюбия, чем у бабы. День-деньской виться перед мужиком… Что перед мужиком — перед усами, от него же усы только и остались.

Анупрас — огонь. Анупрас — орел. Бывало, какая-нибудь лупоглазая жаба уставится на него, будто на Георгия Победоносца. Советовали ей: обстриги крылышки, а то сиганет через плетни в чужой курятник. Нет, не сигал! Ни разу! Ей лучше знать. Если и сиганет, то чтоб покрасоваться, покукарекать. Мужики что петухи — ума у них мало.

Острая на язык Валерия говаривала: «Знай, душенька, легче удержать воду в пригоршне, чем мужика в подоле!» Эта самая Валерия знала одну бесстыжую уловку: «Пожалуйста, иди к своим вдовушкам да девушкам!» А сама заманит в свою комнатку и так умает, муженек потом охотней смотрит на чудовище, что на святом образе, чем на женщину. А вот ей, Каролине, не приходилось привязывать Анупраса своими белыми косами к ножке кровати.

Баба она неученая, простая. Пореветь любит. Но она тоже свое знает. Старается быть молодой да доброй. И красивой… Да, красивой. А чем еще себя тешить, когда душа болит… А ну их всех…

Своих не было, вырастила троих чужих. Сама. Святая Урсула не помогла. И образование дала. На свои медные гроши. И ей образование дала. Дорогой сестрице! Теперь-то она белоручка… Раны перевязывает. Раны… Рану на душе не перевяжешь… Пускай. Ни о чем она не просит, ничего ей от нее не надо. Поступала так, потому что иначе не умела. В ступе ее растолки, все равно будет повторять: делайте добро. А сестра делала добро? Ей бы только счастья для себя. А когда счастье приходит, она кричит не своим голосом. До слез.

Усадьба на окраине, колодец, сирень, покосившийся крест и — неведомо откуда — плач гармони… Анупрас отутюжен, накрахмален, при галстуке. Каролина идет с ним под руку… Анупрас пинает башмаками пустые папиросные коробки. Руки у него тонюсенькие — как рыбьи плавники. Работать он не любитель. Если б не умел!.. Диван смастерить, комнату оклеить обоями для него плевое дело. Но слаб на язык! В ксендзы ему надо было пойти. Заговорит — так бы и слушал. Любят его все, от мала до велика… А ее Коровкой прозвали. Поначалу душа обливалась кровью… Потом смеяться стала. Смех сквозь слезы… Смех! Да уж, по милости божьей унизят тебя, и еще сама над собою посмеешься.

Ее бы молча насмерть убила за то, что она умом не блещет. Нет, за то, что не такая, как все. Но она тоже не дура. Боже милосердный! Такие дамы шьют у нее, а фасоны Каролина сама выдумывает — колоду и то может одеть будто невесту, в ангелочка превратить.

Колода! Ангелочек? Нет! Не то, не то… Все смешалось… А они все не идут. У гадюки голова — хуже не бывает… Гнилой плод! Слишком уж все перепуталось. Придет ведь и спросит:

«Откуда эта гниль?»

«Не от женщины! Нет!»

«Откуда же еще? Женщина в одеянии блудницы, что не может усидеть дома…»

«Это же моя сестра!..»

«Сестра?»

«Она ела мой хлеб, носила мое белое платье, но была щербатая».

«Блудница не стоит куска хлеба».

«Как ты ее терпишь?»

В фундаменте под ее окнами есть дыра. Раздвинешь половицы и пусти гадюку. Пускай ее ужалит! Нет! Потащат в суд, придется отвечать.

Приставь к ее стенке трубу и всю ночь рыдай. Рыдай так: «Он умер в страшных муках! У-у-у! А-а-а! Он умер с воплями! У-у-у! А-а-а! Его пополам разрезали! У-у-у! А-а-а!» Она не выдержит и убежит куда глаза глядят.

Но он же не умер. Он жив.

За второй стропилиной, под пятой решетиной, засунута пачка денег. Все отдай. Пусть провалится в тартарары! Чтоб духа ее тут не было!

Позови Урсулу с подругами. Жгутами из полотенец отхлестай. Тело у нее станет полосатым, как у ужака… Урсулу? Какую Урсулу? Святую?

Господи! Это уже бред. Вот-вот она с ума сойдет. Поговорить бы с кем-нибудь! Анупрас ее отучил — давно уже она ни с кем не разговаривала.

Бежать? Искать человека? Отчаяться? Жизни себя лишить?

О-о! Вот и они! Просто не верится! Он обнял ее за плечи! Медленно идут мимо креста, мимо колодца. Сейчас войдут в дом.

Убить! Потом хоть в преисподнюю! Кого убить? Которого?! Голова идет кругом, перехватило дыхание. Это сон! Нет! Кошмар! Она ослепла, оглохла…

В комнату вползают две огромные черепахи. Хлопает дверь. Комната лопается от крика. Это она завопила. Ужас спадает, намечается начало чего-то. Черепахи превращаются в людей.

— Приляг.

Это говорит ее сестра.

Придерживая за плечи, она усаживает Анупраса на диван, поднимает его ноги.

Сестра крадется к ней. Она мрачна как туча.

— Ты что так перепугалась? Анупрас же совсем здоров. Он чуть-чуть притомился.

— Ступай! — задыхаясь, говорит Каролина. — Ступай в свою комнату. Запрись. Спрячься! Спрячься! Спрячься!!! — Она уже кричит. Потом тихо добавляет: — Я могу не выдержать. — Дрожащими пальцами она зажимает рот.

— Не дури! — строго говорит сестра. — Сколько раз тебе говорить: твой Анупрас мне — что собаке пятая нога. Жалела его. Выводила прогуливать, как какого-то… Не хочу говорить… Теперь сама будешь выводить.

И сестра уходит.

Каролина садится. Пристально вглядывается в Анупраса. Лежит он как-то странно, словно из него выпустили воздух, плоский, как будто шлепнулся откуда-то свысока, с небес. Полы черного пиджака распростерлись, словно мертвые крылья. Лицо безмятежно спокойное. Руки восковые, страшно на них смотреть. Если он шевельнет хоть пальцем, она закричит.

Это продолжается несколько секунд. Потом, хватаясь за стены, Каролина идет в комнату к сестре.

КАК СОЛНЦЕ

Перевод В. Чепайтиса

Ель гудит как колокол.

Маленький человечек высоко над головой поднимает топор и, опуская его, подпрыгивает. Он в одной рубахе, его обутые в постолы ноги вытоптали в глубоком снегу круг. Широкое лезвие топора мелькает в воздухе и с каждым прикосновением отхватывает кусок живой ткани дерева. Ель трясется в судорогах, а белая, похожая на улыбку рана на ее теле все увеличивается.

Еловая хвоя раскидана на тропе, как перед похоронным шествием. Пахнет свежесрубленными деревьями и можжевельником.

Кто-то кричит, размахивая пилой:

— Эй, гляди, да ты в бок рубишь, чтоб тебя жена так обстругала! Ель должна валиться вон сюда, а теперь ляжет на деревья.

Но маленький человек с неослабевающим упорством вгрызается в дерево, с его лба на утоптанный снег падают крупные капли пота.

— Адомелис, кукла ты этакая, чтоб жена тебя заласкала, бросай топор, бери пилу, пилить пора!

Но Адомас все рубит и рубит, только тонко поет стальное лезвие топора.

Человек с пилой подходит к нему, пинает его в ногу и орет на весь лес:

— Глухой!

Адомас опускает топор, смахивает со лба пот и улыбается, будто извиняясь.

— Может, я лишка вырубил?

— Горе с этим глухим пнем, давно уже говорю…

Оба становятся на колени и молча пилят, сосредоточенно, словно скрипачи, прислушиваясь к таинственной мелодии.

Ель начинает медленно клониться набок, как тающая от тепла свеча на панихиде. Но вот скорость ее падения нарастает, ветви шумят и мечутся, словно хотят за что-то ухватиться. Дерево глухо ударяется о землю, ствол еще подпрыгивает вверх, и по лицам обоих лесорубов пробегает улыбка.

Несколько секунд они с уважением смотрят на упавшее дерево.

— Будет, нарубили… как дров. Пора… — говорит один из них и показывает губами глухому, что пора обедать.

Пильщики набрасывают на плечи полушубки и один за другим молча идут по снегу.

Костер потрескивает, нити серого дыма запутались в ветвях деревьев, пахнет хлебом и смолой.

Вокруг костра — лесорубы в полушубках, их лица красны от ветра. Они жуют мерзлое мясо и с куском в зубах смеются над каждым острым словом.

Адомас тихо подсел к костру, посмотрел, не помешает ли кому, и уселся на бревнах. Снял ушанку, перекрестился, развернул большой холщовый платок и вынул кусок хлеба с мясом. Запах хлеба мягко пощекотал нёбо: еще не отведав ни куска, Адомас вдруг почувствовал, как хорошо и приятно есть. Он откусил огромный кусок, и на мерзлом мясе остались следы зубов. Он разломил горбушку, с которой маленькими глазками посматривали на него блестки льда, потом погрел ее над пламенем костра, и запах горелого хлеба разнесся среди елей и берез.

Лесорубы уже покончили с едой. Они грелись, подталкивали ногами головешки, сворачивали самокрутки и старались показать друг другу, что после обеда их языки стали еще острее. Им захотелось потолковать с глухим — тот сидел в сторонке со своими глупыми мыслями в изъеденной паршой голове и куском черного хлеба в руках.

Один из них, сидевший поближе, закричал ему в ухо:

— Как твоя фамилия, Адомелис?

Адомас ничего не ответил.

— Неужто у таких могут быть фамилии? — засмеялся другой. — Бывают люди, недостойные фамилию носить. Адомелис — и конец делу, как же его еще звать!

Адомас не слышал, что тот говорит. Но по лицам лесорубов он видел, что неласковые это слова. Он надел ушанку и начал собираться.

Лесоруб положил руку ему на плечо и сказал, медоточиво выговаривая каждое слово:

— Адомелис, садись-ка к огоньку, отдохни, ты ведь все работаешь и работаешь…

Адомас, как вечно обижаемый ребенок, услышав ласковое слово, сразу доверчиво засиял. Он уселся на пне и, улыбаясь, взглянул на лесорубов.

— И что за жизнь у тебя, Адомелис, чужих детей кормишь! — кричал ему в ухо другой лесоруб.

Изрытое оспой лицо Адомаса наклонилось к земле.

— Сиротинки… малыши они… — сказал он хрипло. — Летом с работой трудно. Могу ведь и избу срубить, и печку сложить. Только плохо вот слышу, а другие сразу говорят: «Он дурак, он ничего не смыслит…» Никто и работу не хочет давать. Нет правды на свете, что тут поделаешь…

— Зачем взял вдову? Надо было брать барышню, вот и правда была бы.

— Что тут и говорить… Кто за меня пойдет? Даже эта говорит, что от меня дегтем несет. Я вот все думаю — заработаю за зиму и куплю новую одежду. У меня ведь всего этот рваный полушубок. Очень бы мне хотелось поносить красивую одежду…

Лесорубы засмеялись, разговор становился интереснее.

— Красивую одежду!

— И шляпу!

— И белый воротничок!

— А зачем женился? Мог один жить. И была бы у тебя и новая одежда, и шляпа, и белый воротничок.

Адомас молчал.

По дороге за ельником мчались маленькие санки. Сквозь ветки было видно, как ловко перебирает ногами гнедая кобыла. Словно ручей звенели в тихом лесу бубенцы. Лесорубы проводили глазами богатых ездоков.

— Морозно, — сказал один, когда бубенцы замолкли, и сильней запахнулся в кожух.

— Дурень ты, Адомас, изо всех дураков дурак! — кричал молодой парень, словно стараясь изложить неожиданно возникшее недовольство.

— Почему?

— Дурень, что женился! Понял теперь?

Адомас задумался. Легкий ветерок коснулся верхушек деревьев, и крошечные снежинки как звездочки посыпались в пламя костра.

— В чистом поле, на ветру, даже дерево не растет… Гляжу я часто на лес, на чащу и думаю…

— Человек ведь не дерево.

— И человеку хочется к человеку прислониться…

— Зимой не так мерзнешь, да? — сдерживая смех, говорили лесорубы.

— Не так мерзнешь, — ответил Адомас.

— Чувствуешь тепло тела и как бьется сердце.

— И как бьется сердце…

— И еще что чувствуешь? — хохотали лесорубы. — Но кто захочет к тебе такому прислониться!

— Скажи ему, что он похож на жабу.

— Послушай, можно ли так на человека!..

— Скажи, что он как мокрая земля.

— Слушай, Адомелис, — кричал в ухо молодой парень, — про тебя говорят, что ты похож на жа…

По изрытому оспой лицу пробежала тень.

— Ты, Адомелис, их не слушай…

— А что мне, — говорит Адомас, часто моргая. — Я-то знаю, какой я, зачем мне других слушать? Но старшая девочка Стяпуте однажды сказала мне, что я как солнце… Так вот!.. Когда жена начала меня… вот как вы теперь… ровно как и вы… так же… Стяпуте долго плакала. Когда мать ушла, она стала на колени, поцеловала мои руки и сказала, что я как солнце.

— Но ведь Стяпуте слепая, она с малых лет ничего не видит.

— Как раз поэтому, как раз поэтому, — взволнованно говорил Адомас. — Она сказала — как солнце… Надо только понимать…

— Как солнце! Вот красавец!

— И как луна.

— Вы ничего не понимаете, ничегошеньки не понимаете, — покраснел Адомас, — живу как пес, работаю день и ночь, если только работа подвернется… Что бы она без меня?.. Что бы эти девочки?.. Думаете, их мать… Вы ничегошеньки не понимаете! Она, Стяпуте, слепая девочка, целует мне руки. Вы понимаете?

Лесорубы молчат. Им неловко.

Все долго смотрят в пламя костра.

В лесу тихо и покойно. Холод ползет над полянами и чащобами, по сугробам и синему небосводу, как тяжелое и тихое дыхание.

Адомас скорчился у огня, его лицо осунулось, а губы крепко сжаты. Неподвижным взглядом он всматривается в трепещущее пламя, а огонь все больше рассыпается, превращаясь в светлые звезды. Он слышит чье-то тихое рыдание, оно плывет вместе с ветром, раскачивается вместе с ветками деревьев.

Он поднимается и идет от костра по глубокой целине. И теперь слезы одна за другой катятся по его лицу.

* * *

Снова зазвенел лес. Удары топоров гремели как в кузнице, высокие ели падали с шумом, сотрясая землю. Эхо убегало далеко в лес, прокатываясь по зеленым волнам ельника.

Когда поднимался ветер, лес шумел и гудел, а лесорубы в такие минуты казались крошечными, как жуки в широком поле пшеницы. Задрав головы, глядели они на сосны, что росли до самого неба, упорно рубили их стройные стволы и улыбались, когда дерево ложилось к их ногам.

Но вот одна из жительниц леса решила подшутить над этими вооруженными жуками. Красавица ель пошла против воли лесорубов и, падая, склонилась в объятия своей сильной соседки. Теперь она висела в воздухе, ее ветви переплелись с ветвями березы.

— На помощь! — кричали пильщики.

Отложив топоры в сторону, все собрались к ели, только один Адомас, не обращая на это внимания, обрубал ветви старой сосны.

— Эй вы, старые дубы, — говорили лесорубы товарищам, — неужто не могли увидеть, что нельзя было в эту сторону валить?!

— Дерево — живая вещь. Захочет свой норов показать — обязательно упадет не туда, куда ты ему велел.

— Не знаете вы дерево, братцы… Как в человеке, так и в дереве иногда черт сидит.

Лесорубы нажали ломами и столкнули ствол с пня, на который он опирался. Но ель и не думала так легко сдаваться. Она только повернулась, зашелестела хвоей, дернулась раз, другой и еще прочнее устроилась среди крепких ветвей березы.

— Черт или ангел — все равно кто-то здесь руку приложил, — говорили лесорубы.

Был еще один способ победить упрямую лесную красавицу.

Лесорубы осмотрели все растущие поблизости ели. Нашли четыре, которые, падая, могли увести за собой свою строптивую сестру. Подрубили одну ель, начали пилить. Ель задрожала и стала клониться. Лесорубы отбежали в сторону и, напряженно всматриваясь, ждали, когда обе соседки с треском рухнут на мерзлую землю.

Ель хрустнула, ствол подскочил как пружина, и верхушка мягко упала на снег, словно отрубленная мечом голова. А оба дерева так и остались висеть крест-накрест между землей и небом.

Дело приняло плохой оборот. Лесорубы говорили уже тихо и со злостью. Они выбрали другую ель, еще толще, и взялись за топоры. Эта стояла слишком близко. Не успев получить разгон, она ударилась о повисшие деревья, перевесилась, верхушка ее вонзилась в снег, а ствол взлетел вверх и начал скользить по склону вниз.

— Уходи-и! — кричали лесорубы.

Как испуганные олени запрыгали они по снегу. Но ветвь дерева заклинилась за ветвь, и почтенная жительница леса осталась лежать на поле смерти ногами вверх.

В ярости лесорубы свалили еще две ели, но и эти повисли в сети деревьев.

Они уже не сквернословили. Смелость и уверенность исчезли: рядом не оставалось ни одного дерева, которое они могли бы без опаски свалить на эту зеленую ловушку.

Оставался единственный выход: рубить березу. Опасная работа, потому что под таким весом дерево могло переломиться с первым ударом топора. А оставить так нельзя — из-за этих деревьев они потеряют недельный заработок, а то и штраф получат.

Все они, вытянув шеи, глядели на повисшие деревья и ждали чего-то, как гуси дождя. Несколько человек подошли к березе, чтобы еще раз убедиться, насколько прочно застряли деревья. С последним ударом толстая ветвь березы немного треснула и каждое мгновение могла сломаться и выпустить весь громадный груз. Лесорубы отскочили назад, словно увидев ядовитую змею.

— Крепко держится? — спрашивали издали.

— Ветка треснула.

— Треснула!

— Эх, была бы еще одна ель — теперь уже можно сбить!

— Но ель сюда не принесешь.

— Надо рубить березу, ничего не поделаешь…

— Кто хочет, пусть рубит, я — нет.

— Я тоже не пойду.

— Не срубишь — не будет денег. В субботу жена завоет, что жрать нечего…

Лесорубы топтались на снегу, злились на деревья, дулись друг на друга, проклинали все, что на глаза попадалось.

Вдруг одного парня осенило:

— Адомелис срубит!

Все повернулись в ту сторону, где Адомас, оставшись один, спокойно чистил бревна. Лица у всех прояснились. Срубит не срубит, но будет на ком злость сорвать:

— Вот пугало воробьиное! Мы здесь битый час трудимся, а он…

— Для другого он и пушинку не поднимет.

— День и ночь работает — и все на себя.

— Новая одежда ему нужна… Красивый, мол, как солнце… Гадина!

Парень притащил Адомаса.

— Хочешь, чтобы мы тебя из лесорубов выбросили?

Адомас со страхом посмотрел на всех:

— Почему?

— Потому что помогать нам не хочешь. Слышишь?

— Теперь в наказание ты должен свалить вон ту березу. Если нет — завтра на работу можешь не приходить! Понял? — кричал лесоруб-великан, подняв мохнатый кулак.

Адомас пошел к березе, долго смотрел на ветви, постучал рукой по стволу и вернулся.

— Рубите сами и мне кулаками не машите, — покраснев, сказал Адомас.

Лесорубы снова начали ругать друг друга. Долго спорили и кричали. В конце концов вернулись всей толпой к Адомасу.

Теперь они сменили тактику.

— Будь человеком, Адомелис, будь другом… Мы в долгу не останемся… Честное слово! У меня есть одежда, и совсем еще ничего… Верь мне, отдам я ее тебе, только сруби березу.

— Я галстук даю!

— А я шляпу и белый воротник! Вот тогда ты и впрямь будешь похож на солнце.

Кричали лесорубы Адомасу на ухо, хлопали по плечу, называли лучшим другом и приятелем.

Адомас улыбнулся, направился к березе, еще раз хорошо ее осмотрел и вернулся.

— Так ведь не оставишь… Надо срубить.

— Ай да парень! — кричали лесорубы.

Адомас еще чего-то ждал.

— Ну, берись за топор! Покажи, что ты стоишь нашей дружбы.

— Одежда будет, и шляпа, и белый воротник.

Адомас взял топор, обошел березу кругом, вытоптал снег, далеко отбросил ветки, чтобы не путались под ногами, когда придется бежать.

Лесорубы заулыбались, подмигнули друг другу:

— Каков Адомас!.. С дураком надо уметь…

Маленький человек снял полушубок, плюнул на ладони, потом поднял было топор, но снова опустил его, выпрямился и закричал:

— Одежду-то вы не дадите!.. Добрым словом помянете — с меня и этого хватит.

Лесорубы переглянулись. С их лиц сошло ликование и издевка. Они видели его, стоящего под этой ужасной тяжестью, и уже не осмеливались повторять своих обещаний.

Адомас замахнулся топором и ударил. Глухо загудела береза, словно колокол из-под земли…

Человек наносил удар за ударом с такой силой и упорством, как будто дрался не на жизнь, а на смерть с извечным врагом. Лесорубы, напрягая глаза, издали следили, не дрогнут ли ели. Они бы предупредили, они бы крикнули ему, чтоб Адомас успел отбежать. С каждым ударом топора у них становилось все теплей в груди, как будто это они кланялись березе.

Под этим огромным висячим мостом Адомас издали казался крошечным как муравей. Но он ритмично и упорно раскачивал топор, словно охваченный вдохновением звонарь под колоколом.

Лесоруб выпрямился, посмотрел вверх, достаточно ли прочно держатся ели, смахнул со лба пот и снова замахнулся. И снова топор, как маятник часов, равномерно отсчитывал удары, изредка поблескивал холодным и жутким блеском. Рана дерева белела издали, как злая улыбка перекошенного рта.

Береза затрещала. Лесорубы сами не почувствовали, как вместе закричали:

— Беги!

Лесоруб не слышал. Он бил по дереву как дятел, кивая в такт головой и раскачиваясь всем телом.

Побледневшие лица теперь покраснели, и сердца снова забились медленнее. Все они были благодарны березе, которая крепко держала на своих плечах смерть, и ели, которая пока еще позволяла маленькому человеку продолжать свою великую игру.

Зимнее солнце выглянуло из-за туч, и снег на поляне заиграл шелковистым блеском. Сноп лучей нырнул в пройму между скрещенными елями и обнял лесоруба. Он вдруг выпрямился и отскочил на несколько шагов в сторону. Но дерево еще не шевелилось, и лесоруб вернулся к своему топору.

Лесорубы теперь хотели сказать ему хоть что-нибудь как брату, как другу, чтобы топор ему показался легче. Выровнять и проложить бы ему дорогу, на руках вынести, как только береза покачнется. Но между человеком и лесорубами было расстояние, которое не пройдешь за всю жизнь. Он там, вдали, как ребенок, который на поле битвы играет невзорвавшимися гранатами.

Лес, в котором еще недавно был слышен неровный шум падающих деревьев, теперь молчал. Ритмические удары одного топора, словно отсчитывая время, еще больше подчеркивали это бесконечное спокойствие. Эхо ударов задыхалось тут же рядом, застревало в хвое первых деревьев, а там дальше… все белый снег, долины, холмы, широкие поля, усадьбы и весь большой мир.

Лесоруб устал, он прислонился к дереву, словно к плечу лучшего друга. На минуту прижался лицом к шершавой коре, и капли его пота, как слезы, покатились по неровному стволу березы.

Здесь все было живым: отдых и боль, каждая капля пота, это бесконечное ожидание; смерть здесь опускалась тихо, а любовь раскрывала свои цветы для птиц лесных, и все можно было видеть и слышать, как глухой слышит биение своего сердца, как слепой видит лицо, которое прекрасно как солнце.

Лесоруб выпрямился и ударил с новой силой. Береза затрепетала, удары пришлись по сердцу. Еще один удар следом за первым — это били часы. Снова взмах… Топор задрожал и упал вместе с человеком. В то же мгновение зашумели ветви, глухо грохнула мерзлая земля, никто не успел закричать: «Беги!»

Между свежими пнями лежали ели, рядом с ними — белая береза, и там же, под зеленым венком, покоился лесоруб.

Поляна посреди леса уже была пуста, за ней у дороги, на пригорке, выстроился молодой ельник. В лучах солнца стояли в своей снежной одежде елочки одна за другой, и казалось, что это белые цветы раскрылись над землей.

ПРОВОДЫ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

Перевод Г. Кановича

Жил-был на свете старый, седой, как осенняя изморозь, крестьянин Валюлис. Дожил он до восьмидесяти с лишним и решил почить в бозе, оставив зажиточное хозяйство, бездетную жену — на добрых два десятка лет моложе себя, раздольные поля и голубой небосвод с белесыми облаками.

Все работы он делал споро, в урочный час, но к старости ослабел, потерял сноровку, и дано ему было, бедняге, умереть без пылу-жару и не в один день.

— Теперь уж точно помру. Теперь в последний путь, и то — зажился…

Жена его была истой крестьянкой, и волос на голове по такому поводу не рвала. Она знала: все должно идти по заведенному кругу, завещанному отцами, прадедами и самим господом богом. Уже давненько она сама управлялась с хозяйством, присматривала за хиреющим мужем и, как подобает истой крестьянке, по пустякам не шибко волновалась. Не довелось ей читать всякие там романтические книжонки, лить слезы на каком-нибудь душещипательном представлении или обманывать супруга. Словом, в хозяйстве никогда не случалось ничего такого, из-за чего можно потерять покой.

И смерть мужа представлялась более или менее будничным событием. Умрет так умрет — никого не минует чаша сия. Самое главное — преставился бы как следует, в удобное для такого дела время. Соседи и те желали, чтобы Валюлис угас не в самую страду, не в престольный праздник, когда и без того хлопот полон рот, да и развлечений предостаточно. Уж коли он так долго собирается, то должен же подобрать и какое-нибудь подходящее, не очень-то загруженное время. Неужто, дав зарок преставиться на великий пост, возьмет и испустит дух на пасху, и слова заранее не промолвив. Такие шутки к лицу прохиндею и недотепе, а не приличному хозяину.

Порядок — превыше всего, и хозяйка его свято придерживалась. К смерти мужа она была готова точно так же, как, скажем, редакция какой-нибудь газетенки к кончине занемогшего короля, патриарха, пророка или равного им по значению лица. Как и полагается, был смолот солод, Валюлене запаслась хмелем, притащила сверху ворох погребальных свечей, что хранила в сундуке, и купила черный гроб с посеребренными краями. Гроб пылился пустой в кухоньке на чердаке и дожидался своего тихого, богобоязненного обитателя.

Ксендз и тот уже несколько раз навещал больного.

Все приготовления были закончены, оставалось только нажать кнопку… Но чьи-то пальцы никак не решались прикоснуться к тому таинственному звонку. Да и безносая, обленившаяся и довольная, вела себя как прирученный зверь: совсем забыла про свои обязанности. И соседи забеспокоились, и жене обрыдли постоянные сборы.

Но рок есть рок, он шутник известный. Иногда он самые серьезные вещи превращает в потеху, а порой из-за пустяка поднимает гвалт. Рок и смерть — парочка, менее всего заслуживающая доверия.

Тем не менее что-то очень важное стояло на пороге избы Валюлиса.

Умаялась Валюлене, легла спать. Вдруг сквозь сон слышит:

— Морта, Морта, душечка!

Слышит, а проснуться не может.

— Морта, Морта, старая! Ты что, сгинула?..

Морта поднимает голову, трет кулаками глаза и ленивым голосом цедит:

— Поспать не даст!

— Свечку зажги — смерть моя пришла.

— Чего? — спрашивает жена, малость очнувшись ото сна, но все еще не понимая, какие бредни одолевают мужа.

— Смерть моя пришла… Зажги погребальную…

Она встает с кровати, зажигает лампу, подходит к постели мужа. И впрямь тяжело дышит, в груди хрип, на лбу испарина выступила.

— Что? Худо тебе?

— Свечечку святую зажги — помираю, — стонет старик, ловит ртом воздух и глазами ворочает.

Дело нешуточное: человек умирает. Но Валюлене почему-то не верится. Стоит и смотрит на недужного. Смотрит и видит: чего доброго, не откажется от своего намерения, умрет. Нехотя, с заспанным лицом возвращается она к своей кровати и принимается рыться под подушкой, словно подвязку для чулок ищет. Наконец вытаскивает большую, уже обгоревшую свечу, зажигает ее и вкладывает в руки больному. Старик стискивает в ладонях святую свечу, глядит на пламя, моргает и думает думу.

Жена озирается. Неужто так и стоять посреди избы? Ждать? Мерзнуть? Стариковские прихоти не разберешь.

Сходить в хлев, что ли? Взглянуть, не отелилась ли, часом, буренка? Но во дворе такой холод! Махнула рукой и задула лампу. Снова забралась в постель и накрылась теплым одеялом. В случае надобности снова встанет. В постели такая благодать. Повернулась на другой бок и вмиг заснула.

А больной пригорюнился, глаз не сводит с трепыхающегося язычка пламени, тихо постанывает и чувствует, как черной тенью крадется к нему смерть.

За окном темно, ни звука. На стене тикают ходики. Считают небось его последние часы. Эти драгоценные часы жизни текут медленно и монотонно, как капли падают с крыши. «Умру — не умру, умру — не умру», — лениво и тягостно ворочается в стариковском мозгу. Валюлис думает, веки слипаются, и сладкий сон является к нему, недужному, как легкий вешний ветерок.

Утро. Жена вскакивает с постели — проспала! Накладывает на себя какую-то хламиду, зажигает лампу. Но что такое?! Такого Валюлене и ждать не ждала. Будь у человека нервы из железа, и они бы не выдержали. Валюлис спит, голова его откинута назад, он тяжело дышит, а свеча, почитай, вся сгорела. В горсти только огарочек и остался, словно для того, чтоб хозяйку еще пуще разъярить.

Капли воска на холстине, на краю кровати. Если так пойдет, на него, негодника, свечей не напасешься. А когда соизволит отдать богу душу, и свечки не сыщешь в изголовье поставить. Ровно дитя — так недолго и самому сгореть. Надо же, уснуть с погребальной свечой в руках! Такого рохли в жизни не сыскать. Чем дальше Валюлене рассуждает, тем больше ей хочется на ком-нибудь выместить свою злость.

— Стыда у тебя нет, отец! Ведь, не ровен час, сгореть мог!

Валюлис открывает глаза, тускло глядит на осерчавшую супругу и снова жмурится. Затем поднимает руку, делает два-три взмаха и бессильно опускает на постель. Между тем эти взмахи насторожили Валюлене. Они прозвучали для нее куда убедительней, чем все его уговоры. Брань, которой она так хотела попотчевать старика, повисла на устах, и жена ласково спросила:

— Худо тебе, отец?

— Худо, ой худо…

Валюлис застонал так горестно и глухо, словно стон его вырвался из-под земли, но вскоре снова заснул.

Да, шутки в сторону, начались серьезные дела. Никакого сомнения — конец Валюлиса близок. В таком состоянии она мужа еще не видела. Теперь Валюлене всеми фибрами ощутила, как к его кровати приближается смерть, и жалость клещами сжала ее сердце. Все вдруг преобразилось, казалось совсем не таким, как ночью, когда она зажигала свечу. Ночью были только цветочки…

Однако она не какая-нибудь кисейная барышня. Долго печалиться не в ее привычках. Больно, что и говорить, но сейчас великий пост, самое удачное, можно сказать, время, никто не занят. Да и дома все приготовлено.

С малолетства Валюлене приучена к порядку, и, как бы сердце ни щемило, она в панику не ударится. И замуж-то она выходила, приученная к тому же порядку, — до сих пор помнит. Такова была воля родителей. Так они велели. Так уж устроено хозяйство. И ей в голову не приходило возмущаться, хотя жених был не первой молодости, да и красотой он не блистал. Но все перевесило хозяйство и заветы отцов, прадедов и господа бога.

Пока она предавалась воспоминаниям, по местному обычаю без стука в избу вошла ближайшая соседка Валюлисов Шяулене, женщина сугубо набожная, острая на язык, но не лишенная приятности. Она стряхнула снег с башмаков, восславила Иисуса Христа и заверещала:

— Стало быть, готовишься, сердешная… Вижу, телки носятся по хлеву, думаю, зайду скажу… А как же больной-то? Может, полегчало маленько? Может, бог смилостивился…

Валюлене тут же смекнула, что телок отвязал их новый батрак, этот никчемный балбес.

— Батрак, видать, постарался. Наняла же я его на свою голову! Куда ни пойдет, всюду наследит. — Она углом платка обмахнула лавку, предложила Шяулене присесть и принялась рассказывать про мужа: — Денек-другой, может, еще и протянет. Не больше. Ночью я уже и погребальную зажигала…

Шяулене подошла к постели Валюлиса, глянула на него, пожала плечами и прошептала, повернувшись к хозяйке:

— Ишь ты!

Шяулене так и подмывало прикинуть, сколько шажков осталось пройти старику по земному пути.

Как понаторевший в сделках купец, Шяулене еще раз приценилась к товару, нагнулась над ухом больного и защебетала:

— Не пора ли встать, соседушка?

Валюлис приоткрыл сонные глаза. Шяулене замахала руками и заговорщически потянула за рукав хозяйку:

— Такие-то делишки, золотце. А ты еще и не переоделась. Ведь он совсем уже не жилец. Вот-вот помрет… ты только посмотри… Вишь, едва дышит… Ступай за плакальщицами. Да поскорей… Сегодня все и решится… В удобное время угодил…

Валюлене даже жарко стало: соседка рассеяла все сомнения. Сегодня все и решится. Не позднее. Сегодня ее благоверный прикажет долго жить. Двух мнений быть не может. Смерть видна как на ладони. Уж кто-кто, а Шяулене в таких делах знает толк.

Гостья ушла, и Валюлене тотчас принялась за работу. Все должно идти как по маслу, во всем надо соблюсти благопристойность. Ксендза она недавно привозила — хоть эта забота отпала. Теперь самое главное — собрать плакальщиц и, кроме всего прочего, заготовить пива. Отправить мужа к праотцам она, положим, могла бы и без посторонней помощи, но не могут же люди сидеть у гроба без пива, ни один не согласится. Позор навлечь на весь свой дом — слыханное ли дело?!

Батраку своему, этому остолопу, она наказала варить пиво, а девку послала за плакальщицами. Сама привела в порядок постель больного, накрыла стол, смахнула пыль с лавок, подмела пол и достала свечи.

Закончив приготовления, хозяйка перевела дух, как старательный косарь, скосивший добрый лоскут ржаного поля. Теперь она не видела никаких препятствий для проводов мужа. Валюлене еще раз придирчивым взглядом окинула избу и заговорила со стариком:

— Ну как?

Старик застонал, почесал подбородок и выдохнул:

— Помру… Может, сегодня…

— Бедняга! А голова у тебя не кружится? — Теперь Валюлене больше не спорила с мужем. Она только утешала его, но на слова свои не очень-то обращала внимание.

Стали собираться бабы. Явились те, кто умел петь псалмы из молитвенников, и те, у кого просто был богатый опыт отпевать покойников. Все бабы пришли в чистой одежде и приподнятом настроении.

Взглядом знатоков окинули они умирающего и старались угадать, сколько еще ему, горемыке, осталось маяться.

— Стало быть, дядюшка, собираешься покинуть нас, — переговаривались они со стариком, будто он собирался поехать куда-нибудь в Бразилию.

Но Валюлис, как назло, не очень-то поддавался на их увещевания. Нельзя сказать, что старик не проявил к гостям интереса, но, как по его лицу видно, они произвели не самое лучшее впечатление. Он глядел на баб выпученными глазами и никак не мог взять в толк, чего им от него понадобилось. После томительной паузы, не внесшей ясности, старик пробормотал:

— Хм-м…

— Бедняга. Сразу видать — каюк. Слова связать не может.

— Говорить с ним — пустое дело.

— Давай, соседка, начинай. Затянем поминальную!

— Отец, может, свечку зажечь? — искренне растрогалась жена. Она то и дело смахивала с лица слезы, хотя, как это доподлинно известно, была не из плаксивых.

Но больной защищался от их слов, как от ос. Он размахивал обеими руками и что-то ворчал. Обряд возбудил в нем нестерпимую тревогу.

А бабы творили свое дело: кто следил за свечками, кто листал молитвенник, кто судачил и ждал, когда же наступит час для песнопения и плача. Те, что стояли поодаль, принялись обсуждать распорядок похорон и молебствий.

— Без поминальной мессы не обойдешься! — кричала на всю избу одна из бабенок. — Не так уж это дорого стоит. Такому хозяину — раз плюнуть.

Больной все услышал, вся его слабость улетучилась, как пары камфорного масла. Он сердито повернулся на бок и уставился в стену. Затем почесал в затылке и лег на другой бок. Наконец для вящего впечатления спихнул на пол одеяло. Больной неожиданно обрел ни с чем не сравнимую живучесть. Он хотел было уже слезть с кровати, но несколько баб бросились к нему и водворили на прежнее место.

— Бредит бедняга.

— Нелегко помирать…

— Пошли, господи, счастливую смерть…

Это было уже слишком. Больной сжал кулаки и вознамерился треснуть по физиономии первой, которая сунется с пожеланиями ему счастливой смерти.

Валюлис слыл отъявленным упрямцем: когда жена говорила ему — поправишься, он упорно мечтал о кончине. Сейчас же, когда ему пожелали счастливой смерти, он ни за какие деньги не согласился бы оставить эту юдоль слез.

Но вот в избу ввалилась самая бойкая деревенская баба Шимкене. Ее-то никто не приглашал.

— Ну чего вы сбежались сюда? — И, не дожидаясь ответа, обратилась к Валюлису: — Взашей их гони! Сорок этих! Не помрешь! Мы еще с тобой повоюем! Глянь-ка, кто-то выломал твои ворота на выгон… Теперь все попрут через поле. Того и гляди всю мою рожь вытопчут.

Глаза Валюлиса засияли — даже улыбка засветилась на его лице.

А плакальщицы свое несут:

— Нашлась, видите ли… базар у постели умирающего устраивает… Помогла бы лучше проводить с честью, коли уж такая добрая.

— Я кому говорю: гони этих сорок взашей! А сам ступай ворота чинить!

И вышла с хохотом под градом сердитых взглядов.

Обряд проводов был вконец испорчен. Бабы только поглядывали друг на дружку и никак не могли придумать, что им делать. Такое препятствие ни одной из них и во сне не снилось, хотя опыта им не занимать.

Больной осмелел, положение его укрепилось. Он почувствовал себя уже не одиноким ратником, сражающимся с несметной вражеской силой. Теперь старик и слово отважился сказать:

— Чего сбежались? Хм… Ступайте отсюда подобру-поздорову!..

Вот черная неблагодарность! Наглость какая! Бабы почувствовали себя оскорбленными.

Да и жена заметила: чудеса, настоящие чудеса творятся. Казалось, через час-другой отпоют его, а он как ни в чем не бывало плакальщиц со двора гонит. Потом, когда понадобится, их никакими пирогами сюда не заманишь. Ай да старик! Валюлене была покладистой и заботливой женой, потому осведомилась:

— Может, ты, отец, поешь чего?

— Ну, ежели дашь…

Она принесла вкусный борщ, заправленный сметаной. Больной сел в постели и принялся хлебать. А что, аппетит совсем ничего!

Между тем плакальщицы дали стрекача.

Больной справился с борщом и обтер усы.

— Может, еще? — гладя его по седой голове, уговаривала жена.

— Ну, ежели дашь…

Валюлене принесла вторую миску, как в избу вбежала запыхавшаяся девка и завопила:

— Хозяйка, кухня горит!

Валюлене бросилась к окну — серые клубы дыма завивались над крышей кухни.

— Господи боже!

Она накинула кожух и выбежала из избы, на чем свет стоит ругая батрака, увальня и разгильдяя. Небось когда пиво варил, и поджег кухню.

Во дворе поднялся большой переполох. Сбежались соседи. Они кричали, звякали ведрами, а кухонька полыхала так, словно ее бензином облили. Соломой крыта — ничего не поделаешь! Оставалось лишь одно: уберечь от пламени другие постройки. Но ветер дул весьма разумно, и большой опасности не было.

— Кто поджег?

Люди оглянулись — сам больной пожаловал! Заправился борщом, взял палку и приковылял. Он довольно бойко вертелся, отдавал приказания и сам чуть было не схватил ведро.

Но что это?.. Валюлису предстала удивительная картина: крыша кухоньки вся сгорела, а на жердяном настиле полыхает гроб. Самый что ни на есть настоящий гроб, ему, Валюлису, предназначенный! У старика последний камень с сердца свалился. Лицо его расцвело в улыбке. Ну и везет же ему сегодня! Он ткнул кулаком в бок стоявшему рядом соседу:

— Глянь, горит!..

ДЕВУШКА И ОДИНОКИЙ ЧЕЛОВЕК

Перевод Г. Кановича

Она подошла к городскому парку, остановилась и загляделась на пламенеющие клены. «Как здорово придумала осень, — улыбнулась она, — залила все огнем, золотом, бликами солнца».

Хорошо быть художницей: устраивайся где хочешь и рисуй чего душа желает. И плохо быть кассиршей (к тому же не настоящей, а замещающей): примчишься в банк, возьмешь чужое жалованье, сложишь в желтый кожаный портфель и возвращайся назад, не оглядывайся, иди напрямик по улице, сжав, как клещами, чужие сокровища. А в конторе ждет бухгалтер, тот самый, кому господь бог вместо сердца вложил в грудь камень; он обзовет тебя «чокнутой», «книжной крысой» (застал ее с книгой во время работы) и другими не менее выразительными словами. Послушать его — ты в ответе за весь мир и за все его богатства.

Но что там такое? Ее внимание вдруг привлекло необычное зрелище. Похоронная процессия. Странная процессия. На некрашеных грязных дрогах гроб не гроб, наглухо заколоченное корыто, а сзади ковыляет единственный провожатый. На одной ноге. Вторая — деревяшка, окованная железом. Он шагал по булыжной мостовой, устланной осенними листьями, и вид у него был ужасен. Шлеп-трах! Шлеп-трах!

Девушка даже рот разинула. Словно из груди ее вот-вот вырвется вопль. Не двигаясь с места, она пропустила процессию.

Что за странные похороны? Даже в таком местечке, где люди ссорятся друг с другом тридцать лет подряд, покойника обычно провожают на грузовике, а уж провожающие напускают на себя самый серьезный вид.

Девушка пустилась вдогонку, поравнялась с дрогами и некоторое время шла по тротуару.

Кого он, одинокий, провожает? Скорее всего — жену. Где их дети? Где соседи? Где родственники? Почему он один-одинешенек?

Прохожие замедляют шаг, останавливаются на миг, смотрят с удивлением, но никому из них и в голову не приходит пройти вместе с одиноким хоть полквартала.

Ветер гонит мертвые листья, кружит их и швыряет в лицо: какой студеный осенний день!

Деревянная нога скользит, и человек падает на дроги. Но снова — встает и снова ковыляет.

«Почему бы ему не взобраться на дроги? — подумала она. — Почему бы ему не обхватить гроб? Путь ведь неблизкий. До кладбища еще далеко. А он совсем один, безнадежно один».

Девушка и сама не почувствовала, как свернула с тротуара и приблизилась к человеку. Ей вдруг показалось, будто она спит с открытыми глазами и видит сон: с каким-то непонятным упорством делает то, чего никогда наяву не стала бы делать.

Теперь они вдвоем шли за этими призрачными дрогами, и каждый из них казался существом из иного мира.

Свесив ноги, возница подстегивал клячу: ему не терпелось быстрей закончить это горестное путешествие — невелика радость, когда у тебя за спиной гроб, — и вернуться к своей привычной службе.

А одноногий, хоть и спотыкался, шагал упрямо, решительно, и выражение своеобразного достоинства не сходило у него с лица. Шлеп-трах! Шлеп-трах! Со лба его скатывались крупные капли пота, оставляя следы на грязных, серых как пепел щеках.

Он же развалина, подумала девушка. Кто ему поможет сгрузить гроб? Кто подсобил вынести его из дому? Кто коротал с ним те ужасные часы, когда смерть забрала, должно быть, последнего близкого человека?

Спросить? Нет. Лицо у него словно у раненого дикого зверя. Кажется, душа его переполнена неумолимой тревогой, гневом и презрением. Он, видно, горький пьяница, ненавидит людей, мстит им. А в гробу покоится мученица. И дроги так чудовищно скрипят, будто вторят чьей-то невысказанной жалобе.

Может, неделю назад он бил ее кулаками, а вчера пьяный стоял на коленях у ее смертного одра…

Одно ясно: ни одной слезы он не утер ей, никогда не помог нести ношу, равнодушно взирал, как она выбивается из сил и валится с ног. Он подтачивал ее жизнь, сначала цветущую, а затем едва тлеющую. Он пожирал ее, как ржа железо, только с еще большим остервенением. Он обрубал ее, как молодую елочку, пока не осталось ни одной ветки. Он уничтожил ее потайной мир и превратил в покорную безвольную рабу. А она? Она бродила, увязая в сугробах, по делянкам, стыла на строительных лесах, мокла в пару прачечной, чтобы принести ему хлеб. Она лежала рядом с живым покойником, испытывая отвращение к его ласкам, и, ослепленная какой-то святой глупостью, терпеливо несла свой бабий крест. Она даже не отважилась постричь свои длинные черные волосы, схватив за которые он обычно валил ее на кровать. Он не позволял ей стричься. Она была светом, который не в силах пронзить мрак, и любовью, которая умирает, не успев родиться.

И этот калека, да что там калека, этот безумец винил ее во всем, а прежде всего — в самом существовании. Кого же он станет обвинять завтра?

Погребальные дроги катятся из города, тарахтят по огромной березовой аллее к полям — студеным, пронизанным промозглой сыростью и продуваемым ветрами.

Она должна вернуться. Непременно вернуться. Но, взволнованная мучительной тайной, машинально продолжает идти за неизвестным гробом.

Может быть, все и не так, как она себе представила. Возвела напраслину на бесконечно одинокого человека, на того, кто, кажется, больше ничего и не видит, как только эти горестные дроги, больше ничего и не чувствует, как только горечь утраты и тоску по безвозвратно ушедшей жизни.

Наверное, он вовсе не обезумевший пьяница. Он вовсе не зверь. Нет, он не бил на той неделе свою жену кулаками. Не бил ни год назад, ни десять. Женщина хворала долго, очень долго, не вставая с постели. Она всем осточертела, все ее безжалостно оставили и позабыли. Только он, супруг, одноногий, с грубым пепельным лицом, переносил ее на руках, ухаживал за ней терпеливо, на редкость терпеливо, с невыразимой нежностью. А она, доведенная долгой болезнью до безумия, растроганная нежностью, воочию видела ореол, сияющий вокруг ее головы. Может, это и есть правда?

Но почему же, почему люди оставили его, такого великодушного? Почему он один?

Ответа не найти, хотя она старается увидеть их жизнь так же, как видит эти призрачные дроги. Нет, человек, тревожно шагающий рядом с ней, не расскажет о своем житье-бытье. Он не раскроет ей своей тайны. Разве можно постичь тайну ринувшейся вниз птицы, когда охотник подстрелил его подругу? Разве можно провести грань между светом и тьмой, которые окружают в мире все живое? Разве мыслимо понять ту страшную жестокость, неизменную спутницу любви?

Может быть, и он, этот человек, этот отвратительный калека, который не чужд нежности, воспылал ненавистью и местью ко всем смертным, проклял их и стал верить в дьявола… Воздев волосатый кулак к небу, он взывал о возмездии и справедливости, сетуя на свою долю. Но справедливости не дождался.

Однако в этой грязи что-то должно быть: бог, или дьявол, или пьянство до одури. Если бы одноногий мог хоть несколькими словами посвятить девушку в свою судьбу, она, девушка, смогла бы сказать: вот чего я до сих пор не знала и не понимала! Но нет, он с ней не заговорит. И для нее останется тайной самое важное — как всегда.

Ведь ей неизвестно, кого он на самом деле провожает.

Девушка полагает, что жену, и старается понять жизнь, которой и в помине не было. А может, он идет за гробом матери, вынесшей на своих плечах целое столетие, все забывшей и всеми забытой? Может, это его сестра, не дождалась она счастья и послала к черту всех мужчин, задохнулась собственной злобой? А может, это его друг, такой же лишний и никому не нужный, как он сам?

— Вы кого хороните? — спросила она вдруг, да так тихо, что сама усомнилась, услышал ли он.

Человек поднял голову, выпрямился, ладонью вытер со лба пот и сказал:

— Свою жизнь. — Голос у него был трескучий, но шел он из самых глубин.

И зашагал дальше, тяжело, вперевалку, шмыгая носом, с независимым, гордым и до смешного жалким видом.

Девушку обуял ужас.

Впереди простиралось пустое выжженное поле, у самого кладбища чернело несколько елей, и ветер гнал над их верхушками серые стада облаков.

— Гм-м… кого хороните, а-а?..

Она услышала его печальное, но сердитое бормотание. Человек задыхался. Силы у него, видно, были на исходе, и он с леденящей душу тревогой считал, сколько осталось пройти до кладбища.

Девушка сделала несколько нерешительных шагов, отстала и остановилась. В конце концов, кого она провожает? Чужую тайну, о которой никогда не узнает? Безымянную жизнь безымянного человека? За чьим гробом она идет?

Словно пробудившись, она вспомнила то, о чем непростительно забыла, — вспомнила о портфеле, полном денег, которые кому-то позарез нужны. И она бросилась в город, беспокоясь о том, что скажет бухгалтер, тот самый, кому господь бог вложил в грудь камень вместо сердца. Она мчалась по усыпанному гравием проселку, по нескончаемой березовой аллее, не оборачиваясь и не останавливаясь, все больше проникаясь своей виной.

Когда же она, запыхавшаяся и побледневшая, толкнула дверь в контору, то увидела ужас и в глазах бухгалтера. Она встала перед ним в ожидании беспощадного суда. А он, желая установить меру ее вины, процедил сквозь зубы:

— Говори!

Тогда она решилась рассказать ему всю правду, решилась, поборов страх, рассказать смело и вполне внятно. Уж коли быть судимой, то за правду!

Да, она шла за гробом в похоронной процессии. Она должна была идти. Она не могла не идти. Скончался очень дорогой ей человек. Пока он жил и делал ей много добра, она презирала его, обижала, оскорбляла. Родичи ободрали его как липку, оставили, забыли. И смерть, которая кажется во сто крат страшней, когда ты одинок, пробудила в ней совесть, ответственность, жалость. Она прониклась жизнью того человека, такой маленькой и вместе с тем такой огромной, жизнью, не надломленной бурями, а наполненной нежностью и любовью. И долей его прониклась, долей того неизвестного, забытого всеми человека, связанной невидимыми нитями с ее собственной судьбой. Она шла за гробом — она не могла не идти, — шла за тоской, за беспредельным одиночеством. И ей показалось, будто она идет за чем-то бессмертным, идет со всем человечеством, среди сестер и братьев. И еще показалось ей, будто земля вся в цвету, хотя на дворе желтеет осень.

Когда она начинала свой рассказ, то еще испытывала страх, но теперь убедилась: не страх и не слабость говорят ее устами. Она поняла: это и есть правда. И странно: в глазах бухгалтера она заметила слезы. Слезы?! Нет! Это был неведомо откуда взявшийся краешек солнца, пучок чужих лучей, ибо вдруг тот, кому господь бог вложил в грудь камень вместо сердца, схватил у нее портфель и швырнул его на стол:

— Блаженная!.. Могло случиться, что ты вернулась бы без денег! А людям есть надо!

АНГЕЛ

Перевод Г. Кановича

Был летний полдень, солнце пряталось в верхушках кладбищенских деревьев, воздух благоухал опаленной травой и цветами.

Возле одной из могил двое мужчин копали землю, а третий сидел на сваленных в кучу досках и вертел между пальцами металлическую рулетку. Чуть поодаль серела горка щебня и валялись мешки с цементом. Мужчина поднялся и старательно замерил глубину ямы.

— Еще немного, — сказал он землекопам, те уж воткнули в песок лопаты, выпрямились и смахивали со лба крупные капли пота.

— Да что вы, господин хороший, лопаты скоро в крышку гроба врежутся… негоже, так сказать, покой тревожить… — И они бросили взгляд на дно могилы.

— Нет, нет, — возразил человек с рулеткой. — Основание надо врыть на глубину сто двадцать сантиметров. Ясно? В сильные морозы земля промерзает до метра. Не меньше. Памятник, понимаете ли, должен стоять вечно, а долго ли он простоит, если основание…

— Ваша правда, господин Анюлис, — ответили землекопы и, не дослушав его до конца, снова взялись за лопаты.

Анюлис свернул рулетку, бросил взгляд на белый песок и глубоко вздохнул: «Мог ли ты, отец, поверить, что сын на твоей могиле воздвигнет этакий памятник?»

И он почувствовал в душе удовлетворение, даже радость, словно из-под земли до его ушей донеслись слова отцовской благодарности и восхищения. Анюлис отошел в сторонку и сквозь замшелые кресты и деревья воззрился в сияющую летнюю даль, с несказанной нежностью думая об отце.

Отец, бывало, работает, склонившись над верстаком, весь в стружках, а он, сын, стоит и поражается, как блестит, словно шелк, обструганная доска. Отец вдруг поднимет голову и улыбнется сквозь усы, словно припорошенные пылью: «Кем-кем, а столяром ты точно не будешь». Когда он, бывало, получал деньги за свою работу, то протягивал ему, сыну, пару шелестящих голубеньких бумажек и приговаривал: «Красивые денежки… только маловато… Дорожи деньгой, сынок! Будет у тебя деньга — все будет». А он, сын, казалось, только бы и смотрел на эти сверкающие чудодейственные картинки. А уж жаждал он денег, как больной — исцеления. Впоследствии его мысли вертелись только вокруг денег, найденных и раскопанных кладов, опустошенных касс, оглушенных кассиров, естественно, не его, а чьими-то чужими руками.

И все-таки полжизни он прожил, так и не изведав счастья, сталкиваясь на каждом шагу с какой-нибудь нехваткой. Да и кто он, собственно, был? Мелкий чиновник в городском самоуправлении — ростом не вышел, до времени облысел, штафирка, влачащий свое скучное существование, такое же мизерное, как и он сам.

Анюлис нагнулся и поднял с земли обломок дерева, вывороченный из соседней могилы его землекопами. Доска! Насквозь прогнила! И Анюлис сжал изъеденный землей кусок.

Как ни крути, жизнь дьявольски странная штука, подминает тебя, топчет, неожиданно возносит, одаривает своими дарами, начинает подминать других, топтать без жалости, кровь проливать. А ты, опомнившись и воспрянув, рвешься вперед — пришел и твой черед, — носишься как очумелый, с трепыхающимся сердцем, будто во хмелю, гребешь руками, а порой и зубы в ход пускаешь — чего только в жизни не бывает! — там купишь, тут продашь, зацапаешь подвернувшееся серебро, вроде бы невзначай, словно сей обломок дерева. У кого зацапаешь или урвешь — неважно. Прощупать, увидеть — только убедиться: это все не сон, а явь, что ни на есть настоящая явь, как твое дыхание, твои руки, твое осязание.

Кто-то затеял войну, кто-то убивает людей. Не ты ее начал, не ты убийца. Кто-то взывает о помощи, кто-то погибает: может быть, твой знакомый или просто запавший в память прохожий. Но не ты его убиваешь, не от твоей руки он гибнет, и в этом вся суть.

Бог равнодушен, люди равнодушны, а ты, сын благопристойного столяра, разве ты можешь быть иным? Жить! Жить смелей, чем когда-либо раньше! Какой-то внутренний голос науськивает: пришел и твой черед, ты имеешь право быть богатым. Покойный отец оттуда, из-под земли, напоминает: «Дорожи деньгой, сынок. Будь богатым!» Он благодарен отцу, он вознаградит его за это.

И господин Анюлис снова замерил яму, проверил ее глубину и ширину: все с точностью до миллиметра. Пребывая в состоянии блаженства и душевного покоя, господин Анюлис размеренным шагом направился домой.

Во дворе среди старых ящиков и досок стояла красивая статуя, удивляя прохожих своим неожиданным появлением и полным несоответствием окружающей обстановке. Это был архангел Михаил — белый как снег, со сложенными крыльями и длинной трубой, зажатой в руке. Рука с трубой чуть-чуть приподнята, щеки надуты — еще мгновение, труба коснется губ, и польется великолепная мелодия, зовущая смертных к вечному пробуждению.

Хотя Анюлис не раз выражал восхищение статуей, на сей раз она показалась ему красивей, чем обычно. Озаренная лучами солнца, статуя светилась еще ярче, точно весенний день. Своей красотой и неописуемой мощью она возбуждала радость и приподнятость даже в душе Анюлиса, человека, более склонного к вещам, сулящим осязаемую пользу.

Он уже представлял себе, как она возвышается там, на местечковом кладбище, среди деревянных крестов, посеревших от старости. Ни один прохожий не пройдет мимо, каждый остановится полюбоваться на нее. У всех горожан на устах будет его имя и имя его отца. Подумать только, и фамилия их звучит похоже: Анюлис — Ангел.

Анюлиса вдруг осенила мысль: уходя, он забыл что-то сделать. Он бросился в свою комнату — и сразу к шкафу.

Слава тебе господи, шкаф заперт. Теперь Анюлис вспомнил, как запирал его и несколько раз проверял, хорошо ли. Он и сам не мог взять в толк, почему так часто ошибается и без всякого основания впадает в отчаяние, почему стал таким нервным и подозрительным — даже к самому себе.

Но погодите, перед тем как уйти на кладбище, он собирался сосчитать деньги, только не успел, землекопы сидели в повозке и торопили его.

Анюлис достал ключ, вынул деревянный ящичек, который также запирался. Кажется, все деньги на месте — ровно полящичка, а на них тот же крюк (когда-то он служил для разделывания свиных туш). Анюлис всегда чем-нибудь прижимает деньги, чтобы аккуратней лежали.

Он пересчитал: шесть тысяч девятьсот. Черт побери, еще бы сотню — и ровно семь. Анюлис частенько пересчитывает деньги, это доставляет ему истинное наслаждение. Ему, правда, действует на нервы — никак не выходит круглой суммы. Стоит дотянуться и даже превысить ее, как снова недостает до более внушительной цифры.

Анюлис запер ящичек и стал расхаживать по комнате. Что правда, то правда: у него немало столового серебра, шелка, всяких там отрезов на костюмы, но все эти добрые вещи пусть себе лежат недвижимо… У Анюлиса одна мечта — скопить побольше наличными: десять тысяч, не меньше. И планы у него большие — организовать акционерное общество и стать крупным акционером. О нем, благопристойном и предприимчивом человеке, будут с уважением говорить все.

Господин Анюлис снова было запер шкаф и несколько раз проверил замок, как вдруг постучали в двери. Анюлис окинул быстрым взглядом комнату и, убедившись, что все прибрано и скрыто от чужого глаза, неторопливо подошел к дверям. За ними стоял не кто иной, как хозяйская дочка. Рассерженный Анюлис хотел захлопнуть двери, ибо не терпел, когда кто-нибудь из домочадцев входил в его комнату. Но девчушка принялась стрекотать, что во дворе стоит «ужасно красивый мужчина в перчатках и с тросточкой». Анюлис снова распахнул двери и поинтересовался:

— А что он желает?

— Он спрашивает, чья это могила…

— Какая могила? — вздрогнул Анюлис.

— Ну этот ангел с крылышками.

— Это памятник, а не могила, дуреха.

— А тот мужчина сказал: могила.

— Ну, довольно!

— Тот мужчина просил позвать того, чей… кому принадлежит…

Анюлис поправил галстук, крякнул, подождал несколько минут и, предчувствуя что-то недоброе, беспокойно направился во двор.

Здесь и впрямь стоял высокий молодой мужчина в отменном светлом костюме, в серой шляпе, покрывавшей его длинные русые волосы, в желтых перчатках и с желтой тросточкой в руке. Он разглядывал памятник, но, завидев вышедшего Анюлиса, зашагал к нему навстречу, протянул руку и назвался. Однако Анюлис не расслышал его фамилии.

— Это, сударь, ваш ангел? — осведомился мужчина и приятно улыбнулся.

— Мой.

— Шел мимо и загляделся: прекрасная птица! Мне она нравится.

«Это неважно», — подумал Анюлис и решил подождать, когда гость заговорит о главном. Но молодой франт не торопился — он извлек из кармана шикарный портсигар, нажал на кнопочку, любезно открыл позолоченную крышку и протянул владельцу памятника. Анюлис сказал, что не курит (на самом деле он был завзятым курильщиком), и с недоверием продолжал взирать на гостя. «Лицо незнакомое. Наверное, приезжий».

Мужчина затянулся сигаретой, еще раз глянул на ангела, небрежно швырнул спичку и как бы между прочим спросил:

— Может, продаете?

Анюлис сначала удивился, затем довольно улыбнулся: все его опасения и дурные предчувствия оказались напрасными.

Он долго размышлял, прежде чем ответить. Конечно, он не продаст ангела, в этом не может быть никакого сомнения. Однако какой же он делец, если не выслушает предлагаемой цены…

— А сколько вы, сударь, дадите? — спросил он полушутя.

— Я вам дам чуть меньше, чем вы запросите.

— Я сам его купил и заплатил довольно дорого.

Анюлис дал ему понять: состоится сделка или нет, это не имеет значения, но цену он заломит изрядную.

— Я вам, сударь, заплачу еще дороже, — не сдавался покупатель.

Анюлис молчал. Он все ждал, когда незваный гость протянет руку, попрощается и потопает восвояси. Но молодой франт и не думал ретироваться. Он подчеркнуто вежливо, едва касаясь, взял Анюлиса под руку:

— Вот скамеечка. Давайте присядем. День просто прелесть!

— Да. День недурственный.

— Если бы вы, сударь, обладали торговой жилкой, — сказал мужчина, повернувшись к Анюлису, — вы бы сразу поняли: не продавать то, за что можно сорвать неплохой куш, вряд ли благоразумно.

Анюлис покосился на него через плечо.

— Но тем не менее у вас, сударь, прекрасный вкус, — пытаясь смягчить свой выпад, далее говорил корректный юноша. — А вкус, говорят, прямое следствие разума… Само собой разумеется, у меня нет никакого права выпытывать, сколько вы, сударь, сами платили за ангела. Мне остается только строить догадки, а это всегда связано с риском впасть в ошибку.

«Парень не промах. Видно, у него туго набитый кошелек и прекрасные манеры», — размышлял Анюлис, глядя то на памятник, то на покупателя.

Солнце уже скрылось за крышей дома, и одно крыло ангела покрыла черная тень.

— Положим, вы платили за ангела две тысячи. Я же вам дам четыре, — продолжал гость. — Я угадал?

— Нет.

— Надеюсь, я ошибся ненамного.

— Я платил в два с половиной раза больше.

— Стало быть, пять?

— Так точно, пять тысяч, — не моргнув глазом ответил Анюлис и обрадовался: ловко ему удалось десятикратно умножить заплаченную им сумму. И показалось, будто он от этого стал богаче.

— Давно вы его купили?

— Год назад…

— Позвольте усомниться.

— Воля ваша.

Покупатель тросточкой подвигал дворовые камешки и произнес:

— Даю шесть.

— Вы смеетесь надо мной.

— Ладно, семь, — не дожидаясь предложения Анюлиса, согласился гость. — Это, пожалуй, выше истинной его стоимости. Но я просто очарован вашим ангелом.

Мужчина встал со скамейки и стал не спеша натягивать перчатки.

Анюлис озабоченно глянул на гостя: неужели он, несмотря на свои прекрасные манеры, уйдет?

— Я зря отнимаю у вас время. Вы, сударь, вовсе не хотите его продавать.

— Я этого не сказал. Продать, конечно, можно… только не за такую цену… Прошу покорно сесть.

Но покупатель сесть отказался. Он снова снял перчатки и достал свой шикарный портсигар. Теперь и Анюлис закурил сигарету, она в самом деле оказалась отменной.

— Еще разок взглянем вблизи. — И он подошел к памятнику, тронул ангельские крылья, пощупал ангельскую руку.

Мрамор был холодный и твердый.

Анюлис и гость курили сигарету за сигаретой, то подходили к памятнику, то отходили от него, не переставая разглядывать со всех сторон. Остановятся и долго смотрят на лицо ангела. Взгляд у ангела неземной, возвышенный, устремленный в спокойном и глубоком ожидании в безоблачную даль.

— У меня такое впечатление, будто у него шея чуть кривая, — сказал покупатель и тросточкой ткнул ангела в шею.

— Заверяю вас, сударь…

— Мне показалось…

— Ей-богу, не кривая…

— Возможно, возможно…

— Прямее шеи и сыскать нельзя.

Странный гость опустился перед ангелом на колени. Анюлис подумал: «Неужели он собирается облобызать его ноги?» Но молодой франт что-то долго изучал, затем выпрямился и даже свистнул.

— Не жилец ваш ангел.

— Почему?

— Рана у него.

— Что еще за рана?

— Сердце ранено. Его не раз и не два в дрожь кидало.

— Что-то я вас не понимаю.

— Ваш ангел краденый.

— Краденый?

— Самым отвратительным образом. Из костела, в который бомба угодила. Вам это хорошо известно. — И взгляд гостя стал суровым и пронзительным.

Анюлис смешался.

— Ангела привезли из… Германии, — пробормотал он.

— Из Германии!..

Покупатель громко рассмеялся Анюлису в лицо, достал из кармана перчатки, но надевать их не стал.

— Восемь тысяч, — сказал он, подойдя к Анюлису вплотную.

— Нет.

— Девять.

— Нет-нет.

— Ну знаете ли, сударь!.. Вашу руку!

Анюлис протянул руку, она чуть дрожала.

— Десять тысяч. Сию минуту… наличными и крупными купюрами!

Анюлис мотал головой и моргал глазами; он задыхался, ему не хватало воздуха, в горле першило.

— Еще… еще добавьте…

— Нет. Вот деньги, — он достал пачку банкнотов и протянул Анюлису. — Теперь ваша воля, брать или не брать.

«Господи, что я делаю! — подумал Анюлис и отвел взгляд от денег. — О ангел непорочный, спаси меня, спаси!»

— Ну, сударь! Мне пора. Времени в обрез.

— Я немного подумаю… самую малость… посоветуюсь… погодите…

— Только, будьте любезны, побыстрее…

Анюлису не с кем было советоваться. Ему просто хотелось на минуту побыть одному… спокойно все обсудить… Спокойно?.. Когда так пылают виски! Когда рядом столько денег! Все так неожиданно!.. У него все внутри горит как раскаленный песок.

Однако же где твой разум, человече, где твой разум?.. A-а!.. Десять тысяч! Они позарез нужны!.. Будь как лед!.. Он с ума сошел. Кто с ума сошел? Оба! Нет, нет! Отказаться — безумие! А памятник? Кто заметит? Кто заметит? Был — и нет его… Кресты, кладбища… Нечего и думать… Зарыть яму! Сегодня же!.. Сейчас же! Пока рабочие под рукой!..

И Анюлис широким шагом направился к покупателю.

— Я вижу, все вроде бы в порядке, — сказал гость, шагнув ему навстречу.

— Десять тысяч и… и еще сотня…

Покупатель глянул на него с удивлением, улыбнулся, отсчитал деньги и вложил их в протянутую руку Анюлису.

— Видите, как легко достаются деньги, даже за ангелов небесных… Покупку, думаю, обмывать не стоит… Война… Сегодня же за ним приедут мои парни, — сказал он весело и попросил расписку.

Анюлис тут же снабдил его распиской и, не пересчитав деньги, сунул их в карман, еще раз взглянув на ангела. Среди пустых ящиков и мусора ангел стоял чужой, нежданный-негаданный, проданный, стоял спокойный и гордый, гневный и добрый.

КОРОЛЕВНА НЕ БЫЛА РАЗУМНОЙ

Перевод Г. Кановича

— Какие красивые корзинки! Только для картошки они не годятся. Уж больно хитро сплетены!

Она знает, кто это сказал. Она слышала его шаги, хотя даже не взглянула в его сторону. Ни когда он пришел, ни сейчас. Это тот самый чернявый из соседнего дома в который уж раз пытается с ней заговорить. Дачники называют его гнацас. При одном упоминании его имени она невольно замирает. Придя с работы, чернявый шагает через их двор на речку купаться.

Девушка подняла огромные черные глаза:

— В эти корзинки можно собирать ягоды.

Голос у нее дрожал, щеки пылали. Она всегда боится выпалить лишнее, но на сей раз, кажется, ее слова вполне благоразумные.

— Чудесные у вас руки, барышня, — сказал Игнацас, налегая на слово «чудесные», перекинул через плечо полотенце и, насвистывая, пошел дальше.

Чудесные, подумала она, чудесные. Ну конечно же красивые. Игнацас только подтвердил то, в чем она сама уверена. Нынешним летом она убедилась, ненароком, неожиданно увидела, какие у нее красивые руки. Убедилась, когда смотрела на незнакомые женские руки, которые обвивали шею мужчины и ерошили его рыжие волосы. На мгновение в голове промелькнула странная мысль: она увидела не чужие женские руки, а свои собственные, держащие не душистую охапку ракиты, а само счастье.

С того памятного дня она принялась холить свои руки. И только одной ей было ведомо, как холить те руки, если день-деньской они плетут корзинки, собирают ягоды, выпалывают сорняки.

Она должна быть красивой, как все девушки. Ведь на какую ни взглянешь — просто писаная красавица.

Но красива ли она? Наверное, недурна, хотя ни один парень ей об этом еще не сказал. Но скажет. В этом нечего сомневаться. Например, Игнацас. Нет! Не Игнацас, а какой-нибудь королевич! Пройдет мимо со своим потешным слугой-толстяком, застынет на месте и скажет взволнованным голосом: «Что за красавица девица!» А его потешный слуга возьмет и ляпнет: «Чего зеваешь, Игнацас?» Нет. Толстяк молвит совсем по-другому: «Поймай ее, как рыбоньку! Выкради! На руках унеси при лунном сиянии!»

Конечно, она не королевна, и никакой королевич ее на руках не унесет. Но разве она виновата, если в сердце распускаются бутонами неразумные мысли? Сердце — не грядка, не прополешь его. Да и зачем полоть? Пусть распускаются мысли! Больше ей вроде и похвастаться нечем. Туфельки и те крысы погрызли. (Они всё грызут — каждый божий день, каждый час!)

А жизнь здесь на первый взгляд интересная, только порой еще менее понятная, чем там, в королевстве дураков, откуда она вернулась. Дачники сплошь очкастые, короткоштанные, каждый одет во что горазд. Приходят, покупают ягоды, едят. Но ничего на свете их не радует. Болтают без устали, никого не любят и ничего не видят. Ее замечают, только когда она доит корову, и то больше пялятся на корову, чем на нее.

И тем не менее жизнь интересная и даже замечательная. Она собирает белую ракитовую лозу, складывает одну к другой, и ей кажется, будто она собирает свои деньки и связывает их. С каждым разом она делает это ловчее, разумней и последовательней. Мечты у нее особенные, до каждой дотронуться можно, такие они живые и всамделишные, как этот лес, эта река, это воспрянувшее сердце, никому его не убаюкать.

А были смутные дни, тревожные и злые. Иногда еще в памяти заворочается ужас, и тогда все кажется как во сне. Но те дни канули в стремительный поток времени, их больше нет. И она сама уже совсем не та… Та осталась где-то на непроницаемом дне реки… Та, у которой что-то в голове было не в порядке… Та, которую давным-давно похоронили… А вместе с ней погребены те странные чувства и странные мысли, и названия им не подобрать. Поверьте, не эти руки пытались размозжить нос громадному, с полдома, врачу. Не эти руки хотели наброситься на родного отца с топором. Это были другие руки, они остались на дне реки, и течение занесло их песком и илом.

А времени с той поры миновало немало. И отец, и сердобольная матушка отправились туда, в недосягаемую даль, где тонут в бездне закаты. Она никому не рассказывает об этих закатах. Разве эту правду она должна сказать людям? Однако ж ей приятно сознавать, что ее родители и впрямь поселились в той недосягаемой дали и каждый вечер, на закате, приходят попрощаться с ней.

Люди еще побаиваются ее. И даже сестра-благодетельница, лебедушка белокрылая, побаивается. Она должна спать на полу, за дверьми комнаты, где обитает лебедь. На чердаке, на мешке, набитом соломой. Иногда от обиды так сожмет сердце — неужто ей столько и отпущено? Но есть еще окно в крыше, такое широкое, — в него заглядывают и захаживают звезды и месяц, он зовет всех на праздник, дарит слитки серебра и вороха шелка, строит мраморные палаты и лишает сна умеющие удивляться очи.

А иногда этот кудесник месяц обнимает ее нежно и уносит в просторы грядущего. И путешествует она по далеким странам, по городам, залитым сверкающими огнями, затем возвращается на родину — преуспевшая в науках, окруженная почетом, — учит, лечит, рассказывает детям сказки и кое-кому из умников режет правду-матку в глаза: мол, у вас у самих в голове не все в порядке.

И тут кто-то внезапно оборвал ее мечты, словно сбросил с качелей. На веранде стоял хозяйский сынок, палил в нее из рогатки камушками и орал во все горло:

— Эй ты, слабоумная!

Это был условный знак — значит, пора доить корову. А потом наломать хрустящей свекольной ботвы и на ночь накормить скотину. За это ее сестрица получает литр теплого, пахучего, сладкого молока в день.

Два дня лил тихий летний дождь. На третий день утро выдалось прозрачное и звонкое как хрусталь.

Она бежала с двумя корзинками, не в силах унять дрожь, вызванную не столько утренней прохладой, сколько охватившей ее тревогой.

Собирать ягоды! Грибы! Бродить по росе! Нет! После двухдневного дождя это прямо-таки грести руками по бескрайнему лесному океану. Конечно, не каждому такое плавание доставит большое удовольствие. Но собирать ягоды — это дышать свободой, лесом, цветами, это ни в какое сравнение не идет с плетением корзин, когда сиднем сидишь на месте и только в мыслях переносишься в фантастический мир. В лесу сказка с тобой рядом — осязаемая, переливающаяся всеми красками, прозрачная насквозь, — только оглянись, протяни руку. Вот они стоят — обвалившиеся, облупленные дома, скованные огромными корнями, а меж ними, на необозримой глубине, бормочет речушка; чуть поодаль возвышаются живые замки из деревьев, одни из них подпирают небо, другие вдруг валятся в бездну; в ельниках скопища, мириады муравьев с их неразгаданной жизнью, дальше — проселки, где солнце копит свои запасы и щедро дарит их всем: и змее конопатой, и улиточьему племени; все это ожившая безбрежная сказка, стоит только прийти сюда королевне с человеческой душой.

Замерзшие тени снова удлинились, а она, королевна-невеличка, все бродила среди загадочных замков и несметных сокровищ, накопленных солнцем. Умаялась она, захмелела от теплого влажного и благоухающего воздуха, от бесконечного множества ягод, так и умоляющих, чтобы их сорвали. Ей было здесь несказанно хорошо. Здесь никому не удастся тебя унизить, вытолкнуть за дверь. Никто тебе не предложит милостыни и не будет ее вымаливать. Здесь ото сна пробуждается королевна, и упивается свободой, и видит, как неповторимо прекрасен мир.

На обратном пути она заметила велосипедиста, остановилась, прислонилась к дереву. Он пересек широкую делянку, заросшую высокой травой, и скрылся среди молодых сосенок. Она замерла в ожидании. Мимо нее пронесся испуганный заяц, но она даже головы не повернула. А велосипед вдруг сверкнул с другой стороны, и чернявый с оголенными руками промчался у нее под самым носом. Он ездил на велосипеде просто так, только для того, чтобы кататься. Она это давно приметила.

Королевна пробралась сквозь заросли папоротника и, не глядя под ноги, принялась собирать ягоды. И вдруг до нее донеслись чьи-то насмешливые слова: «Чего зеваешь, Игнацас!» Это, видать, птица так странно вскрикнула, ведь вокруг ни живой души. Лес гудит… И снова она слышит другой голос, другие слова, еще заманчивей: «Возьми ее на руки!» Нет! Это ее собственный голос так обманывает — как прежде.

Велосипед сверкнул на солнце и скрылся. Он ныряет по лесным тропкам и лужайкам, как окунь в озере. Она же собирает ягоды, которых здесь нет. Взахлеб кукует кукушка. «Возьми ее как воробышка на руки… Жизнь ее на руки!..»

Она вдруг поднимает голову, выпрямляется во весь рост.

— Первый раз вижу столько малины. И такой ранней, — сказал он, съезжая с тропки в густую траву.

— Это земляника! Попробуйте!

— Верно — земляника!

Он зачерпнул горсть крупной земляники и отправил в рот. На лбу у него поблескивали мелкие капли пота, но он их не стирал.

— Берите еще!

Он снова зачерпнул; перед тем как съесть, поднес к носу — упоительный аромат! Она смотрела на его лицо и была счастлива.

— Куда же вы их деваете?

— Сестра дачникам продает.

— И корзинки продает? Те самые, что вы так искусно плетете?

— Те самые. Еще угощайтесь!

— Хорошо вам у нее, у сестры?

— Хорошо.

— Не лупит?

Ей это и слышать неприятно. За что же сестра должна ее бить? Правда, бывает, сестра напустится на нее, но о такой мелочи и говорить не стоит.

Какое-то мгновение он молчал, дожидаясь ответа, обтер ладонь, на которой багровели земляничные пятна, спокойным взглядом окинул с ног до головы и потопил свои глаза в ее глазах.

— А я за вами давненько слежу. И за вашей сестрой. Странное вы порой производите впечатление.

Она ждала, когда же он снова посмотрит ей в глаза. Уж очень хотелось, чтобы смотрел подольше и ей разрешил. А он:

— А впрочем, все понятно. Сестра вышла на «заслуженный отдых» и выписала вас к себе. Она ваша, так сказать, патронесса. Вполне справедливо.

Она вся задрожала, совсем забыв про его взгляды. Ну вот… оказывается, он знает… он разбередил еще не зажившую рану… как она ни прятала… как ни скрывала…

— Просто сестра такая же одинокая, как я. У нее никого, кроме меня, нет.

Как ему растолковать, чтобы он раз и навсегда понял? Как сказать ту главную правду, которую она сама только сердцем чует? Человек ведь не стоит на месте… он меняется, растет, тянется к солнцу, ищет себе подобных. Правда, не всегда знает, с чего начать и на ком остановить свой выбор.

— А почему у вашей сестры никого, кроме вас, нет? Где ее близкие?

Нет, у него совсем другие мысли.

— Я тоже один, — помолчав, признается он, и в его голосе звучит что-то очень близкое. — Люди по-разному бывают одиноки. Всякое в жизни случается. Так-то… Ель срубили, а пенек мхом присыпали. Что за люди!

— Возьмите еще земляники!

А в мыслях: «Еще что-нибудь скажите. Расскажите о себе. Ваша жизнь не такая, как у других!»

Он не стал больше есть земляники. И в глаза ей больше не взглянул.

Все слова, которые прозвучали, казалось, были не те. Что-то осталось за ними. Видно, за словами осталась сама сказка.

Он пожал ей руку и поднял с травы велосипед.

— Когда-нибудь сходим на танцы.

Она стояла как вкопанная и следила за ним до тех пор, пока он не скрылся. Последних его слов почти не слышала. В смятенной душе ее боролись противоречивые чувства. Что это за счастье — приблизиться и тут же умчаться? А может, это разочарование?

Она опустилась на пенек, поросший мхом, закрыла лицо руками и, неизвестно почему, стала тихонько плакать.

Лес звенел от птичьих голосов. Кто щелкал, кто свиристел еле слышно, кто тут же, рядышком, заливался с упрямым и непонятным вожделением. Терпко пахло молодой сосной, жужжали пчелы. Сердце лета билось, радуясь жизни.

Через час, обессилев от голода, она встала с пенька и заторопилась домой.

В воскресенье она умылась поутру колодезной водой и вместе с сестрой-благодетельницей отправилась в близлежащее дачное местечко. Сходить туда на базар — дело простое, привычное и непременное, как само воскресное утро.

Сестра, высокая, с голубыми как васильки глазами, шагала впереди, позвякивая пустым ведром. Она же, махонькая как муравьишко, с розовым личиком, шла сзади, волоча за собой корзинки со спелыми ягодами. На местечковом рынке они продадут весь урожай: на месте его сбыть не удается — дачники рассыпаны по всей округе.

Вокруг тишина. Только где-то скрипнуло окно, прилежная хозяйка высунулась и кликнула кого-то. В долине, на речке, пыхтит пароходик, и звуки разносятся далеко-далеко.

Сестры шагают чинно, походкой деловых людей. Обе идут привычным строем, который ни та, ни другая изменить не могут; впрочем, в этом, по правде говоря, и нужды нет. Ничто им и так не мешает переговариваться и слушать друг дружку. Строй — умной беседе не помеха.

— Да, — начинает сестра, не поворачивая головы, — ты становишься разумней. Только на парней засматриваться стала. От меня не скроешься, не думай. Ну что ж, пройдет немного времени, и я выдам тебя замуж, если не натворишь глупостей и если попадется под руку подходящий парень.

Королевна круглыми глазами смотрит в затылок сестре-благодетельнице, ловит каждое ее слово, дышать не смеет.

— Конечно, кто возвращается из королевства дураков, тому нелегко подыскать себе мужа, — продолжает сестра, глядя прямо перед собой. — Но рожица у тебя сносная, хоть ростом ты и не вышла. Вымахай ты, как я, и впрямь была бы красавицей.

Красавица! Перед ее мысленным взором возникает другое лицо, другие — голубые, пытливо глядевшие на нее глаза: «Ты красивая!» Эти слова Игнацас не произнес, но она их услышала. Сказка и началась словами: «Ты красивая!»

— Кто сказал, что ты красивая? Я сказала, что могла быть красивой, — изрекает мудрейшая сестра-благодетельница. — И запомни: ни одному мужчине не верь, когда он говорит: ты красавица. Заткни уши и не слушай. Такими словечками можно взбудоражить только душу простака. Заруби себе на носу: только почуешь соблазн — сразу давай отпор. А уж коли усомнишься, начнется такая катавасия, найдет на тебя помутнение, и сама не заметишь, как споткнешься. Коли заметишь, что парень посягает на твою честь, не медли: от ворот поворот негоднику! Так-то. Самая большая опасность на свете — не беречься от опасностей. Ты хоть внимаешь моим словам? Всем сердцем внимаешь?

— Всем сердцем, сестрица.

— Легко девушке с пути сбиться, коли о пути истинном она слыхом не слыхала. А сбиться — страшно.

Сбиться с пути страшно. Да, она сбилась. Сбилась, глядя ему в глаза. Сбилась, спеша на его безгласный зов. Увел ли он ее за собой по неведомой дороге, унес ли на руках — она понять не может. Но она и впрямь заблудилась, очутилась в необыкновенном мире. Сгинули тяжелые корзины, сгинул тесный чердак с мешком, набитым соломой, сгинуло королевство дураков. Перед ней открылись ожившие замки с птицами, парящими над башнями, замки, заметенные солнечной вьюгой, горы, где стройные косули кружатся в удивительном хороводе. Но никакого истинного пути в том мире нет. Заблудилась она. «Ау-ау!» — кричит она, заблудившись в невиданной стране. И ей откликается любовь! Эхо вторит невидимому счастью и сеет чудеса. «Ау-ау!» — кричит она, затерявшись в самой себе. Откликается фея. Эхо вторит сказочным гномам и пропадает в тенях. Но того, кто унес ее на руках, тут нет. И все же он существует.

«Ау-ау!» Заблудилась она. Как страшно заблудиться! Какое счастье заблудиться!

— Ты о чем думаешь?! — громкий голос сестры-благодетельницы рушит все замки. — Я тебя насквозь вижу. Признайся, о чем думаешь?

— Ни о чем, сестрица.

— Я тебе хороший совет дала. Меня пугает только твоя забывчивость. Я за тебя в ответе. Я желаю тебе добра. Если ты не сглупишь и если под руку попадется подходящий парень, я тебя за него выдам. Но известно ли тебе, кто есть жена? А кто есть муж? Тебе ясно? Самому всевышнему неясно. Жена всегда страдалица, так и знай. Неважно, она ли правит, ею ли правят. Такова житейская правда.

«Ну и что ж, буду страдать, если такова житейская правда, — снова принимается размышлять меньшая. — Больше того, разве не стоит страдать из-за любви? Душа моя будет несказанно счастлива». А может, безгранично несчастна? Сам господь не ведает, кто есть жена. А она, невеличка, пытается понять своим разумом.

Быть женой — это значит рука об руку взбираться в гору и искать опору под ногами. А может быть, блуждать вдвоем, как в сказке, в поисках цветка папоротника, не находить его и только в конце пути, в конце всех блужданий прозреть и убедиться: ты тот цветок всегда носил с собой.

Быть женой — это значит править и чувствовать себя беспредельно одинокой. Ждать бесчисленное множество дней и ничего не дождаться, все взять и ничего не иметь. Может, в этом вся правда?

Она читает сказки, ходит как в сказке, но почему же сама правда остается только в сказке? А мудрость — почему мудрость отдается на откуп неразумным?

Быть женой — это значит вечно искать того, кого полюбила, найти и раствориться в нем, снова лишиться его, прорываться сквозь мрак кромешной ночи и на тысячи ладов кричать: «Ау-ау!» И невзначай услышать пропадающий в дали голос: «Ау!» И с ужасом понять: вот-вот ему отзовется другой голос.

Видно, только сказка бывает такой: злой и доброй в одно и то же время. А в чем же правда, истинная житейская правда?

Быть женой — это значит отдать свои руки, глаза, отдать свои сны, бежать вдогонку, как бежит безумец, коченеть от скорби и молчать в одиночестве. Быть женой — это значит бросить судьбе и буре вызов: постойте, первым делом подкосите меня, жену его!

Неужто в этом только выдуманная правда королевны? Почему же, почему правда живет только в сказке, а мудрость отдана на откуп глупцам?

— Ты опять о чем-то думаешь, моя милая?

Это не голос сказки. Не по сказочной тропе она ходит.

— Нет.

— Помни, о чем я говорила, и будь всегда разумной.

Крошка королевна вдруг остановилась и беспомощно опустила руки. Жизнь снова стала сказкой, а сказка стала жизнью. Навстречу шел он — насвистывая, с большим полотенцем, перекинутым через плечо. Игнацас! Нет! Не Игнацас, а сказочный королевич! Перед ней стоял он, и белый его плащ развевал ветер. Выкради ее! Подай ей руку! Укажи дорогу! Уведи отсюда!

Королевна ничего ему не сказала. Может, и надо с ним объясниться, но другими словами.

Он улыбнулся дружески, с легким укором, сердито глядя на сестру-благодетельницу, и бросил:

— Ну и эксплуатация!

Она постояла еще с минуту, склонившись над корзинками, затем подняла их и сбивчивым шагом направилась вслед за сестрой, своей хозяйкой, на рынок.

Крохотный курортный городишко просыпался к жизни.

ДОМ ИЗ ЖИВЫХ БРЕВЕН

Перевод Г. Кановича

Дубы, грабы, ели, подав друг другу руки, крепко держат тяжелую кровлю — не такую высокую, как сверкающий где-то там голубой небосвод, но такую же надежную и незаменимую. Воротившиеся из долгих странствий мужчины, смахнув со лба пот, могут сказать: «Ну вот мы и снова под кровом!» Тысячи отменных бревен, поставленных отвесно, держат эту кровлю, за ними еще тысячи — все скреплены глиной, песком, водой.

Это дом. Дом, в котором едят, спят, мечтают; дом, в котором врачуют раны.

Сюда со всего необъятного, смятенного, бредущего по пепелищам мира приходят вести. Приходит сквозь дым и отсвет пожарищ вера, способная свернуть горы. Приходит и заново кладет камень на камень. Жизнь тут еще держится крепко, хотя вокруг неистовствует смерть.

Хриплый собачий лай, жуткий лай, нарастающий и стихающий рев машин по утрам, позолоченным восходом, нагоняют ужас, поощряют убивать себе подобных, а если нет выхода — наложить на себя руки.

Странный дом, дом из живых бревен. В нем суровый холод железа и светлая нежность луны. Дом, наполненный непонятной ночной жизнью, за которой ты следишь и в удивлении не можешь сомкнуть глаз. И тогда тебя начинает мучить жажда, в горле пересыхает. Ты поднимаешься, ты идешь, вокруг ласковая прохлада, росные листья касаются твоего лица и напоминают слезы женщины. Ты повторяешь имя, дорогое тебе, имя, и дыхание перехватывает от ощущения счастья — небывалого и вездесущего счастья. Разве не оно созидающее начало мира? Дыхание перехватывает от счастья, такого же всемогущего, как бог, вступивший в бой со смертью.

— Не бог вступил в бой со смертью, — произнесла она, глядя ему в лицо.

— А кто?

— Женщина.

— Я позволил себе только сравнение. Я просто сделал такую запись в дневнике. На самом деле я ничего не знаю. Наша мудрость — прах. В твоей груди скрывается больше мудрости, чем в книгах всех философов. Вечная матерь, бессмертная женщина!

— Как ты ведешь свой дневник?

Она знала его ответ, но хотела сменить разговор.

— Я веду его в мыслях. Такова нынче жизнь: держать при себе письменные улики весьма опрометчиво. Один неверный шаг — и королева становится вдовой. Язык умолкает, бумага — никогда.

— Правда, — сказала она. — Правда, — повторила, заныв как звереныш, и принялась смеяться. Между тем в этой правде умещались и допросы, и пытки, и люди, повешенные под потолком, как собаки на яблонях.

Воображение было искорежено и отравлено. Безумие текло, как беспокойная река; приходилось стоять на берегу.

— Что ты еще записал в своем дневнике? — процедила она сквозь стиснутые зубы.

Теперь она нуждалась в утешении.

— Это ржаное поле. «Рожь! Среди берез! Видел ли ты что-нибудь на свете прекрасней?» Ведь ты же мне так ответила, когда я сказал: люблю. Эти слова означали: и я люблю. «Слышишь? Колосья шелестят!» — снова сказала ты. И этого вполне достаточно, чтобы взять с собой в небо это ржаное поле со всеми березами. Неумолимая месть скачет по земле на огромном коне и вытопчет это поле.

— Ты всегда так пишешь?

— Нет. Зачастую больше глупости. Что есть, то есть… Без глупостей скучно. Я благодарен ему.

— Кому?

— Тому, кто среди берез посеял рожь.

— Не благодари его. Он злой человек.

— Все ходят злые. Даже тени и те теперь злые.

— Эти черные кресты с изломанными концами! Эти свастики! Они так действуют. Люди шалеют от злости.

— Ты неглупо сказал.

— У меня есть основание так говорить.

— Знаю.

— Не всё.

— Когда-нибудь ты мне скажешь всё.

Она молчала.

— Я сегодня нарушил дисциплину, — произнес он легкомысленно. — Провинился. Не знаю, что будет. А чувствую себя счастливым.

— Тебя накажут.

— Если снимут голову, я на следующее свидание приду без головы. Все равно приду. Честное слово… Почему ты с каждым разом все реже смеешься? — промолвил он.

— Не знаю.

— Научись быть счастливой. — А я умею! — воскликнула она почти сердито. — Ты сам прекрасно знаешь, что я умею. Но с каждым разом я все острее чувствую близость разлуки. В одно прекрасное утро ты встанешь и скажешь: «Не провожай меня. И я тебя не буду провожать» И вдруг исчезнешь в лесу. Я останусь. Думаешь, счастливая? Раненая!

И она внезапно снова заныла как звереныш, и нельзя было понять, смеется она или плачет. Он давно заметил этот ее странный смех, переходящий в плач, отрывистую безмолвную речь — взволнованную, исполненную скорби.

— Недавно я слышала, как стонет раненая женщина, — продолжала она. — И ничем ей не могла помочь. Я даже не могла к ней приблизиться. Так она и осталась одна. Одна среди ночи. Теперь я в том же положении.

— Ты — сама доброта, — произнес он, и лицо его неожиданно просияло. — Ты всегда слышишь стоны раненого. И сама всегда раненая. И все чувствуешь одиночество. Ты — сама доброта. Беспомощная, как и всякая доброта в нынешние времена.

— Это слова из твоего дневника?

— Разве они несправедливы?

— Не знаю. Когда ты меня оставишь, у меня будет время обдумать каждое твое слово.

— У нас еще остался час.

— Только час?

— Целый час.

— Он пройдет.

— Есть вещи вечные. У них нет конца. Я буду думать о тебе. Продолжу свой дневник. А теперь можно и помолчать. И смотреть на тебя, чтобы каждая минута была наполнена тобой.

— Лучше говори что-нибудь. Говори обо всем: об отваге, подвигах, упорстве. Мне хочется стать такой же закаленной, как ты. Мне хочется стать отважной. Таким легче.

— Всегда бывает тяжело. Легко никогда не бывает. Отвага — это всегда слепая прыть, спортивный азарт или только долг, в котором отваги не так-то много. Боль всегда остается болью, а холод — холодом. И всегда тянешься к теплу. И к счастью! К счастью! К бессмертному сну! В ночных бдениях всегда жаждешь света. И зверь того же жаждет. Удивительно разумный зверь! Слышишь? Да… Может, это тебе ни о чем не говорит… Надо искать подлинный смысл, который трудно найти. Когда находишь, легче жить.

— Теперь подлинный смысл обретает только борьба.

— Борьба — это действие. Действию требуется романтика. Смерть — это исчезновение. И смерти нужна романтика. Надо ответить: зачем все это? Почему я должен? Почему он должен? Теперь слушай, что я скажу. Я видел надпись на кладбищенских воротах: «Рожден для смерти». Если я погибну или погибнет кто-нибудь из моих друзей, мне хотелось бы… пусть напишут: «Рожден для добра, которому смерти нет». А некролог озаглавят — «Безымянные солдаты». Их обучили нелегкому искусству — убивать — и еще более тяжкому — погибнуть на поле брани. Но они были рождены для добра, которому смерти нет. Да не погибнет впредь ни один человек от руки другого человека.

Он замолк. Она не повернула головы, не шелохнулась. Казалось, она еще напряженно слушает, стараясь понять каждое слово.

Вокруг царила тишина. Уснул ветер, перестали шелестеть ржаные колосья. Покой без эха, без отклика. Белые исполины застыли, подняв на своих ветвях безгласное небо. Земля, давно истосковавшаяся по дождю, равнодушно взирала на свои раны. И боль улеглась, не встревожив оглохший мир, погруженный в полуденную дрему.

Теперь он думает о правде, великой правде, которая не умещается ни в какой сказке, но необходима для обновления всего живого.

— Ты далеко, моя любовь, — излагает он свои мысли, — но ты меня слышишь. Ты должна была слышать и его, лучшего из нас борца, самого отважного и самого крепкого мужчину, с которым смерти пришлось долго повозиться. Ты слышала его, любовь моя, когда он звал тебя. Ты была там, шла по высокой, до колен траве. Ты хорошо знала его живым. Он был брызжущий огненный поток, отлитый из стали, закаленный в горниле и в бурях. Когда-нибудь его вознесут над городом, и он увидит, как нужна миру доброта. И его оловянное сердце не выдержит — разорвется. Но перед смертью ему было суждено окунуться в глубочайший водоворот мук и страданий. Скалы треснули бы от такой боли, а горы заплакали бы навзрыд. Человек выдюжил… Маленькая ласточка, неси поэтам весть, одари их вдохновением. Пусть поэмы и легенды укрепляют человеческое сердце. Его жгли огнем, его рубили секирой. Возможно, он кричал, возможно, молчал — нам ничего неизвестно. Звезды упали с неба, и солнце заволокло тьмой. Человек выдюжил. Не согнулся, не предал, не заговорил, не назвал ни одного имени. Ласточка, маленькая ласточка, неси всем весть о его стойкости, одари всех его мудростью. Все должны знать, когда смерть — слава и когда жизнь — позор. Люди должны знать. Все. Враг был и жесток, и коварен. Он наносил новые раны, лечил старые, бесконечно истязал тело и старался убить душу. Враг уверял, будто наша борьба — не что иное, как активное безумие. Уверял, будто наша свобода — непосильное бремя, а наше рабство может стать высшим блаженством. Он предлагал утолить нашу жажду, насытить нас своим хлебом и своей правдой. Он предлагал взять все грехи на себя… Нельзя было не заколебаться, ибо даже горы господни и те подвластны колебаниям. Зачастую сама твердость испытывает себя, а час слабости дает начало новому приливу твердости. И человек проходит через все испытания, дух его не сломлен, не побежден. Ласточка, маленькая ласточка, человек остался непобедимым! Непобедимым! Пусть земля расколется на части — непобедимым! Здесь начало нашего пути. Отсюда мы следуем за ним. Если же нам кажется, будто его нет, то мы следуем за его прошлым. А если ветры времени заносят пылью его следы, мы ищем, из чего сложены наши души. Мы ищем и непременно находим. Находим и говорим: он непобедим!

— Это Родина! — воскликнула она.

— Это Человек!

Где-то вдали заговорило небо, прогрохотал гром, по верхушкам берез промчался ветер и снова умолк. Остановилась на опушке леса косуля, подняла голову, прислушалась. Иволга молила о дожде.

Зной терзал этот крохотный и упрямый мир.

— Завтра начнут косить сено, — сказала она после долгого молчания.

— Наши мужики тоже про сенокос говорили.

— Послезавтра сгребать начнем. Потом на возы грузить. Все трое… Они двое — сестры. А меня только приютили. Осенью я, пожалуй, уеду… Почему все так?..

Она тихо плакала.

Примечания

1

Христианские демократы (кадемы) — буржуазно-клерикальная партия Литвы. После победы контрреволюции в 1919 году неоднократно (до 1926 г.) возглавляла правительство. (Здесь и далее примечания переводчиков.)

2

Переданный Литве в 1920 году по договору с РСФСР Вильнюс после ухода Красной Армии был захвачен легионерами Пилсудского. По конституции буржуазной Литвы он, однако, считался столицей государства, а Каунас именовался «временной столицей».

3

Пеовяки — члены ПОВ — польской реакционной военной организации. После того как в 1920 году легионеры Пилсудского захватили Вильнюс, правители обоих народов-соседей всячески разжигали национальную рознь между поляками и литовцами. (Автор намекает на то, что Никольскис поляк, хотя и выдает себя за литовца.)

4

Аллея свободы — главная улица Каунаса.

5

Речь идет о партиях ляудининков и социал-демократов (левых) и партии таутининков (правых), составлявших оппозицию кадемам в сейме. Об этих партиях см. ниже.

6

Зеленая гора — район Каунаса.

7

Ляудининки — члены мелкобуржуазной партии эсеровского толка.

8

Сидабрас — дословно: серебро.

9

Пажайслис — монастырь в окрестностях Каунаса.

10

Таутининки — правая реакционная партия фашистского толка.

11

Вскоре после переворота 1926 года таутининки убрали из правительства христианских демократов (кадемов), участвовавших вместе с ними в захвате власти.

12

Государственным чиновникам буржуазной Литвы присваивались «категории», подобно чинам российской «табели о рангах».

13

Намек на казни, которые совершили захватившие власть таутининки. Одними из первых жертв были расстрелянные в декабре 1926 года руководители компартии, комсомола и профсоюзов Литвы К. Пожела, Ю. Грейфенбергерис, К. Гедрис, Р. Чарнас.

14

Добрый день (нем.).

Content

Юозас Грушас
КАРЬЕРИСТЫ
роман и рассказы
Перевод с литовского

КАРЬЕРИСТЫ

Часть первая

Часть вторая

РАССКАЗЫ

СТРАХ И БЕССТРАШИЕ

ЛЮБОВЬ, ПРОТИВОРЕЧАЩАЯ САМА СЕБЕ

АНУПРАС ШЛЕПНУЛСЯ С НЕБЕС

КАК СОЛНЦЕ

ПРОВОДЫ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

ДЕВУШКА И ОДИНОКИЙ ЧЕЛОВЕК

АНГЕЛ

КОРОЛЕВНА НЕ БЫЛА РАЗУМНОЙ

ДОМ ИЗ ЖИВЫХ БРЕВЕН

Примечания