Феликс Фельдман

Времена

© Фельдман Ф. Н., текст, 2022

© Издательство «Союз писателей», 2022

© ИП Соседко М. В., издание, 2022

Юбилей[1]

Повесть

И нет у Господа ответа – лишь горсть золы.

Торчат на кладбище Завета одни колы.

Феликс Фельдман

Машина притормозила на второй полосе дороги, даже не включив мигалку и перекрыв движение как раз у дома на Заарштрассе 8. На первой – плотно стояли припаркованные машины. Правая дверь чуть ли не на ходу открылась, из неё выскочила стройная девушка и устремилась к калитке напротив через дорогу. Прохожий укоризненно покачал головой, но машина тронулась, не простояв и трёх минут, а девушка благополучно перешла дорогу.

Пожилой мужчина, видимо, никуда не спешил. Он остановился и стал рассматривать двор, куда впорхнула девушка. Внутри его красовался старинный серый двухэтажный не очень ухоженный дом. За калиткой по тропинке в тупичке виднелась солидная дверь с плакатиком на ней: «Die Falken» («Соколы»). На мемориальной доске здания значилось, что в нём жил Карл Каутский, выдающийся теоретик немецкой и международной социал-демократии. Прохожий чертыхнулся: «И здесь эти социал-демократы. Ах! – они „соколята“… Независимая организация… Бунтующая молодёжь, вот кто они. Хрен редьки не слаще. Попытались бы баламутить тогда», – на что-то лишь ему понятное мысленно намекнул он.

Социал-демократов и всех социалистов, коммунистов прохожий не любил. Свободные демократы, либералы – это ещё куда ни шло. Ему, хозяину текстильной лавки, они всё же ближе по душе, хотя… Вот «Альтернатива для Германии»… Мужчина сладко улыбнулся.

Между тем девушка вышла со двора, прихлопнув калитку, посмотрела влево на дорогу и, снова перебежав её, вошла в подъезд старинного здания с хорошо сохранившимся живописным фасадом. Лифта в доме не было, и она, звонко застучав каблучками по лестнице, поднялась на пятый этаж, остановилась перед дверью квартиры и нажала кнопку звонка. Через полминуты дверь отворилась. За ней стоял юноша.

– О, Лидхен, ты как раз вовремя. Входи, входи.

В Берлине был весенний день 27 марта 2016 года, воскресенье. Заинтригованный внешним видом девушки, лицо которой выдавало семитские черты, прохожий решил просмотреть список жильцов дома, куда влетела эта пташка. Поискав глазами зебру-переход и не найдя его, он огляделся, убедился, что его никто не видит, и в нарушение правил перешёл дорогу.

Облик девушки напомнил хозяину текстильной лавки еврейскую пару, несколько лет назад купившую у него прекрасные гардины и даже, удивительно, не торговавшуюся. Потом он с удовольствием сшил для них замечательное покрывало на двуспальную кровать. Евреев он хорошо узнавал по облику. Мужчина был уже в преклонных годах и воскресил в памяти то мальчишеское время, когда узнавать евреев было государственным долгом. Своим новым клиентам он признался, что с евреями Гитлер поступал, конечно, неправильно. А в остальном… Нда… Времена…

Интерес к дому у него пропал, и он, старчески сгорбившись, поплёлся восвояси. Надо же так испортить самому себе настроение!

В семье Конов проблемы

Симон Кон, закутавшись в плед и приоткрыв окно, сидит в застеклённой лоджии пятого этажа четырёхкомнатной квартиры в доме на Заарштрассе 8. Хочется свежего воздуха после болезни. Обычно грипп он переносил легко, но на этот раз провалялся в постели три дня. Март выдался умеренным, но не по утрам. Второго и третьего была ещё сильная облачность со снегом, ночью температура ниже нуля, хотя днём доходило и до 8 градусов тепла. Зато во вторую неделю ночью упорно держались минусовые температуры, а снег лежал и не таял. С четвёртой недели потеплело, а на завтра обещают до 19 градусов тепла. Правда, с дождём. Оттого, видимо, всё ещё нездоровится.

Кону шестьдесят семь лет, но он мужчина крепкий, привлекательный, с гривой черных волос, высок, в меру упитан и без висящего живота. И хотя он всегда нравился женщинам, жениться было ему недосуг. Сначала ждал, пока станет крепко на ноги, а потом махнул рукой. Особой склонности к женщинам у него не было, хотя при случае возможности не упускал. Так уж сложилось.

Он смотрит на высохшее дерево, которое никак не решаются спилить, и думает о том, что, в сущности, не знает эту страну изнутри. Шёл тысяча девятьсот тридцать пятый год. Берлин, четверг, 21 марта. Со своими двумя сёстрами он живёт здесь уже 3 года. С соседями на нижних этажах близко так и не сошлись. Так себе «здрасти» и «до свиданья». Только с Хельгой Краузе с момента его поселения в доме сложились хорошие соседские отношения. Их квартиры на одной площадке. Хельга – одногодка младшей сестры Кона Августы, и по характеру они близки. Обе аккуратные хозяйки. Обе подвижные, несмотря на полноту. Обе любят делиться секретами. Когда Симону стало известно, что у женщины, которая жила с сыном, случаются материальные перебои, то предложил им деньги в долг без твёрдого времени отдачи. Тут же Августа стала делиться с соседкой тайнами еврейской кухни. Хельга воспринимала это с большим интересом. А сын Бернхард… А ему бы вкусно поесть! Так и пошло. Семейные праздники вместе, религиозные, хоть христианские, хоть иудейские – тоже вместе. Правду сказать, обе семьи были не очень набожны.

Симон Кон сидит в лоджии и думает о том, что мир меняется к худшему. Ему, конечно, не привыкать как в Польше, так и в Германии к плохому отношению местного населения к евреям. Но в его личной судьбе много лет главным вопросом было – как жить, как выжить.

В родном городе, в Гнезно, перспектив почти не было. Собственно, они, семья Конов, появились в Гнезно, в еврейском квартале после пожара 1819 года. Тот пожар уничтожил добрую половину деревянных построек города. В то время их соплеменники уехали из-за страха мести евреям как якобы виновников пожара. Однако свято место пусто не бывает, и взамен покинувших город стали прибывать евреи из других мест. Освободился частично рынок труда и сбыта.

Как рассказывал отец, когда город вернули в состав Пруссии, дед Симона Мендель приехал сюда с намерением открыть пошивочную мастерскую. Со временем в мастерской стали изготавливать одежду и на массовую продажу. Так возник магазин готового платья.

Обживались неплохо. Отец вспоминал, как дед радовался открытию новой синагоги. На её освящение в 1846 году он взял и его, шестилетнего мальчугана. Была зима, и ребёнку было страшновато при таком большом скоплении галдевших людей. Но когда, облачённый в талес, богослужение начал не кто-нибудь, а рабби Гебхард, воцарилась благоговейная тишина. Да, это было благодатное время. У евреев были свои улицы, союзы и братства, мастерские, школа. Была даже смешанная христианско-еврейская гильдия портных. Гнезно – город трёх культур: вместе жили и трудились поляки, евреи, немцы.

Сейчас ему, Симону, грустно вспоминать свою Хорнштрассе, на которой располагалась их квартира. Если смотреть с её балкона направо вдоль улицы, то напротив была видна их великолепная трёхэтажная синагога. А далее по улице в конце её за Торунскими воротами озеро Йелонек, где он мальчишкой ловил в норах раков. Это он у польских ребят научился ловить их рукой. Шевеля пальцами, запустишь руку в воду и ждёшь, когда рак ухватится клешнёй. Больно, конечно, но терпимо. Потом все вместе варили их и ели. Мать ругалась, когда он приносил ей гостинец: «Тьфу, убери эту гадость. Это трефное!»

За углом синагоги была школа, которую он посещал. «Учись, Шимелэ, учи Тору. Тора научит тебя жить, а ты научишь других, – говорила ему мать Иоганна, – у евреев нет безграмотных людей. Торговать ещё успеешь». Симон хорошо помнил это время. И деда своего хорошо помнил, хоть тот рано умер. И бабушку свою, очень добрую к нему, хорошо помнил и любил. Звали её Эстер-Юдифь. Довольно редкое двойное имя даже у евреев.

А что потом? Потом он перед Первой мировой войной похоронил родителей на еврейском кладбище и стал хозяином магазина. Сёстры помогали.

В 20-е годы дела пошли плохо. Даже у богатеев Роговских. Город снова стал польским, но национальная независимость поляков не принесла экономического расцвета. Евреи стали искать путей в Америку. Смельчаки направились в Палестину. Община захирела настолько, что порой трудно было собрать в синагоге и миньян[2]. Но и это было не главным. Становилось ясно, что польское государство активно поддерживает польских коммерсантов и их кооперативы. Налоги душили и разоряли еврейских торговцев и ремесленников. Что в городе, что в сельской местности осуществлялся настоящий бойкот. Даже в Гнезно стал проявляться откровенный антисемитизм. И воскресала классическая проблема: надо искать другое место…

– Шимэн, хватит мёрзнуть, заходи, – услышал он звонкий голос Августы. Сёстры произносили его имя по-еврейски.

– Мы с Йетткой уже за столо-о-м, – пропела она.

Своих сестёр Симон любил, а младшая, Августа, заботилась о нём как мать. Так и не расставались с самого детства и жили вместе. С Августой они вместе и работали.

– Ох-ох… – покряхтев больше для виду, – да иду я, Густи. Иду. Что там у вас на завтрак?

– Овсяная каша и гренки с кофе. Не настоящим, конечно.

Симон оглядел стол, на котором сиротливо смотрелся сервированный сёстрами скромный завтрак. Стол был большой овальный, с искусно гнутыми ножками, с коричневой лакированной поверхностью. Он любил хорошую мебель и никогда не жалел на неё денег.

– Почему конечно? – спросил он.

– Закончился, Шимэн. Ты обещал съездить к Ури. В этом гастрономе сейчас есть всё.

– И деньги тоже? – больше для виду проворчал он. И серьёзней: – Вы не забыли первое апреля 33-го года? Старые клиенты нас пока посещают. Берлин не провинция. Но в магазине народу поубавилось значительно. Скорее всего, боятся. Надеюсь, именно боятся. У меня, правда, есть идея, как обойти бойкот.

– Ты имеешь в виду Бернда? – Августа припомнила старый разговор. – Не рискованно?

– Да, Густи. Другого выхода я не вижу…

После завтрака, как обычно, обсуждение новостей и предстоящих дел. Йеттка серьёзно больна. Вся высохла. Она сильно сдала после смерти мужа, и они с Августой решили: берём её к себе. Здесь во Фриденау было куда спокойней и уютней, чем в её старой квартире.

Карл Вельс, муж Йеттки, снимал жильё на Нолендорфштрассе, но там в квартирах слишком большие, плохо отапливаемые комнаты, а у них ещё и с общей проходной гостиной. Муж был представителем картонажной фабрики, вечно по служебным командировкам, а ей-то теперь зачем там оставаться, да и чем платить? Была ещё одна проблема, побуждавшая оставить это место. Весь этот район, включая Мотцштрассе до Бюловштрассе, был все двадцатые годы и до начала тридцатых местом проживания и досуга геев и лесбиянок с их знаменитыми клубами «Эльдорадо» и «Деде». Йеттку гомосексуалы не интересовали и ей не мешали, но с прошлого года сюда часто стало наведываться гестапо, составляли какие-то списки, и оставаться здесь стало опасно.

– У меня сегодня деловое свидание, сёстры, – вдруг неожиданно начал Симон, доставая сигарету.

– Деловое? – удивилась Йеттка. – Дела у тебя обычно затягиваются надолго, а ты собирался наведаться в Шаумбург. Кстати, как ты собираешься туда добираться?

– Я помню, Йетти. Я не забыл то, что ты имеешь в виду. Как ты могла подумать, что я забыл? Знаешь, к этому доктору не так просто попасть на приём, он знаменитость, – продолжал Симон, игнорируя вопрос о транспорте.

– Я должен прощупать почву, там происходит нечто непонятное. Свяжусь сперва с друзьями. Так или иначе я должен отправить Лионам очередную партию товара. Сейчас это лучше всего делать лично. Но есть и другие проблемы. Для этого и встречаюсь с соседом.

– Поспеешь к обеду? – включилась Августа.

– Если не побьют по дороге.

– Шимэн, прекрати эти кровавые шутки, – почти хором запричитали сёстры.

– Какие шутки, – возразил серьёзно Симон, – вчера до смерти забили на Бюловштрассе коммуниста.

– Ах, перестань! – откликнулась Йеттка, – при чём тут коммунист? Сводят личные счёты кому не лень. Такое время.

Как женщина она инстинктивно уводила свою мысль от опасности в привычное и относительно спокойное старое время.

– Да-да, – не стал уточнять Симон.

Соседом, с которым намеревался встретиться Кон, был Герман Буххольц, самостоятельный предприниматель, с прошлого года поселившийся на Рингштрассе 15, а это почти напротив. Герман, небольшого роста полный и подвижный, был на год младше, и познакомились они благодаря польскому языку полгода тому назад. Родился Буххольц в городе Шрода Великопольского воеводства. Собственно польским он стал снова в 1919 году после Первой мировой войны, а до того назывался Нойштадтом. Так что два языка – серьёзное основание для знакомства, шутили они.

Герман поддерживал активные коммерческие связи с Польшей, впрочем, как и Симон. Вместе вспоминали, вместе горевали. В Шроде, рассказывал Буххольц, евреев осталось с полсотни, в то время как во время их детства было более двухсотпятидесяти. Была и синагога, была школа, было и своё кладбище. Всё как положено общине. Но пришлось перебираться в Берлин, где, к своему счастью, он встретил Рики Ярачевер. Рики серьёзно болела, но успела родить ему, сорокалетнему, сына, которому дали немецкое имя Ганс. Собственно, положение Ганса в деле Буххольца и заинтересовало Кона, и об этом должен был состояться разговор.

Кон знал, что причиной переселения Буххольца на Рингштрассе была смерть жены в 1933 году из-за болезни. Обоим, Герману и сыну, оставаться в районе Кройцберг стало невыносимо, несмотря на то, что магазин дамской одежды «Буххольц блузы» ещё оставался там на Винерштрассе 63. С сыном они присмотрели помещение на Райнштрассе 55, улице богатой, оживлённой и с трамвайным движением. Очень удобно для клиентов. В память о жене и с целью обучения сына Герман собирался через год открыть здесь магазин. Гансу, которому уже исполнилось девятнадцать лет, отводилась роль, как думал Кон, командитного партнёра. Собственно, какая роль отводится в деле командитному партнёру Кона очень заинтересовало.

Для начала договорились встретиться у вокзала на станции «Цоологишер гартен», места весьма многолюдного, и потом заглянуть в одно из здешних многочисленных кафе. Кон должен был на вокзале подождать Буххольца, встречавшего поезд из Шарлоттенбурга.

К этому времени уже существовал Большой Берлин, и район Фриденау, часть независимого района Шёнеберг, входил в его состав. Имелась достаточно развитая сеть метро, наземных скоростных поездов и трамваев. Кон выбирал для поездок метро, где не было нужды в присутствии полицейских регулировщиков из службы охраны порядка, и в тесных вагонах меньше вероятности нарваться на штурмовиков. Без двадцати минут двенадцать он стоял под часами у вокзальной эстакады.

С учётом времени прихода поезда и передвижения пассажиров по вокзалу Германа следовало ожидать к двенадцати, и у Кона в распоряжении было около двадцати минут. Стоять столько времени под часами было бессмысленно. «Увы, время любовных свиданий для меня миновало, – думал он и ухмыльнулся. – Зачем стоять под часами. Чего доброго привяжется проститутка. Не до этого сейчас».

Бывало задумывался он и о том, что не создал семьи, не родил наследника. Но роди ребёнка, что бы его ожидало? Дела идут всё хуже. Инстинкт самосохранения формировал соответствующие чувства, игнорируя доводы рассудка. Кон пытался отогнать страхи, пытался заменить их в сознании продуманной целью деятельности, сделав её смыслом жизни.

Он вошёл в здание вокзала и купил в киоске газету.

Наконец минут через пять появился и Буххольц. Поезд пришёл без опоздания, Герман встретил нужного человека и быстро решил свои вопросы.

– Так хотелось бы пригласить тебя вновь побывать в «Романтическом кафе», – извинился Кон, – но ты же знаешь, там сейчас господа гестаповцы.

– Ладно уж, сейчас не до культурных разговоров, – ответил Буххольц. – Поищем вокруг. Кондитерская Кемплера, наверно, еще не закрыта.

И они направились к кондитерской.

Берндхард отправляется в имение

Хельга Краузе – дочь социал-демократа, депутата административного округа Шёнеберг. Её отец мирно скончался в середине золотых двадцатых. Он успел ещё перебраться из посёлка Линденхоф во Фриденау, но был уже слишком истощён, чтобы жить дальше и наслаждаться прекрасной шестикомнатной квартирой на Заарштрассе 8. Политические интересы отца и особенно его дела мало интересовали Хельгу хотя бы потому, что муж её, Людвиг, потомственный дворянин, традиционно был консерватором.

О дворянской генеалогической ветви Краузе говорили в семье не очень охотно, потому что и времена изменились, и ветвь их сильно обеднела. Собственно линии рода Краузе далеко разошлись на Запад и Восток. Правда, Людвиг Краузе охотно вспоминал своего далёкого предка, который присутствовал в свите курфюрстины Софии-Шарлотты, жены курфюрста Фридриха III Бранденбургского, при её встрече с русским царём Петром Великим, проезжавшим теми краями. От этого предка шла линия и в Восточную Пруссию. Это была потомственная офицерская линия. Одним из представителей её был Эрнст фон Краузе из Кёнигсберга. Пути Людвига и Эрнста пересеклись во время Первой мировой войны. Людвиг погиб в её начале, а Эрнст сообщил Хельге подробности гибели родственника, когда после тяжёлого ранения был переведён в Берлин и находился там в 14-15-х годах. Он ещё дал о себе знать после служебного возвращения в Берлин из оккупированной Бельгии, но в 20-м году, выйдя в отставку, исчез.

Хельга мало его вспоминала. До 1923 года она продолжала жить в доставшемся ей в наследство небольшом имении мужа, недалеко от Коппенбрюгге. Здесь же крепким деревенским парнем рос сын Бернхард. После смерти отца перебралась с сыном в Берлин.

В то самое время, когда Симон сообщил сёстрам, что имеет определённые виды партнёрства на Бернда Краузе, сын и мать сидели в гостиной и обсуждали текущие дела.

– Нет, мать, этого делать не надо. Давай подождём ещё немного, – возражал Бернд с молодым задором.

– Это прекрасная квартира, и память твоего деда дорога, но содержать её становится всё трудней, хотя ты знаешь, что отец твой любил комфорт и меня приучил. Может быть, всё-таки вернёмся в имение? – просительно пыталась убедить Хельга.

– Но хозяйство сдано в наём. Арендатора куда денем?

– Собственная потребность! Закон на нашей стороне, – неуверенно возражала Хельга, не глядя в глаза сыну…

– И ты их выставишь? Именно сейчас? Как бы твой отец отнёсся к этой акц… Тьфу ты, уже и понятия их в голову лезут!

– Берни, ты же знаешь, я вовсе не против евреев. Но Соломон собирается покинуть Германию, у него визы в Новую Зеландию на всю семью. Он об этом сообщил. Или вновь сдавать, или вернуться. Берлин мне опостылел. Эти бесконечные крикливые марши, митинги… Хорошего не жди. Я отчего-то боюсь.

– Мама, я собираюсь… – Бернхард замялся. У Хельги, которая была в курсе амурных дел сына, губы невольно растянулись в улыбку.

– Неужели? Ты решился? 33 года! Возраст Христа.

– Нет, мама. Ещё немного подождём. Я должен прочно стать на ноги. Правда, и Штеффи торопит. Ей двадцать пять, и она очень хочет детей. Она была единственным ребёнком у родителей, а рядом с ними жила многодетная семья. Ей всегда было завидно видеть, как братья и сёстры заботятся друг о друге, как вместе играют, защищают друг дружку, – Бернд помолчал, призадумавшись. – Сама ещё ребёнок со своими капризами. Что-то тревожит меня изнутри, да и время такое.

– Она права, ей что же, в тридцать рожать? Женщины рожали во все времена, не ожидая особых обстоятельств. Внуков принесёшь – останемся в Берлине. Им будет город нужен, – улыбается Хельга. – Я уже не молода, хочу внуков.

– И уже серьёзней:

– Теперь соберись, вывери дела и время и отправляйся к Витцману. С землёй и домом надо решать.

Штефани Нольте, по-домашнему Штеффи была, по сути, крестьянской девушкой. Она выросла в селе Флегесен в девяти километрах от города Хамельна. Там, в городе с ней и познакомился Бернд, поскольку из всех окрестных деревень и хуторов сельчане съезжались к рыночным дням для закупок в город. Свежий воздух и посильный труд в домашнем хозяйстве превратили её уже к шестнадцати годам в зрелую женщину. Как говорится, кровь с молоком. Кровь формировала её плоть: пышные формы, чувственные губы, правильные черты лица, а молоко – взывало к материнской природе, её упругие груди ждали и готовы были принять ребёнка. Она была настоящей красавицей.

В Хамельне Бернд заговорил с ней, не удержался, предложил подвести во Флегесен. В его глазах она, в отличие от знакомых ему женщин, выглядела особенно соблазнительно. У неё же такой могучий парень подозрения на пустой флирт не вызывал. Она села в машину, а у дома должна была проявить гостеприимство. Пригласила войти. Парень не отказался. Познакомила с отцом. Прошли во внутренний двор и сад, сели за стол. Так и пошло знакомство. Через пару лет отца по службе перевели в Берлин. Они сняли квартиру в односемейном доме в тихом районе Лихтерфельде на улице номер 63, переименованной в 1930 году в Лермоозервег в честь одноименного тирольского города. Берлин открыл Штеффи все соблазны большого города. Она влюбилась в него, стала настоящей горожанкой, а её внешность открывала все двери. Это очень льстило, но надёжную опору она видела только в Бернде и ждала его…

Через пару дней, в субботу, ближе к вечеру Бернхард уже двигался на подержанном Бугатти по направлению к Хамельну по федеральной дороге номер один. Сколько же раз ездил он по этой дороге! Его захлестнули воспоминания. Он, конечно, барин, но физического труда, и в частности, крестьянского никогда не чуждался. «Бэрхен», медвежонок, так звал его отец. В самом деле, парень косая сажень в плечах, с мышцами атлета, почти двухметровая греческая скульптура. Штеффи это почему-то не очень восхищало, но его добрые голубые глаза всё-таки её покорили. «А ведь красавица. Это все признают, а не потому, что мне, влюблённому, так кажется», – размышлял он по дороге.

Через четыре часа езды, Бернду, миновавшему Хильдесхайм, открылись родные места. Невольно затрепетало сердце, когда он въехал в Лауэнштайн. Отсюда до имения «Вилла Краузе» хоть пешком прямо через лес. Само имение устроилось со своими семьсот пятьюдесятью моргенами[3] между Лауэнштайном и Залцьхеммендорфом с восточной стороны и горной грядой Ит прямо под каменоломней Крюллбринк с западной. Здесь им были излазаны все пещеры, взяты самые крутые подъёмы. Тут росли орхидеи прямо в долинах и на открытых скалах. На склонах зеленели прекрасные буковые леса. С высоких точек открывался фантастический вид на полукруговую гряду Зюнтель от Бад-Мюндера до Хамельна. А между ними поля, поля, поля… И чего бы здесь не жить? Если бы не…

Но ответить на этот вопрос Бернхард не мог. Сама их вилла из семи комнат, две из которых были мансардными, и нескольких подсобных помещений располагалась в восточной стороне усадьбы, примыкая к лесу. За домом был и небольшой сад. Правда, дом давно не ремонтировался. Но комнаты были убраны, и он, уставший от вождения по всё ещё заснеженной дороге и с нанизанными на ней, как ожерелье, деревнями, отмахнувшись от выбежавшего навстречу Витцмана, бросился в постель в комнате, что в мансарде, которая по договорённости сохранялась нетронутой для визитов Краузе.

На следующее утро завтракали все вместе. Жена Соломона Берта, энергичная и с виду властная женщина, готовила по такому случаю без прислуги, сама. Помогала пятнадцатилетняя черноокая дочь Анни.

Соломон чувствовал себя смущённым и был как-то не в себе. Он не совсем понимал цели визита, так как сроки выплат за аренду были определены договором, и он их, за редким исключением, выполнял. В конце завтрака предложил господину Краузе пройтись по некоторым участкам. Бернхард согласился и, поблагодарив хозяйку, они вышли.

– Я, когда был ещё вашим управляющим, разделил пахотные земли на семь участков. Основной клин у нас, конечно, зерновой, но с учётом севооборота традиционно выращивается и картофель, и свёкла, и овощи. А из зерновых на отдалённом поле мы на слабой почве экспериментально выращиваем тритикале.

– Это что такое? – удивился Бернхард.

– Удивительное растение. В принципе гибрид пшеницы и ржи, но невероятной выживаемости. Мы высеваем этот злак перед ячменём и рожью, так как на ржи концентрируем максимальные трудовые усилия. Знаете, от яровой ржи я отказался полностью. Лишь в крайнем случае, но морозы у нас не канадские, так что урожай ржи не страдает.

– Кстати, Соломон, откуда у вас такие познания, да и крестьянские умения? Насколько я знаю евреев, – Краузе несколько смешался, но продолжил, – евреи больше по торговле, по финансовым делам.

Витцман внимательно глянул на Краузе.

– Нет-нет, я не против, – забеспокоился Краузе, заметив этот взгляд. – Без торговли хиреют хозяйства, и благополучие страны во многим обязано евреям. Торговое дело мне и самому нравится.

– Да вот знаете ли, господин Краузе, бывает же такое! Люблю деревню. Мой дед, родом из Тюрингии, был кузнецом, а отец шорником. Вот и привыкли к сельской местности. А я, скорее, вернулся к ней. Но если конкретней, я обучался сельскому хозяйству в Лобиттене, это…

– Да-да, я знаю! – непроизвольно перебил Краузе. – Это в Восточной Пруссии. Родина нашего родственника по отцовской линии.

– Так вот. Это совсем маленькое село с населением не более ста пятидесяти человек, но с хорошей школой. Люди преимущественно протестантского вероисповедания. Синагоги там, конечно, не было, – пошутил Витцман. – Затем я продолжил практику в Израильской садоводческой школе в Алеме, фактически пригороде Ганновера.

– Я слышал о ней. Её основал банкир Александр Симон. Символично: деньги и сельское хозяйство.

– Я учился там до 1933 года, – осторожно заметил Соломон.

– Понимаю, – Краузе многозначительно посмотрел на собеседника. – Вы не думайте…

– Наш сосед из Зальцхеммендорфа, – почему-то понизив голос, доверительно продолжил Витцман, – Мориц Хайлброн. Острая сердечная недостаточность. А ведь семья всегда умела ладить с властями. Ах, какие люди! Ещё в 22-м году отец Карл купил земельный участок в две тысячи квадратных метров и построил там величественный жилой и коммерческий корпус. Он способствовал процессу индустриализации городка и обеспечил значительную часть населения работой на небольшой фабрике по производству промышленных товаров. Сами же их и реализовывали. Они, – Витцман кивнул в неопределённую сторону, – уничтожили его дело. Бойкотом. Причём это были не наши люди. Привозили из Коппенбрюгге. Чего бы согражданам терять хорошую работу или эти же товары искать на стороне? Как вам это нравится?

– Мне это совсем не нравится, Соломон. Маме тоже. Мы не считаем еврейский капитал грабительским.

– Вот потому, что господин Гитлер думает иначе, приходится покинуть родину. Вы ведь это хотели от меня узнать?

Берндхард доверительно положил руку на плечо Витцмана.

– Признаюсь вам, господин Краузе, – продолжал Витцман, – мы ведь прежде всего немцы, а потом евреи. Евреи мы по вере. Я могу быть иудеем и в Новой Зеландии. И семья Роберта Давидзона, владельца современной скотобойни, тоже как будто готовится уехать в Аргентину. Но Аргентине нужны специалисты сельского хозяйства, потому Роберт и отправил сына Эриха на обучение в лагерь хачшара[4] в Силезии на три месяца. Я туда не пошёл, потому что в Палестину не желаю и обманывать никого не хочу.

– В Палестину готовят сионистские организации, насколько мне известно, – не то спросил, не то утвердительно сказал Краузе.

– Этих лагерей хачшара очень много по Германии, но они почти все сионистские. В садоводческом центре Алем тоже готовили специалистов для Палестины, но гораздо раньше, и переселение в неё предполагалось добровольным для энтузиастов, так как школа не была сионистской. Я ведь закончил её в 13-м году и тут же был нанят вашим отцом на работу управляющим, а в 23-м, когда вы уехали в Берлин, взял хозяйство в аренду. Уже накопился у меня значительный опыт, и я прижился здесь хорошо. Моя жена и дочь не страдают от жизни в деревне. Я в Новой Зеландии собираюсь купить ферму и заниматься сельским хозяйством. Это мне по душе.

В разговоре они подошли к участку, засеянному озимой рожью.

– Я вижу, злак стоит стеной, – восхитился Бернхард, – сколько вы рассчитываете собрать с гектара?

– Стебель у меня достигает двух метров. Видите, посев розовеет, – показал рукой Витцман. – Это хороший признак, но говорить ещё рано. Очень важно начало сева. Традиционно озимые высевают во второй половине октября. Здесь важно, чтобы не рано и не поздно.

– Когда же вы это делаете?

– Рожь, овёс, пшеница, ячмень. Здесь тоже ведь свой порядок.

– Ну всё же?

– Видите ли, господин Краузе, – ухмыльнулся Витцман, – местные крестьяне меня не волнуют, не конкуренты. Они работают только на себя, а рабочих я нанимаю издалека. Всё-таки это коммерция и моё зерно лучше, здоровее, доставляется на рынок раньше, а потому и дороже.

– Да полно вам, Соломон! Ваши коммерческие секреты я не собираюсь сообщать конкурентам. А если дороже, то и нам выгода!

– Да, конечно. Это и в ваших интересах. Смотрите, если я высеваю рожь в начале октября, то получаю самые высокие результаты сбора и обмолота. Но это только если наши серозёмы насыщенны. Поэтому на песчаной почве я высеваю на неделю-полторы раньше. Важна и плотность высева, разумеется, и среднегодовое количество осадков. Таким образом удаётся собрать с каждого гектара шестьдесят центнеров, причём мы начинаем с конца июля и в непрерывном темпе завершаем со всеми зерновыми и участками в первой декаде августа. То есть преимущественно без помех осадков.

– Я так понимаю, соответственно вы работаете с пшеницей, ячменём и овсом.

– Разумеется. Но есть ещё и промышленный картофель, свёкла. Эти могут ждать. Остальное выращиваем для себя и для скота.

– Ведь этого не было в те тяжёлые годы?

– Да, в книгах не прочитаешь. Всё даётся опытом и экспериментом. Тогда я не мог рисковать, будучи управляющим.

– Что ж, Соломон, вне зависимости от нынешнего политического мракобесия – а я вас понимаю – вы, извините, невольно создаёте проблемы и нам. С вами было так надёжно!

Краузе задумался. Минуту молчал.

– Мама была склона вернуться, я нет. Но мне ясно, что сами мы без управляющего не справимся. Где найдёшь такого, как вы? Всё равно что покупать кота в мешке. Будем имение продавать, конъюнктура сейчас не как в двадцатых годах, – и, немного подумав, добавил. – Наверно. Сроки отъезда у вас конкретные?

Витцман неопределённо покачал головой.

– Я, собственно, приехал узнать у вас, – спохватился Бернхард, – может быть всё-таки останетесь? Здесь деревня, спокойно. Вряд ли сюда доберутся новые господа. А мы готовы снизить вам и арендную плату.

– Увы, Берни, это соль на рану, – взволновался Витцман. – Разрешите вас так называть! Вы ведь на моих глазах выросли. Я запросил родственника, он живёт в Веллингтоне и очень ждёт нас. Но дело даже не в родственных узах. Я не строю себе никаких политических иллюзий. Знаете ли – такой трезвый крестьянский рассудок. Могу обещать вам, если обстоятельства позволят, постараюсь подобрать и рекомендовать вам управляющего. Связи пока сохранились.

На том и порешили.

В имении Краузе оставался ещё двое суток и, как в калейдоскопе, в его голове всплывали пёстрыми клочьями картины детства и юности без какой-либо внутренней связи, взаимопричинности, единого стержня, подобно тому как не чувствовал он какой-либо генеалогической связи в своём дворянстве, обязательных к исполнению традиций или неукоснительных запретов.

«Тридцать три года моей жизни, – думал он, – и жизни страны. Что за судьба у неё! Такое короткое время для общества, для государства – и столько страданий!»

Отец обожал обоих Вильгельмов и особенно канцлера Бисмарка, которого считал самым выдающимся человеком всей германоязычной зоны, но в политическом смещении в сторону парламентской монархии видел начало катастрофы. «Нет единой немецкой нации, – говорил он, – нам для единства нужен монарх, поэтому конституционная монархия с допустимыми демократическими и парламентскими чертами для нас достаточна». Бернхард вздохнул. Что бы сказал отец, не погибни он в Первой мировой, когда бы дожил до Веймарской республики? Экономическое положение земельной знати становилось просто угрожающим.

Он хорошо помнил будучи уже молодым человеком, как в начале двадцатых, прицениваясь к имению, к ним нередко захаживали земельные спекулянты, которые умело пользовались отчаянием и растерянностью людей. Крестьян они обводили вокруг пальца, размахивая перед их носом пачками ассигнаций. «Да можете оставаться в хозяйстве, – говорили они, – работайте дальше, производите, ни гроша с вас не спросим! Вот вам деньги, накормите детей. Только всего-навсего собственник вашего двора сменится. Были вы, стали мы. Всё остальное по-прежнему». И что же? Скупали деревнями и превращали коренных крестьян в наёмных батраков.

«Витцман обмануть нас не дал, потому и выжили, – сделал он для себя вывод. – Да-да… Теперь, конечно, другая ситуация… И эти коричневые… До добра они нас не доведут».

Так хотелось пройтись по любимым местам! Воображение восстанавливало картины детства: его любимую пещеру в высокой долине Пёттчер, где он прятал свои сокровища; зелёные луга гряды Ит, где деревенские мальчишки-пастушки пасли коров; и удивительный природный комплекс естественного леса Заубринк-Оберберга, который принадлежал общине Зальцхеммендорф и находился совсем близко от их имения. Свои первые детские ощущения он получал здесь.

Бернхард вышел к участку, оставленному с прошлого года под пар. Был ясный тёплый весений день тысяча девятсот тридцать пятого года. Почва, освобождаясь от снега, пахла здоровьем. Она дышала любовью и ждала семени. И он вдыхал насыщенный запахом поля воздух деревни и вдруг подумал: «Почему бы всё-таки не вернуться?» Он знал наверняка, что Штеффи не по душе сельская жизнь, она пресытилась ею с детства, а он так любит свою невесту. «И в самом деле, – развивал он свою мысль, – Штеффи такая красавица! И перед кем будет она красоваться? Перед коровами? И к чему в селе её наряды? Сложен, однако, мир! Что такое их имение, крошечная точка на такой огромной Земле? И кто такой он? Значительно меньшая и преходящая, ну прямо-таки микроскопическая точка».

На следующий день, так и не решив до конца своего основного вопроса бытия, он отправился домой в Берлин со значительной суммой денег – годовой арендной платой за имение и инвентарь, которую добросовестно выплатил наперёд Витцман.

Лидхен приобретает друзей из юношеской организации «Соколы»

Берлин, март 2016 года.

– Глупая я башка, – сказала Лидхен, переступая порог дома. – Совсем не учла, что сегодня выходной день и к тому же пасхальное воскресенье. И конечно, офис закрыт.

– Зато хорошенькая, – пошутил было Тим Шмидт с намёком, но встретил язвительный взгляд. – Извини, извини, пожалуйста! Кристина говорит, что ты лучший математик школы…

– Получишь от меня сполна! – улыбнулась девушка, тем не менее довольная заигрыванием.

– Я хотел сказать, что головка вообще хорошенькая и…

– Так! Зачем я пришла? – делая недовольный вид, прервала его Лидхен.

– Должны прийти Никлас с Мишель, у них есть текущая информация и, возможно, план. Познакомлю. Обсудим, – серьёзно ответил Тим, плотный крепкого сложения юноша. Он был уже студентом первого курса исторического факультета и чувствовал себя вполне взрослым мужчиной.

Через четверть часа действительно пришёл Никлас Вальтер, студент третьего курса того же факультета, член инициативной группы «Камни преткновения» и его подружка Мишель Кайзер. Никлас, или по-домашнему Ники, парень высокий и тощий, выглядел особенно худым рядом с достававшей ему лишь до плеча толстушкой Мишель. Поскольку день был солнечный и тёплый, а дождь обещали лишь к вечеру, решили сходить в кафе-мороженое и поговорить о планах группы.

– И я с вами, – заявила Кристина, белокурая высокая с серо-голубыми глазами младшая сестра Тима.

По дороге, когда их догнал опоздавший Давид, мать которого работала с Сандрой Шмидт, матерью Тима и Кристины, в промышленном конгломерате Сименс, Никлас передумал и предложил для девушек кофе с пирожными в кондитерской «Тобен» на Шлоссштрассе.

– Там, во-первых, дёшево, а, во-вторых, совсем уж демократично: посещают кто угодно и в чём угодно, – пояснил он.

Туда и направились. Придя, заказали каждому по большому стакану макиато, по куску вишнёвого торта и уселись у стены за длинным столом. Кондитерская была популярна, всегда полна разношёрстного народа, но ребят это и устраивало.

– Так вот, Лидия, – начал степенно Никлас, обращаясь к той, кого Тим и Кристина звали уменьшительно-ласковым именем Лидхен, и предвкушая менторское удовольствие от поучения новичка. – Прежде всего, что такое «камни преткновения»? Немного истории.

Ласковое «Лидхен» Лидия Эрдман получила от Сандры за свою изящную фигурку. Так и пошло среди друзей: Лидхен да Лидхен.

– Ники, – прервал старшего товарища Тим, – Лидхен не знает, что мы активно работаем с Демнигом, вернее, помогаем ему.

– Хорошо. Но сначала надо ей узнать, кто он и что за личность. Думаю, Лидия, что именно вам, он сделал акцент на «именно вам», будет особенно важно знать, что памятные знаки, которые Демниг вмуровывает перед парадными…

– Послушай, Ники, – прервала его Кристина, догадываясь куда он клонит, – об «именно» потом. Расскажи лучше конкретней о Демниге.

– О! Гунтер – великий гуманист. Он художник по образованию, и можно много говорить об этой стороне его жизни, но сейчас о другом. А дело было так. В 1991 году Гунтер Демниг, обычный художник, проложил в Кёльне на тротуаре цветную дорожку-след, чтобы напоминанием отметить факт депортации цыган синти и рома. Когда несколько лет спустя он заменил дорожку латунными табличками, одна пожилая женщина, высоко оценивая проект, выразила сомнение относительно того, что по соседству когда-либо жили цыгане. И тут Гунтеру Демнигу открылось, что многие исторические события уже выпали из сознания его сограждан. Теперь он знал, что хочет начать проект, который освежит память людей путём установки памятных знаков на улицах городов, где когда-то жили жертвы нацизма и где начались преступления. Сперва это была просто идея, и только после того, как первая закладка камней встретила одобрение родственников погибших, он решил расширить проект и его продолжить.

– Я бы тоже одобрила этот проект, – заметила Лидия. Но ведь кроме цыган есть… Она несколько замялась.

– Вот-вот, – подхватил Никлас, – вы хотели сказать Холокост. Я ведь вижу, – он покосился на Кристину, – у вас русые волосы, но глаза… Этот восхитительный разрез ваших восточных глаз…

– Эй ты, уймись! – Мишель толкнула его в бок. – Восхитительный разрез… Поэт!

Она встала, демонстративно надув губы, и пошла к стойке за следующим куском торта. Лидхен с Кристиной переглянулись, сдерживая улыбки.

– Очень любит сладкое, – заметив это, сказал, как бы оправдываясь за подружку, Никлас.

– Вы думаете, что я еврейка? – усмехнулась Лидия после наступившей паузы. Согласно еврейскому религиозному закону да. Моя мама еврейка: Евгения Соломоновна Фишман, родом из Украины. Она хорошая пианистка и даёт сольные концерты. А вообще-то у неё частная музыкальная школа. Но мой папа, Пауль Эрдман, немец. Он инженер. Его родители родом из Тюрингии, но он родился в Бюккебурге. Знаете такой город?

– Разумеется, Лидия, – ответил Никлас, – Нижняя Саксония, округ Шаумбург. Он сдвинул свой стул немного вправо, уступая проход вернувшейся Мишели.

– Гунтер как-то прочитал изречение из Талмуда, – продолжил он, когда Мишель уселась. – В нём говорилось: «Человек забыт лишь тогда, когда забыто его имя». Но это произошло после того, как в 1990 году он разработал проект «Следы воспоминаний» в память о депортации нацистами более тысячи цыган в 1940 году, о чём я уже упоминал.

– Расскажи, Ники, почему Демниг называет своё искусство камнями преткновения, – вмешалась Мишель, втыкая вилочку в торт.

– А вы знаете, он и сам не помнит, когда ему в голову пришло это название, – ответил Никлас. – Может быть, тогда – был такой эпизод, когда один журналист выразил сомнение, наблюдая за работой Гунтера. Журналист сказал, что люди, споткнувшись о камень, могут упасть. И представьте себе не взрослый человек, а мальчик, школьник, который стоял рядом, ответил: «Вы не падаете физически, вы спотыкаетесь головой и сердцем».

– Взрослые… Есть разные… Кроме того у нас хватает и правых экстремистов, которым эта правда будет колоть глаза, – включилась в разговор Кристина. – Впрочем, я понимаю наших обывателей. Им стыдно за прошлое, может быть даже за своё косвенное участие тем, кто постарше…

– Например, молчанием или замалчиванием, – подхватила Мишель, отхлёбывая из стакана. – Тьфу, стыдно. А может быть, совсем и не косвенное участие.

– Вовлечённость в проект Демнига уже само по себе отделяет нынешнее поколение от тех людей, – сказал Давид, высокий юноша с курчавой головой чёрных волос и впалой грудью. – Это, конечно, не всё возможное для водораздела взглядов, но неплохое начало, по крайней мере, для молодёжи.

– Это и есть наша задача! – вдохновился Никлас. – Мы в состоянии противостоять правым. Я не хочу всю жизнь таскать на своём горбу этот позор. Поэтому молчать мы не должны. Чего только не делали втихаря с камнями! Их заливали краской, заклеивали или выкапывали сотни раз. Удивительно, что недопонимание проекта было и у тех, кого это, на мой взгляд, ближе всего касалось. Представьте себе, бывший президент Центрального совета евреев в Германии Шарлотте Кноблох жаловалась, что люди, наступая на камни, затаптывают еврейские жертвы ногами. Но ведь идея в том и состоит, чтобы вернуть жертвам их имена. Показать, что они жили по соседству, и что мы обязаны об этом помнить.

– Вы думаете, – задумчиво сказала Лидия, – что этот позор когда-нибудь будет снят с немцев?

За столом наступила напряжённая тишина. Стихли и насторожились соседи рядом. Кто-то из них недовольно что-то пробурчал. Давид, сверкнув глазами, многозначаще посмотрел на Лидию.

– А что ты думаешь, Лидхен? – удивлённо и с любопытством спросил Тим, делая акцент на слове «ты».

– Я об этом пыталась думать. Мне трудно судить, но папа считает так. Есть гражданское общество и есть государство. Гражданское общество – это все мы, наша общественная деятельность и наша частная жизнь. Не всегда можно выбирать власть. Французы во время своей Великой революции права выбора не имели, тем не менее… Ну а когда уж можно выбирать… Короче, никогда простые люди, а их большинство, не хотят, чтобы власть втянула их в преступления. Но люди могут и ошибиться с выбором. Это беда. Тогда виноваты не они, виновата власть, виноваты и прямые преступники. В истории немецкого государства позорное пятно нацизма останется навсегда! Так долго, сколько будет существовать сама немецкая государственность. Это её история, её судьба. Другое дело гражданское общество, оно в большей или меньшей степени оппонент власти, существует само по себе со своей историей, может поддерживать государство или сопротивляться ему. Поэтому на нас, на новое поколении, позор государства не может переноситься автоматически, если уроки извлечены правильно. Так говорит папа.

– Да твой папа философ! – восхитился Никлас.

– Кстати, – не дав ответить Лидии и заёрзав на стуле, вновь подключился Давид, – с точкой зрения её папы, скажем, человека из народа, перекликается мнение бывшего канцлера Германии Гельмута Коля. Однажды в своей речи он сказал: «Правда в том, что немцы были виновны… Было бы глубокой ложью искать в истории нашего народа только правильные факты. Потому что эта история неделима, и это касается как добра, так и зла».

– Вот-вот. Мой папа обычный, но честный немец, – согласилась Лидия. – Он много рассказывал мне об истории евреев в Шаумбурге. Они жили там общинно с самого начала девятнадцатого века.

– Коллега! – обрадовался Никлас.

– Он действительно любит историю. А хотите я расскажу, тоже уже историю, про немного странное для меня событие? Мне было семь лет, когда мы с папой поехали на удивительное театрализованное представление, которое было организовано на всём пространстве района. Это было в последней трети августа.

– Рассказывай, – согласились все хором.

– Наша история неделима, – пошутила Кристина, приобняв подругу, – давай о добром!

– Графство Шаумбург, как и многое в Германии, не всегда было такой же территориальной единицей, как сейчас регион Шаумбург, – начала Лидия. – В результате административного образования земли Нижняя Саксония, это произошо первого августа 1977 года, объединили два района Шаумбург-Липпе с Бюккебургом и Штадтхаге-ном. Сюда включили Графство Шаумбург и часть округа Шпринге.

Шаумбургцы – народ гордый, и когда графству исполнилось 900 лет, родился проект «Шаумбургский мир». Начали с любимца народной памяти принца Эрнста Гольштайн-Шаумбургского, которого замечательно представлял артист Петер Кемпфе. Снарядили его свитой, охраной с алебардами, и начал «Его Величество» обход «своих земель». А земли эти – красотища, особенно летом и если смотреть на долину с горы замка Шаумбург, резиденции бывших правителей. Но обход «своих владений» и знакомство со «своими верноподданными» принц начал с Штайнхудерского, растянувшегося на много километров сильно заиленного озера, и тут же получил от «верноподданных» горожан требование его фундаментальной очистки. Глубина озера не более полутора метров, посредине его остров с рестораном и развлечениями. «И зачем туристам добираться к нему на лодках и платить за перевозку, когда они вполне могут перейти всё озеро вброд», – шутили горожане.

– Хорошее начало для «Его Величества», демократия вживую, – весело усмехнулся Никлас.

– Говорить со «своими подданными» принц должен был по-современному… через микрофон, которого он, «рыцарь», как незнакомой штуки, немножко испугался. Вы бы видели, как взрослые люди: чиновники и начальники, подобно детям, с удовольствием входили в роль! В Хюльсхагене в связи с восемнадцатилетием со дня основания учебной профессиональной школы подготовили петицию. Позже я, перечитывая эту историю, выучила её наизусть. Забавный и забытый слог. Послушайте: «Чистокровный и Высокородный, добрый Принц и Лорд! Молодежная профессиональная мастерская предлагает покорное служение и просит вашей милости в объявлении её совершеннолетия». По поводу чего «Высокородный» удивился: зачем, мол, молодёжи новые специальности? Разве они не наследуют профессии своих отцов? А в Штадтхагене «Чистокровному» начальник финансового ведомства как новому гражданину присвоил… налоговый номер.

– Уф! – выдохнули все разом. – Это совсем по-нашему, по-немецки.

– Между прочим, Вильгельм Буш родом из этих мест. А «Высокородный» с удовольствием знакомился с современной жизнью, достижениями «своего края», – с некоторой грустью продолжила Лидия, – только наследников не оставил, а, следовательно, и добрых традиций. Я одного не могу понять сейчас: зачем была устроена эта помпезная и дорогостоящая затея?

– Принц Эрнст оставил после себя в Штадтхагене прекрасный мавзолей, фактически музей европейского ранга, – утешил её Никлас. – Последующая история провинции была нелёгкой. Правда, смена правителей обошлась без кровопролития, но была Тридцатилетняя война, эпидемии… Последний из правителей князь Адольф II отказался от престола 15 ноября 1918 года. Кстати, после утраты трона наследники стали частными лицами, но сохранили за собой владение мавзолеем. Я думаю, шаумбургцам очень важна самоидентификация. Нацистские времена провинцию не украшают. Потому и устроили этот празник. Печально как раз то, что некоторые члены Дома Шаумбург-Липпе присоединились к НСДАП, среди них принц Фридрих-Кристиан, личный адьютант и референт Геббельса.

– Да, хочу напомнить о подвиге графа Клауса Штауффенберга и его покушении на Гитлера, – вступил в разговор Тим, – но есть письменные источники, которые сообщают, что приблизительно треть из высокородного дворянства охотно служили нацистам. И из князей Шаумбург-Липпе принц Фридрих-Кристиан был не единственным. Гитлер, Геринг, Геббельс и Гиммлер не упускали возможности украсить партию представителями высшей аристократии. История всё помнит.

– Похвально, Тим, – пошутил Никлас. – Неплохо для начинающего историка.

– То есть получается так: возьмём, к примеру, Шаумбург, – попыталась подытожить Лидия. – Простой народ глядит на своих аристократов и думает: раз они находят нацистский режим полезным для себя, почему бы и нам не присоединиться?

– Ну, Лидхен, не так прямолинейно, – возразил Тим. – Хотя социальный эффект в закреплении режима, особенно в начале, безусловно был. Я думаю, что многих из немецкой аристократии вовсе и не назовёшь немцами. Их родственные связи скорее общеевропейские, чем немецкие. Они некая наднациональная элита со своими интересами.

– А это не снимает ответственности с населения, с его поведения и с национального позора; с чего мы, собственно, начинали, – продолжил Никлас.

– То есть вы хотите сказать, что этот позор должно всё-таки разделить и гражданское общество? – спросила Лидия.

– За такие тяжёлые грехи не отмыться в течение веков, – хмуро добавил Давид.

– Сопротивляться тоталитарному режиму не просто, – ответил Никлас. – Вы спросите вашу маму или её родителей, которые, как я понимаю, из бывшего СССР. Противодействовали они сталинскому режиму? В общем, схематически соотношение таково: преступное государство осуществляет свои преступления всеми своими государственными структурами, а гражданское общество нет. В нём всегда есть силы сопротивления. Например, у нас Штауффенберг, или ещё раньше демонстрация немцев на Розенштрассе в защиту своих арестованных еврейских мужей, жён или родственников. Для нас важна степень ответственности, как говорит ваш отец, гражданского общества, чтобы решить нам, нашему поколению, что мы должны делать. Контроль над институтами власти со стороны гражданского общества и возрастание сил сопротивления по мере необходимости.

– Согласна, – сказала Лидия, – в правовом государстве и общество демократическое. Здесь больше контроля потому что больше свобод в гражданском обществе и возможностей объединения по интересам, включая и политическим.

– Именно так. Мы и есть молодёжное политическое объединение. Поэтому у меня как члена инициативной группы к вам, Лидия, предложение. Если вы вхожи в еврейскую общину Берлина, то было бы важно привлечь и еврейскую молодёжь к нашему делу. Тут не в денежных взносах проблема. Нам надо мобилизовать много людей! Латунные части камней тускнеют, а их тысячи, и все необходимо чистить. Важно следить и сообщать нам о фактах вандализма, чтобы своевременно заменять осквернённые и вырванные камни новыми. Наконец, нужно участие в акциях закладывания этих памятников. Мы действуем по принципу человек – камень – судьба, а их, пострадавших, миллионы. И не только в Германии. А вы знаете, что на родине вашей матери, в Украине, тоже заложены «камни преткновения»? Это началось в июле 2009 года в Переяславле-Хмельницком и теперь осуществляется более чем в двух десятках стран.

– Я согласна и попробую создать инициативную группу или привлечь новых членов в вашу. Хотя…

– Отлично! – воскликнул Тим, – будем считать, что у нас народу прибудет. Во всяком случае, Лидхен, ты наша. Согласна?

Улыбаясь, Лидия Эрдман утвердительно кивнула.

– Нам пора, – заключил Никлас.

Ребята собрали посуду, и Мишель отнесла её на прилавок. Они вышли на свежий воздух. Накрапывал обещанный службой прогноза дождик.

Кон советуется с Буххольцем

Берлин, март 1935

– Слыхал, – Кон махнул в сторону Харденбергштрассе, продолжая разговор о культуре, – готовится премьера нового шедевра Рифеншталь «Триумф власти». Говорят, по заданию самого!

– Ах, Симон, меня больше волнует смерть Александра Моисси. И ведь от простого гриппа умер. Какой был артист! Не могу забыть его Освальда в «Призраках» Ибсена. Ну и Фёдор в «Живом трупе» графа Толстого. Но, видимо, Симон, о былых культурных временах нам придётся позабыть.

– Да-да. Как раз семнадцатого будет умопомрачительный парад на Люстгартен с обходом войск самим Гитлером. Неужели война?

– Пока вроде только олимпиаду готовят, – отмахнулся от предположения Буххольц, – но и за нас тоже берутся. Месяц назад «поймали с поличным» одного еврейского парикмахера. Мол, при клиентах позволил себе неподобающие комментарии о национал-социалистической политике. На год и три месяца засадили. И это ещё милостиво, от новых-то господ…

– Ну так идиот же! А раз парикмахер, так вдвойне. У этих рот не закрывается. Правда, и уши тоже. Но я тебе скажу, что и не еврей получил бы то же самое.

– Не скажи, Симон. Это только пристрелка. Конечно, расправляются пока с политическими. Пять газет уже запрещены! Пусть уж «Берлинский вестник» – издание сатирическое – коричневым не по вкусу; ладно «Правду» закрыли, но чем мешала им «Красочная кинохроника»?

– Зато «Дер Ангрифф» стал процветать.

– Вот именно, Симон. Более антисемитской газетёнки я не знаю! Хозяин – сам доктор Геббельс. Доходит у них до смешного, когда фон Ягов, фюрер берлинско-бранденбургских штурмовиков, запрещает своим молодчикам читать любую другую газету, кроме партийной тогда… когда они в служебной форме.

Симон толкнул приятеля в бок:

– Смотри, легки на помине. Вон, на другой стороне улицы. Давай всё же зайдём сюда!

И они поспешили укрыться в ближайшем кафе, взяли по кружке пива и солёные бублики. Проницательный бармен указал им на свободный столик в дальнем углу. Как обычно в дневное время, посетителей было мало.

– Этот ураган в прошлом месяце у тебя в магазине ничего не повредил? – начал Кон несколько издалека. – В Кройцберге он особенно зло прошёлся.

– Да нет. Витрины я успел закрыть. И цокольный этаж. Крышу не сорвёт. Но ты ведь не это хотел спросить?

– Не это, Герман. Ведь не секрет, что многие из наших уже эмигрируют? Я «Штюрмер» не читаю, но что печатает о евреях Штрайхер, этот подонок с длинным носом, – так это же инквизиция! Мне соседи рассказали. Мы как будто используем для ритуалов кровь арийских детей. Как тебе это нравится? «Еврейские гешефты обманывают покупателей». Вот брешет! Только ли это должно нас беспокоить? В Австрии тысячи евреев уволены. Здесь нам отказано в медицинской страховке. Офицеров увольняют из армии. И каких офицеров! Мне знакомы наши, прозорливые, которые уезжают. Наверно, они думают правильно. Но я тебе скажу, бежать я не могу. В мои шестьдесят семь я ещё ничего себе, и начать на новом месте тоже сумел бы, но сёстры… Йеттка совсем больна. В общем, я попробую переждать. Не вечно же это будет.

– И как?

– Герман, доверительно, только для тебя. У нас арийские соседи, они не национал-социалисты, скажу тебе: они наши надёжные друзья.

– И?

– Я продам магазин сыну соседки, его зовут Бернхард Краузе, или перепишу на него. Представляешь, вывеска «Модная одежда Бернхард Краузе и K°». Какой тут бойкот? Он чистый ариец. Конечно, сделаем всё фиктивно, с капиталом я ему помогу. Через нотариуса. Деньги не пропадут. А моё участие в деле сделаем как у тебя с сыном, то есть я скрытый вкладчик. И деньги сберегу, и прибыль кой-какая. Вот об этом и хочу с тобой посоветоваться. В юридических вопросах ты посильней меня.

– Для начала, – Буххольц покачал головой, – если обнаружат, болтаться будете оба на одной перекладине. Симон, ты меня извини, но я всё-таки на два года старше тебя, – слукавил он.

– Разве? Пусть так. Ты хочешь сказать, что умнее меня. Хорошо, я согласен.

– Я хочу сказать, что понимаю твоё отчаяние, но готов проиграть сценарий, как говорит твой знакомый кинопродюсер Зигфрид Шёнфельд. Ты ведь в деле с его роднёй из Шаумбурга?

– Не совсем так. Но неважно, я его знаю. Родня с ним не в дружбе, считают его высокомерным. Он ведь женат на христианке, которая привела ему ещё и двух детей. Наши мужики! Если красавица, то и штаны вниз. Считается, что он основал кинокомпанию АМА ФИЛЬМ, но он всего лишь один из управляющих, который отвечает не за художественные, а за коммерческие и арендные задачи компании.

– Ладно, схожу ещё за кружкой пива и продолжим. Тебе взять? – Буххольц, вставая, с трудом распрямил спину.

– Бери, бери, – Кон откинулся на спинку стула, в сердце что-то защемило. «Это всё чёртова погода, – подумал он. – Всё же, когда поеду в Шаумбург, надо будет и о себе поговорить с Вольрадом Марком. Врач-знаменитость! А отец его был ещё более знаменит. Настолько знаменит, что улица в городе названа его именем. Надо бы и Йеттку взять с собой, но как раз сейчас отрывать её от дела невозможно. На ней касса и бухгалтерия».

– Так вот, уважаемый, – Буххольц вернулся с пивом и с разговором. – У меня ведь с Гансом родственные отношения. Сын! Естественно, полное доверие. А ты говоришь: очень порядочные люди. Для тебя, в принципе, возможны два варианта. Я опускаю вопрос, как вы договоритесь о владении магазином.

Итак, первый вариант. Вы создаёте коммандитное торговое предприятие, товарищество на вере. Между прочим, первыми открывателями были, как всегда, мы, евреи, ещё в первом веке… Вас, участников, должно быть как минимум двое. Один из вас генеральный партнёр, который отвечает за все активы, и, кстати, всем своим имуществом. Другой – коммандитист. Он отвечает только за свой взнос, потому у него и ограниченная ответственность. И здесь возникает вопрос: если ты хочешь быть скрытым партнёром, захочет ли твой приятель рисковать всем, идя тебе навстречу в создании такого предприятия по твоему предложению?

– Ну знаешь, If there's no risk, there's no thrill! Если нет риска, нет острых ощущений! – ответил Симон по-английски.

– Допустим. Но это ещё не всё, если не считать такой «мелочи», как твоё полное подчинение генеральному в деловых решениях. То есть ты с твоим магазином уже не хозяин его, а только получатель прибыли по сумме твоего взноса. Можно, конечно, внести в название предприятия и твоё имя, скажем, «Модная одежда Краузе & Кон Ко». Тогда ты тоже генеральный партнёр.

– Нет, без моего имени. Я же этого добиваюсь. Чую, нас в покое не оставят.

– Хорошо, но теперь главное. По закону ваше товарищество должно быть зарегистрировано в торговом реестре и в налоговой инспекции. При этом я опускаю другие пункты, – Буххольц вздохнул. – При постановке на учёт обязательно требуется внести фамилию, имя, дату рождения, место жительства всех партнеров, сумму взноса в товарищество и заверенные у нотариуса подписи всех. Устраивает?

– Scheiße! (Дерьмо!)

– Теперь другой вариант. Вы организуете анонимное товарищество. Вернее, организует твой приятель, а не ты. Такое возможно, и ты вступаешь в него как негласный компаньон. Причина? Разная. Например, кто-то хочет сохранять свое богатство в тайне или не хочет быть замеченным как источник денег. Негласный компаньон никогда не виден в акциях компании, его имя нигде не проявляется. На самом деле он участвует в деле только как финансист.

– Так я же тебя именно об этом просил! – воодушевился Кон.

– Ты подожди. Здесь свои пороги. Многое зависит от договора. Скажем, право видеть документы. Как правило, это позволяется негласному компаньону один раз в конце коммерческого года. Можно, конечно, обговорить условия в договоре, но надо сперва найти дураков, которые на это согласятся. Обанкротится предприятие, и весь твой депозит пропал. Согласен?

– Ммм…

– Погоди мычать. Есть два типа молчаливого партнёрства. Первый тип, как я понял по мычанию, ты исключаешь. Второй тип. Он даёт тебе право в результате подобной регистрации на расширенную ответственность, следовательно, корпоративный риск при разделении прибыли и убытков, сотрудничество и право на принятие решений. Это, как мне кажется, то, на что ты рассчитывал со своим приятелем. За исключением опять-таки «мелочи». Он должен хотеть организовать такое товарищество. Разве что ты выложишь за него часть капитала. Думай!

Домой Симон Кон вернулся в расстроенных чувствах. Рассуждения Буххольца давали химерическую надежду. А на что он надеялся? Весь немалый предпринимательский опыт говорил ему, что он в тупике. Было ещё упование на счастливый случай, который приходит нежданно. Не надо торопиться и торопить события! Случай сам выбирает время.

Наступил апрель. Бернхард вернулся из имения довольный, но озадаченный. Он отдал Кону денежный долг, но начать с ним важный разговор Кон не решился. А потом миновал сентябрь, пришёл и ноябрь 1935 года, и семья Кона перестала быть гражданами государства. Они в один миг превратились из граждан в подданных немецкого рейха. Кон пытался ещё шутить при встрече на лестничной клетке с соседом, на которого ещё недавно так рассчитывал.

– Ах, Берни, в мои шестьдесят семь лопнули все мои надежды жениться на молодой арийке, – говорил он с саркастической усмешкой. – Я ведь теперь к тому же только подданный…

На что Краузе удручённо покачал головой:

– Симон, если что, в нашем имении найдётся место для вашей семьи.

Он тоже пока ещё не думал, что всё это серьёзно, и с иронией добавил:

– По поводу бракосочетания – о новом порядке слыхали? Теперь жених и невеста обязаны обследоваться медицинскими работниками. Предписано: «Чтобы свет увидели только здоровые люди!»

– Это что же, вам со Штеффи… – Кон в изумлении замолчал.

Симон Кон получает тревожное письмо и едет в графство Шаумбург-Липпе

В конце августа 1937 года Йеттка встретилась с Ильзе Адлер по её просьбе. Ильзе с мужем Юлиусом Шолемом ещё в 1928 году переехали в Берлин, но на лето ездили гостить в Обернкирхен к родителям Ильзе. Ильзе привезла и передала Августе письмо от Альфреда Кона, родственника семьи Симона. Альфред родом из чешской Либедице. Это село Либедице было заселено больше немцами, чем чехами. Здесь Симон Кон также заказывал у еврейских портных лёгкую верхнюю одежду для своего магазина и мог предложить её дальше другим продавцам как поставщик.

Альфред стал успешным купцом в Эссене. Его жена Эльсбет Лион была родом из Обернкирхена. У Эльсбет или, как её звали дома, у Эльзы, было три сестры: Юлия, Хелена и Мета. Мете с её мужем Германом пришлась по душе сионистская идея, они быстро разобрались в политической ситуации, терять им было мало что, и они ещё до 1933 года перебрались в Палестину. Альфреду было что терять, тревога день и ночь терзала его сердце, и он никак не мог найти правильного решения. Умом он был не очень силён. Тревожными фактами и мыслями о своих терзаниях он и поделился с родственником, надеясь на поддержку.

Йеттка вошла в комнату Симона, молча положила письмо на стол и тихо вышла. Открыл его Симон только вечером. Альфред писал:

«Дорогой Симон, пусть тебя не удивляет, что после долгого молчания я вспомнил о тебе. Дела у меня идут плохо, да разве только у меня! Моя Эльза недавно побывала у родственников в Обернкирхене, чтобы помочь Хелене переселиться к нам в Эссен. Волосы дыбом встают от того, что она рассказывает. Наверно, тебе известен врач доктор Вольрад Марк. Затравили парня, и он покончил с собой. А ведь даже по их понятиям (ты понимаешь, о ком речь) доктор Марк не был полным евреем. И до чего же он был любим в народе! Думаю, тебе это хорошо известно. Филипп Адлер окончательно закрыл свой текстильный универмаг. Банкротства ему едва удалось избежать совместными усилиями родственников. Та же проблема у Пауля Адлера. В универмаге Штадтхагена у Элиаса Лиона дела обстоят не лучше. Из-за потери продаж ему приходится смириться с сокращением дохода вдвое. С 1933 года он из-за бойкота потерял значительную часть постоянной клиентуры, а это были, главным образом, государственные служащие, портные, которые больше не решались покупать материалы от Лиона.

И вот теперь то, что, на мой взгляд, касается тебя лично. Ты ведь у Лионов один из главных поставщиков! Я думаю, тебе надо…»

Кона бросило в жар. Читать далее не было смысла. Вот и его догнали неприятности. Он понял, что имел в виду Альфред, и был с ним согласен. Надо, больше не откладывая, ехать в Шаумбург-Липпе. Да, у него приятельские отношения с партнёрами, но есть договор. Правда, от очередной партии тканей, которую он собрался было им привезти, придётся отказаться, следовательно, и машину нанимать не надо.

В четверг 9 сентября Симон Кон ехал в вагоне второго класса на Запад в направлении Ганновера. Он даже не сказал Йеттке о смерти доктора Марка. Ещё успеет расстроиться. Что касается Лионов, то они, несомненно, откажутся от поставок. Надо урегулировать по крайней мере финансовые вопросы, а правовые… При нынешних законах?!

Кон задумался. Сколько же достаётся его народу на протяжении столетий! Жизнь под прессом. Ему вдруг пришла в голову мысль: не в этих ли условиях причина его талантливости? Нас сначала любят, а потом ненавидят. Не любят? Ну не любят, но вначале уважают, потому что нуждаются. А потом гнетут, давят, притесняют, законодательно ограничивают… Они нас терпят, если им от нас становится хорошо. Но завидуют, когда становится хорошо нам! И здесь, из-за этих проблем давления и долготерпения расцветают изобретательность и изворотливость, пока не вырывается из подсознания неожиданный ход, изобретение, предложение, приносящее пользу всем. Тогда наступают вновь равновесие и сосуществование. И так вся наша история, как морская волна: прилив и отлив, прилив и отлив. И вновь прилив… Выделяются из массы немногие. Конечно, есть и очень успешные, но отвечать за них, если они вытесняют местных, приходится всем. Нет, не может быть чтобы не было выхода, чтобы у фашистов это получилось! А собственно, чего они от нас хотят? Денег? Для нас деньги вовсе не идеал. Идеал для нас – Бог! А деньги – только средство, когда нет других средств. Или когда нам не позволяли использовать другие средства к существованию, например, покупать землю для ведения сельского хозяйства. Таков путь почти двух тысяч лет изгнания.

Кон прервал свои размышления. Берни просил по пути, если сложится возможность, заглянуть в имение. Витцман давно собирался уехать из Германии, но до сих пор всё ещё здесь. Он, Бернд, не против, но всё же с имением надо решать. Пусть Симон присмотрится. Может быть, возьмёт на себя труд управляющего? У него, мол, организационного опыта достаточно. Здесь нужен всего-то надзор и учёт. Кон ухмыльнулся. Что ж, на обратном пути он заедет к Витцману. Еврею с евреем стоит поговорить в любом случае.

* * *

Лучшего места для встречи с коллегами и даже для деловой встречи, чем синагога, у евреев не существует. Поэтому в Обернкирхене Кон направился сразу туда. Как раз заканчивалась дневная молитва и можно было обговорить с людьми и своё пребывание, и новости. Ясно было, что его поселят в одной из комнат общинного центра при синагоге на Струллштрассе. Он всегда ночевал там. Это его устраивало.

От вокзала, небольшого двухэтажного строения, до извилистой Струллштрасе было около километра пути, но наступал мягкий осений вечер, и Кон решил прогуляться. На улицах было пусто. Только в кафе и булочных сидели завсегдатаи, а в ресторане, мимо которого он шёл, гремела бравурная музыка.

В общинном центре, весь вечер, лёжа в постели, он тяжело думал. С прекращением поставок значительная часть его средств существования исчезает. На свой небольшой магазин в Берлине особых надежд он не возлагал. Ему с двумя сёстрами многого не надо. Но есть ещё старшая сестра Берта. Она рьяная польская патриотка и свой Ястров, когда он предложил ей перебраться в Берлин, покидать не собиралась. Гордилась Пилсудским, который в 1926 году наконец даровал евреям гражданство. И что это за польское гражданство? Предложение премьер-министра, а заодно и министра религий Казимежа Бартеля отменить ограничения для евреев в области экономики, культуры и религии так и не было осуществлено. Пилсудский отменил лишь царские дискриминационные законы против евреев. Но он всячески стремился избавиться от еврейского населения. Традиционного антисемитизма он не отменил, да и кто может это отменить? Декретом? К тому же налоговая политика разоряла еврейских торговцев и ремесленников. А это, в свою очередь, влияло на посредников. Властям были важны «свои» коммерсанты, «свои» кооперативы.

У Берты трое детей, муж Луис. Как жить им дальше? Симон, вспоминая её, мысленно улыбнулся. Он называл Ястров по-немецки: Ястроу, а сестра сердилась. «Ястрове», – говорила она.

Город этот то польский, то немецкий. Политика. Городок небольшой, но промышленный. Там всегда жили евреи. Есть там большая табачная фабрика, основанная евреем Саймоном, есть ещё много чего, а главное – ещё три важные для его семьи фабрики – по производству тканей, обувная и картонажная. Ещё покойный Карл, муж Йеттки, имел деловые связи с картонажной фабрикой, а он, Кон – с тканями и обувью. Хороши польские товары и дёшевы. И что теперь будет с Бертой? Она в деле. А дети? Да, дети. У них, кажется, иная судьба. Старший сын Берты врач, и он уже в Аргентине, а Фрида, дочь Йеттки, нацелилась на Бразилию. Ей срочно нужны деньги.

Утром Кон проснулся с предночной установкой. Сомнения и колебания отброшены. Нужны деньги, и он должен их потребовать. Он имеет право на неустойку…

Собрались в общинном центре. Пришли коммерсанты по текстилю Леопольд и Элиас Лионы. Приехал и штадтхагенский Элиас, владелец текстильного универмага «Элиас Лион». Немного позже подошли Филипп и Пауль Адлеры. Явился, видно, любопытства ради, и торговец лошадьми Мориц Шёнфельд. За ним пришёл Бендикс Штерн, которого друзья звали Бенно. Когда все расселись, Леопольд Лион, старейшина синагогальной общины, взял слово первым. Он похлопал Кона по плечу и начал с успокоительной фразы:

– Можешь не сомневаться, Симон, ты был для нас хорошим, можно сказать, главным поставщиком, но оглянись вокруг!

– Что значит был, – возмутился Кон, – ты хочешь сказать, что вы расторгаете договор?

– Давай разберёмся, – Леопольд Лион достал и развернул бумаги…

* * *

А тем временем, пока компаньоны и коллеги разбирались в синагоге с бумагами, в квартире местного лидера НСДАП стоматолога Эриха Буххольца проходило совещание.

– Хайль Гитлер, партайгеноссен! – войдя в гостиную, приветствовал членов своей партийной команды Буххольц.

– Хайль Гитлер, геноссе Буххольц! – хором ответили своему лидеру сподвижники.

Буххольц с симпатией обвёл взглядом ведущий отряд молодых и мотивированных товарищей: плетёнщика корзин Фридриха Мёллера, стеклодува Генриха Роуза, кожевника Вилли Каргера, торговца лесоматериалами Генриха Фогта, администратора Рудольфа Хофмайстера, торгового служащего Генриха Бура, его брата Альберта и доктора Шульце-Нолле.

– Прошу садиться.

Жена Буххольца внесла на подносе и поставила на стол кружки с пивом. Когда все устроились, Буххольц продолжил.

– Нам оказано особое доверие партии. Вы помните октябрь 1934 года, когда из всех округов именно нам в Обернхкирхене была предоставлена честь проведения окружной партийной конференции. Наш великий фюрер питает особенную склонность к нашему региону, и мы всегда были с ним. Мы были с ним и в 1932 году, когда он выступал в Ганновере на Шютценплатц, и зимой 1933 года в Бёзингфельде. И хотя нас отделяло лишь двадцать километров, вы знаете, как нелегко было туда пробиться из-за блокады левых. Это была битва прорыва, так её и будут называть в истории, и мы были в её передовых рядах. Партайгеноссен, вы теперь ясно знаете, кто наш враг! Мы ведь не против рабочих. Против них наши доморощенные коммунисты, агенты Москвы.

– Это верно, – зашумели за столом. – Долой коммунистов!

– Фюрер объяснил нашему народу, что их партия, этот московский наёмник, не за рабочих борется, а за интересы международного еврейства. Еврейско-большевистская опасность – опасность не только для немцев, но и для всех свободолюбивых народов. – Буххольц открыл тетрадку с конспектом.

– Я только вчера вернулся из Нюрнберга, где был на митинге. Послушайте, чему учит нас доктор Геббельс, и что мы обязаны беспрекословно принять: «Еврейство, признанный и разоблаченный носитель большевистской мировой революции, по существу представляет собой антисоциальный и паразитический элемент среди культурных народов. В большевизме оно нашло подходящую почву и может здесь процветать».

Альберт Бур поднял руку, намереваясь что-то сказать.

– Чего тебе, партайгеноссе Бур? – нетерпеливо спросил Буххольц.

– Я служил у одного еврея в магазине, Эрих, так хозяин до того ругал большевизм, что аж красным становился, как варёный рак. Слышать о нём ничего не желал. Вообще скажу вам, не дурак был.

– Все евреи дураки, партайгеноссе Бур, – с чувством превосходства произнёс Буххольц. – Тебе, Альберт, недостаёт политической грамотности, как, впрочем, всем нам, – он полистал тетрадку и, остановившись на важной странице, прочитал: «Я всегда придерживался мнения, что есть разные расы: умные, очень умные, менее умные и совершенно неразумные. Я всегда считал наш немецкий народ очень умным, и я всегда считал еврейство самым неинтеллигентным, если не сказать, самым глупым в мире». Кто это сказал? Это сказал Адольф Гитлер. Хайль Гитлер, партайгеноссен!

– Хайль Гитлер! – со взволнованными лицами хором ответили присутствующие.

– А теперь думай, Альберт, – рассудительно продолжил Буххольц, – если всё мировое еврейство глупое, то может какая-нибудь его часть быть умной?

– Логично, – согласился хор. Альберт Бур расстроенно крякнул и почесал затылок.

– Да кто такой, собственно, еврей? – запальчиво вступил до того молчавший доктор Шульце-Нолле. – Это враг мира, уничтожитель культур, паразит среди народов, сын хаоса, воплощение зла, фермент разложения, пластичный демон распада человечества!

– Браво, Александр! – воскликнул Фогт.

– Да нет, – скромно потупился Шульце-Нолле, – доктор Геббельс…

– Вернёмся к нашим делам, – Буххольц отложил тетрадку и смочил губы пивом. – Мы должны отчитаться за прошедший период. Давайте подведём некоторые итоги. И я должен, к сожалению, нелицеприятно указать сразу на наших товарищей. На некоторых из присутствующих.

– Да он врёт, этот сержант! – закричал с дивана Генрих Бур, догадавшись, куда гнёт шеф.

– Есть протокол сержанта полиции Эккардта, – сухо возразил Буххольц. – В нём сказано, что в ночь на воскресенье, 28 июля 1935 года, около 2 часов ночи в магазине Элиас Лион & Со были выбиты оконные рамы. Звон услышал не только сержант, но и торговец сигарами Беккер, который живёт через дорогу и в это время не спал, а также семья Пипер в гостинице «Штадт Кассель».

– И что из этого? – возмутился по-бычьи наклонивший голову Каргер.

– А то, Вилли! Сержант освещает фонарём дорогу, и что он, паршивец, видит? Он видит, как в два часа ночи не идут, а крадутся у ворот совершенно трезвые и уважаемые граждане города Генрих Фогт, Вилли Каргер и Генрих Бур. Поймите, партайгеноссен! Мне наплевать на еврейские оконные рамы, как и на всех наших евреев. Но мне не наплевать на их имущество! А партия не потерпит дикие и неспланированные акции. Тогда, перед олимпийскими играми в Берлине, нам досталось сполна от зарубежных шавок. Международное еврейство не спит, не дремлет. Но я успокою вас. Это дело, Вилли, я замял. Его закрыли за недостаточностью улик, – Буххольц хихикнул. – Оно над нами больше не висит. Но есть ещё два постыдных для партии события, и я обязан за них тоже отчитаться.

Буххольц перевёл дух. Партийцы устроились поудобней на своих местах.

– Не партия, а мы и наша местная организация порой теряет контроль над тем, кого мы принимаем в наши ряды. Я, – Буххольц перешёл на покаянный тон, – несу личную ответственность и принял меры к тому, чтобы этот факт не оставался для партии скрытым. И вы в своё время тоже справедливо возмущались. Я приведу вам мнение из доклада нашего уважаемого рейхсляйтера Ганса Франка о национал-социалистической расовой политике.

Буххольц вновь порылся в своей тетрадке.

– Вот, слушайте: «Знаменитые Нюрнбергские законы гарантировали германский тип немцев как единственного представителя своей судьбы и творца власти этой империи на все времена. Еврей является представителем народа, совершенно чуждого расовой субстанции Германии. Он не мог и не может быть носителем или соавтором немецкой судьбы». Это значит, – сделал вывод Буххольц, – что членом НСДАП может быть только ариец. Нет нечистых арийцев. Есть нечистые евреи и мишлинги[5] разных степеней в том числе.

– А разве не было известно, что Зеловски мишлинг? – уточнил тему, поняв о ком речь и намёк, Шульце-Нолле.

– Проблема в том, что этот молодой человек Готфрид Зеловски окрестился и женился на дочери обернкирхенского стеклодува Ахилла, – вступил в разговор Альберт Бур. – Он прихожанин лютеранской церкви, которая до сих пор не решила, стоит ли ей и как держать святые руки над её новообращенными, тем более крещёными евреями. Хотя Прусский конфессиональный синод, собственно, подтвердил святость крещения.

– Но наша партия не церковь, Альберт, – заметил с усмешкой Шульце-Нолле.

– Согласен, Александр. Этот Зеловски служил начальником одной из производственных ячеек (НСБО) Национал-социалистической организации. Кроме того, он работал в офисе Германского трудового фронта, – добавил, как бы извиняясь, Бур.

– А это противоречит «Закону о восстановлении профессионального чиновничества», по которому не может быть чиновником ни один человек, у кого хоть один прародитель был евреем, – подчеркнул Фогт.

– До чего же нагл этот Зеловски, – вновь возмутился Каргер, – знал, как проскользнуть в партийную организацию и тут же в НСБО – черта, присущая этой расе.

– Мои слова, – Буххольц потянулся за газетой «Обернкирхенер Анцайгер», лежащей на полке буфета, нашёл страницу и стал читать: «Еврейский юноша, Готфрид Зеловски, из-за наглости, присущей его расе, сумел проникнуть в партийную организацию, в НСБО. По моим инструкциям он был взят под стражу, и у него будет несколько месяцев подумать о своей наглости в концлагере», – закончил цитату Буххольц и, отложив газету, продолжил:

– В самом деле, Зеловски еврей, а то, что он был крещён только в 1930 году, скрыл.

– А что мэр? – спросил Генрих Бур.

– Конечно, мэр Герцог не посмел мне противоречить, он арестовал его, – амбициозно заключил лидер местной группы НСДАП.

Все, удовлетворённые, рассмеялись и застучали пустыми кружками.

– Эй, женщина, пива! – крикнул Буххольц и продолжил. – Моя совесть не позволяла мне поступить иначе. Кроме того, руководство запросило достоверные доказательства арийского происхождения особенно государственных служащих. В августе Зеловски освободили, но я поставил ему условие Обернкирхен покинуть.

– Ну, Эрих, ты спас партию от общественного возмущения, – подтвердил Шульце-Нолле, – насколько мне известно, он согласился, но просил оставить семью здесь, пока не подберёт квартиру.

– Да чёрт с ней, пусть остаётся, – выругался Буххольц, – наши стервы тоже должны почувствовать, что значит спать с жидом. Но у нас ещё одна проблема, которую я обязан решить, запротоколировать и закрыть. Я имею в виду этого психа Вольрата Марка. Мы не имеем права быть сентиментальными, когда у каждого из нас есть свой еврей, – Буххольц слегка поперхнулся и, откашлявшись, продолжил. – Наш великий учёный и врач партайгеноссе Герхард Вагнер, я цитирую, учит нас: «Мы должны отказаться от осуждения нашего расового законодательства лишь потому, что оно может быть неудобным для отдельного человека. Мы также должны отказаться от отрицания наших расовых принципов из-за чьей-то индивидуальной судьбы».

– Этот доктор, – не называя имени, мрачно вступил Хофмайстер, – был моим преемником, руководителем нашей группы Стального шлема, ассоциации бывших фронтовиков. Вообще-то его уважали.

– Об этом и речь, Рудольф. У каждого из нас есть свой еврей, и с этим надо кончать, – подчеркнул Буххольц. – Да он, собственно, не наш. Он из Бад-Вильдунгена, где практиковал его отец, тоже Вольрад Марк. Странно. Впрочем, то были веймарские времена, и в этом городе почему-то одна из улиц носила его имя. Мне оттуда позвонили. Оказалось, папаша – еврейский полукровка первой степени. Само собой разумеется, улицу переименовали. Конечно, и мне пришлось принять меры в соответствии с законом. Еврей не может лечить ариев. Я шприц в руки ему не клал. Так вы поняли установку партии относительно «своих евреев»? На будущее…

Буххольц уткнулся в тетрадку, что-то там высматривая. Но повестка дня была исчерпана. Поговорили ещё с полчаса, попили пива и, довольные собой, разошлись.

Симон Кон, не решив проблем, возвращается в Берлин

Симон Кон в этот свой приезд не узнал Обернкирхен, как и весь район в целом. Как будто он приехал в чужую страну с непонятным народом, с незнакомой психологией. К политике он был всегда равнодушен. Наша политика закончилась с разрушением Храма, говорил он, имея в виду Иерусалимский храм. Красные, коричневые – большая ли разница? И те и другие антисемиты. Куда уж было ему понять, что происходит в стране, которую он полюбил. Не понимали головы и покрупнее его.

А происходило всё слишком стремительно для времени жизни одного человека. И происходило это в местах, в которых он обитал.

Здесь, в Обернкирхене, со значительной долей среди населения рабочего класса, напряжение началось особенно на стыке 1932/33 годов. Как во всём Шаумбург-Липпе, так и по всей стране с шестью миллионами безработных тема занятости не сходила с повестки дня политических партий. Безработица сдвигала не только настроения, но и политические предпочтения.

Его партнёры разъяснили ему, почему претерпела существенные потери розничная торговля. О какой покупательной способности могла идти речь, если у рабочих, а они и были преимущественными клиентами, заработная плата сокращалась законодательно? И что предпринимает Бергамт, то есть горнодобывающее учреждение государственного надзора, который призван не только контролировать, но и охранять труд? Он предлагает шахтёрам старше пятидесяти лет подавать заявления о выходе на пенсию.

Разумеется, НСДАП использует недовольство масс. Нюх у неё слишком хорош.

Правда, Обернкирхен всё ещё остаётся «красным», несмотря на политические просчёты коммунистов и социалистов. Город всё-таки рабочий. На прилегающей территории разрабатываются песчаник, каменный уголь. Есть стекло-фабрика, мебельное производство.

Первых нацистов в городе встречают насмешливо. Местное население Обернкирхена окрестило их «мартовскими кроликами». Эти «кролики» – около 60 новых членов НСДАП. Муниципальные выборы пока обеспечивают левым большинство мест. Однако попытка объединения в едином фронте против правых отвергается социал-демократами. Это стало роковой ошибкой! Более того, в самой СДПГ растёт раскол, когда становится известно, что мэр города и член городского совета доктор Хенкельман подаёт заявление на вступление в НСДАП. Конформизм это или действительная смена убеждений?

Ещё до 30 января 1933 года, когда Гитлер получил власть из рук Гинденбурга, НСДАП делала успешную ставку на деревню. А после 30 января поддержка населением нацистской политики становится лавинообразной. Если не антипатии, то равнодушие населения к надоевшим и бесплодным идеям СДПГ и КПГ открывают нацистам дорогу к расправе над теми и другими. В Шаумбурге арестован Карл Абель, глава КПГ провинции. Эта участь ждёт и остальных.

– Они топтали меня до тех пор, пока не вышла моя прямая кишка, – напишет он позже о методах работы СА и СС. Стекловар Рудольф Вилкенинг арестован на улице за «подготовку к измене». Его преступление: он продавал членские марки КПГ.

Мэры городов, высшие органы полиции получают секретное радиосообщение с приказом: «Все коммунисты, которые выдвинуты кандидатами в рейхстаг и ландтаг, должны быть арестованы и доставлены в Берлин общественным транспортом». В Обернкирхене у городского фонтана национал-социалисты разыгрывают представление: сжигаются флаги Единого фронта, КПГ и СДПГ, и их молодёжных организаций. Сжигается имперское знамя, флаги профсоюзного картеля и оппозиционного Красного Союза. Еврейское население города в полной растерянности. Старые знакомые перестают узнавать их на улице. У обывателя тоже хороший нюх.

По всей стране чрезвычайным указом ограничивается свобода собраний и печати. Неважно, член ли ты профсоюза или социалистической рабочей молодёжи, входишь ли ты в рабочий спортивный клуб – ты предмет охоты и преследования. Охвачены все уровни оппозиции. Если не получается «привести в соответствие» церковные молодёжные группы, спортивные и хоровые группы, они распускаются. Сортируются учителя и государственные служащие на верность линии партии. Старая прусская юридическая норма, так называемая защитная опека, которая позволяла с целью защиты общественности 24 часовой, то есть временный, арест, теперь открывала полиции, СА и СС возможность произвольно арестовывать людей на любое время без судебного на то приказа. На фоне привычного до того бездействия такая энергичная деятельность создавала у обывателя иллюзию чего-то значительного.

Далее следуют аресты как мера пресечения с длительным задержанием. Уже есть первый концентрационный лагерь в Дахау и возможность потренироваться в школе убийц. Кроме того, «по просьбе трудящихся» переименовываются улицы, парки, спортивные арены. Им присваивается имя Адольфа Гитлера. Города наперегонки объявляют фюрера своим почетным гражданином.

Наконец оппозиция изолирована. Но это на первых порах. После этого можно взяться за евреев, гомосексуалистов, синти и рома, свидетелей Иеговы, а также за неугодных священнослужителей других вероисповеданий. Сначала идеологически: против «мировой угрозы еврейства». К пропагандистским акциям подключаются известные деятели крупного бизнеса. Они тоже «за», им это выгодно. Горный асессор Трейс как директор завода в своей вступительной речи говорит с убеждением, которое вполне в духе идеологии партии: «К сожалению, марксистская еретическая идея классовой борьбы смогла создать глубокий раскол между работниками и работодателями, которые в любом случае зависят друг от друга. Открытие новой эры, вызванное нашим народным канцлером Адольфом Гитлером, смело ошибки прошлого, как освобождающий порыв ветра»… О содержании этой речи, как и о аналогичных выступлениях рассказал Адлерам знакомый инженер…

* * *

В общинном центре Леопольд Лион отложил в сторону бумаги. На мгновенье задумался и резко сменил тему разговора.

– Симон, – с досадой сказал он, – неужели ты не понимаешь, что происходит здесь с нами и что может, не дай Бог, произойти с тобой? Мориц, – обратился он к Шёнфельду, – расскажи ему.

– Оставь, Лео, – вступил Пауль Адлер, – этот ветер подует-подует и утихнет. Подумаешь, сотня нацистов на тысячу жителей города! Большинство в их акциях не участвует. Кому надо, всё равно покупают и покупать будут. Можно и через заднюю дверь. Пока. Будет снова хорошо! Помнишь, как потешались над нашим клиентом Хехевега, когда он патрулировал магазин? Говорили: «Стоит у Лионов и стережёт свои долги».

– Оптимист, – усмехнулся Леопольд и потянулся к подшивке «Шаумбургер цайтунг», отыскал номер и прочитал в нём фрагмент. – «Еврей Мориц Шёнфельд-старший вчера был взят под стражу. Причиной ареста стала дерзость со стороны этого еврея, для которого солидные побои могли бы стать лучшим наказанием. Мориц осмелился выносить свой еврейский приговор правительству Гитлера».

– Слышите, – подчеркнул Леопольд Лион, – «еврейский приговор», не меньше. Мы теперь все по их терминологии «вредители народного тела» и должны из страны исчезнуть. И это был у нас только первый арест еврея! А потом был ещё один. Кого? Опять же его. За что? За несдержанность языка. Ну расскажи, Мориц, что ты молчишь?!

– Пусть критиковал, – отозвался, упорствуя, Шёнфельд, – не стрелял же! И вообще, какие-то третьи лица донесли. Прямой поклёп! Всегда критиковали власть. А национал-социалисты не критикуют?

– Филипп, – повернулся Леопольд к Адлеру, – теперь объясни Симону, почему ты закрыл свой универмаг. Сорок тысяч рейхсмарок дело не спасли, хотя все твои родственники помогали своими кредитами.

– Лео, ты не прав, – возразил Филипп Адлер, – бойкот бойкотом, не спорю, но тогда рабочие просто не имели чем платить, мы же широко отпускали им в кредит. Кто, кроме евреев, это делает? Их долг составлял 26470 рейхсмарки, и его невозможно было востребовать. Меня удивляет, какой «любовью», нет, каким признанием они нам платят теперь! У Пауля было то же самое, поэтому он и продлил лицензию на развозную торговлю. Другое дело, когда люди Шульце-Нолле блокировали вход в текстильный магазин Elias Lion & Co. На Курцештрассе. Аналогично они поступали в Ринтельне, Ольдендорфе, Бюккебурге, Штадтхагене… Короче, бежали впереди паровоза.

– Даже своих однопартийцев предупреждали, – добавил Пауль, – любой, кого поймают на покупке, может ожидать немедленного исключения из движения.

– Холуй стремится быть праведней своего хозяина, – вставил Мориц Шёнфельд. – Там наверху не очень обрадовались здешнему насилию, потому что не хотели терять лицо перед олимпийскими играми в Берлине. А наших холуёв особенно волнует чистота расы. Помнишь, Лео, шум вокруг листовки в Хессиш-Олдендорфе? Там призывали повесить бедного Манхаймера на виселице за то, что он якобы сексуально оскорбил 15-летнюю немецкую ученицу.

– При том, – подтвердил Леопольд, – что прокурор позже уличил девушку во лжи и разоблачил обвинение. Однако шар пущен по кегельбану, его не остановить. Там же в Ольдендорфе их пропагандист, некий Карловиц (он, кажется, учитель) целый час рассказывал о расовоосквернительном насилии еврея Манхаймера, что стало достаточным основанием для погрома еврейской собственности.

– О, эта еврейская собственность, до чего она им мозолит глаза! – воскликнул Эли. – Но эти молодчики избивали почти всех евреев в Роденберге, кто попадался им на пути, а Вилли Лемана избили за то, что он, мол, имел отношение к «медхеншандеру», то есть «осквернителю девушек» Манхаймеру. Совместное купание в бассейне ариев и евреев – тоже расовое осквернение. И общественные бани забудьте!

– А как там насчёт общественных туалетов? – риторически спрашивает злой на язык Мориц и сам же отвечает. – Ну как же, как же, осквернение немецкой крови и особенно чести! Её надо от еврейских задниц защищать. Я вам скажу, хаверим[6], что после этих листовок стоит призадуматься. На эту мысль меня наводит содержание одной из них. Хотя она формально и конфискована полицией, но в оборот запущена. Там такой призыв ко всему населению: «Мы не успокоимся, пока Обернкирхен не станет свободным от евреев, пока мы не избавимся от всего „избранного“ народа». Не избавиться ли и нам от высшей „избранной“ расы?

– В смысле уехать? – вступил до этого молчавший и внимательно слушавший Кон. – Это не так просто, – он вздохнул. – А что произошло с доктором Марком? Я так толком и не понял.

– Тебе кто-то об этом написал? – спросил Леопольд и стал объяснять. – Вольрад Марк был вполне консервативным, можно сказать, даже националистом. На войну в 1914 он записался добровольцем. Но как практикующий врач был неутомим и самоотвержен. Поэтому снискал большую популярность именно среди рабочих. Он помогал их жёнам при родах и особенно целенаправленно заботился о рождённых детях, лечил их при заболеваниях. Его зелёный «опелёк» можно было видеть в городе в любое время суток. Первый удар он получил с переименованием улицы, которая в его родном городе носила имя отца, и вполне заслуженно. Отец был медицинским советником, ему принадлежит фундаментальное исследование «Бад Вильдунген, его минеральные источники и их особое лечебное значение при болезнях мочевыводящих путей». Благодаря этому труду, как вы понимаете, чрезвычайно возросло значение курорта, что дало и экономические выгоды. Диагнозов болезней мочевыводящих путей в стране хватает. В честь его отца даже смотровая башня в городе была названа «Доктор Марк». Затем последовал второй удар. Поскольку оклеветать его, как оклеветали Зеловски в выманивании должностей, было невозможно, то действовали тихой сапой в полном соответствии с Нюрнбергскими законами. В одночасье из заслуженного немецкого солдата, любимого и уважаемого врача, верного сторонника национального дела он превращён в расово низшее существо, в нацвредителя. Врачебную лицензию у него отобрали, офис в Обернкирхене закрыли, из «Стального шлема» изгнали! Всё это за одну ночь. И никаких публичных комментариев! Кто из нас поступил бы иначе? Он выбрал смертельную инъекцию. Для всех нас это огромная потеря, потому что доктор Марк был специалистом широкого профиля и в критических случаях его диагноз и заключение были решающими. После всего этого убитая горем и позором бедная жена продала офис и уехала в Бад Вильдунген.

На пару минут в комнате воцарилась гнетущая тишина. Непонятная и не предсказуемая сила могильным холодом повисла в синагоге над головами людей. Леопольд Лион вновь потянулся к деловым бумагам и тускло произнёс:

– Давайте жить дальше.

И обратившись к Кону:

– Не знаю, как там у вас в Берлине, но что творится у нас, ты теперь знаешь.

Симон Кон сидел подавленный.

– Симон, ты не единственный наш поставщик, а решать нам придётся со всеми, значит, и с тобой. Предполагаю, что бойкотом дело не закончится, но и его достаточно, чтобы нас полностью разорить. Де-факто мы не в состоянии вести торговлю дальше, де-юре вопрос стоит о расторжении договора на поставки.

– Мне это ясно, – рассердился Симон, – но ведь я в деле не один! Как я рассчитаюсь с поляками, с транспортом? А налоги? Вы думаете, государство не сунет сюда свой нос? Не мне, а делу наносится ущерб расторжением договора, и… – он несколько смутился, но закончил, – и ущерб должен быть компенсирован. В комнате переглянулись.

– Поэтому мы и хотим оформить всё полюбовно и юридически, – сказал Филипп Адлер.

– Никто не собирается тебя обманывать, – утешительно произнёс Леопольд. – Давай договоримся без суда, у нас пока ещё есть свой нотариус, то есть не еврей, но человек честный, законник.

– Это мне интересно узнать, – заметил Кон. – Внеочередное прекращение договора предполагает наличие важной причины. И тут мы заявляем нотариусу и вносим в протокол, что этой важной причиной является бойкот и травля со стороны НСДАП?

– Подожди, Симон, – с теплом в голосе продолжил Леопольд, – ты был всегда хорошим товарищем и не торопил с выплатами. Ты поставлял нам нужные товары, в нужном количестве, правильного качества, по справедливой цене, в нужное время и в нужное место. Порой ты даже допускал скидки. Но и мы выполняли свои обязательства!

– Я этого не отрицаю, – подтвердил Кон.

– Мы не объявляем банкротство, все невыплаченные суммы по поставкам ты получишь сегодня же. Теперь суди сам. Закон допускает расторжение договора в случаях чрезвычайных. Мы же продаём, и ты поставляешь товар в соответствии с текущей модой, то есть наш договор имеет сроки, и он заканчивается автоматически, если товар больше не соответствует моде. А в моде, причём не только на готовую одежду, но даже на ткани, уже теперь мы замечаем что?

– Политическое давление, – вставил Мориц Шёнфельд.

– Правильно, Мориц, – продолжил Леопольд, – ткани коричневых цветов, пожалуйста, всех оттенков для всех. Чёрных – тоже для бравых парней. Униформа для мужчин, обязательные передники для женщин. Уже выставлены образцы текстильных коллекций. Экономии ради такие ткани, как шёлк и бархат, должны быть заменены материалами-заменителями, например, выгорающим бархатом, люрексом или вискозой. И кругом скромность, скромность, скромность… Не для госпожи Геббельс, конечно! Деньги нужны для других целей. Симон, ты можешь обязать поляков шить роскошные формы для эсэсовских офицеров? Сможешь их нам привозить? И будет ли нам позволено их продавать?

– О, могу себя представить рожу Шульце-Нолле, на которого еврей примеряет форму, – горько ухмыльнулся Бендикс Штерн.

– Отношения с Польшей пока как будто нормальные, – не обращая внимания на реплику Бенно, заметил Кон. – Хотя… Что же ты предлагаешь, Лео? – понурившись, вполголоса спросил он.

– Вот именно, пока. Сам не веришь. Пиши нам коммерческое предупреждение.

Леопольд достал листок и прочитал образец предупреждения: «Настоящим в предусмотренный срок я, Симон Кон, прекращаю договор поставок с 15 сентября 1937 года по чрезвычайным обстоятельствам с немедленным вступлением в силу в связи с отказом иностранных производителей шить по немецким стандартам».

– Мориц отвезёт тебя в Бюккебург, там отправь нам письмо с местного почтамта. Остальное мы провернём с нотариусом. И ещё… Поскольку эта горькая чаша общая наша беда, мы, конечно, соберём для тебя энную сумму и внесём в протокол как факт компенсации.

Кон поднялся со стула и протянул Лиону руку. Это уже было что-то.

Через день из Бюккебурга он отправился в имение «Вилла Краузе» к Витцману. Его взял как попутчика в машину знакомый торговец, и они направились по местным дорогам мимо Хессиш-Олдендорфа вдоль спокойной реки Везер с её заросшими густым кустарником берегами через город Хамельн и далее по первой государственной дороге до Коппенбрюгге. Природа была настолько идиллической, всё вокруг так пело и ликовало, что трудно было себе представить: эти радости из-за наступивших забот больше не для евреев. Кон немного вздремнул, а через час с небольшим он уже дружески обнимал Витцмана.

В гостях Кон пробыл два дня. Он восхищался Витцманом, его мастерством. «Боже мой, – думал он, – и здесь еврейский гений творит чудеса! И это после двух тысяч лет запрета владеть землёй и производить сельскохозяйственную продукцию». Но лично для него двух дней было достаточно, чтобы понять свою полную непригодность заниматься сельским хозяйством и притом обеспечивать Краузе сносным доходом. К тому же он поставил бы в затруднительное положение семью Витцмана, глава которой был добросовестным арендатором и хотел передать хозяйство в надёжные руки, прежде чем покинет своё дело. Кон мог бы взять с собой большую корзину с фруктами, но не хотел обращать на себя внимание так как возвращался в Берлин поездом.

Будущее рисовалось ему тревожным и проблематичным.

Никлас и Тим объясняют друзьям, кто такие «соколы»

Сбор был объявлен на полпятого у дома номер шестнадцать на Заарштрассе. Для Тима и Кристины это всего-то дорогу перейти, а Лидия сидела дома и размышляла, во что бы ей лучше одеться. На календаре 21 апреля 2016 года. Порывы ветра были достаточно свежи, а если учесть, что ночью было ещё минус три, то стоило одеться потеплей. Закладка кубоидов всё-таки будет на улице. Но днём распогодилось и температура поднялась до 15 градусов тепла. Наконец она решилась на пальтишко, которое похвалил Давид. Оно было из твида пье-де-пуль со стоячим воротничком, приталенное, с большими чёрными пуговицами. Пальто стройнило и без того элегантную фигуру девушки. Ещё подсознательно, но ей хотелось большего внимания со стороны парня.

Давид Сандлер, студент факультета юриспруденции из университета имени Гумбольдта, предложил Лидии взять с ними своего приятеля Влада Вайсмана. Влад учился у профессора по классу скрипки Фолькера Якобсена в Ганноверской высшей школе музыки и театра, но перевёлся в Берлинскую высшую школу музыки имени Ганса Эйслера. Берлин всё-таки предоставлял музыканту больше возможностей концертной деятельности.

Его родители жили в местечке Лауэнау, муниципалитете района Шаумбург в Нижней Саксонии. Бывшие киевляне, они эмигрировали в 1991 году и поначалу жили в общежитии для беженцев, устроенном в замке Хасперде, в местечке между городами Бад-Мюндер и Хамельн. Затем перебрались туда, где быстрее можно было снять жильё и начать какую-либо трудовую деятельность.

Давид считал, что Владу должно быть это интересно. По натуре он общественник, а поскольку в Шаумбурге тоже закладывали своим бывшим гражданам эти памятные камни и наверняка будут закладывать ещё, Влада можно подключить к делу. Кроме того, он приобщится к их коллективу. Коллектив – это всегда множество разных мероприятий, а не только закладка камней. Можно и в поход вместе сходить, и в кино.

Лидия, конечно, не забыла просьбу Никласа. Но в еврейской общине ей разъяснили, что участие, в том числе и членов общины, в благородном проекте Демнига только добровольное, а закладка и надзор за камнями преткновения дело совести коренных немцев.

Сегодня приготовили кубоиды в память семьи Равич, депортированной нацистами в Освенцим. Встретиться решили у входа в торговый центр «Форум Штеглиц» в четыре часа. Когда же подошёл Никлас Вальтер, переборчивый и не очень церемонный толстячок Влад Вайсман после знакомства спросил его:

– Ваша организация – это вроде скаутского движения?

– Нет-нет, – ответил Никлас. У нас, конечно, есть с ними и общие, например, гуманитарные цели. Скауты объединяют и молодёжь, и взрослых без различия пола, происхождения, расы или вероисповедания, хотя что касается пола, то у них всё-таки есть две параллельные организации: бойскауты и гёрл-гайдинг для девочек. Это неполитические организации, которые обращают особое внимание на физическое и духовное развитие мальчиков и девочек, но всё это преимущественно с элементами игры. Мы же организация гуманитарно-политическая и исключительно молодёжная. У нас свои особые интересы, которые должны быть учтены и вплетены в реальную политику взрослых. Это значит – в политику немецкого правительства во главе с нынешним канцлером Ангелой Меркель.

– А разве плохо, когда и взрослые, и дети в организации объединены одной педагогической целью? – вмешалась в разговор Лидия. – Ведь так можно решать исторический конфликт отцов и детей.

– Да кто говорит, что плохо? Мы существуем параллельно и не мешаем друг другу, скорее дополняем. Но наши идеалы политические, – ответил Никлас. – Я бы сказал так: скаутинг – это программа предотвращения возможного инфантилизма в характере детей. Программа становления порядочных активных взрослых людей.

– Понятно. А можно подробней о «соколах?» – не унимался Вайсман.

– Сейчас могу только коротко, – ответил Никлас. – После передачи камней общественности приглашаю всех в Штеглицкий парк. Там есть небольшой уютный ресторанчик. Он, пожалуй, уже к сезону открыт, и там поговорим подробней. Идёт?

– Можно, – как-то робко ответил Давид, взглянув на девушек и прикидывая содержимое кошелька. Он никак не мог привыкнуть, что приглашение по-немецки вовсе не означает, что за вас будут платить. Каждый платит за себя, зато довольствуется приятным обществом.

Ребята перешли дорогу и направились по Райнштрассе к намеченному объекту.

– Нас иногда считают молодёжной организацией при Социал-демократической партии Германии. Это не так, – продолжил Никлас разъяснения на ходу. – В начале двадцатых прошлого века мы были социалистической рабочей молодёжью, и уже тогда некоторые называли себя «красными соколами». В Австрии существовали группы, которые занимались правами детей, они создавали детские республики. В это время название закрепилось. Когда Гитлер пришёл к власти, «соколы» были запрещены. Многих посадили в тюрьмы, немало из тех, кто остался, участвовали в сопротивлении, значительной части удалось бежать за границу. После войны организация была восстановлена, и на первой конференции ассоциации «Соколы» два её бывших руководителя были выбраны на равных правах председателями.

– Совсем неплохое демократическое начало, – заметил Вайсман.

– Никакой абсолютистской власти для председателя, – пошутил Никлас и, вдруг помрачнев, добавил. – Я пропущу мрачную страницу преследований, тюремных заключений и расстрелов наших ребят Народной полицией ГДР.

Давид и Влад понимающе переглянулись. Никлас заметил, кивнул и продолжил:

– В Федеративной республике два фактора – студенческое движение Запада в 60-х годах и югославская модель рабочего самоуправления вместе с разрывом со сталинизмом – влияли на поиски «соколами» альтернатив социализму. Поэтому они в конце концов ещё больше отмежевались от классических позиций СДПГ. Конфликт усилился в начале нового тысячелетия из-за позиций по Афганистану и Косово. Сейчас мы впервые имеем председателями и женщину, и мужчину, Джозефину Тишнер и Иммануэля Бенца. Так что, Влад, демократия у «соколов» продолжается.

Тем временем ребята за разговором подошли к дому на Заарштрассе 16. Гунтер Демниг приступил к закладке четырёх кубоидов. Вокруг него, кроме членов команды «соколов», собрались зеваки; с неприязнью смотрел на действия Демнига жилец дома с балкона второго этажа. Чей-то глухой голос из заднего ряда зевак с намеком на нацистское время прогудел: «А назад оглянуться не хотите?!» Ребят передёрнуло. Физически крепкий и горячий Тим ринулся было на голос, но его перехватила Петра Фриче, руководитель инициативной группы.

– Мне уже два письма пришло с угрозами, – сказала она язвительно в адрес голоса. – Уверена, что от неонацистов. Они организовали так называемый «Проект по борьбе с камнями преткновения». Как же им не распетушиться, когда существуют такие правые новообразования как «Патриотические европейцы против исламизации Запада» (ПЕГИДА) и «Альтернатива для Германии» (АдГ). Только в феврале серой краской были замазаны 36 памятных камней, но их по Берлину около шести тысяч. Захлебнутся! Меня лишь удивляет, ужасает и возмущает очевидная неспособность и нечувствительность полиции и власти к защите памятных мест и людей, выступающих против неонацизма и забвения преступлений нацистов.

Демниг побрызгал жидкостью и протёр тряпкой медные таблички. Он встал, вытирая с лица пот и разминая спину. В плоскости тротуара засветились имена: «Здесь жил Альберт Равич, год рождения 1890. Депортирован 29.1.1943. Убит в Освенциме». «Здесь жила Полина Равич…» «Здесь жил Гюнтер Равич…» «Здесь жил Манфред Равич…»

Из дома номер 16 и из ближайших домов стали выходить жильцы, явно заинтересованные тем, что закладывается у их порогов. Тогда Петра Фриче обратилась непосредственно к ним.

– Дамы и господа, «соколы», друзья! – начала она традиционно, обращаясь к присутствующим. – Наш принцип таков: если забыто имя человека, то забыт и сам человек. Тем более не станем мы забывать людей, наших граждан, которые здесь жили и ушли из жизни не по своей воле. Мы работаем с архивами, разыскиваем родственников, мы восстанавливаем биографии не кинозвёзд или героев, это биографии простых людей. Именно в этом доме жила обычная семья по фамилии Равич. Отец, Альберт, был обыкновенным коммерческим служащим. Он полюбил женщину. Её звали Полина Зильберман из Фриденау. Как и у других пар, у них родились дети, близнецы Манфред и Гюнтер. Семья жила по этому адресу примерно до 1940 года, жила в достатке, имела – что было тогда редкостью – личную телефонную связь в квартире. Затем их принуждают переехать на Гросгёршенштрассе, а после ещё раз на Дальманштрассе 2 в качестве субарендаторов, – Фриче сделала паузу, пережидая шум громыхающего по дороге грузового автомобиля. – Гюнтер и его родители были депортированы в Освенцим 29 января 1943 года. Транспорт прибыл туда 30 января 1943 года. Из находящихся нём тысячи человек двести восемьдесят мужчин и женщин были отправлены в лагерь в качестве заключенных, остальные семьсот двадцать человек были немедленно убиты в газовой камере.

Предположительно в газовой камере погибли Полина, Альберт и Гюнтер Равичи. Манфреда депортировали в Освенцим 12 марта 1943 года. Федеральные архивы называют датой убийства Манфреда 16 мая 1943 года. 18 летнему юноше оставалось жить еще два месяца.

Петра Фриче остановилась, охватывая взглядом толпу. Кто-то из женщин вытирал платочком глаза, мужчины стояли насупившись, хамивший прохожий исчез. Фриче предложила высказаться жильцам дома, но люди молчали.

Далее по программе должен был состояться для молодёжи семинар-поминовение в общинном доме евангелистов Базилике Розария.

Давид тронул Никласа за рукав куртки:

– Ник, мне бы хотелось продолжить тему Холокоста, которую ты начал, но уже поздно, нам с Владом пора домой. В парк мы не пойдём. Я предлагаю встретиться двадцать четвёртого в «Зелёной лампе» на Уландштрассе. По воскресеньям у них бранч с десяти часов до полшестого.

– Это ресторан?

– Да, русский. Блюд навалом, лопай до отвала, и стоит, смотря по времени, от 9 до 12 евро с гостя. Даже красную икру выставляют. Нас семеро, можно ещё кого-нибудь пригласить. Позвоню, закажу двойной столик. Согласны?

Посовещавшись, решили встретиться в воскресенье прямо у входа в час дня. Алкоголь не заказывать, даже если хозяева будут настойчивы.

В воскресенье Никлас взял с собой Мишель, а Лидия – новую знакомую на случай танцев для баланса мужского и женского пола. Ввосьмером компания молодых людей устроилась в закутке ресторана подальше от входной двери и таким образом, чтобы дискуссией не очень мешать другим посетителям, а те – не совали нос в их дела.

Когда ребята немного утолили голод, Давид решил взять быка за рога:

– Ники, – начал он, – в Центре европейско-еврейских исследований имени Моисея Мендельсона при Потсдамском университете я нашёл том радиоархива, в котором известный гитлеровский нацист, медик Герхард Вагнер, в речи на партсъезде НСДАП утверждал, что расистские идеи и немецкий социализм являются нераздельным единством. Вы, «соколы», считаете себя социалистами. Что ж, бывают разные формы социализма, но основа у них одна. Иначе говоря, разные течения социализма как бы братья?

– Это ты меня провоцируешь, Давид? Или хочешь на чём-то поймать? Отвечу тебе сразу. Для нас фашизм – это не мнение, а преступление. Тем более нацизм. Мы исходим из конечного результата, а не из болтовни. Ещё важно понять, как однажды написал наш товарищ Эрих Фрид: «Фашист, который не что иное, как фашист, является фашистом. Антифашист, который является всего лишь антифашистом, не является антифашистом». Как видишь, Давид, «соколы» не парламентские болтуны. Для нас быть антифашистом значит действовать.

– И как вы действовали в последнее время? – поинтересовалась подружка Лидии?

– Ой, простите, – вспохватилась Лидхен, – забыла вам представить: София или просто Соня, говоря по-русски. Она сама себя представит, как принято у нас в Германии.

Все с любопытством уставились на новенькую, ожидая её объяснений.

– Да. Я София Левин, – сказала она, – приехала с родителями из Москвы в 1997 году двухлетней, закончила гимназию в Берлине, сейчас изучаю социологию в «Свободном университете», и интересует меня анализ процессов глобализации европейских стран. О «соколах» мне рассказала Лидия. Любопытно.

– Очень приятно, Софи, – заинтересовался чернобровой среднего роста девушкой Тим. – Могу ответить на ваш вопрос. Мы отдаём себе отчёт в том, что объект наших действий – это молодые люди, и особенно дети, у которых взгляды ещё не сформированы. Поэтому они легко поддаются воздействию всяческих взглядов. Мы хотим их перехватить. Стало быть, наши действия имеют прежде всего педагогический характер.

– «Воздействию всяческих взглядов», – повторила Софи, – в том числе расистских и антисемитских от своих же родителей?

– Или правоэкстремистских организаций, которые почему-то не запрещены в Германии, – поддержал Софию Давид, явно подготовленный к встрече. – Вот откровенная фраза и суть нацизма из выступления Геббельса в Берлинской опере 25 ноября, то есть через несколько дней после «Хрустальной ночи», перед так называемой профсоюзной организацией «Сила через радость» и Имперской палатой культуры: «Национал-социализм – антисемитское движение». Разве у неонацистов другое мнение, если они даже не произносят этого вслух? Почему не запретить такую партию?

– Мы считаем запрет партий и организаций не эффективным, – продолжил Тим. – Те довольно широкие слои населения, у которых ещё сохраняются расистские или антисемитские предрассудки, вовсе не организованы, тем более эти люди не члены партий. Как это запретишь? Да и запрет не ведет автоматически к изменениям индивидуальных ценностей. Это мы обсуждали ещё в ноябре 2001 года. Открытая пропаганда фашистских идей должна законодательно преследоваться, а что делать с индивидуальным мнением? У нас тем лицам и организациям, которые осуществляют просветительскую работу, предлагается крепить солидарность граждан в сохранении базовых ценностей демократического общества. Поскольку правоэкстремистские идеи подспудно циркулируют в обществе, то мы и ведём идейную борьбу. Наши идеи против их идей, если мы уверены в силе своих. Мы добиваемся большинства. Наш девиз: измени мир воспитанием!

– Поводов для практической пропаганды достаточно, – повёл аргументацию дальше Никлас. – Мы не пропускаем дат освобождения жертв концлагерей. Освенцим и Собибор, Герника, Варшава, Белград и Ковентри были раньше разрушенного Дрездена! Для нас 8 мая – день не только освобождения Европы от войны. Мы отмечаем этот день также и как день освобождения выживших евреев Европы. Вот хотя бы закладка камней преткновения! Наша задача доказать немцам не только равноправность их бывших соседей, но и равноценность их как граждан и людей. И в общем, наша задача захватить пропагандистское пространство вместе с единомышленниками.

– Хорошее понятие «равноценность», – Давид достал мобильник, пролистал и, найдя нужное место, сказал: – Могу проиллюстрировать на одном из примеров, как создавались нацистские мифы о евреях и, главное, что в них довольно явным намёком подразумевалось и на какие действия против евреев поощрялось население. Цитирую, хоть и с отвращением, одного из вернейших холуёв Гитлера, руководителя Германского трудового фронта, то бишь совместного профсоюза рабочих и капиталистов, Роберта Лея буквально спустя девять дней после погрома. Он обращается к простому обывателю с такими словами: «Адольф Гитлер снял с твоих глаз повязку и показал тебе евреев и твоих губителей во всей их наготе и убогости. Еврей не умен и не хитёр, это старая сказка. Нет, еврей, если его обнажить, это самое жалкое, подлое и глупое существо на свете». И далее: «Я спрашиваю тебя, немец, сострадателен ли ты к бациллам и бактериям, туберкулёзной палочке, которая разъедает твои легкие? Если хочешь сохранить себя, нужно оставаться стойким. Так считает наш народ: еврей – паразит. Неправда, что он представляет религию, что его синагоги – это молитвенные дома для Господа Бога. Скорее это лавки, которые иудеи (…) используют для того, чтобы обдумывать свои подлости во вред коренному народу. И поэтому было необходимо, чтобы мы действовали очень жестко против евреев. Жалко, что еврею позволили так широко распространиться в нашей Германии на шестом году существования нашего государства. Порядочностью и тактом с этим не справиться. „Еврей должен уйти“ – это должно стать нашим девизом. Так или иначе, но Германия должна быть свободна от евреев ради неё самой».

– До чего же мерзко, – выдохнула Мишель. – Мерзавец, выродок! И ещё смел говорить от имени всего народа!

Всеведущий Давид добавил:

– Любопытно, как иногда нацистские бонзы выдавали сами себя. В одном из интервью с рабочим и членом бывшего традиционного профсоюза неким Плюшкой главный редактор эсэсовской газеты «Чёрный корпус» Гунтер д’Алкен признавался, что широкие массы немецкого народа, особенно рабочие, были полны глубочайшего сочувствия к судьбе своих собратьев евреев. Имеется в виду отношение к ноябрьскому погрому. И, спохватившись, сам себя поправил. Мол, это всего лишь толпа, которая симулирует особые симпатии к евреям. Вы-то, спрашивал д’Алкен, подстрекая Плюшку, не принадлежите к этой так называемой широкой массе? Попробуй этот Плюшка сказать, что принадлежит! Та же проверка лояльности гражданина Третьего рейха к власти через отношение его к нацистским понятиям, как в СССР проверка лояльности через отношение к изобретённому идеологическому понятию «враг народа».

– Все эти нацистские бонзы отличаются лишь мерой подлости. Лей законченный подлец, алкоголик и трус, – вмешалась Кристина, – мне бабушка рассказывала. На процессе в Нюрнберге он клялся и божился, что слыхом не слыхивал о преступлениях, уверял, что сгорает от стыда, а затем повесился на полотенце.

– Обратите внимание на фразу «Порядочностью и тактом с этим не справиться», – заметила Софи. – По сути призыв к народу опуститься до уровня скотов и убийц. Грабьте, жгите, унижайте, убивайте, – мы это берём на себя. Мы созрели.

– Именно так, – заключил Никлас. – Геббельс эту вызревшую готовность почувствовал именно потому, что нацисты, благодаря насилию, стали единственными господами в пропагандистком пространстве. Это дало возможность открыть новую фазу, которая вела к так называемому окончательному решению еврейского вопроса при полном удовлетворении «фюрера немецкого народа». Но послушайте! С нацистами всё ясно, отличить их теперь от других нетрудно. Однако спросите кого-нибудь: «Вы за расизм?» «Боже упаси!» – ответит вам большинство. Почти все против расизма: учителя, родители, средства массовой информации – и, конечно, вы тоже. Но что это на самом деле? Что стоит за этим термином? Кто расист? Это просто «нацисты», «большинство населения» или только диктатор? Не может ли случиться так, что вы сами, не подозревая этого, являетесь носителем расистских взглядов? В чём разница между расизмом, ксенофобией и антисемитизмом?

– Извините, Никлас, но «почти все» слишком абстрактно, – вмешалась Софи. – Социологические исследования на эту тему, которых, к сожалению, мало, показывают следующее. Чем ниже образовательный уровень молодёжи, тем большая склонность к правому экстремизму. Не буду голословной. Имеются данные исследования настроений и взглядов учащихся профессиональных училищ. 36,6 процента, то есть треть опрошенных, частично или полностью согласны с утверждением, что национал-социализм в основном является хорошей идеей. Она, мол, была справедлива, но плохо исполнена.

– Да и в гимназии история в старших классах больше не обязательный предмет. Самостоятельно разобраться не так просто. Два часа в неделю на весь двадцатый век и до сегодняшнего дня, – поддержала подругу Кристина. – В результате нацистский период сокращается и рассматривается не полностью. Учителя сами проявляют энтузиазм, но вне программы. На веб-сайте нашей школы есть подробная документация о роли, которую наша школа играла во времена национал-социализма. Приведены примеры мужества простых людей. Например, излагается эпизод, когда смотритель школы был уволен за то, что отказался поднять флаг со свастикой.

– Если школа хочет помочь нам стать критически настроенными демократами, тогда надо больше обсуждать, как возник геноцид евреев, – добавила Лидхен. – Мы должны вместе подумать о том, как сегодня бороться со всеми формами фашизма. К сожалению, это снова очень актуально.

– Всё это область теории, она для специалистов, – заявил до сего молчащий Вайсман.

– В том-то и дело, – продолжил Никлас. – Подросткам, да и взрослым надо другое. Что если бы вы вдруг оказались в гуще людей, где прозвучали расистские лозунги; или в автобусе, метро, трамвае кто-то отпустил антисемитское замечание? В такие моменты, честно говоря, люди часто чувствуют себя напуганными и беспомощными. Реагировать решительно и смело действительно сложно. Мы собираем такого рода факты. Их не бесконечное множество, они типичны. Наши семинары, наши вечера, встречи ориентированы на то, чтобы в ролевых играх практиковалось обучение тому, как преодолеть собственную незащищённость, бороться с предрассудками и мужественно выступать против расизма. А чтобы заинтересовать молодёжь, мы вместе смотрим фильмы, играем в различные игры, готовим вкусную еду, знакомимся с новыми людьми. Всё это увлекательно и ненавязчиво.

– Замечательно, конечно. Кстати, Ники, ближайшие планы закладки камней преткновения уже известны? – спросила, резко меняя тему, Лидия.

– Сейчас посмотрю, – Никлас достал записную книжку из бокового кармана куртки. – До конца года… Да, есть. 21 апреля на Александерплац пять кубоидов бездомным. Они тоже подвергались преследованию как асоциальные элементы. Потом, потом… 12 мая в память Хедвиг Ментцен, урождённой Кан, Ханнсдорфер Штрассе 8. Между прочим, её муж по нацистской классификации был арийцем, но имел несчастье умереть в 1917 году, то есть слишком рано, чтобы освободить женщину от депортации, несмотря даже на то, что она вышла из иудаизма. Ещё 23 сентября, в пятницу, два камня в память Георга Обста, Гиловер Штрассе 28 б, и Георга Исидора Друкера Херфуртштрассе 27. Последнего депортировали в Эстонию и убили просто за то, что еврей. А вот Обста… Обст находился в подполье и оказывал помощь социал-демократам, в частности, укрывал их. Но 7 февраля 1934 года гестапо накрыло его и привезло в свой штаб на Принц-Альбрехт-Штрассе, где он якобы выпрыгнул из окна четвёртого этажа. Разумеется, насмерть.

Возможно, до конца года появятся ещё некоторые имена. А вот на весну и лето 2017 года запланировано в районе Шёнеберг заложить 20 или более камней в память именно еврейских граждан. Закладывать во вторник 21 марта будет сам Демниг. На Иннсбрукер штрассе, 19 – Эльзе, Людвигу и Рут Майер, на Перельсплац, 10 – Мари Рабинович, а на Перельсплац, 15 – Магде Ашер, Розали и Морицу Пфайл. В общем, 12 человек. Ну вот ещё во Фриденау на Заарштрассе.

– Заарштрасе? – удивилась Кристина. – А номер?

– Номер 8.

– Так это же перед нашим домом! – вскрикнул Тим. – Ты можешь сказать точней, о ком речь?

– Могу, не секрет, – ответил удивлённый Никлас. – Момент… – он перелистал пару страниц, – вот! Будет выгравировано на пластинке:

«Здесь жила Августа Кон, год рождения 1872, депортирована 17.8.1942, Терезиенштадт, убита 31.8.1942»; «здесь жил Симон Кон, год рождения 1868, депортирован 17.8.1942, Терезиенштадт, убит 31.8.1942».

Тим растеряно посмотрел на Кристину:

– Убиты 31 августа 1942 года. Оба в этот день.

– Бабушка! У неё ведь… – выдохнула Кристина. Она многозначительно посмотрела на Тима.

В графстве Шаумбург-Липпе жребий брошен

Мысль что уезжать всё-таки придётся пришла Морицу Шёнфельду в его конюшне. Спортивных лошадей он не держал, продавал рабочих, но имел любимца, которого сохранял для себя. Это был серый жеребец Самсон. Сначала он заезжал его под седло для продажи, потом оставил и полюбил. Самсон четырёхлетка, вполне спортивный возраст, но Морицу дали понять: лошадь конфискуют для военных целей. Это было невыносимо, и он больше не думал, будто нацистский режим в стране ненадолго. Дело было даже не в двух арестах с побоями, которые он пережил. Напористость местных членов НСДАП, их всё возрастающая власть и наглость, беспринципность и угодливость населения говорили о нарастающей массовости движения. Слишком тяжёл был маховик, чтобы остановить его единичным сопротивлением, тем более со стороны евреев.

Заколебался и Пауль Адлер, но он всё ещё на что-то надеется, несмотря на почти полное разорение. Он заслуженный солдат Первой мировой, имеет ранение. «Мы переживём ситуацию, это только на время, она изменится», – повторяет он. Его не смущает даже то, что он побывал в Бухенвальде, правда, подержали и выпустили. Не заметил он и того, что арестованный 10 ноября в Ринтельне Исидор Брилл был там же и убит 3 декабря 1938 года.

Когда Пауль был заключённым в Бухенвальде, его жена Гертруд ночью навестила близкую подругу с просьбой о помощи. Конечно, не школьная подруга должна была помочь, а её муж, активный нацист Шульце-Нолле. С такими просьбами с пустыми руками не ходят. Никто не знает Шульце-Нолле, или местный нацистский лидер Эрих Буххольц, или даже, возможно, оба ходатайствовали об освобождении. Ясно лишь, что не за просто так. В конце концов Адлера и его сына Эриха выкликнули на линейке, отделили от группы, а затем, допросив для видимости, отпустили домой.

Однако благодарным за свою дальнейшую судьбу Пауль должен был быть не нацистским соседям, а своей надоедливой тёще Фанни Филиппсон, которая неутомимо побуждала его к эмиграции и, в конце концов, заставила добыть визовые документы для въезда в Америку. Подталкивали его и другие члены семьи.

Пока ещё дело до массового истребления евреев не дошло, ставка нацистских бонз делалась на скорейшее изгнание их из страны, тем более, что это приносило казне значительный доход. Уже 7 сентября 1936 года все активы, владельцами которых являлись евреи, вне зависимости от источника их происхождения обложены 25-процентным налогом.

В конце ноября 1938 года последовало распоряжение гестапо выпускать из концлагерей тех евреев, ветеранов Первой мировой, у кого имелись документы на выезд. Это и стало для Адлера главной причиной освобождения.

Если нацистские власти были заинтересованы в изгнании евреев, то сионистские организации – в принятии их в Палестине. Нужны были люди и неплохо бы с капиталом. В отличие от Декларации Бальфура в сионистских кругах «еврейский национальный очаг», предложенный английским правительством, мыслился не иначе как создание еврейской государственности. Это предполагало налаживание основных отраслей, в частности, сельского хозяйства, от которого евреи были давным-давно отлучены.

В Германии те из них, кто ещё не определился с выбором пути эмиграции, имели возможность проверить палестинский вариант. Так было и в Обернкирхене. Ещё в ноябре 1936 года Реха Шёнфельд отправилась в Палестину. Двух месяцев её пребывания на святой земле было достаточно, чтобы на месте разобраться в ситуации. 20 января 1937 года она была уже дома.

Леопольд Лион, глава синагогальной общины, предложил коллективно послушать Реху и обсудить сложившееся положение. Было решено: всем заинтересованным собраться в субботу в синагоге и по завершении дневной трапезы поговорить. После «Киддуша»[7] и благословения над бокалом вина, чтобы не нарушать религиозной традиции, закусили мучным. Затем, не приступая к полноценной трапезе, обменялись мнениями.

– Судите о фактах сами, – сказала Реха. – Можно говорить уже о десятках тысяч евреев, которые въехали в Палестину, в том числе из Германии. Но ведь наши – культурные люди. Они внедряют современные методы хозяйствования, разводят цитрусовые культуры, вводят на купленных землях интенсивное орошение, осуществляют массовое производство птицы. Всё это сначала вызывает у местных арабских крестьян недоверие, а потом и раздражение. Они к таким нововведениям не привыкли и хотели бы жить примитивно, как жили прежде. Арабы недовольны как евреями, так и англичанами. Они начали бунтовать, уничтожать еврейские сады и плантации. Нападать на людей.

– И что, убивают тоже? – спросил Макс Шёнфельд, брат её мужа Морица.

– А как же, дорогой деверь! Это же бандиты! Я слышала от старожилов, они убили двух медицинских сестёр в больнице Яффо. Ты не знаешь, чем эти девочки им мешали? Наверно, тем, что не закрывали лиц перед мужчинами. Арабы продолжают убивать евреев. Они убивают друг друга ещё больше, чем чужих. Правда, наши не молчат. Там есть боевые отряды, их называют «Иргун». Они отвечают арабам тем же: око за око, зуб за зуб. Чтоб мне это нравилось?! Я не хочу считать, кто убивает больше, а кто меньше. В общем, хаверим, может быть, молодым надо ехать в Эрец Исраэль, но мы с Морицем… Знаете, у нас другие планы.

– Надо признать, что у Гитлера не только официальная власть, он и пропагандой побеждает по всей стране, – глухо произнёс Леопольд. – Очаги болезни пошли по всем органам общества. И в прежние времена изгоняли наших предков. Но на этот раз коллективной эмиграции не получится. Каждый из нас решает сам за себя. К сожалению, наши немецкие соседи и клиенты с нашим изгнанием молча согласны. Меня это больше всего поражает. Ведь город наш мал, каждый знает друг друга с детства, дети дружат между собой. Это так не похоже на то, что рисуют и пишут в газетах, – Леопольд как-то беспомощно развёл руками.

– Слушайте, – сказал он решительно, – прежде всего, а это особенно трудно, надо добиться аффидевита, то есть заявления под присягой от родственника, проживающего в целевой стране эмиграции. Он выступает гарантом, что его родственник не станет обузой для принимающей страны. У многих из нас есть родственники в различных странах. Эдит Адлер, младшая дочь Мейера Адлера, и ее муж Луи Кляйн эмигрировали в 1933 году через Голландию в Новую Зеландию. Пауль Адлер, внук Якоба Симона Адлера и Хильде Бергхаузен, с конца 1932 уже в Эквадоре. Мой Эрнст с июня 1938 года в Новой Зеландии. Там же с 1934 года Хильдегард Адлер и Юлиус Фюрст с сыном Герхардом. Дети Алекса Шёнфельда Герберт, Эдгар и Ханни с мужем Карлом Лёвенталем с 1935 в Америке, в Детройте. Гарантии в Палестину не нужны, но там тоже есть наши, которые уехали ещё до 1933 года. Это Мета Лион и Герман Беньямин.

Имейте только в виду, что рейсы судов в Северную и Южную Америку, Австралию, Новую Зеландию и даже в Шанхай сплошь переполнены.

– У твоих, Мориц, всё благополучно? – Леопольд обратился к Шёнфельду.

– После Дахау Эдуард уже не колебался, – последовал ответ. – О пытках ничего не говорил, ему больно, он был подавлен. Но 9 августа 1936, вы знаете, они с Эрной поженились и сразу уехали в Аргентину. Виза у него была. В то время налоговый эмиграционный сбор составлял только 25 процентов от состояния. Роскошь! Впрочем, для Карсбергов это не проблема, они богаты. Знаете, кто его освободил? Не поверите! Дело дошло до самого Гитлера! А потом за Эрной отправилась и сестра Ирмгард. Она с мужем Беро жила в Брауншвайге. Реха, ты помнишь, как они приезжали к нам в феврале 1936 с внуком Хайнцем? – спросил Мориц жену.

– Чтоб бабушка не помнила это сокровище? Я ещё не встречала такого умного ребёнка шести лет! Он уже читает на хебрэишь. Беро Фридман, хоть он из Польши, но в лошадях разбирался не хуже тебя, Мориц. Да, слава богу, они в июле 1937 отплыли на параходе в Нью-Йорк. А в марте 1938 – также мой сынок, дорогой Фредди. С божьей помощью уедем и мы.

– Я должен буду передать тебе синогогальные дела, Мориц, – сказал Лион. – И кое-что очень важное. Ты понял?

– Тора, – многозначительно взглянув на товарища, ответил Шёнфельд.

– У меня болит душа за тех, кто хочет остаться и умереть здесь. Как председатель мужской Хевра Каддиша[8] я побеспокоюсь, чтобы они имели доступ хотя бы к нашему кладбищу в Уленбрухе, – сообщил Леопольд Лион. – Остаются моя мама Фанни и Элен Дюринг. А как с вашими, Пауль?

– Не знаю, или можно сказать слава богу, – ответил Пауль Адлер. – Дядя Александр и две тёти умерли, как будто сговорились, между 1934 и 1937. Пусть земля им будет пухом, им уже не надо ехать. Это тяжёлое бремя снято с души, и мы можем двигаться.

Помолчали…

Макс Шёнфельд задал в синагоге вопрос Рехе не случайно. Они с братом Мартином весь 1937 год только и обсуждали возможность эмиграции. Но в отличие от зажиточного Морица их материальные возможности были намного скромней. Из многочисленного рода Шёнфельдов их чадолюбивый дед Филипп Шёнфельд со своей красавицей женой Софи, урождённой Майер, произвели на свет шестерых сыновей и двух дочерей. Впрочем, это была уже другая линия, потому что Макс и Мартин были внуками от его первой жены Юлии Гольдшмидт, которая успела родить только одного сына Майера Филиппа Шёнфельда и умерла спустя три месяца после родов. От отца оба брата унаследовали дом на Зюльбеккервег с конюшнями и бойней. Оба скромно зарабатывали закупкой коз, их продажей, убоем и обработкой кожи. И жильё обоих в пригороде Обернкирхена, жилом районе стекольного завода, было простым домом для рабочих. Оно состояло из общей прихожей и двух квартир напротив друг друга. После смерти в 1933 году матери Жанетт, урождённой Вайнберг, освободились ещё две комнаты наверху.

Теперь братьям приходится подсчитывать. Отправиться в Палестину имело бы смысл при условии открыть там дело, то есть въехать туда, как понималось, «на правах капиталистов». Да иначе по условиям соглашения Хаавара[9] между сионистским руководством и немецкими властями их бы не выпустили, ведь обстановка после 1933 года резко изменилась. По этим условиям они должны были внести на заблокированный банковский счёт 1000 фунтов стерлингов каждый. Доступ к счёту имела как раз компания Хаавара. На эти деньги закупались немецкие товары для Ближнего Востока, что было крайне выгодно Гитлеру, и после их реализации компания возвращала эмигрантам внесённый эквивалент в палестинских фунтах. Можно было купить жильё, участок земли, открыть дело. Разумеется, если денег оказывалось достаточно.

Сумма в 2000 фунтов стерлингов на двоих была громадна! Её они не собрали бы, даже продав последнии рубахи. Но это было ещё не всё! Немецкое правительство по реализации сделки конфисковывало половину денег от продажи собственности, и эта доля возрастала год от года. Необходимо было ещё заплатить государству налог на эмиграцию, иначе – «налог за бегство». Кому-то удавалось вывезти деньги или драгоценности нелегальными путями, что спасало их экономическую ситуацию, но эти пути ещё надо было найти. Всё это для братьев означало тупик, как вдруг открылся новый путь.

В один из осенних дней 1937 года Мартин явился к брату с радостной новостью. Лутц Хаммершлаг, брат жены, писал из Аргентины, куда его семья выбралась ещё в 1933 году, что он устроился хорошо в хозяйстве фермера. Хозяин им очень доволен и с евреями солидарен. Он готов дать гарантию, что приехавшие не станут обузой государству. Лутц сообщал, что две его сестры уже готовятся к эмиграции, у каждой – семья из десяти человек, а гарантия ещё для трёх человек тоже не проблема, притом что и места на пароход он в состоянии обеспечить. Решение было принято: Мартин с семьёй отправляется первым и оттуда позаботится о визах для семьи Макса. Есть надежда и на живущих в США родствеников Фриды, жены Макса.

Когда дело пущено в ход, время бежит стремительно. Уже известно, что пароход в Буэнос-Айрес, где забронированы места для семьи Мартина Шёнфельда, отправится из порта Гамбурга 1 декабря. Мартин развивает бурную деятельность. Прежде всего собираются по крохам из всевозможных источников деньги. Надо оплатить налог; нужны командировочные расходы для поездок в Гамбург и Бюккебург; в паспортной регистрационной службе Бюккебурга срочно заказываются заграничные паспорта для их супружеской пары и для сына; нужна справка об обменной сумме денег, жалкой, конечно, в 79,27 рейхсмарки, на аргентинские песо. К четвёртому ноября всё готово, и 1 декабря 1937 года семья отправляется в трёхнедельное морское путешествие на пассажирском судне «MS Monte Rosa» прямо в лагерь для интернированных эмигрантов.

Для Леопольда Лиона день икс наступил в четверг 18 мая 1939 года, в день христианского праздника Вознесения Господня. Станет ли христианский бог еврейского происхождения спасителем для семьи в её нелёгком вознесении, то бишь переселении в совсем незнакомую страну Новую Зеландию?

Леопольд плохо спал, едва заснул под утро. Весенний день выдался замечательным, а люди выглядели равнодушными. С такого привычного в Обернкирхене голубого неба светило солнце, и день обещал быть тёплым. Жители города привычно отправлялись на прогулку или в трактиры, а он вместе с женой Каролой, её матерью Бетти Адлер, урождённой Дёрнберг, и дочерью Урсулой сегодня покинут родные места. Никто из родственников их не отвезёт. Все личные транспортные средства давно проданы или реквизированы. Пришлось просто нанять конную повозку, чтобы добраться со скудным багажом до железнодорожной станции в Штадтхагене. Оттуда они приедут в Мюнхен. Официальных пунктов пересечения границы лишь несколько вообще и в частности через перевал Бреннер. Оттуда в Италию. Шестнадцатилетний Эрих Адлер, сын Пауля, едет с ними и привезёт повозку назад.

Как в тяжёлом сне, перебирает Леопольд факты и события последних шести сумасшедших лет. А заключительным драматическим аккордом была продажа совместной с братом Элиасом фирмы, их детища. Иначе было бы не обеспечить покупку пассажирских билетов на пароход. А главное – кому продали, кто покупатель! Единственным потенциальным покупателем оказался Карл Штюмайер, который взялся продолжать бизнес правильно, то есть под руководством арийца. Радовало хотя бы то, что этот дорогой сердцу текстильный магазин не разнесли вандалы. Лидер местной группы НСДАП Буххольц предупредил Штюмайера: если этот дом срочно не купишь, люди забросают его камнями. То есть разнесут, если он останется еврейским.

И привычную съёмную квартиру на Кирхплац, где родились дети, пришлось сдать и переехать к бабушке Фанни, которая ещё имела право жить в нескольких комнатах над магазином кухонных и скобяных товаров, кстати, тоже уже закрытым.

Кто бы мог предполагать? Никто ведь не верил! Ещё в 1929 году коммунисты призывали к всеобщей забастовке. А на акциях национал-социалистов почти насильно вербовали социал-демократов к вступлению в НСДАП. За отказ – информировали работодателей стекольной фабрики или других предприятий, припугивая увольнением; те же угрозы применялись за отказ участия в так называемых практических вечерах НСДАП.

Леопольд Лион, Пауль и Альфред Адлеры традиционно принимают участие в шествии колонны стрелков «Ротт Херц»[10] как бывшие солдаты, члены Рейхсбунда еврейских солдат фронта. Рейхсбунд полагается на интеграцию евреев в складывающейся ситуации и призывает к сдержанности. Мужчины не знают, что уже отмечены в списке галочками. Позже Штюмайер доверительно и с гордостью процитирует Леопольду фрагмент из последнего выступления Гитлера в Рейхстаге: «В жизни я был часто пророком, и в большинстве случаев был высмеян. Во время моей борьбы за власть именно еврейский народ со смехом принимал мои пророчества о том, что я однажды возьму на себя руководство государством и, следовательно, всей нацией Германии, а затем, среди многих других, решение и еврейской проблемы. Я считаю, что от гомерического смеха того времени еврейство в Германии, вероятно, уже задохнулось».

Леопольд горько усмехнулся. А потом, с марта 1938 года он и Эли должны были пункт за пунктом в многостраничной ведомости перечислять все свои личные вещи и все активы компании, потому что вошло в силу постановление о регистрации имущества евреев, если их состояние превышало 5 000 рейхсмарок. Пока 5 000. Декларацию о доходах в местные налоговые органы требовала финансовая дирекция Ганновера.

«Ну что ж!» – Леопольд Лион прервал свои размышления. Многолетний глава еврейской общины города Обернкирхен сегодня навсегда покидает родину, как и многие другие евреи до и после него, которым повезло или повезёт…

28 августа 1939 года Пауль Адлер с женой продают свою недвижимость торговцу Генриху Фогту, тому самому, которого со товарищи накрыл полицейский, когда они выбивали рамы магазина Элиаса Лиона. За 1 500 рейхсмарок продан амбар и участок земли. Но деньги на руки не выдаются. Их переводят на блокированный счёт Ганноверского валютного офиса. Получить их можно лишь в случае гарантированного отъезда. Брат Альфред с женой Алис и сыном Вольфгангом уже на свободе. Они могут выступить гарантами. Фанни Филиппсон, мать жены, может быть довольна. А его мать, Бетти, едет с ними. Есть покупатель и на текстильный магазин в совокупности с недвижимостью на Лангештрассе 17. Это Август Хиллебрехт из Аделебсена. Но он настаивает в письме, адресованном магистрату, чтобы в случае покупки выбитые в нём стёкла были вставлены, а рамы отремонтированы за счёт семьи Адлер.

К неприятностям Паулю уже не привыкать. Из Бухенвальда он вернулся бритый наголо, в кровоподтёках и гематомах по всему телу. За факт ареста был дополнительно наказан работой в карьере в Штайбергене подсобным рабочим, доставляя на строящееся шоссе камни. Слава богу, не на своём горбу, а на машине. Сын, портной по специальности, также должен был отбывать повинность: шить гардероб для немецкого вермахта. Всё это за мизерную плату, потому что постановлением властей евреям больше нельзя заниматься прежней работой, они числятся безработными. Значит обязаны выполнять общественные работы.

Есть ещё одно унизительное обстоятельство. В апреле 1939 года введен в действие «Закон об аренде с евреями». На Лангештрассе 17 они давно уже не живут, но до дня продажи этот дом считается еврейским. Однако в доме с 1926 года арендатором – фармацевт, чистокровный немец Рудольф Зерун. Жить по этому адресу ему удобно, потому что жильё рядом с его работой. Однако он получает бескомпромиссное письмо от мэра: «Вы всё ещё живете в квартире еврейского дома. Это положение, особенно в настоящее время, абсолютно недопустимо; жить вместе с евреями под одной крышей совершенно недостойно немецкого товарища». Мол, еврейской плоти в доме хоть и нет, но еврейский дух всё же сохраняется. Дом ведь ещё не продан арийцу.

С визой Адлерам повезло не сразу. Правда, вначале посчастливилось с получением эмиграционного номера. Они попадают в список ожидания, затем получают визы и паспорта в Соединенные Штаты ещё до ноября 1938 года. Но проблема возникает с посадочными билетами: все места на пароходы из Гамбурга заняты. Надо искать другой путь. Наконец они получают визы на пересечение границы с Италией. Но попасть на пароход смогут лишь в конце февраля 1940 года. Надо спешить, так как виза действует только четыре месяца. В марте все документы готовы. Впрочем, придётся отказаться от всего багажа, допускается перевозка только вещей личного пользования. Перевод денег в Соединённые штаты облагается 96-процентной комиссией, а на перемещение мебели и других вещей запрашивается соответствующий налог. Они вынуждены всё бросить. Лишь в мае, измученные и ограбленные, двинулись ночью на телеге в путь до Бюккебурга, а оттуда поездом в Мюнхен. В Мюнхене около ста человек битком набиты в два вагона, которые запираются, опечатываются и отправляются в Геную. Но здесь, слава богу, может уже подключиться ХИАС, то есть «Американское общество еврейского приюта и иммиграционной помощи». Оно обеспечивало людей жильём, едой и помощью в передвижении до тех пор, пока те не получали посадочные билеты на корабли. Пароход «Конте ди Савойя» и привёз их из Италии в США. Лишь в Америке семья Адлер вздохнула свободно, вновь почувствовав себя полноценными людьми…

Последний счастливец – конный дилер Мориц Шёнфельд. Ему с делами эмиграции справиться было проще. Дети в безопасности, зять из Аргентины урегулировал все визовые вопросы и оплатил транспортные расходы. За 22 500 рейхсмарок их виллу на Ринтелнер шоссе купил ректор Август Гёинг, разумеется, тоже член НСДАП, и, безусловно, по самой низкой цене. Этих денег супругам хватит для прибытия в Южную Америку. Выездные документы выданы 1 апреля 1940 года, и через несколько дней они отправляются в Италию.

Но Обернкирхен ещё не «свободен от евреев». Остаются Бендикс Штерн, Элиас Лион и Макс Шёнфельд со своими семьями. Остаются и другие, для истории безвестные.

Разговор на дне рождения. Прощальное письмо родственника

2 октября 1938 года две семьи, Краузе и Коны, собрались за большим столом в гостиной у Краузе. Отмечали шестьдесят шесть лет Хельги. На второе октября выпало первое воскресенье месяца, и это был традиционно христианский праздник урожая, праздник настолько популярный как у католиков, так и в протестантских общинах, что его не стали отменять даже национал-социалисты.

В этот день небо было обложено тучами, моросил дождь. Бернд знал, что в «Вилле Краузе», несмотря на трудности в связи с отъездом Витцмана, урожай всё-таки собран. Оставалось его успешно продать, и он был взволнованно доволен. Кон принёс бутылку польской «Старки» из былых запасов, разлил по рюмкам и, подняв свою, обратился к Хельге:

– Дорогая соседка! В Польше, а я родом оттуда, этот праздник – благодарность прежде всего матери. В Польше верят, что земля – это мать, а небо – отец. Вместе они супружеская пара, и я думаю, что самым большим подарком для тебя в этот день является появление, наконец, новой супружеской пары, как Земля и Небо, твоей надежды и твоего ожидания. Спасибо тебе за замечательного сына, и пусть твоё благословение матери даст покровительство не только земледелию и плодородию в «Вилле Краузе», но и новой семье Бернда и Штеффи! Zum Wohl! (За здоровье!)

Все сдвинули рюмки.

Хельга была необычайно взволнована. В это мрачное время женщина уже давно не принимала гостей, тем более с приглашением еврейской семьи. Не хотелось оглядываться на политику, на то, как отнесутся к этому соседи нижних этажей. В Германии шпионство и доносительство всё больше становилось привычкой.

– Спасибо, Симон, и я надеюсь, что линия от матери к матери будет продолжена, – ответила Хельга и выразительно посмотрела на Штеффи. Та смутилась. Она знала, что свекровь боится помереть прежде, чем дождётся внука или внучки. К тому же едва дождалась женитьбы сына. Всё-таки жили в Хельге дворянские установки мужа. Генеалогия семьи, продолжение рода очень важны.

Штеффи и Бернд уже почти год женаты, но беременность никак не наступает…

Как только Штеффи перебралась в квартиру на Заарштрассе, Кон предложил ей место продавщицы. Йеттка уже не могла тянуть это бремя. А Штефани, по-деревенски энергичная, по природе обаятельная и по-крестьянски хитрая, стала добросовестной ученицей у Кона и быстро освоила специальность. Ей открылся удивительный мир торговли и возникли ощущения схожие со спортивным азартом. Она с удовольствием погрузилась в этот мир.

И в личном плане у Кона со Штеффи складывались тёплые дружеские отношения. Она ценила его полное доверие к её способностям и, со своей стороны, сочувствовала незавидному общественному положению его семьи. Когда вышло постановление об обязательной регистрации имущества еврейских предпринимателей, она, понимая, что дело завершится реквизицией, предложила ему покупку всей его дорогой мебели и домашней утвари. Продажа должна была быть фиктивной. Чтобы не вызывать подозрений финансовых органов, следовало осуществить «сделку» ещё и по низкой цене. Дешевизна еврейской собственности стала в стране политической нормой. Таким образом, по замыслу Штеффи, открывался путь спасения части собственности, и Кон согласился. Разумеется, в квартире ничего не перемещалось, а деньги он и не брал. Пришлось только заплатить налог купли-продажи, зато имелся надёжный документ об аризации имущества на случай возможного требования реквизиции. Документ в его двух равноценных экземплярах по договорённости оставался у Кона.

Потом ей пришло в голову, что не стоит держать в кладовой магазина торговые запасы, и они впятером – Йеттка всё болела и была не в состоянии носить тяжести – за несколько ночей, не привлекая внимания соседей, перетащили костюмы и бельё домой. Благо магазин стоял недалеко, на Дюппельштрассе. Чутьё у Штеффи было безупречное, что особенно важно в торговле…

В конце празднования дня рождения женщины остались за столом поболтать, а мужчины, прихватив с их согласия бутылку, ушли в кабинет Бернда. Их внимание занимали последние политические события вокруг Чехословакии.

– Проблема, конечно, сложная, если не считать аппетитов Гитлера, – начал Бернхард, разливая по рюмкам водку. – Ясно было с самого начала, что после Австрии на очереди Судеты. Повод есть, немецкое население живёт там компактно и составляет большинство, процентов девяносто, да и историческая обида налицо. А почему вас интересует эта проблема, Симон?

– Мой родственник родом из Либедице, а это, можно сказать, Судеты. Он собирался вернуться на родину, у него и связи хорошие там остались. Из Германии всё равно выгоняют. Но если Судеты ждёт судьба Австрии, то что же ему менять?

– Да уж вряд ли Гитлера интересуют права судетских немцев на самоопределение. Чтобы окончательно оснастить вермахт, ему как раз не хватает Судет, – рассуждает Бернхард и, поразмыслив, продолжил:

– Чехословакия – крупнейший производитель оружия. Насколько мне известно, только концерн «Шкода» выпускает оружия больше, чем Великобритания, а Судеты – основная база тяжёлой промышленности. Здесь авто– и танкостроительные заводы. Чешские власти не так уж и притесняют немецкое население, разве что ему неуютно быть меньшинством в стране. Это и коробит самолюбие национал-социалистов при оголтелой расовой пропаганде в Рейхе. Тамошний лидер Генляйн тот же фюрер. Для Гитлера же их недовольство только повод.

– Смотрите, что себе думают Франция и Англия! – с возмущением заявил Кон.

– Вы имеете в виду Мюнхен? – уточнил Бернхард. – Очень свежее предательство. Кстати, вчера истёк срок ультиматума Бенешу. Ждите теперь вторжения. А если война, Симон, мне в армию. Вы остаётесь за старшего, – горько пошутил он.

– Боже, Боже, что будет там с евреями, что будет с нами? – вздохнул Кон.

– Хотел спросить вас, Симон, – осторожно начал Бернхард, – почему бы вам не побеспокоиться о визе куда-нибудь, хотя бы в Боливию из этого ада? Вы извините меня, я вовсе не имею в виду изгонять вас, – Бернхард разлил остатки водки по рюмкам. – Не дай Бог что-то опасное, я, конечно, спрячу вас в имении, – неуверенно произнёс он.

– Дорогой Берни, мы стали с вами как одна семья. У нас нет родственников в Америке. Кто даст нам гарантии, разве что из Польши или Чехословакии? А в Америку, хоть и в Боливию, я Йеттку не довезу. Вы же видели её состояние?

Бернхард только качал головой.

Прошло более полутора лет. В конце июня 1940 года кружным путём, минуя почту, Кон получил из рук Ильзе Адлер письмо от Альфреда из Эссена. Письмо, судя по описываемым в нём событиям, видимо, долго плутало, прежде чем попасть в Берлин. Альфред, как обычно, писал в своём горько-ироническом стиле:

«Здравствуйте, мои дорогие Симон Израиль Кон, Густи Сара Кон и Йеттхен Сара Кон. Пишет вам, как вы поняли, ваш родственник Альфред Израиль Кон. Вот с такого горького обращения я начинаю своё письмо. Хотя шутить у меня нет никакого удовольствия. Так шутить нас заставляет доктор Геббельс, гореть ему в аду!»

Кон вздрогнул. Этой строки было достаточно, чтобы уничтожить в концентрационном лагере и его, и сестёр, и всех родственников, и даже близких соседей. У него выступила на лбу испарина. «Всё-таки глуповат Альфред», – с неудовольствием подумал Кон. Он стремительно двинулся в кабинет, поднял крышку чернильницы и тщательно вымарал всю строчку. Лишь успокоившись, через некоторое время продолжил читать: «Моя Эльсбет была в ноябре в Обернкирхене у кузины Паулы и еле унесла оттуда ноги».

«Это же какого ноября, – стал соображать Кон. – Если Альфред имеет в виду закон об изменении фамилий и имён, то он датируется первым января 1938 года. Потом было ещё дополнительное постановление о применении Закона об изменении фамилий и имен 17 августа 1938 года. Об этом ему сообщил Бернд. Какая разница, Геббельс или кто-то другой. Такой закон мог подписать и сам Гитлер».

Собственно, практически евреев обязали: мужчинам добавлять к первоначальному имени имя Израиль, а женщинам – имя Сара с 1 января 1939 года, но общественность узнала о нём, конечно, раньше, так как власти сознательно зондировали мнение населения.

«Кто бы сомневался, что фамилия Кон еврейская, – думал Кон. – Да и имя Симон тоже». Позже он поинтересовался у Германа Буххольца, тот слыл знатоком правовых вопросов. Герман ухмыльнулся:

– Не понял зачем? А как ведётся учёт и регистрация скота, не знаешь?

– Ты что, спятил?! – возмутился он тогда.

– Да нет, очень удобно. Бирочка в ухо, татуировочка с номерком, колечко в нос. Чтоб не пропали. А здесь очень ясное имя. Подписался Герман Израиль Буххольц – сразу ясно, что за фрукт Буххольц. Ведь Буххольц может быть и не евреем. Типично немецкая фамилия. Ты понимаешь, наши немецкие фамилии нежелательны. Замаскировался, мол, еврей. И это, дорогой, уже продолжение начала. Ещё не финал.

Кон призадумался. Итак, имеется в виду не ноябрь 1939. Это ноябрь 1938, то есть время после погрома. Ничего себе погуляло письмо! Он вспомнил этот день, вернее, эти три ужасных дня. Дюппельштрассе – улица несколько отдалённая от главных магистралей, поэтому погромщики появились перед магазином утром 10 ноября. Как раз с утра там уже была Штеффи. Почуяв неладное, она выскочила на улицу и спросила, что они намерены делать. Её грубо оттолкнули, и первый камень полетел в витрину магазина.

– Эй, вы! Это мой магазин, я покупаю его. Вы что, против аризации? – сообразив, закричала она.

Человек в штатском посмотрел на неё внимательно, изучая лицо, и властно произнёс:

– Покажи документ!

– Мы с мужем начали оформлять покупку, бумаги у адвоката ждут разрешения администрации, – соврала она.

Человек отодвинул её плечом, вошёл в магазин и велел отпереть подсобное помещение. В кладовой было пусто, и утверждение показалось ему правдоподобным.

– Еврей твой где? – спросил он. – Ну вот что, стерва, если завтра вывеска не будет сменена, заберу тебя вместе с жидом. Человек в штатском ушёл, что-то сказав взломщикам. Те, недовольные, стали прихватывать из разбитой витрины кто что. Один из них, щуплый, с тонкими губами и перекошенным ртом, стал кривляться перед ней, примеривая на себе дамские трусики. Затем, погрозив Штеффи кулаками, они удалились. Пришлось срочно писать на картоне новое наименование магазина и крепить его к старому названию «Симон Кон – готовое платье». Разбитую витрину забили временно досками.

«До чего же умница Штеффи! Самоотверженная. Какая прелесть!» – с удовольствием про себя подумал Кон. Нежное чувство, которое давно не испытывал, шевельнулось в его груди.

Он вернулся к письму.

«Дорогой Симон, – писал далее Альфред, – многие из твоих знакомых и партнёров в Шаумбурге-Липпе разорены настолько, что у них нет средств на эмиграцию, нет гаранта, или им издевательски не оформляют документы. Ты, конечно, помнишь Исидора Аша. От обувной мастерской пришлось ему отказаться, и он попытался существовать развозной продажей мороженого. Для этого он приобрёл два грузовика, оборудованных для изготовления продукта. Семья уехала в Нидерланды ещё в 1933 году и намеревалась оттуда эмигрировать. Но для этого нужны паспорта. Он пишет в городской совет Обернкирхен и получает отказ. Оказывается, грузовики ещё не оплачены, успеха продаж никакого, у кредиторов документ-основание права собственности на их движимость, и Аш получает уведомление от мэра: „Паспорт не может быть выдан. Кредиторы получили правоустанавливающий титул, и вам в случае невыплаты долга грозит срок заключения“. Вся семья в долговой ловушке».

Кон тревожно задумался и в смятении, не дочитав страницы до конца, перевернул лист. Очнувшись, он вернулся к тексту и продолжил читать: «И это ещё не всё. Все наши мужчины в Обернкирхене и других городах графства арестованы и заключены в местные тюрьмы. Бернхард Шайберг, Бендикс Штерн, Яков Штайнберг, Фриц Эрлих и Вернер Шлосс, все Лионы и Адлеры. Почти все деньги изъяты. В синагоге сожгли всё, что горит. Разбиты и разграблены все магазины и мастерские. Я ничего не могу понять и умоляю тебя: может быть, у тебя есть гарант, и мы вместе могли бы уехать из этой проклятой страны! Ты, твои сёстры, я и моя Эльза. Деньги у меня ещё есть, и я могу помочь немного и вам. Обнимаю тебя. Большой привет тебе и сёстрам от Эльсбет. Подумай над моим предложением. Твой Альфред Кон».

Симон отложил письмо. Альфреду он ничем помочь не мог. К тому же прошёл целый год. Он решил не показывать письмо сёстрам и даже Краузе. Но судьбы его коллег и друзей заставляли переосмыслить прежние представления. Честно говоря, он так же, как и Альфред, не мог постичь логику произошедшего 9 и 10 ноября. Не мог понять эти действия даже как ответную месть за убийство посольского служащего.

В действительности произошедший погром в провинции Шаумбург, как и по всей Германии, был логически хорошо продуманным действием. Оно вытекало из повода, который давало убийство посла. В голове Гитлера давно теплился план оккупации Чехословакии и Польши с отнятием территорий. Ему не давало покоя унизительное, с его точки зрения, Компьенское соглашение и последовавший за ним мирный Версальский договор. Пересмотр их затрагивал интересы тех самых стран и сил, которые участвовали в Первой мировой войне, и нёс в себе потенциал нового раздела мира на сферы влияния, а следовательно, неизбежности Второй мировой войны. Расовая идеология нацизма предполагала насилие над славянскими народами, в частности, переселение русских из Европы в Сибирь. Что уж там евреи?! Было ясно, что в случае начала войны ни о какой эмиграции речи быть больше не могло. Но всё же надо было от евреев избавляться. Как? Идея окончательного решения в её конкретном плане действий в 1938 году ещё не созрела, но в репетиции, особенно организационной, нужда была острая. И случай с послом подвернулся кстати. Провинция Шаумбург – наглядный пример тому, как следовало действовать.

Ключевая роль здесь, как и везде, отводилась гестапо и отрядам СС. При этом всё должно было выглядеть как всенародное возмущение, требующее мести. Вовсе нет необходимости в многотысячных демонстрациях рабочих и крестьян. Достаточно сформировать банды головорезов, пусть даже из эсэсовцев, но ни в коем случае не осуществлять акции в военной форме. СС отведена роль скрытого дирижёра, который должен умело побудить людей на действие.

Как и в других районах страны, когда цель поставлена, для нужного дела часто выдвигается или самовыдвигается местный «талант». В этой части страны им становится штурмбаннфюрер Эгон Кордес.

Амбициозный парень известен уже в июле 1933 года как командир охраны концентрационного лагеря Моринген, в котором сидели социал-демократы и коммунисты. Тогда он проявил изобретательность, соорудив так называемую «комнату радости». Разумеется, для радости и удовольствия эсэсовцев. В ней они пытали и забивали до полусмерти своих политических противников.

Территория 12 стандарта СС – это от Ганновера до Хамельна и Хильдесхайма. Кордес хочет показать начальству чистую работу. У него заранее подготовлен список с именами и адресами еврейских семей.

Показать СА, как надо «делать правильно», намерен и обершарфюрер СС д-р Александр Шульце-Нолле в Обернкирхене. Со своими людьми он пытается подогреть местное население, хотя это ему не очень удаётся. В небольшом городе люди хорошо знают друг друга, порой даже приятельски расположены. Поэтому нейтральная позиция наблюдателей оказалась для местного населения наиболее приемлемой.

Так уж в самом деле ничего не видели?! Как много лет спустя будет вспоминать Председатель Высшего земельного суда Брауншвейга Рудольф Вассерман: «Граждане сознательно обманывали себя. Отводить глаза от увиденного было способом существования». Он, тогда десятилетний мальчишка, в период нацистского господства знал о дискриминации евреев больше, чем так называемые нормальные граждане хотели бы себе в этом признаться после 1945 года. Такова правда.

В Шаумбурге проинструктированы о соответствующем поведении трое полицейских: Ритц, Бэйд и старший сержант Эккардт. Все трое из службы обернкирхенской стражи. Они не нацисты. Их задача только наблюдать и не вмешиваться. Зато «свои» проявляют рвение в отношении членов НСДАП и СС, которым предстоит принять участие в «антиеврейской акции». Это Вилли Каргер, помощник слесаря в муниципальной электросетевой компании. Мэр города освобождает его от работы. Генрих Фогт и хозяин продуктового магазина Георг Шарпе предоставляют грузовики для перевозки конфискованных ценностей. Чётко, согласно инструкции. Всё должно быть доставлено на склад Национал-социалистического общества благосостояния якобы для нуждающихся людей.

Освобождены от работы эссэсовцы со стекольного завода, а городской казначей Дорман составляет список непогашенных долгов еврейских домашних хозяйств и предприятий. Порядок должен быть соблюдён. Это значит, что из изъятых денег будут покрыты налоги на имущество, неоплаченные счета за электричество и коммунальные услуги.

Свистопляска начинается с полуночи, когда обыватель улёгся спать. Первое жертвоприношение на алтарь национал-социализма – ненавистный еврейский храм. Молодчики врываются в общинный центр на Струллштрассе. Разносятся в щепы высокие окна синагогальной пристройки. Всё, что способно гореть, сваливается в молельном зале: молитвенники, молитвенное одеяние талит, стулья, скамьи. Ищут Тору. В Арон Кодеше[11] её нет. Ищут архивные материалы и тоже не находят. Наконец всё горит. Штурмовик СС следит за пламенем, чтобы пожар не вышел за пределы дома, не перекинулся на арийские дома. Улица узко застроена. В будущем отчёте все факты будут отмечены.

Однако необузданная ненависть плохо контролируется. Есть зачинщик, ветеран Стандарт СА егерь 7 Вильгельм Фраймут и его помощник мясник Альберт Ханнеман. Они формируют особо агрессивное «Роллкомандо», но сначала действуют под контролем полиции и в Петерсхагене демонтируют внутреннюю часть синагоги, а затем всё же пытаются уговорить тряпичника Карла Гемана её поджечь. Пьяные и вооружённые, они вскрывают гараж торговца Левенштайна и крадут автомобиль, стреляют в окна жилых помещений. Границ акции для них не существует, и движутся они вниз и вверх по реке Везер через землю Минден теперь уже на двух машинах.

Из-под контроля акция выходит ночью и в городе Хессиш-Ольдендорфе. Зачинщиками становятся рядовые члены партии, которые не охвачены поручением. Они пристают к эсэсовцам, требуют участия в акции. Им хочется насилия. Им хочется грабить. Кто-то тащит молочные бидоны, которые бросают в окна еврейских домов, или разбивают окна клюшками, чтобы проникнуть в квартиры для кражи ценностей. Осатаневшая от ярости жена местного стоматолога ухватила за волосы и тащит за собой по переулку еврейскую женщину. В Роденберге крушат витрины ещё не ограбленных еврейских магазинов. В Ринтельне после полуночи взламывают двери коммерческих и жилых зданий, товары выбрасываются на улицу, оборудование магазинов ломают и поджигают.

Альбрехт Кон в своём письме Симону не упомянул, потому что не знал подробностей издевательств над родственниками и знакомыми Симона погромной ночью в Шаумбурге. А кто их испытал, не склонен был об этом говорить.

Одна из главных задач специальных отрядов – изъятие ценностей и денег с видимостью законности экспроприации. Но оказывается, что евреи Обернкирхена вовсе не миллионеры. Не находят приличных денежных сумм у семьи Шайнберга. Бернхард и Мета живут на первом этаже общинного дома после принудительного расторжения договора на проживание в старой квартире на Бикерштрассе. Прозвище Бернхарда – Лебер-Шайнберг, то есть печёночный Шайнберг, потому что он зарабатывает перезакупкой телячьей печёнки, которую он привозит на рынок Ганновера. Какие уж тут запасы и сокровища! Несмотря на то, что взять у него нечего, ему объявляют, что через пару часов придут за ним для ареста.

Арестованы Бендикс Штерн и его дядя Яков Штайнберг. У Штерна даже в кошельке мало денег, а в кассе совсем пусто. Вместо денег он выдаёт двум эсэсовцам, чтобы ушли удовлетворёнными, расчётный чек.

Рудольф Зеелинг решил просто не раздеваться на ночь. Когда утром отряд СС разбудил его громким стуком в дверь квартиры, он был готов.

Также у Элиаса Лиона не хоромы. Он снимает квартиру у сапожника Ранке более 25 лет и живёт на первом этаже. От него требуют, чтобы он открыл настенный шкаф в гостиной, в котором 715,13 рейхсмарки, конфискуемых до последнего пфеннига. Его арестовывают. Жена успевает положить ему в карман лекарство. По пути его ведут в текстильный магазин, у входа в который стоят несколько охранников СС. Кассовый аппарат вскрыт и изъяты 1319,70 рейхсмарки. Однако есть инструкция и всё должно выглядеть законно. Из этой суммы вычитаются налог на торговлю и доля стоимости «антиеврейской акции». Жена получит даже «сдачу» 427,94 рейхсмарки, как и другие жёны арестованных. Евреи платят за своё ограбление, как будут платить по предложению Геринга штраф в 1 миллиард рейхсмарок за покушение на третьего секретаря посольства Эрнста фон Рата.

В субботу утром одинадцать арестованных везут в Ганновер и размещают с более чем тремястами другими арестованными в переполненном спортзале военной школы для дальнейшей транспортировки. Ночью специальным поездом всех везут к Веймару, городу Гёте. Оттуда через Эттерсберг в открывший им объятия Бухенвальд, где уже находятся мученики «антиеврейской акции» со всего Рейха, вместе с которыми они составят первую цифру жертв массового убийства людей – 9 000 человек.

Итак, операция проведена блестяще. Прохожие, свидетели арестов, стоят в стороне. Арестованные им знакомы, но они уже не реагируют на происходящее. Притерпелись. В их глазах пассивность и покорность. И здесь задача по нейтрализации населения выполнена. Можно рапортовать начальству, а пресса сообщит всему миру, что не было неконтролируемых вспышек ненависти, несмотря на то, что министр пропаганды Геббельс предупредил: «Если на врагов Рейха обрушится волна народного негодования, то ни полиция, ни армия не будут вмешиваться». Мэр Обернкирхена может даже с гордостью сообщить, что и местная синагога не сгорела. А кто проверит, что всё было сожжено внутри неё? Не было никакого мародерства. Магазины были закрыты и охранялись эсэсовцами. Зато СС изъяли всего 2854,83 рейхсмарки у еврейских жителей и передали их по назначению.

Ни в отчётах, ни в прессе нет фотографий содеянного беспредела. Любой, кто несмотря на запрет, фотографирует разрушения или даже аресты, – если его поймают, будет немедленно передан в гестапо. Фотографии, которые всё же имеются, сделаны очень смелыми людьми.

В назидание потомкам.

На Заарштрассе тревожно

Вторая мировая война определила судьбу всех европейских евреев в местах, куда ступил милитаристский сапог немецкого вермахта.

Преследование чешских евреев начинается сразу с оккупации страны 15 марта 1939 года. Польских евреев стараются выкурить из Германии неоднократно. Сначала в течение нескольких дней в октябре 1938 года около семнадцати тысяч евреев были переброшены на польскую границу в общественном транспорте, а многих заставили добираться своим ходом. Польские власти принять их отказались.

От наплыва евреев старались избавиться и другие европейские страны, но действия польских властей, в отличие от других стран, были направлены против собственных граждан. Несколько тысяч человек бродили по нейтральной полосе, ютились на территории железной дороги, жили в здании вокзала или на близлежащих площадях в польском приграничном городке Бенчен, на лугах, окружающих город, пока не была как-то решена проблема их возврата на родину. 8 мая 1939 года из Германии в Польшу изгоняется ещё десять тысяч польских евреев. А после нападения на Польшу 1 сентября 1939 года – причём по-фашистски, без объявления войны – уже 18–20 сентября в Гродно происходит еврейский погром.

Для немецких же евреев речь больше не шла о принудительной эмиграции. По всей стране к середине 1939 года «аризация» частной еврейской собственности за счёт рвения провинциальных властей была почти завершена. Евреи были больше не нужны, если только не для принудительных работ или утилизации частей их тел, как позже происходило в концентрационных лагерях. Если в мае 1939 года в Германии всё еще проживало 213 000 так называемых «полных евреев», то к концу года их осталось 190 000. Этих надо было собрать, обобрать и окончательно выбросить. С 11 ноября 1939 года евреям запрещено менять место жительства. Имеется в виду, конечно, по их собственной воле. Принудительным уплотнением займутся муниципальные власти, собирая людей в ещё существующих еврейских частных домах и жилой собственности синагог. Поскольку требовалось при этом отделить овец от козлищ, в апреле 1939 года вводится в действие «Закон об аренде с евреями», чтобы вывести из этого жилья арендаторов-ариев. С 12 февраля 1940 года начинается депортация немецких евреев из Германии в Польшу, для этого были организованы охраняемые гетто в Лодзи и в Варшаве.

Любая государственная машина, в том числе и нацистская, достаточно громоздка, и логические схемы политики в действительности растягиваются во времени и тормозятся из-за непредвиденных препятствий.

Берлин большой столичный город. В 1940 году евреи здесь ещё живут в домах вместе с немцами, некоторые врачи-евреи работают и обслуживают пациентов, в том числе и немецких, есть ещё и еврейские магазины. Для семьи же Кона со времени погрома в ноябре 1938 года и изобретательности Штеффи, когда удалось избежать полного грабежа магазина, вопрос о его существовании встал вплотную. Было понятно, что гестапо без проверки заявления Штеффи дело не оставит. Можно было оттягивать процедуру продажи, но не отменять. Симон автоматически вернулся к идее анонимного товарищества и участия в нём как негласного компаньона, чтобы сохранить хоть какой-либо доход для выживания. Теперь в согласии Краузе он не сомневался, а Штеффи горела желанием стать хозяйкой собственного дела.

В один из выходных дней обе семьи собрались вместе для обсуждения плана действий. На пути вставали расистские законы и постановления, которые, хоть и с риском, но следовало обойти. Это касалось прежде всего начала, то есть утверждения самого договора об организации анонимного товарищества. И вновь выручил острый ум Штеффи. Она предложила привлечь старого больного адвоката Штефана Любке, бывшего приятеля её отца. Кон цепко ухватился за это предложение.

– Штеффи, ты хоть понимаешь, с чем мы к нему придём? – взволновалась Хельга.

– Шимэн, оставь это. Что ты подставляешь людей! – согласилась с Хельгой Августа.

– Да не беспокойтесь, мама, – возразила Штеффи, – Любке никогда не занимался политикой, но всегда сочувствовал социал-демократам. Учтите, национал-социалисты замучили сына его брата, и мы вполне можем рассчитывать на его согласие в пику национал-социалистам.

– Я думаю, Штеффи права, – подвёл итог сомнениям Бернхард, – человек в его возрасте и состоянии, который ненавидит эту систему сыска, не дрогнет. А с его опытом ему будет нетрудно обвести вокруг пальца гестаповских дилетантов.

Обсудили, взвесили и решили действовать. Сперва необходимо было «продать» магазин, а затем составить и провести договор. Тогда, в середине 1939 года, это было ещё возможно.

Как и предполагала Штеффи, Любке соглашается, но идёт по стандартному пути. Кадастровая контора определяет рыночную стоимость в

12 000 рейхсмарок на текущий период, а цена покупки официально устанавливается в размере 8 000. Заявление отправляется администрации района, и его администратор даёт разрешение на сделку в интересах арийской семьи. Любке обрабатывает договор купли-продажи, осуществляемый на основании указа об устранении евреев из экономической жизни Германии от 23 ноября 1938 года и в связи с законом о защите розничной торговли от 12 мая 1933 г. Но при следующих условиях: поскольку в деле имеется предъявленный вексель на 7 000 рейхсмарок, деньги продавцу будут выплачены только в размере 1 000 рейхсмарок.

Администрация против такого исхода дела не возражает и не удивлена, понимая безысходность положения продавца. Ведь неоплаченный вексел, грозил бы продавцу тюрьмой. Обе стороны, Кон и Краузе, чрезвычайно удовлетворены. Они провели нацистское государство за нос. Дело в том, что даже эти 8 000 рейхсмарок Кон всё равно на руки не получил бы, так как покупная цена вносится на блокированный счёт валютного офиса. Разблокировать его можно только в случае эмиграции, а такого плана у Конов нет. Таким образом, при всей очевидности сделки как грабительской, потери Кона составили 1 000 рейхсмарок. Остальные 7 000, якобы вексельные деньги семьи Краузе, решили засчитать на взнос негласного компаньонства, а дальнейшие доходы делить на две семьи поровну.

У Кона особые мотивы быть довольным результатом. Штеффи становится хозяйкой магазина. Бернхард посмеивается, но понимает, что талантливая Штеффи даже в это трудное время справится, тем более Симон щедро делится с ней опытом. Разумеется, это событие две семьи потихоньку отметили вместе.

А время шло. С нападением Германии на Польшу и началом Второй мировой войны семье Краузе стало ясно, что Бернхарду не избежать призыва в армию. Это стало ещё очевидней, когда 10 мая 1940 года началось вторжение немецких войск во Францию. Бернхард с детства увлекался автомобилями, был неплохим мотоциклистом и в последнее время, денег ради, работал в частной автомастерской. В какой-то степени это спасало его от вступления в Трудовой фронт и в партию. Хозяин мастерской, которого интересовал только бизнес, партийных на работу по возможности не брал, чтобы избегать конфликтов и, естественно, на Краузе не давил.

Регулярный призыв на два года Краузе не грозил: не тот возраст. Но в условиях войны регламент призыва ужесточился, тем более была потребность в автомобилистах.

Как раз в автомобилестроении Германия отставала в пересчёте на душу населения и в 1939 году занимала лишь 15 место в мире. Тем не менее в 1934/35 годах стали формироваться мотострелковые части сначала для разведывательных целей бронетанковых дивизий. В 1940 году они уже должны были выполнять специальные пехотные операции и стали благодаря скорости и внезапности отличной боевой силой пехоты. Но в этих частях явно не хватало водителей мотоцикла, а не спешивающихся солдат, то есть тех, кто сидел в коляске. Эта проблема постоянно оставалась в соотношении одного к двум. В такие части и был призван Краузе в декабре 1940 года, и уклониться у него не было никакой возможности.

Хельга и Штеффи остались вдвоём в большой квартире, за которую приходилось довольно много платить. Не отменялась, конечно, и плата за коммунальные услуги. С началом войны начались продовольственные трудности. Но ещё до начала войны, 27 августа 1939 года, вышло три указа, нормирующих покупку товаров широкого потребления. Еврейское население официально подвергается дискриминации и, прежде всего, в отношении распределения продуктов по карточкам. Евреи без регулярного дохода полностью зависят от социальной поддержки. Её можно получить от Рейхской ассоциации евреев в Германии. С июля 1939 года ей поручено попечение хотя бы над каким-либо достатком евреев.

В связи с этим об одной драматической судьбе и писал Кону его родственник в последнем письме, в той её части, которую Кон в смятении и по рассеянности пропустил. Между тем родственник писал о жене Готфрида Зеловски Анне. Без кормильца, который отбывал трудовую повинность в заключении, она, даже не еврейка, а супруга еврея, вынуждена была искать самую плохо оплачиваемую работу, чтобы прокормить двух детей. Достаточно уже слова «еврейская жена», чтобы у многих возникло желание подгадить. Ведь её дети – полукровки. Но поскольку они не полные евреи, то и Рейхская ассоциация евреев не несет за них ответственности. Городское социальное ведомство Обернкирхена также отказывает в помощи, потому что муж арестован по расовым причинам. Несмотря на то, что представлена справка о болезни дочери, городской секретарь не выдаёт талоны на отопление и одежду, так как Анна состоит в браке с евреем.

В Берлине в 1940 году всё же есть в свободном доступе говядина, картофель, капуста. Кофе, чай, сигареты – это роскошь и только по талонам, которые евреям не выдают. С середины января 1940 года для евреев отменены специальные продовольственные пайки на праздники. Это означает меньше масла и почти никакого мяса, никакого риса, а о какао можно только мечтать. Но пока удаётся покупать на чёрном рынке. Там имеются эти продукты из-за стихийного грабежа покорённых стран. Грабёж узаконенный – это особая статья.

До призыва Бернхарда в Вермахт семья кое-что могла привозить из «Виллы Краузе» и имела сносный денежный доход. После отъезда Витцмана дела там шли плохо. К тому же все выращенные сельскохозяйственные продукты постановлением власти после сбора урожая подлежали сдаче в пользу Германского рейха. То есть они оплачивались, но изымались. Оставить можно было только семена и часть, необходимую для самообеспечения и для прокорма скота. Всё же наездами Бернхард привозил оттуда картофель, орехи, а также фрукты и овощи с приусадебного участка. Бывало, и свинину. По возможности делились с семьёй Кона, но те свинину не ели, поэтому, несмотря на дружескую поддержку, необходимых калорий не получали.

Ситуация с пропитанием, ухудшаясь сама по себе, после отъезда Бернхарда стала ещё хуже. Если две женщины могли в 1939 году рассчитывать на свободную покупку хлеба, 100 грамм мяса и 48 грамм жиров в день, то в 1941 году на каждую приходилось только 57 грамм мяса и 38 грамм жиров. Где уж тут помогать другим! Симон и Августа ещё выдерживали, но Йеттка угасала.

Немного лучше обстояло с обеспечением двух семей одеждой и обувью, так как они вовремя припрятали магазинные запасы. Но, с другой стороны, эти товары были источником дохода, особенно из-под прилавка. Дефицит одежды в стране настолько возрос, что было дано официальное разрешение снимать одежду с покойников.

В апреле 1941 года Бернхард на две недели приезжает в отпуск. Он мрачен. На расспросы не отвечает. Солдат предупреждён: держать язык за зубами. В июне вероломное нападение на СССР, и Бернхард переброшен на восточный фронт.

Начало беды врезалось в сознание официальным сообщением из Лауэнштайна: «Виллы Краузе» больше не существует. Хельга пытается связаться со старостой, чтобы понять, что произошло. А произошло то, чего и можно было ожидать во время войны.

Первые бомбардировки Германии британской стратегической авиацией начались в ночь с 15 на 16 мая 1940 года. Эта атака, как и все последующие, была целевой: по военным объектам. В этом же году бомбардировали Хамельн, город легендарного Крысолова. Имение, которое находилось относительно недалеко от города, на этот раз не пострадало. Роковой же оказалась бомбардировка будущей столицы Нижней Саксонии Ганновера. 10 февраля 1941 года 220 самолетов королевской авиации нанесли тяжёлый удар по восточной части города. Ещё не начались ковровые бомбардировки, но приказ командующего стратегической авиации вице-маршала сэра Артура Харриса гласил: бомб обратно на базу не привозить! Воздушная трасса пролегала над Лауэнштайном. Лётчик сбросил оставшуюся бомбу на неосторожные огни, и она угодила прямым попаданием в виллу. Верхний деревянный этаж вспыхнул факелом. Сгорело абсолютно всё. Кроме того, правительство конфисковало часть земельного владения на строительство дороги и военного объекта. От собственности остался пшик.

Но ведь беда не приходит одна…

Анна Дальке, почтальон отделения почты во Фриденау, в пятницу 22 августа с трудом поднималась на пятый этаж с тяжёлой сумкой корреспонденции. Она всегда начинала как раз с этого угла улицы Заарштрассе. Анна – немка, которая вышла замуж за серба. Фамилия Дальке была полукалькой со славянского имени Далибор. Но от славянства мужа остался только намёк в его фамилии. Она ещё не была старой, и у неё подрастал сынок, которому исполнилось четырнадцать лет. От политики она старалась по возможности держаться подальше, но как простая женщина не могла понять, а порой не принимала нововведений.

Вчера дождило, а сегодня с утра было достаточно прохладно. Казалось бы, не от чего чувствовать себя усталой. Но Анна всегда чувствовала себя разбитой, когда ей приходилось вручать родным, особенно матерям, такие письма. Сегодня она должна разнести три письма, которые по официально машинописному шрифту узнавала и не видя их содержания. Вручив письмо, она делала вид, что очень спешит, в отличие от обычного – переброситься парой слов и передохнуть. Вот и сейчас: состав семьи Краузе был ей знаком, значит, они лишились единственного мужчины, наверно, единственного кормильца.

Дверь открыла молодая женщина…

* * *

Августа, возвращаясь с улицы, разминулась на лестнице с фрау Дальке. Едва она успела вставить ключ в замок входной двери квартиры и открыть её, как из соседней раздался мертвящий душу крик. Она оцепенела и на мгновение остановилась при открытой двери. Что могло это означать – здесь не требовалось большой сообразительности. Ждали всегда. Обе семьи с напряжением следили за ходом войны. Вся в слезах, Августа прошла к себе в дом навстречу бегущему Симону и ковыляющей за ним Йеттке.

– Что?! – выдохнул Симон, поражённый видом сестры.

– Берни! Извещение! – ответила она.

– Ранен?

Августа покачала головой:

– Так не кричат.

Им пришлось стоять около пяти минут под дверью, пока её отворила Штеффи.

– Маме стало плохо, она упала в обморок.

Хельга сидела в кресле, как-то неестественно разбросав ноги, руки её висели, как обломившиеся ветви, она мелко дрожала, её зрачки будто остановились, а внутренний взор блуждал где-то там на просторах Прибалтики, где должен был быть её «Бэрхен».

Совсем недавно во фронтовом письме сын писал: «Мы продвигаемся очень быстро. К сожалению, Таллин я не увидел, мы шли стороной. Говорят, совсем как немецкий город. Но через город Гдов мы прошли и сейчас движемся вдоль восточного побережья Чудского озера. Этим озером русские гордятся, здесь они когда-то жестоко побили наших предков. Ну да. Сейчас времена другие. Вы не волнуйтесь, я в порядке. Любопытно, что у русских тоже есть мотострелковые части. Нам пришлось столкнуться с ними у деревни Скамья. Странно, но русские используют моряков как пехоту. Дерутся они отчаянно, но им ничего не поможет. Скоро мы возьмём Нарву…»

И вот похоронка! Это было, по сути, соболезнование родным солдата от командира батальона, в котором служил Бернхард. Августа подняла с пола письмо. Хельга протянула к нему руку, как будто в нём можно было прочитать совсем другое, как будто она просто не поняла, что произошло, неправильно прочитала. И вновь запрыгали перед её глазами строчки, но читать она не могла. Письмо из её рук взяла Августа:

«В поле, 19 августа 1941 года. Уважаемая госпожа Краузе-мать, уважаемая госпожа Краузе-супруга, в бою за город Нарва 17 августа 1941 года ваш сын и ваш муж, оберпанцергренадир Бернхард Краузе, был убит во время военной службы в борьбе за свободу Великой Германии, верный своей присяге перед фюрером, народом и Отечеством.

От имени его товарищей выражаю вам самые сердечные соболезнования. Батальон всегда будет чтить память вашего сына и видеть в нем пример для подражания. Уверенность в том, что ваш сын отдал свою жизнь за величие и будущее нашего вечного немецкого народа, может дать вам силы и утешение в тяжелых страданиях, которые затронули вас.

Приветствую вас с искренним сочувствием.

Хайль Гитлер!

Гауптман Вебер».

Йеттка сидела на диване и тяжело дышала. Из её груди исходили странные хрипы. Из уст Хельги раздалось глухое рычание:

– Хайль? Этому животному хайль? Пусть он сдохнет, этот их Гитлер, пусть никогда у него не будет детей! И этот Вебер тоже! Пусть сгинет весь их Рейх, вся их банда… Берни, Бернхен, мой сынок… О-о-й… Ой…

У Хельги перехватило дыхание, она схватилась за сердце, согнулась. Августа рванулась к подруге:

– Тихо, тихо, спокойно. Спокойно, дорогая. Симон, ко-родин, валериану, быстро!

Штеффи, рыдавшая на плече у Кона, бросилась к аптечке, принесла лекарство, отдала его Августе и снова растерянно автоматически вернулась к Кону. Тот успокаивал, говорил утешительные слова, гладил по густым русым волосам. Штеффи вдруг прервала рыдания и внимательно посмотрела в лицо Кону. Оно выражало глубокое сострадание. Минут через десять Хельге полегчало. Она, сгорбившись и прихрамывая, прошла в свою комнату, рукой указав всем оставаться на месте. Йеттка продолжала сидеть на диване. В её глазах был страх.

Теперь на четырёх женщин оставался один немолодой и лишённый гражданских прав мужчина. Но всё-таки мужчина…

* * *

В конце сентября 1941 года Августа пришла домой расстроенная и перепуганная.

– И чего они хотят от нас? Мало того, что мы обязаны были раньше выставлять в витрине магазина щит со звездой Давида, теперь мы должны носить это на груди.

– Нам приказано сдать паспорта, – мрачно добавил Симон.

Им обоим не было известно, что Гиммлер 18 сентября декларировал немедленную депортацию всех евреев с территории Рейха. Тотальная эмиграция усилиями самих немецких евреев из-за ограничений, а то и откровенного нежелания других стран принимать их, не удалась. 14 октября последовало первое распоряжение о депортации немецких евреев в Восточную Европу, и уже через день был отправлен первый транспорт в Лодзь. Эмиграция в свободный мир была прекращена по решению нацистской власти на всех территориях, подчинённых Третьему рейху. Теперь начинают собирать всех оставшихся евреев и держать их под контролем. Зачем?

Глава нидерландского подразделения НСДАП, Фриц Шмидт, выступая в Амстердаме на митинге, посвященном годовому существованию «Рабочего подотдела Нидерландов» НСДАП цитирует слова Гитлера ещё двухлетней давности: «…еврейский вопрос фундаментально и однозначно будет решён во всей Европе». И разъясняет слушателям подлинный смысл этих слов: «Мы знаем, что когда фюрер произносит такую фразу, то это значит „уничтожение еврейства“, а это и есть то, чего мы хотим, и что мы также исповедуем». Обыватель захотел уничтожения. Согласно расовой теории гитлеризма между иудаизмом, еврейством и этническими евреями разницы нет…

В осенние дни приходили от соседей плохие вести.

– Сёстры, вы знали Кляйнбергера? – однажды спросил Симон.

– Это твой тёзка с Рингштрассе? – отозвалась Августа.

– Да-да, такой способный молодой человек! Работал всегда в текстильной отрасли, даже в двух фирмах одновременно. Отлично зарабатывал.

– Ну уж молодой, – возразила Йеттка.

– Так всё же лет на пятнадцать меня моложе. Он ведь получил железный крест за ранение в Первой мировой. Потом он женился на Кларе Герц. У них была прекрасная квартира: с горячей водой, центральным отоплением. Они нанимали и служанку.

– Что значит была? Ты что-то скрываешь, Шимэн. Выкладывай! Что-то случилось? – потребовала Августа.

– Что-то, что-то, – пробубнил Кон, – если бы просто что-то. Когда он купил в 1937 году суконную фабрику, ему пришлось уже через год её закрыть. И вовсе не из-за того, что он плохой предприниматель. После погрома его арестовали и отправили в Заксенхаузен, правда, через месяц из концлагеря отпустили. В семье начали соображать и собрались было в Штаты, но туда список на 40 000 персон. Хорошо хоть сына успели отправить в Палестину.

– Что ты хочешь сказать, Шимэн, что с ними? – допытывалась Йеттка.

– Я видел его накануне и разговаривал с ним. Представляете, парня, который ворочал тысячами, отправили на принудительные работы за 30 марок в неделю. Оба, он и жена, учили английский и испанский, надеясь, что им удастся попасть хотя бы на Кубу.

– Я поняла, Шимэн, – сказала Августа, – говори, что с ними случилось и что нам делать?

– Что нам делать, дорогие мои, не знаю. А случилось вот что. С Кубой у них тоже всё лопнуло, а этим ноябрём от него потребовали декларацию об активах. Кое-что оставалось на счету в банке и в наличии, но конфисковали даже… Нет, вы представить не можете: две железные кровати, стол и стулья. Это всё, что у них оставалось из мебели. 15 ноября он передал мне открытку для родственников в Швейцарии, чтоб они отправили её через Красный крест сыну. Это было прощание. Он успел шепнуть, что они погибнут и что он знает об этом. Сэм сказал, что через два дня их транспорт, более тысячи человек, отправляют в Ковно…

С этих пор в семействе Конов тоже стали ждать. Краузе они ничего не сказали. Чем могли им помочь две женщины, охваченные горем? Об эмиграции не могло быть и речи. Этому не способствовал ни возраст, ни состояние Йеттки, ни наличие финансов, да и был уже официальный запрет эмиграции. С нападением на СССР участь евреев Германии и оккупированных ею территорий предрешена. До наступления лета 1942 года то Симон, то Августа, которые ещё как-то общались с внешним миром, приносили домой вести об очередных драмах.

Драме в большой соседской семье Мозеса Левина и Зельмы Гольдшмидт на Заарштрассе 15, среди которых только один Мозес имел семерых братьев и трёх сестёр, а сами они с женой родили двух дочерей и сына. Сначала 12 февраля 1940 года депортировали в гетто Пяски младшую дочь Зенту, её мужа Хайнца Панке с его родителями Эрихом и Маргаритой Панке. 14 ноября 1941 года сама мать Зельма со старшей дочерью Эллой (отец погиб в Первой мировой) депортированы на смерть из квартиры на Заарштрассе в Минск. В тот же день из Фриденау в минское гетто были отправлены на неминуемую смерть страховой агент Кона Георг Веервальд с женой Розой. Ещё одну трагическую весть принёс Кон после встречи со своим приятелем Германом Буххольцем. Тот сообщил ему, что теряет сестру Эмму. Её депортировали в рижское гетто 13 января 1942 года.

– А теперь чья очередь? – тихо прошептал он. – Что скажешь?

Кон испуганно посмотрел на товарища и растерянно опустил голову.

Теперь уже и самим Конам ждать долго не пришлось. По распоряжению главы канцелярии планирования Альберта Шпеера, личного архитектора Гитлера, семья должна была покинуть свою квартиру и поселиться субарендаторами к Бернхарду Симону на Айзенахер Штрассе 69. В две комнатки на верхнем этаже им разрешили взять свою мебель. Это произошло 1 июня 1942 года, а через месяц 6 июля умерла Йеттка. В Берлине на еврейском кладбище Вайсензее у могилы стояли Симон, Августа, Хельга и Штеффи.

Отпевать усопшую было некому.

Вайсман получает задание от «соколов»

– Вы помните, я вам рассказывала о проекте «Шаумбургский мир»? – спросила друзей Лидия Эрдман при их встрече в мензе[12] Технического университета на Харденбергштрассе.

Ребята сидели за большим столом и, конечно, никак не могли обойтись без картошки фри и чипсов.

– Что-то новое? – спросил Тим, уплетая картошку, и подтвердил. – Да, это было в «Зелёной лампе» месяца три назад.

– Мой любимый и неутомимый папочка! – произнесла Лидия и сделала паузу, чтобы привлечь внимание. – Он недавно вернулся из командировки, был в провинции Шаумбург. Я рассказала ему про наши дела, а он поинтересовался у местного начальства, помнят ли там своих бывших еврейских граждан.

– И что, помнят? – скептически скривился Давид.

– Да в том-то и дело, что однозначно ответить было бы трудно. Официально, конечно, да, – ответила Лидия. Она потянулась за чипсами. – Они закладывают кубоиды, есть специальная программа.

– О! – удивился Никлас, – значит, там Демниг. А нельзя ли конкретней? Мы бы осветили событие в нашей газете.

– Чтобы конкретней, надо быть там, – ответила Лидия, – и не наскоком. По папиному настроению я поняла, что не всё так просто.

– Послушайте, давайте попросим Влада! – предложил Давид. – Он едет в ту сторону, у него какой-то приватный концерт, халтурка, и он заедет к родителям в Лауэнау на несколько дней. Это городок в западной части провинции Шаумбург.

– Идея хорошая, – отозвался Никлас, – а ты сможешь поручить ему собрать материал от нашей инициативной группы?

Все одобрительно загалдели, поддерживая предложение. На этом деловую часть встречи и закончили.

Через несколько дней, как договаривались, Никлас позвонил Давиду Сандлеру и сказал, что хочет поделиться с ним кое-чем доверительным. Большой тайной это не оказалось. Он объяснил, что Шаумбург его заинтересовал в связи с событием, на которое он обратил внимание при закладке камней преткновения у дома на Заарштрассе 8.

– Понимаешь, Давид, – объяснил он, – при закладке памятных кубоидов мы обязательно проводим архивные исследования относительно упоминаемых лиц. Да ты теперь это прекрасно знаешь. Помимо основных данных о погибшем, мне стало известно следующее: Симон Кон имел тесные связи с евреями-предпринимателями графства Шаумбург, то есть теперешней провинции Шаумбург. А жили Коны как раз в той квартире, в которой обитало, мне кажется, не одно поколение предков Тима и Кристины.

– Не совсем так, – возразил Давид. – Они жили в этой квартире, а потом, поскольку им стало в ней тесно, они перебрались в квартиру напротив. Та побольше. Тем более, отец ребят Маркус Шмидт – практикующий врач-уролог и известный учёный. Для теоретической работы ему нужен кабинет. Мне обо всём этом Лидхен рассказала. Она ведь подружка Кристины.

– Пусть так. Ты обратил внимание, от меня не ускользнуло, как взволновались оба, когда я назвал данные о смерти Конов в Терезиенштадте? Моё чутьё подсказывает, что здесь какая-то важная для них тайна. Уверен, они захотят знать основательнее, поэтому настрой Вайсмана. Пусть он побольше соберёт данных о судьбах этих людей и их контактах с семьёй Конов.

– Окей, Ники! – согласился Давид. – Влад немного с ленцой на эти дела, как всякий музыкант, но я поговорю с ним и постараюсь убедить.

* * *

Перед Рождеством Влад Вайсман действительно отправился к родителям в Лауэнау. Мать обрадовалась, что может подкормить своё дитя, а то живёт там, поди, на одних гамбургерах; любознательный отец расспрашивал о Берлине, о жизни еврейской общины, об эмиграции. Для молодого Влада проблема эмиграции была растворившейся тенью прошлого. Молодёжь, особенно успешная в освоении языка, интегрируется легко и быстро. Отец же переживал по поводу разных критических высказываний относительно старшего поколения. Вот и в этот раз, так получилось, Влад стал поддразнивать родителей «колбасной эмиграцией». Старший Вайсман возражал:

– Для нас с мамой, сынок, вопрос нашей эмиграции – вопрос принципиальный, вопрос жизни в стране Холокоста, а не жизнь в богатой стране. Мы с тобой об этом никогда не говорили. Отчасти потому, что ты был мал. Но нам это не безразлично. Да, нашу волну эмиграции, начавшуюся в девяностых годах, недоброжелатели, в том числе и еврейские, называют «колбасной». Мол, воспользовались моментом и отправились не на историческую родину, а ради сытной жизни в страну убийц евреев.

– А разве не так? – Влад, слегка смутившись, отвёл глаза.

– Ну хорошо. Пусть будет для кого-то так. Вообще любая эмиграция – это стремление найти условия благополучной жизни взамен жизни неблагополучной. Для себя и особенно для детей! Почему каждый еврей обязан быть идейным сионистом? Это ведь не означает отсутствия других убеждений? Большинство простых людей с идеологией вообще ничего общего не имеют.

– А вы с мамой? – упорствовал младший Вайсман. – Вы увезли меня с родины, пусть и не с исторической. Почему бы не включиться там в строительство развитого капитализма?

– Да-да! Строительство развитого капитализма в Житомире, откуда ты родом. Про нынешние успехи наслышаны. А ты никогда не читал еврейских газет двадцатых годов? Не было номера, в котором бы не сообщалось о зверских убийствах целых еврейских семей, изнасилованиях еврейских женщин и девочек. Поджогов еврейских халуп. Грабежи – это уже мелкие издержки национального пробуждения в Украине. Про государственный антисемитизм в СССР доказывать тебе, надеюсь, не надо? Если в нашей судьбе всё трагически повторяется, то не всё ли мне равно, где прожить паузу между двумя погромами «безродным космополитом», – недовольно высказался отец. – Не пророк. В то время я не видел никакой перспективы в Украине перестать быть «безродным космополитом». Кроме того, прежде чем принять решение, я изучил всё возможное о современной Германии. Я ведь знаю немецкий язык, тебе это известно. У меня есть надежда, что в настоящей выстраданной демократии граждане перестают быть «безродными» вне зависимости от религии.

– Но и СССР с его государственным антисемитизмом и ярлыками о безродности, вроде, канул в Лету.

– СССР канул, а мерзости остались. Это надолго. Не желаю больше ждать, когда закончатся «временные трудности». Мы с мамой оба музыканты, европейцы, и мы нашли своё скромное место. Живём не в столице. Преподаём. Даём концерты. Нас уважают. У нас есть и немецкие друзья. А как ты, сынок?

– Всё в порядке, папа. Извини!

До воскресенья 25 декабря у Влада была целая неделя, чтобы выполнить поручение «соколов» и вернуться поездом в Берлин, используя дешёвый билет выходного дня на пять попутных персон.

Вайсман связался с руководителем инициативной группы Обернкирхена Вильфридом Бартельсом. Этот стройный красивый мужчина средних лет, с густой шевелюрой поседевших волос, оказался исключительно активным и заинтересованным лицом. Он рассказал Вайсману, что его мать дружила с женой Пауля Адлера, была в курсе всех знакомств и об имени Симона Кона тоже слыхала.

– Я могу порекомендовать вам консультантом мою внучку Луизу Геринг. К сожалению, четыре года назад умер большой знаток истории города Рольф Бернд де Гроот. Ему в соавторстве принадлежит книга «Еврейская жизнь в провинции», как раз на интересующую вас тему, – сказал Бартельс. – Но у Луизы тоже немало материалов, и она принимает участие в закладке камней преткновения.

– Спасибо, – радостно поблагодарил Вайсман.

– Только в Обернкирхене мы заложили 34 кубоида. Каждый из них – особая судьба. Нам повезло. Архив города очень хорошо сохранился. Луиза вам поможет, – закончил Бартельс.

Дальше нетрудно было просчитать, с каким кругом людей мог иметь деловые связи Кон. Хорошего в их судьбах было мало.

Разговор с отцом запал в душу парня, и его поиски приобрели чёткий смысл. Насколько созрела демократия в этой стране? На каком уровне нравственное сознание населения?

«Разве все люди… – стал размышлять Влад. – Нет, неправильно, – прервал он себя. – Надо иначе. Достаточно ли прочно влияние в ней таких людей, как Бартельс?» – уточнил он свою мысль.

Отец рассказал, что в 2015 году, 9 января, даже в таком небольшом селении, как Лауэнау, был утверждён проект неутомимого Гунтера Демнига на пять мемориальных камней жертвам Холокоста. Всю неделю с 26 января проводили несколько мероприятий: закладку камней, выступления, выставку, лекции. Очень современной, сказал отец, оказалась лекция на тему «Третий рейх вчера – правый экстремизм сегодня». Докладчик напрямую поставил вопрос: являются ли для людей преступления во время нацистского режима событием вчерашнего дня, или для нас важно хранить память об этом.

«Что ж, – подумал Вайсман, – если учесть, что даже в восьмидесятые годы еврейское кладбище несколько раз подвергалось вандализму, то не всё до конца продумано, пережито и усвоено. Странное, но, с другой стороны, характерное явление в поведении вандалов. Они в открытую действовать не решались. Различали добро и зло. Значит – и свои действия как зло. Потому и прятали ненависть. В нацистские времена не различали. Зло принимали за добро. И в Обернкирхене, как признался Бартельс, кладбище несколько раз подвергалось осквернению, но в 2006 году всё же восстановили более ста сохранившихся могил. И в Ринтельне в конце шестидесятых измазали свастикой двадцать пять гробниц».

В глубокой толще народного сознания зрели и семена раскаяния; с трудом, но усваивались уроки позорного прошлого. Процесс пошёл. Он мучителен и долог. Ползуч. Здесь неизбежны срывы и отдельные инциденты. Однако оздоровление не остановить.

«Бартельс привел в пример очень интересные факты, – вспомнил Вайсман. – Когда историк Томас Вайсбарт опубликовал в прессе планы закладки камней преткновения, на текущий счёт проекта со всех сторон посыпались деньги от простых граждан. Люди перенимали стоимость одного или двух кубоидов по 120 евро каждый. Было даже частное пожертвование в 1000 евро. Собирали деньги студенты. Город выделил 30 евро на каждый камень, а исследовано было уже 40 судеб».

Бартельс показал газетные вырезки, и Влад мог на фактах убедиться в искренности раскаяния. Учитель истории Клаус Майвальд в своё время с удовлетворением говорил: «Наши города Ринтельн, Штадтхаген, Обернкирхен, Бад-Нендорф, Бад-Айльзен, Лауэнау, Роденберг, Бекедорф помнят!» Он имел в виду явление, которое обозначилось последнее время в Германии как культура памяти. Майвальд писал: «То, что началось как пилотный проект в Бюккебурге в 2005 году, теперь стало неотъемлемой частью особой памяти в районе Шаумбург».

Да! Память может быть особой, и особенности эти могут проявляться в различных формах.

Очевидцы тех событий уходят из жизни. Инициативная группа из Бад-Нендорфа перекликается с Майвальдом: «Мы не можем исправить положение, но это наш небольшой вклад в возвращение достоинства еврейским гражданам Бад-Нендорфа, которые стали жертвами нацистского режима в результате изгнания и истребления».

«И всё же что-то смущает меня в этой культуре памяти, – думал Влад Вайсман. – Хорошо бы иметь здесь рядом Давида, тот разбирается в таких вопросах лучше. Бартельс говорит, что мероприятия в память о погибших и пострадавших происходят при участии большого количества людей и даже присутствии гостей из-за рубежа. Утверждают это и другие инициаторы. Но фотографии свидетельствуют об участии всего 25–35 человек при многотысячном населении городов! Причём присутствуют преимущество молодые люди. Считает ли остальная часть населения действия нацистов преступлением? Или большинство предпочитает больше не думать об этом?»

В семидесятые годы ещё живы и процветают те, кто преследовал, издевался и грабил. Только в октябре 1989 года городской совет решился пригласить своих бывших граждан, выживших евреев, посетить Обернкирхен.

Через пару дней Влад встретился с Луизой. Девушка ему понравилась. Они побеседовали, она передала ему копии документов, и он погрузился в их изучение. Перед его глазами постепенно разворачивалась картина драмы тех, кому чудом удалось спастись, и трагедии тех, кому с чудом не повезло. Влад попытался настроить себя на визуальное восприятие событий, но в сознании не умещалось поведение насильников…

Штурмбаннфюрер СС Шульце-Нолле всё послевоенное время продолжает жить в доме Бенно Штерна и ведёт стоматологическую практику вплоть до ухода на пенсию. Живёт в том доме, который он в 1939 году «аризировал», то есть, по сути, незаконно приобрёл. Наследники недвижимости, выиграв процесс, в 1955 году дом продают. Он же, бывший эсэсовец, но в душе по-прежнему нацист с дурной репутацией, освобождает дом лишь в 1960 году. И, похоже, находит понимание среди части населения города.

Причина, по которой эти люди позволяют себе такое поведение, – прекращение уже в марте 1948 года всяких разбирательств по денацификации. 95 процентов проверенных членов НСДАП в Обернкирхене по определению властей уже не нацисты, а «сочувствующие». Поэтому и Эрих Буххольц, бывший лидер местной группы нацистов, может, не боясь, оглянуться на прошлое, утверждать, что он отрёкся от режима в 1939 году; а сотрудник службы безопасности Генрих Фогт, который воровски крался и разбивал витрины еврейских универмагов и гнобил социал-демократов, пытался доказать своё благородство тем, что без боя, с белым флагом в руках сдал, будучи мэром, ключи города американцам.

С удивлением знакомится Влад Вайсман и с таким понятием, как «загрязнитель гнезда». Фолькер Энгелькинг, ученик 10 класса средней школы, в 1963 году пишет сочинение «Преследование евреев в Обернкирхене с 1933 по 1938 год». Архивы города в полном порядке и, благодаря помощи своего учителя Герберта Церсена, парень высвечивает погромную деятельность активных членов отряда Обернкирхена СС 3/17 и аналогичную деятельность отрядов в Заксенхагене, Роденберге и Хессиш-Ольдендорфе. Поднимается громкий крик. Затрагивающий неудобные проблемы быстро становится в общественном мнении нарушителем спокойствия, загрязнителем гнезда.

Ещё в семидесятом году местная земельная газета не могла скрыть удовлетворения, сообщая о сносе бывшего еврейского общинного центра под заголовком «Теперь синагога тоже исчезнет». При этом высказывается допущение об очень хорошем восприятии населением решения городского совета. Понятно. Если оставить здание как памятник архитектуры, то оно постоянно будет теребить память, напоминая о последнем убежище еврейских граждан перед депортацией, об их преследованиях и смерти. Зато снос здания заставит исчезнуть и воспоминания о злодеяниях.

«Отец говорит, – задумался Влад, – „пауза“. В самом деле? Мы живём лишь в полосе паузы? Так как же назвать то, что существовало до неё? И что будет после неё, если это только пауза? Стоит ли здесь оставаться и рожать детей? Не лучше было бы вернуться на историческую родину с таким трудом восстанавливаемую? Ответа нет!»

Он ищет встреч с людьми из инициативной группы Бартельса и, побеседовав, наконец выясняет: из трёх коренных семей Обернкирхена, с которыми был связан или сотрудничал Симон Кон, особенно пострадали Лионы. Погиб и его родственник Альфред Кон, депортированный 27 октября 1941 года через Дюссельдорф в Лодзь вместе с женой Эльзбет Лион. Погибли Паула Лион с мужем Карлом Бернштайном, депортированные из Берлина в Ригу 18 августа 1942 года. Погибли Берта Лион с мужем Леопольдом Лейзером, депортированные из Кёльна в Ригу 7 декабря 1941 года, а также брат Берты Элиас Лион, владелец универмага «Элиас Лион», депортированный 30 марта 1942 года в варшавское гетто. Погибла знакомая Альфреда Кона – они жили оба в Эссене – Хелене Лион, депортированная вместе с ним. Из Шёнфельдов из-за неожиданных обстоятельств трагична гибель и Макса с женой Фридой и дочерью Лидией, депортированных в Ригу из Билефельда 13 декабря 1941 года. Возможно, Кон знал о гибели некоторых. Как эти события побудили его принять хоть какие-то меры самозащиты и спасения?

Теперь Влад Вайсман хочет знать больше…

Макс Шёнфельд торопился поспеть за братом Мартином. Пропагандой, будто евреи необходимы Рейху как строители на оккупированных территориях, его уже не обмануть. У него есть разрешение на въезд в Соединённые штаты и гарантия судоходной компании. Загружается мебельный фургон. Отправление в сентябре 1939 года. Но необходимо оплатить 1000 рейхсмарок за эмиграцию и 1400 за транспортировку и хранение, причём в иностранной валюте. Это для него возможно только после продажи недвижимости. Наконец находится единственный покупатель, торговец тряпьём, активный участник разгрома синагоги, Карл Гёман. Но покупатель хитрит и требует отремонтировать крышу конюшни, чтобы сбавить и без того низкую цену. Время катастрофически тает, и корабль уходит без семьи Шёнфельд. Из-за нападения Германии на Польшу и начала войны ждать следующего корабля бесполезно. Им ещё разрешают жить в трёх комнатах их бывшего дома, что обусловлено контрактом, но через три месяца они и их семнадцатилетняя дочь должны покинуть жильё. Дом должен быть «обезевреен». Теперь Шёнфельды размещены в «еврейском» доме торговца скотом Лёвенштайна в Штайнбергене с его четырьмя домочадцами, доме, основательно пострадавшем от ноябрьского погрома. Власти утрамбовывают этот «еврейский» дом ещё двумя еврейскими семьями: семьёй Зондермана с женой и семьёй вдовы Берты Дублон с двумя дочерьми. Некоторые окна всё ещё разбиты, другие заколочены, в доме неуютно и холодно.

Вскоре семью Шёнфельд и Берту Дублон предупреждают о предстоящей эвакуации на восток. Они должны заполнить декларацию имущества на восьми страницах. Для этого даётся два дня. Разрешается взять с собой 50 килограмм ручной клади. Список включал матрасы, шерстяные одеяла, обогреватели для жилья, инструменты, кастрюли и средства для мытья посуды. Этот перечень создавал впечатление заботливого участия властей об устройстве на новом месте. В действительности люди больше никогда не видели своих отдельно загруженных вещей. Что касается денег и ценностей, их необходимо было немедленно сдать. (Относительно золотых зубов – вырвут потом).

В сопровождении двух полицейских Макс Шёнфельд с женой Фридой и дочерью Лидией идут к остановке Штайнбергер железной дороги Ринтельн-Штадтхаген и далее едут через Бад Айльзен в Бюккебург.

Вайсману показали копию архивного документа о депортированных 13 декабря 1941 г. В нём чётко обозначены номер, фамилия и имя, дата и место рождения, последний адрес, откуда вытребован депортируемый. Соответственно под номерами 381, 382, 383, 384, 385 стояли имена Берты Дублон, урождённой Леезер, её дочери Лоры Дублон, Фриды Шёнфельд, урождённой Херцберг, Лидии Шёнфельд и Макса Шёнфельда. Последнее место проживания перед депортацией – Штайнберген, Дорфштрассе 56. Всё указано по-немецки основательно.

Теперь настала очередь непосредственных партнёров Симона Кона: семей Элиаса Лиона и Бендикса Штерна. Эти пока живут в еврейском общинном центре и вынуждены освободить свои жилища ариям. Чтобы легче было наблюдать за их перемещениями, отобрав паспорта, им вручают лоскутки ткани со звездой Давида. Однако этого мало. Чтобы облегчить сбор разбросанных по стране евреев, предписано концентрировать их пребывание по первому месту жительства. Поэтому дочери Элиаса Рут и Эдит, которые работали во Франкфурте-на-Майне в израилитской больнице на Гагернштрассе 36, обязаны приехать в Обернкирхен и зарегистрироваться для дальнейших акций. После этого молодые женщины возвращаются на рабочую неделю уже в Ганновер, в местную израилитскую больницу. Впрочем, эта больница также превращена в «еврейский дом». Но там ещё продолжают лечить.

Между тем гестапо требует от районных администраторов пронумеровать тех людей, которые должны быть эвакуированы и перемещены на восток.

Когда Макс Шёнфельд попрощался перед депортацией с земляками, все десять обитателей, оставшихся в «еврейском доме» на Штруллштрасе 84, пребывали ещё в полном неведении о своей дальнейшей судьбе. В январе 1942 года они получают уведомление о дате отъезда. Окружной администратор вызывает Рут и Эдит Лион из Ганновера в Обернкирхен. Но что-то не срабатывает в отлаженном механизме. Германия ведёт войну против СССР. Эвакуация, как именуют депортацию нацисты, откладывается. Накопительные мощности концентрационных лагерей на востоке пока исчерпаны. Эдит и Рут возвращают в больницу Ганновера-Нордштадта, и они должны находиться там постоянно, чтобы приехать в Обернкирхен по первому вызову.

В семье Штернов драма. Готовится мюнстерский траспорт из административных районов Ганновера и Хильдесхайма для перевозки более 1 000 евреев в оккупированную Польшу. Среди прочих депортируемых вдова Роза Штайнберг, урожденная Штерн. Она готовится, собирает чемоданы. С сестрой Бенно в транспорт, запланированный на 28 марта 1942 года, отрывают от родителей тринадцатилетнюю черноглазую обаятельную дочь Ханнелору.

Машина гестапо останавливается в Струлле в ночь с пятницы на субботу 27 февраля. Но опять в административном аппарате произошёл сбой, и добрый ангел распахнул свои крылья над ребёнком. 23 марта она вновь стоит перед дверью родителей. Гестапо отсортировало её перед транспортировкой и вернуло в Обернкирхен.

Семья Элиоса Лиона в отчаянии. Они пытаются через красный крест связаться теперь уже с заграничными родственниками и запросить просьбу о помощи. Но время упущено. Сам Эли тяжело болен, у него высокое давление. Матери Фанни 87 лет, и она в состоянии только лежать и сидеть. Их здоровье мало интересует администрацию города. Поступает распоряжение подготовиться Лионам к субботнему утру 28 марта 1942 года. Автобус заберет их прямо из синагоги. В четверть девятого автобус стоит на улице у входной двери. Элиас, Анна, Рут и Эдит Лионы прощаются с Фанни Лион и Обернкирхеном. 9 мая Фанни умрёт на руках у Штернов. В апреле поступает новое распоряжение: пометить двери синагоги большой белой шестиконечной звездой.

На сборном пункте у Эли произошёл инсульт. Жить ему остаётся два дня, и умереть он хочет в Обернкирхене. В 10 часов утра 1 июня 1942 года его не стало. Эли возвращается домой, но в последний раз. Через парадную дверь синагоги с белой звездой Давида небольшая свита из жены Анны, дочери Эдит, Бенно, Люси и Ханнелоры Штерн везёт последнего покойника на кладбище в Ринтельне. Местное было закрыто. Уже и кладбище стало для евреев дефицитом.

В понедельник утром, 20 июля 1942 года в приемный лагерь Ганновера-Алема доставляют Бенно, Люси и Ханнелору Штерн. Чисто случайно они встречают там Анну Лион и едва успевают поговорить и попрощаться. Анну с дочерьми увозят на центральный вокзал Ганновера. Гестапо берётся за Штернов. Для этой семьи всё развивается стремительно: сверка данных, укладка в корзину бумаг и ценностей, тщательный осмотр тел. Затем поезд VI/2 из Гамбурга насильно увозит семью Штернов и 800 других евреев из северной Германии в Терезиенштадт. На этой же неделе транспортный поезд VIII/1 так же привозит в Терезиенштадт Анну, Эдит и Рут Лион вместе с 779 евреями из административного округа Ганновера. Все они погибли. Выжила только Ханнелора, освобождённая английской армией из лагеря Берген-Бельзен. Шестнадцатилетняя девушка весила к этому времени 25 килограмм.

Вайсман потрясён. Несмотря на то, что депортируемых везли вроде бы в нормальных пассажирских вагонах – разумеется, третьего класса – всё это было только декорацией для глаз местного населения. В купе набивали по 8 – 10 человек, на каждые 12 человек приходился обязательный надсмотрщик. Часто дорога была очень длинной. Например, по дороге на Ригу поезд проходил через 16 крупных станций. Как вспоминал один из выживших пассажиров этого рейса: «Все время (три-четыре дня) пока мы были в пути, не было ни еды, ни питья. В Скивотаве (пригородная грузовая станция Риги) эсэсовцы выгнали нас из вагонов тяжелыми палками и железными прутьями». Они избивали измученных людей, чтобы дальше те двигались к лагерю пешком.

Немецкая государственная полиция стремилась держать эти акции в секрете. Но при транспортировке такого большого количества людей это, естественно, не удавалось. То есть население о депортациях знало. И каково было его настроение? Оказывается, большинство людей акции одобряло. Многие – а несчастные жертвы это слышали – вслух выражали благодарность фюреру за то, что он избавил их от чумы еврейской крови. Вместе с тем население, не догадываясь об уловках гестапо, было возмущено тем, что евреям были предоставлены хорошо оборудованные городские автобусы для перевозки их на вокзал.

«Не хотели бы поменяться местами?» – зло подумал Влад Вайсман, узнав об этом. Даже и те, кто не одобрял акции, нашли для себя удобный способ: делать вид, что ничего не замечаешь.

В Вайсмане пробуждалась решимость борца. Нет, отец не прав! Это больше не повторится, и наше поколение готово бороться. Зло не является неизбежностью.

Как же они юродствовали, врали, предавая друг друга, как оправдывались на Нюрнбергсом процессе!

Главком военно-морского флота, гросс-адмирал Эрих Редер: «Немецкий народ был освобожден от самого серьезного обвинения в том, что он знал или даже участвовал в убийстве миллионов евреев и других людей».

Так ли это?

Гауляйтер Франконии, идеолог расизма, главный редактор антисемитского «Дер Штюрмер» Юлиус Штрайхер: «Массовые убийства были личным решением фюрера отомстить за неблагоприятный ход войны… Я осуждаю проводимые массовые убийства, как их отвергает любой порядочный немец».

Его личную «порядочность» презирали даже нацистские бонзы.

Один из главных идеологов нацизма, уполномоченный Гитлера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием членов НСДАП Альфред Розенберг: «Моя совесть полностью свободна от вины соучастия в геноциде… Еврейский вопрос должен был быть решен путем создания прав меньшинств, эмиграции или расселения евреев на национальной территории. Я приветствую международное запрещение геноцида».

Начальник Главного управления имперской безопасности СС, генерал Эрнст Кальтенбруннер: «Меня обманули по еврейскому вопросу… Я никогда не одобрял и не мирился с биологическим уничтожением еврейства… Антисемитизм Гитлера был варварством… Я не участвовал в этом…»

Председатель Рейхстага, Рейхсминистр авиации Герман Геринг: «Хотя я был вторым человеком в Рейхе, я ничего не знал о многих преступлениях. Я осуждаю ужасные массовые убийства… Я никогда не приказывал кого-либо убивать… Я никогда не приказывал Гейдриху убивать евреев».

Это было на судебном процессе. А до него?!

Начальник партийной канцелярии НСДАП, личный секретарь Гитлера Мартин Борман из заключительного обвинения: «Борман усердно трудился в преследовании евреев и, среди прочего, заявил в приказе от 9 октября 1942 года, что окончательное уничтожение евреев в Великой Германии больше не может происходить посредством эмиграции, а только с применением безжалостного насилия в специальных лагерях на Востоке».

* * *

«Да, я чувствую и вижу – моё поколение – политическое поколение! – заключил для себя Влад Вайсман. – А „соколы“ получат и мою скрипку».

Странный дневник

Тим и Кристина догадывались, что на Сильвестр отец обязательно объявит следующий семейный год юбилейным, и год этот будет годом бабушки. В этих случаях юбиляру в семье в течение года предоставлялись шуточные льготы, всяческие мелкие подарки, а кто мог, посвящал ей стихи или писались рассказы, главным героем которых была бабушка.

Мамина мать давно умерла, и у них, увы, осталась только одна бабушка, Эстер. 31 августа у неё действительно серьёзный юбилей – 75 лет! Будет, конечно, семейный праздник, пригласят её бывших коллег по гимназии, в которой она 35 лет преподавала историю и практическую философию.

Им не нравилось, зная теперь о дате смерти Конов, что гостей могут пригласить именно на 31 августа. Они надеялись, поскольку 31-е – это четверг, уговорить родителей перенести праздник на воскресенье 3 сентября. А на Новый год хотелось иметь рядом своих друзей: Никласа с Мишель, Давида, Лидию и её новую подругу Софию, а также Владика Вайсмана со скрипкой.

Новый год – семейный праздник, но ведь трое из молодых гостей по специальности общественники, бабушке будет с ними интересно, есть общие темы, а мама с Владом могут и поиграть вместе. В конце концов мама неплохо владеет фортепиано. О программе можно заранее договориться. А потом, кто же из молодых в Новый год не пуляет в небо петарды? Не сидеть же только за столом! Да и взрослые не откажут себе в удовольствии встретить молодой год с молодыми людьми.

И вот в канун ожидания полночи все собрались за большим столом в гостиной. Девушки постарались внести свой вклад и поставили в центре стола раклетницу. Вокруг на блюдах сыры, сосиски, мясное филе, корнишоны, свежие томаты и прочие раклетные радости.

– Вот вам для начала Макдональдс, – пошутил Маркус Шмидт, глава семьи, одобряя инициативу молодых, – но это только предисловие.

Затем словоохотливый папа, чтобы перехватить инициативу, продолжил:

– Молодёжь, вы хоть знаете, почему предновогоднюю ночь мы называем Сильвестром?

– Пап, у тебя это уже как мантра, – смутилась Кристина. – В каждый Новый год ты задаешь этот вопрос.

– Конечно. Святое дело, – весело отозвался старший Шмидт, балагур по натуре. – Это как ежегодные четыре вопроса во время трапезы на еврейскую пасху. Сегодня у нас так много молодых гостей, и кто-нибудь из них, возможно, не знает ответа.

– Я действительно не уверена, что знаю точно, – для вежливости, и чтобы поддержать главу семейства, отозвалась деликатная София. – Кажется, это связано с папой римским Сильвестром. Но при чём тут Новый год?

– Новый год ни при чём. Сильвестр I умер 31 декабря накануне Нового года, а согласно легенде, в его присутствии неверные давились рыбьими костями. По этой причине суеверные люди избегают рыбы в этот вечер, чтобы не подавиться. Но! – Маркус Шмидт сделал многозначительную паузу. – Но сегодня мы будем есть рыбу, и какую рыбу! Бабушка приготовила нам непревзойдённую еврейскую фаршированную. Будьте спокойны: ни одной косточки. Не подавимся! Кроме того, фаршированная рыба совпадает и с нашей немецкой традицией кушать в Сильвестр карпа и…

Маркус Шмидт достал припрятанный небольшой мешочек:

– А ну-ка, давайте ваши кошельки!

Здесь уже и Сандра Шмидт, мать Тима и Кристины, оправдываясь за неугомонность мужа, не выдержала:

– Это тоже наша традиция. Не смущайтесь! Скорее суеверие. Но весёлое! Вообще-то рыба – это оберег. Поэтому чешуя в кошельке означает денежную удачу и предпринимательскую прибыль в новом году.

– О! – обрадовался Никлас, доставая из кармана пиджака портмоне. – Вот у меня самое большое отделение. Сыпьте, – пошутил также и он.

– Очень интересно, – согласилась София, – но я вас тоже сейчас удивлю традицией. Она имеет глубокие корни. Ответьте: что мы друг другу желаем под Новый год?

– Айнен гутен рутч инз нойе яр, – выразительно по-немецки отозвалась Мишель.

– С Новым годом! Буквально: хорошо скользнуть в Новый год, – переводя на русский, почему-то громко зашептал на ухо Владу Давид.

– Вот-вот. Многие так думают, – улыбнувшись Давиду, сказала сидевшая рядом Софи. – «Рутч», – это не от глагола «рутчен», скользить. «Рутч» – это из средненемецкого, переделанное древнееврейское слово «Рош», что означает «голова». Еврейский Новый год называется Рош ха-Шана, то есть «голова года». Не забывайте, в немецком средневековье, когда на немецкой земле существовало много разрозненных земель, княжеств и графств со своими диалектами немецкого, еврейские купцы по-своему формировали общенемецкий язык, так как странствовали по всем этим землям и, естественно, должны были понимать и общаться и с другими купцами, и с населением. В свой новояз они включали и ивритсткие слова. Потом уже этот язык стал исключительно еврейским жаргоном, и не только Германии. А в немецком языке ведь до сих пор сохранилось немало ивритских слов.

– Замечательно! – провозгласил Маркус Шмидт. – Подставляйте ваши бокалы, разольём ещё горячий немецкий глинтвейн да выпьем первый глоток за дружбу народов, а второй и последующие – за мою замечательную маму Эстер Краузе-Шмидт, которой в следующем году 31 августа исполняется 75 благословенных лет. Я объявляю в семье грядущий год юбилейным!

Все дружно и с удовольствием сдвинули бокалы. Сама будущая юбилярша замахала руками, вся в смущении. Кристина, любимица бабушки, побежала её целовать.

Никлас склонился к уху Тима и прошептал:

– Фиш по-еврейски? Откуда твоя бабушка знакома с еврейскими блюдами? Ведь это, насколько я знаю, очень сложно и трудоёмко в приготовлении?

Оба, извинившись, вышли из-за стола.

– Для меня пока загадка, ответил Тимон. – И знаешь, нам с Кристиной очень не хочется, чтобы юбилей отмечали в этот день и у нас в доме.

– Это почему же? – удивился Никлас.

– Ники, ты забыл о камнях преткновения для семьи Конов перед входом в дом? Они ведь погибли 31 августа. Можешь себе представить, что значит для немца такое совпадение?

– Вот оно в чём дело! – самому себе вполголоса заметил Никлас. И уже к Тиму. – И что же?

– Ники, ты что?! Это ж к юбилею рождения прибавится и «юбилей» гибели? Двойной юбилей? Будет выглядеть зловеще! Учителя, бабушкины коллеги, – люди консервативные. Они не могут, переступая камни, да ещё в этот день, не заметить их и не прочитать надписи. Число и месяц смерти совпадают с числом и месяцем дня рождения. На их лицах непроизвольно появятся кривые улыбки. Они принесут это настроение в дом, и атмосфера праздника будет подпорчена. Может быть и нет, но ведь не исключено? Люди есть люди! Это во-первых. А во-вторых, у меня какое-то мистическое предчувствие, что эти даты между собой связаны. В целом, я бы хотел конкретней заняться историей и судьбой этих людей, соседей по дому наших предков. Правда, Влад многое мне рассказал, когда приехал из Шаумбурга. Даже записи сделал. Но нам с Кристиной не всё ясно. Кроме того, сомневаюсь, чтобы бабушка согласилась собирать гостей в этот день. Она ведь тоже увидит камни!

– Как же быть и что ты собираешься делать? – спросил, призадумавшись, Никлас.

– Пока не знаю. Но уж точно не в этот день и не у нас дома, хотя площадь квартиры позволяет разместить много гостей.

* * *

Собственно, замысел Тима и Кристины перенести празднование юбилея бабушки на другой день трудностей не представлял. Так или иначе 31 августа будний день, а в такой ситуации даже юбилеи обычно переносятся на более благоприятную дату. В данном случае это было бы воскресенье 3 сентября. Правда, бабушкины коллеги и друзья все пенсионеры, но родители и родственники – люди работающие. Воскресенье в самый раз! Что же касается места, то внуки предложили уютный португальский ресторанчик совсем недалеко от их дома на углу Дикхард– и Райнштрассе под названием «Карлос каравелла». Короче, предложение было принято, несмотря на сопротивление бабушки, которая вообще не хотела торжеств.

Теперь им предстояло решить другую проблему: кто такие Коны и насколько они были близки с семьёй Краузе. Тим позвонил Никласу и, поскольку закладка камней имела твёрдую дату, а Никлас говорил, что перед закладкой по возможности исследуются архивные и другие возможные источники, попросил сообщить подробности. Никлас выполнил просьбу, и им стало известно следующее. Семья Конов состояла из Симона Кона и двух его сестёр Августы и Йеттки, которые жили с 1932 по 1942 год на Заарштрассе 8 в квартире на одной лестничной клетке с Краузе. Симон был коммерсантом, сестра Августа без профессии, а Йеттка была вдовой.

Открылся очень важный факт: квартиры – на одной лестничной площадке. Этого было уже достаточно, чтобы понять: десять лет соседства не могли пройти без знакомства и, возможно, тесного. Что же известно об этом соседстве бабушке и родителям, и какое впечатление должны будут произвести на них эти символы памяти, камни преткновения? Споткнутся ли они о камни умом и сердцем? Особенно бабушка!

За две недели до закладки кубоидов Кристина выбрала момент после завтрака, чтобы подластиться к бабушке и начать разговор.

– Бабуль, у нас в роду вроде были дворяне… Ты знаешь своё родословное древо? Нам никогда об этом не рассказывали.

– Родословное древо? – удивилась бабушка. – Ну, знаешь, я не роялистка…

Да. Кто-то был у Краузе из низшей знати. Прадед.

– А твоя мама?

– Нет, мама нет, она из простых, её отец был социал-демократом. Едва выжил при национал-социалистах. Пожалуй, благодаря тому, что сбежал из своей деревни в Берлин.

– А твой муж?

Эстер Шмидт насторожилась, нахмурилась:

– Он далеко не из благородных.

– Бабушка, извини, а почему он нас оставил?

– Ты, егоза, всё тебе надобно знать, – ответила она строгим педагогическим тоном. – А ну-ка брысь свою постель убирать! Вечно я должна ходить за тобой. Она шлёпнула внучку, но тут же, ласково приобняв, притянула к себе.

На следующий день молодые детективы начали расследование. Кристина вспомнила вдруг, как при встрече Нового года хозяйственная Мишель, обозревая квартиру, заинтересовалась отдельными предметами мебели. «Это у вас шедевры 20-х годов!» – восхитилась она.

– Стоп, Крисси! А ты на эти вещи обращала внимание? Как-то всё примелькалось, – попытался заострить проблему Тимон.

– Сейчас представила себе нашу квартиру и могу сказать: да! Например, стол у папы в кабинете и, – Кристина запнулась, – эге… Тим, а помнишь такой мощный комод, весь потёртый? Он задвинут в кладовке. Там бабушка старые шмотки и всякие побрякушки держит. В общем, старьё. Давай посмотрим!

Чулан в шестикомнатной квартире, куда направились ребята, был достаточно просторным, а в одном его углу был приперт к стене старый комод с тремя фигурными выдвижными ящиками. Все ящики имели кованые ручки и замочки. Ребята сперва встревожились, что не смогут открыть ящики, но ключ нашёлся в деревянной вазе, стоявшей на крышке комода. Кристина оказалась частично права. В двух верхних ящиках навалено было всяких вещей как раз для старьевщика, но в третьем, нижнем, более глубоком ящике по-немецки аккуратно на стальных валиках висели папки корешками вверх. В папках рассортированы по разрядам домашнего хозяйства и быта старые документы: счета за электричество, переписка с хозяином и обществом реконструкции жилых домов, квитанции, банковские счета и прочее и прочее. Ничего необычного и это разочаровывало. Тим стал подвешивать на крючочки последнюю папку, но почему-то передумал и открыл её ещё раз. На внутренней стороне обложки был вклеен кармашек и из него торчал лист. Тим вынул его.

– Крисси, смотри! Договор купли-продажи. Написано от руки. Зюттерлин, готический рукописный курсив.

– Дай-ка сюда, – Кристина выхватила из рук брата большой неформатный лист и впилась глазами в текст. – Смотри, оформлено профессионально, все разделы: преамбула, заказ товаров, транспортировка, дефекты качества и далее все девять параграфов. Я видела раньше такие договоры.

– Читай! Что продано? Подписи есть?

– Всё есть. Берлин, вторник, 25 октября 1938 года. Поставщик: Симон Кон. Заказчик: Хельга Краузе, наша прапрабабушка. Есть и цена… Впрочем, это неважно. Продано: стенка «Викуна», буфет «Кантор», письменный стол «Сентис», трёхместный диван «Честерфильд Брентон», к нему кожаное кресло той же фирмы и… – Кристина торжественно указала на комод, – наш красавчик комод «Чиппендэйл». Дальше перечисляются менее значимые вещи. Или вот ещё: кухня, гардероб. Короче, всё как метлой выметено.

– Похоже, – констатировал Тим, – за исключением комода и письменного стола, всё остальное находится в бабушкиной комнате. Может быть, потому мы и не обращали внимания? А кухонную мебель, разумеется, заменили. Теперь давай думать. Что бы это значило?

– Это в первую очередь значит, – продолжила Кристина, – что сосед продаёт соседке великолепную и прочную мебель в 1938 году, в то время как его семья продолжает жить в своей квартире до 1942 года без мебели. Нонсенс? Надо бы ещё сравнить цены с тогдашним курсом. Мне кажется, здесь явное занижение.

– Нет, Крисси, наци принуждали евреев к бросовым ценам.

– Не согласна. Договор не выглядит принудительным, так как продавец почему-то остаётся на долгое время без нужных вещей, причём с согласия своих сестёр. Думаю, мы можем сделать первый серьёзный вывод: семьи находились в большой близости и купля-продажа носит фиктивный характер. Что дальше?

– Дальше надо выяснять степень их близости, – завершил рассуждение Тим. – Надо будет просмотреть квартирные счета. Попрошу у папы также за текущий период. Завтра уточню.

На следующий день Тим просмотрел архивные документы счетов до 2002 года.

– Смотри, – сказал он Кристине, – Краузе жили в нашей теперешней квартире до 1 июля 1942 года, а затем перебрались вдвоём, точнее, вдвоём с половиной – половинку пришлось присовокупить, когда бабушкина мама была беременна – в более дешёвую четырёхкомнатную квартиру напротив. У меня есть догадка. По архивным документам с 1 июня 1942 года Коны были обязаны оставить квартиру. Но им разрешили в две поднаёмные комнаты взять свою мебель. Комнатки были маленькими, много не возьмёшь. Проданное взять они не могли, формально оно им не принадлежало. Тем не менее взяли, пусть и не всё. Следовательно, Краузе были не против. То есть мебель, хоть и была продана, на самом деле не продана. Иначе говоря, она никуда не перемещалась и оставалась на месте. И деньги не кочевали из кармана в карман. Кроме того, мы видим, что наиболее дорогие предметы не были властями реквизированы, несмотря на налоговую декларацию, которой Кон отчитался 9 августа, так как имелся документ о продаже. Вывод: степень опасности такой операции в то время была смертельна, и если две семьи пошли на это, то они были не просто хорошими соседями, а очень близкими людьми. Кон, по существу, завещал им свою мебель. С 1 июля 1942 года Хельга и Штеффи Краузе, две слабые женщины, перебираются в богато обставленную квартиру. Часть своей скромной мебели они, возможно, взяли, остальное продали. Тоже деньги! Жить-то надо было и дальше. Много лет спустя, когда мы с тобой родились и квартира для пятерых человек стала тесной, родители в 2002 году сумели вернуться опять в шестикомнатную и забрали с собой мебель. С переселением, наверно, повезло. Как всегда – случай. Можно уточнить у папы.

До 21 марта у ребят с расследованием истории семьи ничего не получалось. Единственно, что узнал Тим у отца о переселении в шестикомнатную квартиру – был факт простой рокировки. У их нынешних соседей по лестничной площадке и сын, и дочь обзавелись собственными семьями и поселились отдельно, а старики предложили Шмидтам обменяться жилплощадью.

Во всяком случае, новые сведения, добытые Тимом и Кристиной, и выводы, которые они сделали, вдохновляли на дальнейшие поиски.

Тем временем всё шло своим чередом. На весну и лето Демниг планировал в районе Шёнеберг заложить 20 камней преткновения. 21 марта пришла очередь памяти и для семьи Конов. Демниг намеревался поспеть на Заарштрассе 8 к десяти часам, а на 5 часов после обеда вся инициативная группа собралась на памятную встречу в доме «Луизы и Карла Каутских» напротив. Всё протекало отработанно стандартно. Гостей приветствовали оба председателя «Соколов» Джозефин Тишнер и Иммануэль Бенц, Петра Фриче познакомила слушателей с историей «камней преткновения», о биографии депортированных говорила Ангелика Эрмес, а Катрин Прибилла и Мелина Лёвэ обеспечивали музыкальное сопровождение. Присутствовала и внучатая племянница Конов Левия Гершковиц, израильский экскурсовод, специально приехавшая на мероприятие.

Мысли о «подаренной мебели» или всё же о несправедливой сделке мучили сознание Тима. К тому же Давид как юрист ещё и поперчил его сомнения, объяснив право евреев на реституцию, то есть право на возмещение ущерба в случае неправомерности совершённого акта. Гершковиц, явная родственница Конов, как раз могла разрешить возникшие затруднения. С этим намерением Тим и подошёл к ней. Оказалось, Левия хорошо владела немецким.

– Моя бабушка Элиза, дочь Берты, в 1932 году эмигрировала в Палестину, – сказала Левия. – Я очень любила бабушку, от неё и немецкому научилась. Она была учительницей немецкого языка. Многое о Конах она, конечно, не знала, но связь с матерью держала.

– Её мать жила с братом и сестрой? – Тим старался оживить разговор и направить его в нужное ему русло.

– Нет. Они поддерживали связь, я знаю. В последнем письме дед Симон писал, что они переехали и что у них забрали последние деньги – 11 тысяч рейхсмарок. Симон был коммерсантом, не бедным. У него был магазин, собственно, не магазин, а бутик, лавка, правда, приличная. Симон боялся, что магазин отберут, и после ноябрьского погрома 1938 года продал его – насколько мне известно – друзьям, его соседям по Заарштрассе. То есть какие-то деньги у него были. Нацисты всё реквизировали.

– В кармане такие деньги не держат, – вслух соображал Тим, – значит, они были на банковском счету. Возможно, реквизировали счёт целиком. Но на нём могли быть и до того деньги, не только от продажи. Обычно так и бывает. Не исключено. А 11 тысяч за магазин плюс товары тоже немного. Вероятно, он взял ещё меньше.

– Вполне возможно. Я же сказала, что он был в большой дружбе со своими соседями и не питал иллюзий относительно своей дальнейшей судьбы, – закончила Гершковиц.

Для Тима ситуация всё более прояснялась. Он поделился своими мыслями с Кристиной, и они решили тщательней разобраться в истории семьи и, если повезёт, найти важные документы. К удивлению ребят, родители восприняли камни преткновения, заложенные перед домом, как само собой разумеющееся. Только бабушка погрустнела. Сначала Тим подумал, что погрустнела из-за того, что никому не понравится, когда день твоего юбилея приходится на чью-то смерть. Но потом какое-то неосознанное подозрение замерцало в его мозгу. Ещё не понимая, куда поведёт его мысль, он вспомнил, что отец, сын бабушки, называл её иногда не Эсси, а Юди. Что бабушку зовут Эстер, он, конечно, знал, но её паспорта никогда не видел. В общем сотни, если не тысячи, немецких женщин носили и носят имя Эстер. Поколебавшись, он попросил бабушку показать ему свой паспорт и… Он не поверил своим глазам! В паспорте было указано довольно редкое двойное имя: Эстер-Юдифь. Об этом он рассказал Никласу.

– Тебя что смущает? – спросил Никлас. – Что это еврейские имена?

– И это тоже, – ответил он, – и фаршированная рыба. И то, что она родилась в нацистское время, а её так назвали.

– Чудак, – ответил Никлас, – как историк могу тебе объяснить. Во-первых, имена эти, конечно, хотя и еврейские, но всё-таки ещё и библейские. Библейские имена приняты и у католиков, и у православных. Оба имени были популярны в Германии задолго до нацистов, их носителями были, по нацистской терминологии, и «арии». Когда национал-социалисты заставили еврейских граждан, у которых были чисто немецкие имена, добавлять к ним вторым именем мужчин – имя Израиль, а женщин – Сара, у наци возникла проблема. Она состояла в том, как быть с новорождёнными у евреев. Не называть же их всех подряд только двумя именами! И они узаконили специальный список еврейских имён, точнее не еврейских, а для евреев. Это были уничижительные, смешные, дискриминирующие образования. Например, Гайльхен – похотливенькая, Файле – напильник, Кайле – клин или, если и библейские, то очень отрицательные в еврейской истории, такие как Ахав и Иезавель[13]. Называть еврейских детей популярными библейскими, в частности, Эстер, Эсфирь, Юдифь было категорически запрещено.

– Осечка, – подумал Тим. – Но всё-таки здесь что-то есть. Почему бабушкина мама Штефани остановилась на этом варианте?

Он рассказал Кристине о разъяснениях Ники, и они решили побольше узнать о матери и отце бабушки.

На пасхальных каникулах в середине апреля вся семья обедала в небольшом швейцарском ресторанчике штеглицкого парка. На обратном пути внуки взяли бабушку под руки.

– Бабуль, – начала Кристина, – мне эта швейцарская еда не понравилась, не то что твоя. У тебя так всё вкусно!

– Спасибо, внученька, – зарделась женщина.

– Забыть не могу твою фаршированную рыбу на Новый год. Тебя кто научил её готовить?

– Еврейское блюдо? – спросила Эстер. – Так что ж тут удивительного? За такую долгую жизнь и французские блюда научишься готовить! Никто меня специально не учил. Вот съезди на Кайзер-Фридрих-Штрассе, это в районе Шарлоттенбурга, там есть кулинарный магазинчик «Фиш-гешефт». У них готовый фарш продают, это главное. Они же и хороший рецепт подскажут. По их рецепту и готовлю.

Тим глянул на Кристину, та ухмыльнулась. Вопрос знания еврейской кухни разрешился весьма прозаически. Но оставалось ещё немало загадок.

– А в нашей семье был магазин, куда он подевался? – подключился Тим.

– Какой уж там магазин! Правда, он нас держал на плаву во время войны, а после войны мама стала продавать в нём подержанные вещи, и он так и назывался «Подержанные вещи». Я помогала ей до шестидесятого года, а когда вышла замуж за Ганса в 1967 году, мне было уже не до помощи, а она держала его уже по инерции до 1970 года. Очень он ей был дорог! А потом, когда вышла на пенсию, просто закрыла его и всё. Ганс не любил торговлю и был мамой недоволен. Тем более, материальной нужды больше не было, так как он купил автомастерскую в 1969 году.

– Они ссорились? – спросил Тим.

– Автомастерская, купленная Гансом, была та, в которой работал до войны Бернд, – уклонилась Эстер от ответа.

– Бабушка, а Бернд – это твой отец Бернхард? – спросил, замирая, Тим.

– Да что это вы мне допрос устроили? – рассердилась ещё не старая женщина, – Ганс – нехороший человек! Да, ссорились. В десять лет он был уже в детской нацистской организации Юнгфольк и с тех пор не может избавиться от этих взглядов. А как подошло время – он вступил в «Альтернативу для Германии». Я же нацистов или неонацистов ненавижу. Для меня что национал-демократы, что «Альтернатива», что ПЕГИДА – все одной ксенофобией мазаны. У Ганса это в крови.

– Бабушка, мы его перевоспитаем! – вдохновенно высказалась Кристина. Тим промолчал. Эстер только усмехнулась.

На этом разъяснительный разговор с бабушкой закончился, но ребятам стало ясно, каким должен быть следующий шаг. Встреча с Гансом была необходима, чтобы выяснить причину неприязни между ним и тёщей. Как раз недавно Тим сдал все экзамены по вождению и получил водительские права, но до достижения 18 лет нуждался в сопровождающем лице для каждого выезда. Время шло, навыки следовало поддерживать, отец и мать вечно заняты, а дед подходил для дела в самый раз. Но встретиться с ним ему удалось только после 20 июня, когда начались летние каникулы.

Встреча оказалась не из приятных. Хотя внуки время от времени посещали деда по его желанию – здесь закон был на его стороне и позволял участие в воспитании – но со времени последней встречи прошло уже целых три года. Дед не настаивал, а ребята не торопились. За это время Ганс успел растолстеть, обрюзг, постарел, потерял былую предпринимательскую сноровку и дела в мастерской шли неважно. Из-за всего этого обстановка в ней стояла нервозная. Внука он встретил неприветливо, хотя и поездил с ним по Берлину. Однако ездили по городу молча, беседа не клеилась, но в редких высказываниях Ганса Тим обнаружил факт, который его по-серьёзному встревожил. С новой идеей он поспешил домой.

– Ну что? – спросила его сестра.

– День рождения бабушки помнишь? – ответил он вопросом на вопрос.

– Тим, дед тебя напоил, что ли?

– Наш прадед Бернхард Краузе, – начал Тим, – погиб на Восточном фронте 17 августа 1941 года. Последний раз он был в отпуске дома две недели в апреле того же года. Допустим, до самого 1 мая. После этого прабабушка Штефани к нему на Восточный фронт, где шли тяжёлые бои, естественно, не ездила. Но пусть даже съездила и была с ним ещё 16 августа, последний день, когда она могла с ним быть. Теперь посчитай. Ты женщина, а не я. Когда должна была родиться бабушка?

– Тим… Тим… – губы Крестины дрожали. – Этого не может быть… Что же это… дед Ганс что-то знает? Он прав?

– Нет, он ничего не знает, но умеет считать.

– Может быть, из-за этого он ссорился, он же правый…

– Не знаю. Дед меня не интересует. По крайней мере, сейчас. Перед нами следующая загадка, и мы должны эту загадку разгадать.

Прошло ещё две недели в раздумьях. В конце первой декады июля Кристина обратилась к Тиму с новым предположением.

– Я спросила у бабушки, – сообщила она брату, – когда её мама вышла замуж. Она назвала мне осень 1937 года, Бернд был последний раз дома в апреле 1941 года. Я извинилась и спросила, почему она так поздно родилась. Бабушка пожала плечами и ответила «бывает». Я видела, что ей это неприятно. Она, я думаю, сама не раз об этом задумывалась. Как-то растерянно и беспомощно бабуля вдруг сказала, что мама очень хотела ребёнка, потому-то она и родилась. Почти четыре года супружеской жизни всё-таки. Ты понимаешь, Тим?

– Ты думаешь, что здесь обычное предохранение по неизвестной нам причине? Или здесь проблема со здоровьем?! Кстати, нацисты очень отрицательно относились к порокам здоровья. Для них ведь арий – это сверхчеловек. Да-а, тогда пороки лучше было скрывать.

– Тим, помнишь, мы очень поверхностно отнеслись к документам нижнего ящика комода. Я думаю, нам надо перебрать их все, страница за страницей. Пусть даже на это уйдёт месяц.

– Я согласен, Крисси! Завтра начнём.

Назавтра ребята вытащили большую папку с документами больничной кассы и перебрали документ за документом. На это ушло больше часа, но ничего подходящего они не нашли. Тогда решили просмотреть все папки одну за другой. Через некоторое время Кристина обнаружила в папке квитанций квартирной платы подозрительный серый конверт. Он не был запечатан. Она развернула двойной стандартный лист, который находился в конверте, и с изумлением обнаружила отпечатанный на машинке текст. Заголовок извещал: «Справка гинеколога».

– Тим, – она торжественно помахала листом, – вот, кажется, то, что мы ищем. – Нет-нет, это не для тебя. Подожди. И она начала про себя читать:

«Имя, фамилия – Штефани, Краузе (Нольте)

Дата рождения – 12 января 1910

Выдана 10 августа 1939

Заключение врача».

И Кристина погрузилась, едва понимая, в чтение незнакомых терминов: базальная температура, посткоитальный тест, гистеросальпингография, овуляция, фертильные дни и их базовое обследование, нозологический диагноз. Были зафиксированы ответы о наличии предыдущих инфекций, несчастных случаев или операций. Мазок из шейки матки и проверка крови показали отсутствие хламидиоза. В конечном итоге заключение подтверждало отсутствие спаек, миом, опухолей, изменений слизистой оболочки, синдромов заболеваний, патологии женских половых органов. Пациентка полностью здорова. Лишь в качестве замечания было подчеркнуто, что пациент, муж Штефани Краузе Бернхард Краузе, переболел в подростковом возрасте эпидемическим паротитом, но от дальнейших анализов отказался.

– Дай сюда, – Тим нетерпеливо вырвал документ из рук сестры и стал читать. Окончив, призадумался.

– Послушай, Крисси, это настолько интимная тема, да и вроде не по нашему возрасту, что лучше об этом документе забыть.

– К тому же скандально, если об этом узнают от нас, – ответила Кристина. Она вновь взяла в руки бумагу, рассматривая со всех сторон.

– Смотри, Тим, – Кристина взволновано показала брату оборотную сторону последнего листа. На ней едва виднелась какая-то карандашная пометка, но настолько стёртая и тусклая, что прочитать её было почти невозможно.

– Крисси, принеси ватный тампон, – скомандовал Тимон, – смочи его и сильно отожми. Мне кажется, карандаш был чернильным. Минут через пять он осторожно приложил тампон к надписи. И действительно – выступили чернильные знаки. Надпись гласила: «Кожаное кресло Честерфильд». Оба с изумлением застыли над фразой, написанной тем же шрифтом зюттерлин.

– Вот что, – очнувшись первым, сказал Тимон, – дело беспримерное. Ты всё-таки спроси как бы невзначай у папы, что это за болезнь – «эпидемический паротит», а я займусь креслом. Потом обсудим, что нам делать дальше.

Несколько дней Тимон ходил вокруг кресла и не мог понять его роли, на которую намекала запись. Кристина также все эти дни не могла найти повода задать вопрос отцу, опасаясь, что он встревожится или что-то заподозрит. Лишь к середине августа, когда до юбилея оставалось всего ничего, она пришла к Тиму с ответом.

– Папа действительно забеспокоился, – сказала она, – он подумал, что кто-то заболел. Лидхен или Давид. Если Давид, то ещё хуже. Пришлось изворачиваться.

– И как он объяснил?

– Он сказал, что эпидемический паротит – название устаревшее, сейчас его именуют просто паротитом, а по-народному свинкой. Болеют и девочки, и мальчики, но мальчики тяжелее, а в случае, если поражаются железы… – Кристина замялась, но, справившись со смущением, выпалила, – в общем, когда поражены половые железы, двусторонний орхит, это ведёт к бесплодию.

– Вот оно что! – выдохнул Тимон. – Значит в кресле зарыта тайна брака. Пойдём к нему, папа на работе, а я что-то не пойму, как к этому шедевру мягкой мебели подступиться.

Ребята поспешили в кабинет отца. Тим стал крутить тяжёлое кресло, который раз рассматривая его со всех сторон.

– Не резать же нам кожу, – с досадой сказал он.

– А ты поднимал подушку? – спросила Кристина.

– Сколько раз, как ты думаешь?! Что? Подушку резать?

– Нет. Давай ещё раз! Приподними кресло спереди.

Тим убрал подушку и с небольшим усилием приподнял кресло. Его основание состояло из некрашеной твёрдой чисто струженной древесноволокнистой плиты. Между ней и заглушиной, на которой лежала подушка, было сантиметров двадцать. Это была коробка кресла. Сама заглушина была обтянута льняным полотнищем облицовочной ткани и плотно входила в рамку, но… и тут Тим, наконец, обратил внимание, что она не была, как принято, закреплена обивочными гвоздями.

– Неси из столовой три, нет, лучше четыре ножа, – скомандовал он.

Когда Кристина принесла ножи, он потихоньку воткнул два из них по противоположным сторонам заглушины и попросил сестру эти стороны слегка придавить. Сам он взял два других ножа и осторожно, но сильно под углом придавил противоположные стороны, действуя ими как отвёрткой. Заглушина приподнялась. С волнением поднял он крышку, и перед их глазами предстала пухлая тетрадь, а рядом с ней лежала солидная денежная пачка немецких марок. Это были рейхсмарки, припрятанные, видимо, на чёрный день. Кристина жадно схватила тетрадь, пролистала, и лицо её исказилось глубоким разочарованием. Тетрадь оказалась поваренной книгой, которая была натыкана наклеенными вырезками из газет и журналов со всевозможными рецептами блюд.

– Тим, гора родила мышь, – прошептала Кристина чуть не плача.

– Подожди, – успокоил он сестру, также волнуясь. – Врачебное заключение мы тоже нашли не там, где оно должно было быть. Давай сперва соберём кресло.

– А деньги? Они ведь не имеют ценности.

– Деньги отнесём в банк или в музей как реликвию. Наши не должны их видеть. Поняла?

Тимон оказался прав. Когда, уединившись, ребята спокойно стали исследовать поваренную книгу, она оказалась также и дневником их прапрабабки Хельги Краузе. Внезапно возникшие мысли хаотично писались как отрывочные заметки вперемежку с рецептами. Были целые отдельные страницы, составляющие собственно дневник. Из всего этого выкристаллизовывалась драма семьи и трагическая история их друзей времени нацистского господства. Тимон сказал сестре, что он прочитает весь дневник и отфильтрует все записи, которые могли бы рассекретить то, что их интересовало. Он закончил это буквально накануне 31 августа, отделил закладками страницы и показал Кристине.

Дневник

Воскресенье, 4 сентября 1932 г.

В квартиру напротив сегодня въезжают новые соседи. Это семья из Польши, господин Кон с сестрой Кон. Значит, евреи. Этого ещё не хватало! У нижних соседей это восторга не вызовет. Узнала, что их будет трое, позже присоединится ещё одна сестра. Живёт с сёстрами, значит, неженатый. А может – он вдовец?

Воскресенье, 25 сентября 1932 г.

Сегодня знакомились с новыми соседями. Две недели они присматривались, при встрече очень вежливо здоровались.

Уже хорошо. Ведь на одной площадке живём. Они пришли сами, подарили роскошный польский сервиз. Сказали, для знакомства. Отказать не смогла.

Четверг, 5 января 1933 г.

Встретили Сильвестр по-домашнему. Чтобы не было скучно, пригласили соседей. Сдружились за короткий срок. Очень милые люди, особенно Августа, младшая сестра. Мы с ней одногодки. Старшая, Йеттка, несколько замкнута, но, видимо, из-за некрепкого здоровья. У нас с Берни и угощать-то было не очень, но они такие догадливые. Августа принесла накануне две курицы, очень извинялась. Хитруля. Нет, она мне очень нравится! Что это на евреев поклёп возводят? Папа рассказывал, что они большую роль сыграли в формировании социал-демократии. Правда, Людвига это не грело. Он консерватор, а мне на политику наплевать.

Понедельник, 6 февраля 1933 г.

В конце января Гинденбург назначил Адольфа Гитлера рейхсканцлером. Это беда, особенно для наших соседей. Мы с ними так сдружились. Гитлер говорит открыто, что он антисемит. Коммунистам и социал-демократам тоже достанется.

Понедельник, 25 марта 1935 г.

Позавчера Берни отправился в имение. Витцман сообщил, что приготовил деньги. Спасибо Кону! Поддерживает нас и не требует быстро отдавать долг. Готов ждать. У него пока ещё дела идут неплохо, Кон успешный коммерсант, но неизвестно, как пойдёт дальше. Августа научила меня печь хоменташен. Евреи пекут их на праздник Пурим. Но и у нас есть тоже нечто подобное. Мы называем их монташен, кошелёчки с маком, а у евреев с начинкой из повидла с орехами. Приходила Штеффи. Кон ел её глазами. Она, конечно, красавица, кто из мужиков пропустит!

Вторник, 4 октября 1938 г.

Позавчера отмечали мой день рождения. Кон устроил Штеффи к себе в магазин продавщицей. Штеффи довольна, она инициативная, ей нравится. Долго ли продлится? Евреев прижимают всё больше и больше. С ними и знакомство продолжать опасно. Наплевать! Берни озабочен. Что-то произойдёт…

Четверг, 10 ноября 1938 г.

Боже, Боже, что сегодня было! Со вчерашнего дня громят синагоги, еврейские магазины. Штеффи была с утра в лавке, еле отбилась. Завтра будем совещаться, как быть дальше. Конов мы не отдадим!

Среда, 10 мая 1939 г.

Мы обсудили ситуацию с магазином. Штеффи талант! Кон продаёт магазин нам, но запишем мы его на Штеффи. Продажа, конечно, фиктивная, но Симон остаётся негласным компаньоном анонимного товарищества. У Конов другого выхода нет, но и мы ведь не звери, не обдерём. Штеффи в восторге и благодарна Симону несказанно. Она его очень уважает. Меня беспокоит ещё и другое. Уже почти два года как дети поженились, а Штеффи не беременеет. Это при том, что она страстно любит детей. Как увидит на улице дитя, останавливается и смотрит. Да и я не против. Хоть бы дождаться внуков! Время, правда, опасное, мы напали на Францию. Может быть, ребята поэтому и не хотят?

Пятница, 25 августа 1939 г.

Вчера Берни, весь бледный, зашёл ко мне. Всё-таки он маменькин сынок, тайн от меня не держит. Они были вдвоём со Штеффи у врача, и он показал результаты анализов и заключение. Мне страшно. Я была уверена, что Штеффи не бесплодна, девка кровь с молоком. Но мало ли какая несовместимость, это ведь лечится. Бернд в здоровье Штеффи тоже не сомневается, значит, берёт вину на себя. Он сказал врачу, что болел свинкой, и отказался от анализов. Дурачок, помочь всегда можно. Бедный мой мальчик! Ему было четырнадцать лет, как раз период полового созревания. Людвиг погиб в Первой мировой, и мы остались одни в имении.

На мне было всё. Берни сильно температурил, под сорок, а потом у него развился двусторонний орхит. Он кричал от боли и очень стеснялся. Болели ведь яички. Вчера я сказала ему, чтобы он не впадал в панику и непременно делал анализы. Не факт, что у него атрофия. Но он не столько боится попасть в нежелательный список неполноценных, сколько стесняется насмешек. Ему же скоро в армию.

Понедельник, 16 декабря 1940 г.

Сегодня Берни с утра ушёл на сборный пункт в армию. Дали ещё отпраздновать третий адвент. Но на Рождество ать-два, ать-два… Перед уходом он бурно что-то обсуждал со Штеффи, а потом пришёл ко мне и сказал, что предложил Штеффи, если с ним что-то случится, чтобы она усыновила сироту. Штеффи плакала. Я её понимаю. Она здоровая женщина и хочет иметь своих детей.

Вторник, 18 февраля 1941 г.

Берни служит в Польше, а мы вдвоём со Штеффи в огромной квартире. Ситуация с продовольствием всё хуже. Особенно плохо евреям. Каждый раз драконовские и унизительные постановления. Мерзавцы! Мы бы помогали, но сами на минимуме. Иногда спасает чёрный рынок, но это опасно. Плохая новость: англичане разбомбили «Виллу Краузе». И зачем им было нужно её бомбить? Теперь оттуда никаких продуктов. Йеттка хиреет с каждым днём.

Понедельник, 7 апреля 1941 г.

У нас радость! Берни в отпуске! Он будет дома на пасху две недели. Штеффи порхает вокруг него, как бабочка. Он ласков с ней, но стал непривычно суров. Предупреждён не болтать. Но мне-то он всё расскажет!

Суббота, 19 апреля 1941 г.

Не нахожу себе места и не могу понять. Часов в 12 ночи шла мимо спальни молодых и случайно подслушала разговор. Штеффи плакала, а Берни ей что-то настойчиво внушал. Я, конечно, не свинья, и немедленно отошла, но слышала фразу: «Если погибну, будь свободна. Назло Гитлеру и всей его банде!»

Воскресенье, 20 апреля 1941 г.

Завтра Берни снова в армию. Все две недели был сам не свой. Не говорит, но чую, готовится что-то страшное. Эсэсовцы – звери. Он видел, как один вырвал у еврейской женщины младенца и с силой швырнул его оземь. Мать вцепилась ему в горло, а он её пристрелил. Успел, сволочь! Берни не сентиментален, но он плакал, рассказывая это. И ещё вот что странно. Он сказал: «Мама, лучше быть евреем, чем немцем».

Понедельник, 1 июня 1942 г.

Моего «Бэрхена» больше нет. Йеттка умерла, спасибо гадам, разрешили похоронить на Вайсензее. Сегодня Симону и моей дорогой подруге Августе приказано оставить квартиру и переехать в поднаём на Айзенахерштрассе 69. Это очень плохой знак. Симон настоятельно советует нам со Штеффи перебраться в их квартиру, он оставляет там всю мебель и утварь, им ничего не нужно, и он не строит иллюзий. Держит себя мужественно. Вручил мне солидную пачку денег. Для Штеффи, конечно. Она беременна. Я ни о чём не спрашиваю, и Августа молчит. Моего мальчика нет, и это самое ужасное, что может быть. Вот что означают его слова «будь свободна назло Гитлеру!» Симона, разумеется, заставят сдать декларацию об имуществе и активах, но Гитлер получит дулю. Через неделю подам заявление о переезде в четырёхкомнатную. Во-первых, у нас документ о купле мебели, не таскать же старухе и беременной женщине эту тяжесть в случае проверки. Почему проданная мебель не у нас в квартире? Да мало ли что бывает. Договорились. Во-вторых, и это важнее, в нашу квартиру хочет вселиться полицейский чин. Он, разумеется, член НСДАП. Пусть, сволочь, помогает! Не хочется жить, но надо. Штеффи не брошу, пусть родит мне внука или внучку. Не чужие мне будут. Мой бедный мальчик, хотел быть евреем, а погиб немцем…

* * *

– Крисси, утри слёзы. Всё! Дальше ничего нет. Что скажешь?

– Тими, ты хоть понял, кто мы и какая у нас в жилах кровь? – сквозь всхлипывания пролепетала Кристина.

– Я не дурак. Завтра у бабушки юбилей. Если она знает и молчит, значит так и надо. Прабабушка Штеффи зарегистрировала её как Краузе. В то время сделать иначе было смертельно опасно. И нас бы с тобой не было. Мы с тобой даже не Краузе! Пусть, однако, всё остаётся как есть. Давай обнимемся, – и немного помедлив. – Мазл тов!

Кристина вскинула на брата удивлённый взгляд.

– Это Давид меня научил, – пояснил Тим. – Означает по-еврейски поздравление по поводу важного события в жизни человека.

Молитва

Сообщение о том, что они должны явиться на сборный пункт, Симона и Августу не удивило. Шила в мешке не утаишь. Скрыть массовой депортации евреев власти не могли. Работало сарафанное радио.

За два дня до принудительной явки они тайно встретились с Краузе, чтобы попрощаться. Хельга плакала, лицо Штеффи окаменело. Чтобы не травмировать беременную женщину, Симон пытался шутить и уверял, что не всё так катастрофично. В конце концов, пробовал утешить он – фюрер дарит евреям город. Хельга обняла Августу за плечи и увела в другую комнату. Пусть Симон и Штеффи побудут одни. Поговорят и попрощаются.

Город, который Гитлер «подарил» евреям, назывался Терезин. Когда-то он был чешским гарнизонным городком, предназначавшимся для шести тысяч солдат и приблизительно двух тысяч гражданских лиц. Гестапо выдавало его за старое еврейское гетто. Мол, евреи привыкли жить в гетто, поживут, охраняемые нами, пока идёт война, и доживут там до пенсии. Этот городок стал «образцовым» гетто для пожилых, которых в нём к 1942 году и после Ванзейской конференции находилось уже 58 тысяч.

По отработанному гестапо сценарию доставку евреев на сборный пункт Гроссе Гамбургер Штрассе 26 должна была обеспечить Рейхская ассоциация евреев Германии, полностью подконтрольная полиции. Симон получает комплексный список, который точно регулирует все условия отъезда, а также каждому бирку на шею с номером транспорта и номером депортируемого. С пересечением границы Рейха у них отберут паспорта и они перестанут быть подданными государства, а пока, с получением номера, они перестают быть личностями.

Симон берёт в руки список.

– Нам разрешено взять с собой 50 килограмм груза на человека, и только в чемоданах, – говорит он сестре.

– Смотри, – удивлённо продолжает он, – предписано взять одеяла и еду на восемь дней. Зачем это?

– Наверно, не сразу отправят нас на курорт! Видимо, комфортные поезда в дефиците! – иронизирует Августа. – Симон, они думают, что я могу тащить 50 килограмм груза в чемодане?

– Густи, ты можешь изменить постановление? Возьмём для тебя рюкзак. Надеюсь, что промолчат, а чемоданы понесу я. Два чемодана нам хватит.

– Вот что я думаю, Шимэн. Мы с тобой наденем по три пары белья, соответственно носки, чулки, по два пуловера, брюки, мне юбки и, конечно, сверху пальто. И не возражай! Если они забирают у нас даже эти две несчастные железные койки, старый стол с двумя табуретками! Слава богу, успели вернуть лучшую мебель Хельге! Нет, не надейся, что мы довезём чемоданы. Во всяком случае всё, что в них.

– В августе, Густи? Тебе только останется меня посолить, добавить картофель, и жаркое готово. Ладно-ладно, я согласен. Вот что велят нам положить в чемоданы – впрямь как родные: обеденный набор, состоящий из глубокой и плоской тарелки, чашки и ложки обязательно. Вилки и ножи запрещены. Понятно почему? Кофе или чай в термосе. Бутылки с водой. Какая забота! Наличные деньги, часы и браслеты, оставшиеся продуктовые карточки, сберегательные книжки, если они есть, и ключ от квартиры отдельно упаковать и сдать. Ещё одежда и постельные принадлежности. При этом составить в двух экземплярах и сдать письменный список предметов. Быть готовыми к отъезду к пятнадцатому числу утром. За нами приедут.

Ровно в пять утра машина для перевозки мебели Рейхского объединения евреев Германии подкатила и остановилась перед домом номер 69 Айзенахер штрассе. Два полицейских поднялись наверх, вывели брата и сестру Кон с чемоданами, опечатали квартиру и спустились вниз. Водитель машины из Объединения помог донести багаж, отобрал декларацию и списки вещей, поинтересовался, есть ли у Конов с собой предписанная еда. Сидеть пришлось прямо на полу фургона не менее часа, пока собирали других людей. Таким образом спецзадание гестапо по конкретному случаю было выполнено.

После Ванзейской конференции в январе 1942 года, на которой были определены пути и средства окончательного решения еврейского вопроса, государственная полиция в целом, Тайная государственная полиция (гестапо) и Служба безопасности рейхсфюрера СС (СД) приступили к реализации замысла. Он состоял в депортации всех евреев на территорию оккупированной Центральной и Восточной Европы в лагеря уничтожения. Одна из причин такого замысла состояла в оказавшейся неэффективной политике принуждения евреев к эмиграции путём вытеснения их из всех областей гражданской и государственной жизни, хотя идея принадлежала лично Гитлеру.

Массовые принудительные вывозы евреев из Германии в «гетто для престарелых» город Терезин, или по-немецки Терезиенштадт, начались в июне 1942 года. Для выполнения этой цели нужны были значительные транспортные средства. Они получили название «альтерстранспорт» или «Терезиенштадттранспорт» – специально для престарелых. Но депортации на Восток были и раньше. С 18 октября 1941 года осуществлялись «Осттранспорты» в различные гетто Лодзи (Лицманштадт), Минска, Ковно, Риги и Пяски. И с июня 1942 года они продолжались параллельно с «альтерстраспортами», которые направлялись именно в Терезин. От этих двух видов: «Осттранспортов» и «альтерстранспортов» отличались своим масштабом «Гроссен альтерстранспорты», четыре больших транспорта для престарелых в количестве 1000 человек каждый. Первый из них и определил дальнейшую судьбу Августы и Симона.

Для этих больших перевозок было предусмотрено около 20 старых пассажирских вагонов третьего класса, несколько крытых грузовых вагонов для багажа и один пассажирский вагон второго класса для службы охраны. Стоимость на одного человека составляла 2 рейхспфеннига за километр проезда. Эти деньги заранее изымались из суммы, разрешённой жертвам для личного потребления. Так что Deutsche Reichsbahn, Государственная железная дорога, отлично заработала, а жертвы оплачивали свой путь на Голгофу.

На Гроссе Гармбургер Штрассе находилось старое еврейское кладбище, еврейский дом престарелых и средняя еврейская школа для мальчиков. Персонал дома престарелых первоначально оставался в здании и был принужден помогать гестапо с подготовкой к транспортировке. Затем их же самих и отправили в гетто с первым и вторым большим транспортом. Также и школа, закрытая 30 июня, и восемь еврейских домов вблизи центрального пункта использовались в качестве временных сборных лагерей, поскольку такое большое количество людей не вмещалось в здании школы. Во всех помещениях убрали сиденья и разложили солому, которая должна была служить постелью в лагере. Но гестапо, которое порой привозило людей на виду у местного населения, маскировало акцию депортации. Объявлялось, что это временное убежище для евреев. Для себя же именовало размещение людей «фильтрацией».

Сборные лагеря были последними местами пребывания на родине; люди находились под стражей, а фильтрация состояла прежде всего в конфискации имущества, декларированного в списках: в первую очередь денег, а также движимости и недвижимости. Проверялись точные персональные данные. Следовало разделение по полу. Людей раздевали догола и тщательно обследовали тело. В заключение специально назначенный судебный исполнитель вручал каждому депортируемому приказ о конфискации всего его имущества «в пользу Германского рейха». Затем, «отфильтровав» таким образом людей, их отвозили на вокзалы. Все эти действия осуществлялись исходя из «Руководства по эвакуации евреев».

Железнодорожные вагоны 3 класса, в один из которых попали Симон с Августой, были старыми двух-четырёхостными фургонами с деревянными скамьями развёрнутыми друг против друга. В таком «купе» по обе стороны вагона предполагались 8 сидячих мест, в то время как набивали туда 10–12, а то и больше. К моменту отправления окна и двери были закрыты. Поезд, отправленный 17 августа с грузовой станции Лертер, двигался, пропуская военные эшелоны с солдатами и грузами, в течение суток. Когда поезд стоял на запасных путях, людей ни водой, ни едой не обеспечивали. Питались припасённым, если ещё что-то оставалось. Иногда делились, если кто-то не выдерживал плача детей. Среди престарелых были и молодые, так как депортации подлежала вся семья, проживавшая вместе в одной квартире. В туалет выстраивались большие очереди. Воды в нём также не было. Воздух был спёрт и тяжёл. Сильно воняло. Сердечники находились в полуобморочном состоянии. Ночью спали сидя и по очереди. То тут, то там вспыхивали скандалы. Люди теряли человеческий облик. Наконец 18 августа поезд, не доезжая до местного вокзала, остановился за километр от платформы. Людей погнали в крепость, но уже можно было, обливаясь потом, хотя бы дышать свежим воздухом.

В Терезине, по прибытии, людей послали в душевые. Многие испугались, но это действительно оказались душевые, правда, только с холодной водой. Затем началось распределение жилья. Симон и Августа были помещены в соседних комнатах: Симон в блоке IV, этаж D, комната 16, а Августа там же, в комнате 19. Теперь можно было оглядеться и передохнуть.

Два жилища, которые им достались, были небольшими кельями с зарешёченным окном. Они сохраняли следы предыдущих обитателей. На деревянных полатях лежало то, что можно было условно назвать подушкой. Лоскутная тряпка означала, видимо, одеяло. Симон подумал, что худо-бедно, но постельное бельё им оставили, значит, оно было и у предыдущего хозяина, а он, должно быть, обменял его. На что? Разумеется, на съестное. На полке, скособочившейся на серой обшарпанной стене, он обнаружил железную кружку, помятую алюминиевую тарелку и рулончик из старых газет. А в углу кельи лежали цветные стекляшки и кучка камешков. Наверно, здесь обитал ещё и ребёнок.

Измученный почти бессонной ночью в поезде, Симон, преодолевая брезгливость – вещи свои они смогут забрать лишь завтра – свалился и заснул.

Он поспал немного и проснулся часа через три. Но это не было обычным ночным пробуждением. Видеть он не мог, было темно, но чувствовал, что эскадроны врагов разворачиваются на его теле, как в театре военных действий. Вши, как партизаны, действовали в лесистых частях плоти, а лицо его к тому же атаковала лёгкая кавалерия блох. В ужасе он вскочил и обхватил от отчаяния голову руками. Затем поднялся и пошёл к Августе. Дверь к ней была открыта, и сестра не спала. Так и просидели они вдвоём до утра, не в силах обсудить случившееся с ними.

На следующий день он стал свидетелем жуткой сцены. Пригнали группу людей, собранных, видимо, из других лагерей. Назвать людьми их было трудно, скорее полупокойниками. Их выстроили перед душем. Мужчин отделили от женщин. По правилам гетто совместное проживание мужчин и женщин не допускалось, даже для семейных пар. Чего опасались власти, было непонятно, особенно в данном случае. Кон подумал: неужели половых связей? Одежду полагалось сдать на дезинфекцию, поэтому мужчин заставили раздеться. Кон, которого конвойным не было видно, глянул и обомлел. Сердце и другие важнейшие органы «съели» всё, что ещё можно было съесть из их обглоданного голодом тела. Было странно, какие мышцы передвигают эти ноги? Мяса на костях не было никакого, разве что можно было принять за таковое детородный орган. Какие уж там половые связи?

В этот же день он увидел и другую сцену. Еврейская администрация гетто, Совет еврейских старейшин делал всё возможное, чтобы спасти от голода и болезней хотя бы детей. Дети жили отдельно от родителей в детдомах, где им давали уроки грамоты нелегально, поскольку обучение было запрещено. Кормили их чуть-чуть лучше, чем стариков, которые были обречены. Старики, измождённые, с большими печальными глазами и потерявшие гордость, дежурили на улице возле детской кухни и, наконец, отважившись, задавали один и тот же неизменно вежливый вопрос: «Вы будете брать свой суп?» Или, если обращались к девочкам: «Дама возьмёт свой суп?» Кон видел, как тот или иной ребёнок, преодолев муки решения – съесть самому или отдать кому-то из них, всё-таки жидкий суп с картофелиной, или свёклой, или капустой, отдавал.

– Когда они успели повзрослеть? – пробормотал Кон и мысленно задал себе леденящий вопрос: «Неужели и мы с Августой?»

К концу первой недели пребывания в гетто Кону улыбнулось маленькое счастье. Он стоял на улице недалеко от своего блока, когда увидел пошатнувшегося мужчину. Мужчина попытался прислониться к стене, но сполз по ней на землю, раскинув руки. Кон бросился было к нему, но его опередила молодая женщина. Она раздвинула веки упавшего и, подняв к Кону лицо, мрачно ответила на его немой вопрос: «Мёртв». Что-то подозрительно знакомое вспыхнуло у него в голове:

– Простите, – сказал он, – ваша фамилия не Лион?

– Лион, – ответила она, поняв, что спрашивающий – знакомый родителей.

– Я Рут Лион, дочь Элиаса Лиона из Обернкирхена. Но папа умер и там же похоронен. – Потом, помолчав, добавила:

– Наверно, из нас всех он самый счастливый.

Рут привела Симона и Августу к своей матери Анне, там они познакомились с Эдит, сестрой Рут, а потом встретились с Бенно и Люси Штерн и их тринадцатилетней дочерью Ханнелорой. Ещё никто из них не знал, что, за исключением Ханнелоры, все они погибнут. Бенно увезут в лагерь смерти Освенцим. Тела Люси и Анны, умерших от брюшного тифа, сожгут в крематории у стены крепости. Пепел погибших еврейское руководство бережно сохраняло в пронумерованных коробках. Однако в 1944 году, скрывая следы преступлений, немцы развеяли его в реке Эгер. Рут и Эдит умрут в лагере Берген-Бельзен.

Коны заболели на второй неделе пребывания в лагере. Помещать их в больницу гетто, где отсутствовали какие-либо медикаменты и где больные лежали на матрацах прямо на цементном полу, было бессмысленно. Умерших накрывали льняным полотном рядом с живыми. Эдит, опытная медсестра, определила болезнь как гастроэнтерит. Сначала Августа не могла ни есть, ни пить. У неё началась тошнота и рвота. Затем это же повторилось у Симона. Температуру Рут могла определить только на ощупь. Она поднялась приблизительно до 38 градусов. Стойкий понос истощал и без того ослабленные организмы. В стуле появились кровь и гной. Спазматические боли в животе привели к нарушению дыхания. Сердце не выдерживало нагрузки. 31 августа в 11 часов 15 минут оно у Августы остановилось. В этот последний день Симон с трудом и лишь с помощью Рут перебрался к сестре. Он умоляюще посмотрел на молодую женщину. Та покачала головой.

– Кардиогенный шок, – только и могла она сказать, – сердечная недостаточность.

– Рут, я буду молиться. Пожалуйста… – он не договорил, но она поняла.

* * *

Симону оставалось жить 1 час 55 минут. Он склонился над сестрой, которая в жизни была ему и матерью, и сестрой, и другом. Он положил холодеющие руки свои на её остывающее лицо. Даже если бы он мог выжить, теперь он этого не хотел. В его затуманивающемся сознании всплыл родительский дом. Яркий солнечный день. Они с отцом, празднично одетые, идут в субботу вдвоём в синагогу. Парню уже тринадцать лет, он прошёл бар-мицву, он мужчина и имеет право публично читать Тору или Хафтару. И вот теперь все эти древние письмена, как святые божественные символы, толпятся в сердце его, выстраиваются в слова и предложения, поднимаются всё выше, проходят через лёгкие, насыщаясь кислородом веры, протискиваются в раскалённый мозг, закаляясь, но не задерживаются в нём, а взлетают выше, туда над головой, где иконописцы рисуют священный нимб и, подобно кольцам Сатурна, молитвой кружат и кружат по орбите в своём вечном сомнении поиска истины вокруг лухот а-брит, Скрижалей Завета:

«Внемли гласу вопля моего, Царь мой и Бог мой! Ибо я к тебе молюсь. Не погуби души моей с грешниками и жизни моей с кровожадными, у которых в руках злодейство, и которых правая рука полна мздоимства.

Господи! Услышь молитву мою, и вопль мой да придёт к тебе.

Не скрывай лица Твоего от меня, в день скорби моей преклони ко мне ухо Твое… Ибо исчезли, как дым, дни мои, и кости мои обожжены, как головня. Сердце мое поражено и иссохло, как трава… От голоса стенания моего кости мои прильнули к плоти моей. Я ем пепел, как хлеб, и питие мое растворяю слезами. Ты положил меня в ров преисподней, во мрак, в бездну. Я заключен, и не могу выйти. Истощились от слёз глаза мои, волнуется во мне внутренность моя, изливается на землю печень моя от гибели дщери народа моего, когда дети и грудные младенцы умирают от голода на углах всех улиц. Дети и старцы лежат на земле, а в потаённых местах убивают невинного.

Сион простирает руки свои, но утешителя нет ему. Неужели не вразумятся делающие беззаконие, съедающие народ Мой, как едят хлеб, и не призывающие Бога? С самого рождения отступили нечестивые; от утробы матери заблуждаются, говоря ложь. Сказали в сердце своём: „разорим их совсем“, – и сожгли все места собраний Божиих на земле. Сказали: „пойдем и истребим их из народов, чтобы не вспоминалось более имя Израиля“. Доколе, Господи, нечестивые торжествовать будут? Ты низведёшь их в ров погибели, кровожадные и коварные не доживут и до половины дней своих.

Господи! Отверзи уста мои… Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости; дочери наши – как искусно изваянные столпы в чертогах.

Не мёртвые восхвалят Господа, ни все нисходящие в могилу. Спаси народ Твой и благослови наследие Твоё. Не Ты ли сказал, Господи: „Я размножу тебя, и произведу от тебя множество народов, я дам землю сию потомству твоему после тебя, в вечное пользование“. И Евангелист подтверждает: „Вы сыны пророков и завета, который завещал Бог отцам вашим, говоря Аврааму: «и в семени твоём благословятся все племена земные“. И отныне вещие слова пророка нашего Иезекииля, который возвещал нам: „Так говорит Господь Бог: вот, Я открою гробы ваши и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших, и введу вас в землю Израилеву. И вложу в вас дух Мой, и оживёте, и помещу вас на земле вашей, – и узнаете, что Я – Господь“. Сказал это – и сделал…»

Да будет так, ибо дары и призвание Божие непреложны!

Посиневшие губы произносили шёпотом последние слова молитвы, а изнемогающее сердце, как дирижёр, отбивало ритм и последний такт трагедии человека. Ахад ха-Ам. Один из народа. Симон выдохнул последнее слово, и сердце его, которое наконец дождалось этого слова, остановилось.

* * *

А в это время в Берлине акушерка дала шлепок новорождённому младенцу, и он огласил стерильную белоснежную палату воплем продолжающейся на Земле жизни. Сестра омыла дитя, подняла его над головой и удивлённо сказала:

– Девочка, смугленькая, – и положила её на грудь матери, протянувшей руки к долгожданному ребёнку. Матерью была Штеффи Краузе.

– Как назовёшь дочь, счастливица? – дружелюбно спросила на удивление жизнерадостная в это безумное время акушерка.

– Она Эстер-Юдифь, – слабо прошептала мать.

– Редкое имя, – удивилась сестра. – Ну да будьте вы обе счастливы!

Реальные личности, выведенные или действующие в повести

(В алфавитном порядке жертвы нацистского режима: изгнанные, замученные и убитые в лагерях смерти)

Адлер Альфред

Адлер Бети

Адлер Ильзе

Адлер Карола

Адлер Майер

Адлер Меир

Адлер Пауль

Адлер Урсула

Адлер Филипп

Адлер Хильдегард

Адлер Эдит

Адлер Эдит

Адлер Эрих

Адлер Якоб Симон

Аш Исидор

Ашер Магда

Бенц Иммануэль

Беньямин Герман

Бернштайн Карл

Буххольц Герман

Веервальд Георг

Веервальд Роза

Вилкенинг Рудольф

Вольрад Марк

Гольдшмидт Зельма

Гольдшмидт Юлия

Дублон (Леезер) Берта

Дублон Лора

Карсберг Эдуард

Карсберг (Шёнфельд) Эрна

Кляйн Луи

Кляйнбергер Симон

Кон Августа

Кон Альфред

Кон Йеттка

Кон Симон

Лебер-Шайнберг Бернхард

Лёвенталь Карл

Левин Мозес

Лейзер Леопольд

Леман Вилли

Лион Анна

Лион Берта

Лион Леопольд

Лион Мета

Лион Паула

Лион Рут

Лион Фани

Лион Хелене

Лион Эдит

Лион Элиас

Лион Элияху (Эли)

Лион Эльсбет

Лион Юлия

Майер Людвиг

Майер Рут

Ментцен (Кан) Хедвиг

Обст Георг

Панке Зента

Панке Маргарита

Панке Хайнц

Панке Эрих

Пфайл Мориц

Пфайл Розали

Рабинович Мари

Равич Альберт

Равич Гюнтер

Равич Манфред

Равич Полина

Роуз Генрих

Симон Александр

Симон Бернхард

Симон Луис

Филиппсон Фанни

Фрида Вельс

Фридман Беро

Фридман Хайнц

Фюрст Герхард

Фюрст Юлиус

Хаммершлаг Лутц

Херцберг Фрида

Шайберг Бернхард

Шёнфельд (Майер) Софи

Шёнфельд (Херцберг) Фрида

Шёнфельд (Хан) Реха

Шёнфельд Алекс

Шёнфельд Альфред (Фреди)

Шёнфельд Герберт

Шёнфельд Зигфрид

Шёнфельд Ирмгард

Шёнфельд Лидия

Шёнфельд Майер Филипп

Шёнфельд Мартин

Шёнфельд Мориц

Шёнфельд Филипп

Шёнфельд Ханни

Шёнфельд Эдгар

Шлосс Вернер

Шолем Юлиус

Штайнберг (Штерн) Роза

Штайнберг Яков

Штерн Бендикс

Штерн Ханнелора

Эрлих Фриц

Гласные расставляет жизнь

Рассказы

Взросление

– Филенька, иди сюда, сынок.

Молодая женщина лет двадцати семи сидела на табурете у общего стола посреди большой прямоугольной и, по сути, почти пустой комнаты. Кроме стола и нескольких табуреток у стен напротив друг друга невысоко от пола были встроены нары. Ночью, с правой стороны от входа в комнату, на них спали она с сыном и свекровь с её приёмной дочерью и ребенком. А с противоположной стороны – спала другая, совсем чужая семья. Никаких перегородок не было.

– Смотри, – сказала женщина, – я выбрала для папы нашу фотокарточку.

С чёрно-белой фотографии смотрел, стоя на табуретке и обняв маму рукой, в меру упитанный мальчик. Для военного времени мальчик как мальчик. Правда, голова была довольно крупной и колыхалась на тонкой шейке. Одна штанина задралась на ноге, другая была спущена. Мама не заметила. Одет он был в бедную и застиранную одежонку. Глаза его с фотографии глядели не по-детски серьёзно и немного виновато.

Мать задумала послать фотокарточку на фронт. Отец не видел своего ребёнка уже два года. Малыш внимательно посмотрел на фото и остался доволен. Он вспомнил детей из своего детского сада. Таких папа не хотел бы увидеть.

В фотоателье, которое располагалась прямо на улице, ему велели смотреть в глазок какого-то ящика и обещали, что оттуда вылетит птичка. А он знал и был уверен, что никакой птички там нет. Глазок совсем маленький, а птичка побольше. Да будь он птичкой, ни за что не стал бы жить в этом чёрном ящике. Он испытывал чувство неудобства за взрослых. Почему этот дядька его обманывает? Неужели мама ему верит? Спросить у неё? Нет-нет, мама не верит! Наверно, она не слышала.

Об обмане он уже кое-что знал. В детском саду товарищ попросил только на минуточку подержать его порцию хлеба. Она была небольшая чёрная, посыпанная сахаром. Когда Филя дал ему её подержать, тот быстро запихал весь кусочек себе в рот. Это было неожиданно и очень обидно. Тем более обидно, что он видел, как ухмыльнулась воспитательница. «Она согласна с этим?» – подумал он тогда. Ему было не совсем понятно, что времена стояли голодные. Но коварства, хоть и детского, он совсем не понимал.

А воспитательнице мальчик, видимо, не нравился. Не потому, что он был недисциплинирован, этого не было. И не потому, что он был неряшлив. Как раз наоборот. Но в нём было что-то для неё непривычное, не своё, не родное. Может быть потому, что воспитательница видела то, чего не ожидала и не хотела видеть в ребёнке, а именно: он понимал смысл её мимики. Это угадывалось в глазах мальчика. Воспитательница чувствовала себя из-за этого неуютно. Потому, возможно, и была она довольна, что его обманули. Будь, мол, как все, не высовывайся! А он не высовывался. Он был просто такой и не знал об этом.

Между тем шла война, тяжёлая Отечественная война. И он уже и о ней тоже кое-что знал, многое испытал и многое видел. Знал также, что он, мама и бабушка оказались по причине войны очень далеко от дома в этом захолустном киргизском городке, и даже маме неизвестно, что будет дальше.

Путевые страхи

Когда началась война, малышу было два с половиной года, но об этом времени он мало что помнил. В памяти всплывал только день рождения, потому что в этот день он получил в подарок лошадку. Она стояла на деревянной доске с тремя колёсами. Ему велели на неё сесть, он пытался, но не получалось. В доме было много гостей. Видимо, они ждали от него восторгов, но у него не получалось сесть на неё, и от этого лошадка стала ему чужой и неприятной. Больше он к ней не подходил.

Семья была большая, жили в своём частном доме. В нём же держали и небольшую лавку кондитерских изделий. Сами их и творили.

Он мог ещё припомнить бесконечные тревожные разговоры среди домочадцев. В чём состояла тревога он не понимал, впечаталось в память только постоянно повторяемое страшное слово: «Гитлер».

Этот Гитлер почему-то казался ему не человеком, а животным, но это не было привычное животное, как, скажем, козы, овцы, коровы. Их он видел. А Гитлера никогда не видел, поэтому он представлялся ему обязательно кроваво-красным, большим и тучным, как корова, но почти круглым, как огромный раздутый шар, с маленькой головой. Животное всё время приходило и приходило, ложилось на цветы в палисаднике или на двери погреба, наклонно встроенные снаружи дома. Короче, оно делало что-то очень нехорошее и было почему-то всегда потным…

* * *

Железнодорожный состав шёл долго, с бесконечными остановками. Откуда мальчику было знать, что уже 22 июня немцы и румыны бомбили Тирасполь. Хоть и поздновато, но последовало распоряжение об эвакуации в начале июля. Эвакуировались они спешно, но как-то раздельно, а не сразу всей большой семьёй. Бомбёжек в пути Филя не помнил. А вагон, в котором он ехал с мамой, был приличным, пассажирским. Только на одной из небольших станций поезд вдруг резко остановился вместо того, чтобы её проехать.

Филя уже узнавал своих военных. По папиной форме. Но у этих на вокзале форма была другая. Из вагона вдруг спешно исчезли все пассажиры. Возможно, по радио было приказано всем выйти. Мама не знала, что делать. Она выглянула в окно и охнула. На перроне кто-то что-то проверял. Мальчик почувствовал: беда! В маленьком сердечке захолонуло, и ужас разлился по всему телу так, что окаменели ноги. Он не успел заплакать, да и не мог. Филя уже знал, что они с мамой называются «евреи» и это почему-то опасно. Но «это» оказалось настолько непонятным, что его воображение ничего не рисовало. А на пероне бежал, что-то кричал и махал руками чужой военный. Он торопился. И теперь страх у Фили был связан с ним, точнее, с его униформой.

Поезд дёрнулся. Остановился. Вновь дёрнулся и плавно покатил с вокзала. В вагоне, а может быть, во всём поезде оставались только двое: мать и прижимавшийся к ней мальчишка. Что потом сделала мама, как выбралась из западни, он не помнил. И никогда её об этом не спрашивал. Возможно состав пропустили, потому что нужно было срочно освободить пути и некогда было досконально разбираться и проверять. Тем более, что всех пассажиров выгнали. Страх, который теперь поселился в его душе, не был инстинктивным страхом перед силами природы. Например, раньше он боялся грома и молнии. Теперь он испытывал страх и перед людьми. Угроза жизни исходила от людей, чего он до сих пор не знал.

В другой раз он испытал и страх, и ужас, когда мама отстала от поезда, побежав на остановке за кипятком. Когда поезд тронулся, а её всё не было, соседи в переполненном купе зашептались. Но теперь он уже мог, преждевременно взрослея, оценить ситуацию. Они обсуждали, куда и кому его сдать. Он этого не хотел, сполз с нижней полки, на которой сидел, рванул к двери и… наткнулся на раскрасневшуюся, запыхавшуюся маму. Молодая и сильная женщина догнала поезд, и её втянули на площадку.

Где-то на каком-то участке пути семья, или точнее женская часть её, соединилась. Тоже чудо! Потом он вспомнил – не мог не вспомнить – эту несчастную лошадь.

Была, наверно, середина августа, когда они прибыли на новый пункт их следования. Мама сказала, что это место назывется «Миллерово». Детей отпустили погулять. Двоюродная сестра, которая была на два года старше, держала за руку его и своего младшего братика. Они свернули на тропинку в стороне от скверика. День в Миллерово выдался очень жарким. Неподалёку трое солдат в солдатских робах с расстёгнутыми пугавицами зло работали лопатами. Дети подошли ближе. В глубокой яме, видимо, воронке от бомбы лежала лошадь. Один солдат снял с головы пилотку, оттёр со лба пот, глянул на детей и брякнул:

– Гляди, жидята, – и криво усмехнулся.

Что такое евреи, Филя уже знал, а жидята – ещё нет. Однако приобретаемый опыт подсказывал, что это плохо. Девочка, более догадливая, развернулась, уводя мальчишек подальше от этого места.

– А что? – продолжал им в догонку солдат, скорее всего старшой. – Может быть… – И он кивнул на яму. Все трое расхохотались.

* * *

«Дан приказ: ему на Запад, Ей в другую сторону…» – поётся в прощальной комсомольской песне. К осени уже вся Молдавия и Буковина были оккупированы румынскими войсками. Также были потеряны Донбасс и Криворожский бассейн. Оставлены Минск, Киев, Харьков, Смоленск, Одесса, Днепропетровск. Враг рвался к Кавказу, продвигаясь в восточном направлении. Эвакуация вела в Сталинград, но в декабре город уже горел. Следовало двигаться дальше. И здесь произошло нечто, что он тоже хорошо запомнил.

Чтобы двигаться дальше, надо было добыть билеты на пароход «Иосиф Сталин». Мест оставалось мало, а желающих – много. Филя маялся от духоты, прижимаясь головой к маминому бедру и стоя с ней у огромного стола, по другую сторону которого какая-то тётя выдавала билеты. Вдруг мама наклонилась к нему и сказала:

– Я подниму тебя на стол, а ты ползи к этой тёте и попроси два билета.

Учёные люди утверждают, что уже с двух лет у детей развивается совесть. Так это или нет, но малыш почувствовал что-то неладное. Он был поставлен на четвереньки на крышку стола, мама подталкивала его сзади и закричала:

– С детьми в первую очередь!

Ему стало страшно и немножко стыдно.

Он понял, что все видят его в этом нелепом положении, и не хотел говорить «тётенька, дайте нам два билета». Но мама подталкивала, требовала, чтобы он полз дальше, и он подчинился, ощущая фальшь своего действия. Билеты они получили, но маленькая, едва ощутимая первая трещина в душевной связи матери и ребёнка появилась. Он, правда, этого не осознал.

На пароходе их места были на палубе. Еды никакой, только кипяток. Плыли в Астрахань, и Филя узнал, что такое бомбёжка. Он прятал лицо на маминой груди, и было уже не так страшно.

Прибывших в Астрахань будто в насмешку судьбе поместили в здание кинотеатра «Победа». Условия были ужасными, помощи никакой. Начался повальный мор, корь среди детей. Врачи требовали отдавать детей в больницу. Кто отдавал детей, больше их не видел. Все отданные в больницу поумирали: явная диверсия персонала, ожидавшего немцев как спасителей.

Больной корью Филя лежал на руках у матери и хныкал:

– Мамочка, я падаю.

А мама продала папино пальто и на вырученные деньги покупала детям: ему, кузину и кузине, прибывших позже, молоко. Может быть это и спасло их. А может быть они выжили потому, что родители их в больницу не отдали.

Через пару недель всех эвакуированных отправили в село Пироговка, что в пятистах километрах от Астрахани. Была зима, а имеющуюся когда-то тёплую одежду давно распродали или обменяли. У Фили отморожены ножки. Из еды только рыба и кипяток. Бабушка, мамина мама, умерла в дороге. Он видел, как деловито суетились вокруг неё три дочери. Она лежала на очень высокой постели, и всё было обыденно. Здесь страха он не испытывал, потому что не понимал, что такое смерть. Куда-то отлучился дедушка и исчез навсегда. Теперь у него оставалась только одна бабушка, папина мама. Но следовало двигаться дальше.

Дальше, дальше, дальше… До конечного, предназначенного указанием власти пункта эвакуации, в межгорную долину, в небольшой киргизский городок Узген.

В Киргизстане

В этом чужом городке, точнее даже в ауле, у Фили не было товарищей. Но скучающим он себя не помнил. Что-то он находил, что занимало его, и он был доволен самим собой. Во дворе, где они жили, мальчиков не было. Была лишь Ева, дочка бабушкиной приёмной дочери, и две киргизские девочки, дочери хозяйки двора. Он очень интересовал их как мальчик. Они были старше и непременно хотели его лечить. Но в лечение обязательно входила процедура снятия штанишек. Для того, чтобы этого добиться, они угощали его какими-то пирожками, густо начинёнными неприятной на вкус зеленью. Он, во-первых, голоден не был: мама работала, а бабушка неплохо зарабатывала шитьём. Она была профессиональной, как тогда говорили, модисткой. Во-вторых, он уже понимал, зачем они его угощают и чего добиваются. Однако, несмотря на его сопротивление, они стягивали с него штанишки и делали ватные примочки, что-то обсуждая. Ему очень хотелось плакать, особенно потому, что они всё это обсуждали, но он не плакал и становился немного взрослее.

В детском саду местные дети, которые всё же понимали по-русски, его не интересовали. Они почему-то всегда сидели на горшках, когда он поутру приходил из дому. Нянечки с ними возились, ругались и заталкивали обратно прямую кишку, потому что она у них постоянно выпадала. Это происходило в передней, пройдя которую, можно было попасть во вторую – игровую комнату. Он теперь понимал больных, потому что сам переболел корью. Понимал, что они нездоровые дети, но они как-то не так нездоровы, что они очень плохо нездоровы. А он был здоров и стеснялся, что он такой здоровый.

Однажды мама взяла его на работу. Она сказала ему: «Это моё рабочее место». Рабочим местом оказалась парикмахерская, мама была в ней уборщицей. Время от времени она брала метлу и сметала на полу волосы клиентов. Он сидел тихо, потому что умел долго сидеть тихо, когда интересно. А здесь было интересно. Парикмахерами были суровые киргизы. Они что-то строго выговаривали маме, она кивала головой, а дома объяснила, что эти дяди не хотят, чтобы его приводили в парикмахерскую. Он не понимал, почему они не хотят, но так и не смог найти в своей голове объяснения. Только почувствовал, что, как и в садике, он для них чужой.

Малыш часто чувствовал себя одиноким, потому что маме и бабушке всегда было некогда. А когда он вдруг чувствовал себя одиноким, то шёл через улицу напротив. Это не было опасно, ему не препятствовали, потому что улица была и не улица, а так себе просёлочная немощёная дорога, вдоль которой протекало два арыка. Арык – это по-киргизски ручей. Первый, который был перед их двором – совсем мелкий, почти без воды. Зато второй… О! Второй арык, параллельный первому, прямо напротив их двора, был необыкновенный. На нём стояла мельница. Она была такая величественная и таинственная! Можно было стоять и долго её рассматривать. Это не запрещалось. Ручей был здесь широк и глубок. Вода врывалась внутрь мельницы, крутила лопасти водянного колеса и вырывалась с другой стороны усталая, но довольная. Вот на этот удовлетворённый собою поток он смотрел и думал. Ему тоже хотелось быть таким же удовлетворённым. Наверно, надо бы что-то хорошее сделать. Например, крутить лопасти колеса.

Филя стоял и размышлял, почему он здесь, среди этих людей чужой? Почему он и сам не против быть чужим? Объяснить себе это состояние он не мог, но чувствовал, что в этом «быть чужим» он такой, какой он есть. В этом нет ничего плохо.

Между тем у него, наконец, появился товарищ. Откуда взялся товарищ он не помнил. Скорее всего – из новеньких в детском саду. Война продолжалась, и время от времени появлялись и в этом захолустном городке новые люди.

Как он ладил с товарищем Филя почему-то не запомнил. Но очень хорошо запомнил предмет, который принадлежал товарищу. Собственностью товарища был ксилофон. Этот детский музыкальный инструмент малыша околдовал. Мало того, что он позволял извлекать красивые звуки, эти звуки можно было подбирать. Если бить молоточками по пластинкам, комбинируя удары, получалась мелодия. Он это делал и замирал. Филя мог проделывать это бесконечно, придумывал много мелодий, и никогда это занятие ему не надоедало. Но оно надоедало взрослым. Они отбирали инструмент.

Чтобы ещё раз получить к нему доступ, надо было прийти в гости.

Семья товарища жила выше по улице, на горке. Было лето. Филя помнит, что шёл туда, принуждая себя. То ли он не умел вписаться в гости, то ли потому, что к нему относились равнодушно, он не чувствовал себя в гостях уютно. Его не прогоняли, но и не жаловали. А он упрекал себя в том, что идёт в гости не ради товарища и его родителей, а ради ксилофона. Малыш научился судить самого себя. Было ему уже четыре годочка от роду.

Письмо

Папа был на фронте, а мама писала ему письма. Тогда конвертов у людей не было, и письма складывали в треугольнички. Чтобы письмо было доставленно на фронт, который, разумеется, не оставался на одном месте, надо было знать адрес полевой почты. Наверно, не мама придумала, а может быть и она, обводить на листке письма пальчики руки растущего ребёнка. Таким образом папа мог следить за ростом своего мальчика. Он как бы бывал рядом со своей семьёй и понимал, ради чего он воюет. Папа тоже писал письма маме, а одновременно и своей маме, потому что обе мамы жили вместе.

Филе было уже пять лет, когда с фронта пришло очень плохое письмо. Оно было не от папы, а от его командира, и называлось это письмо «извещение». До этого было другое письмо от папы, где он сообщал, что его повысили в звании, он уже старший лейтенант и будет ещё беспощадней бить врага.

Когда мама вслух прочитала письмо от командира, она закричала так громко, что во двор высыпали все, кто находился в домах. Мама плакала и кричала. Бабушка тоже плакала, но не кричала. Она плакала тихо, но очень горько. Малыш почувствовал эту разницу и тоже заплакал. Он ещё не совсем понимал, что у него больше нет папы и никогда не будет, но испугался за маму. Мама была рядом, а папа очень далеко, и он папу не помнил. Но за маму он испугался не потому, что она плакала, стонала и кричала. Она кричала как-то не так. Голос у мамы был очень сильный, и кричала она всё громче. Даже люди с улицы забегали в их двор, чтобы узнать, что случилось. А мама рвала на голове волосы и била себя по лицу. Это было ужасно и продолжалось долго. Он не хотел этого. Потом она останавливалась, вся красная, что-то почти спокойно говорила бабушке, краем глаза следила за ним и вновь начинала громко кричать. До изнеможения.

Это был ритуальный плач по убиенному. Но Филя этого не знал. Ему было очень страшно за маму, но, плача, он пошёл не к ней, а к бабушке. Это было понятней. Та обняла внука. Он был всё, что у неё оставалось от единственного сына, и каким-то невероятным чутьём мальчик понимал и это. Он чувствовал и сознавал, что и бабушка отныне ближе ему, чем мама. Что никто никогда не будет его любить больше, чем бабушка. Мама становилась далёкой. Пройдёт время, и она перестанет кричать. У неё появятся другие дети, а бабушка будет плакать. Горько и всегда.

Старая маленькая душевная трещина между ним и мамой, которая появилась тогда у раздачи билетов на пароход «Иосиф Сталин», всплыла в его сознании и стала расширяться. Душевная пуповина между ним и мамой рвалась. Он прижимался к бабушке, к такой тёплой и мягкой, и стеснялся за маму.

В этот день он окончательно перестал быть ребёнком.

Яблочко

Маме о том, что собрался на Днестр, Мишка ничего не сказал. Когда по городу разнеслась весть об утонувшем на «Сухом Лимане» мальчике, ходить на Днестр без взрослых было строго запрещено. Плавать Мишка не умел.

«Сухим Лиманом» называли, собственно, ручей, который разрезал центр города Тирасполь на западную и восточную половины. Большую часть года он действительно был сухим. Его русло пролегало по левой стороне небольшого парка, если смотреть с главной улицы. Оно шло через ничем не застроенную низину. Над ручьём был проложен автомобильный мост. С обеих его сторон устье ручья, впадавшего в Днестр, было достаточно глубоким, а берега крутыми. Днестр – река непредсказуемая. В период вскрытия льда в марте и апреле его разливы были столь значительны, что вода заполняла всю низину «Лимана», а иногда и прибрежные улицы города, добираясь почти до улицы Свердлова, на которой жил Мишка. Эти разливы случались даже летом и осенью, когда в Карпатских горах таяли снега или шли продолжительные проливные дожди.

Ребята с Мишкиного двора прекрасно знали и это, и про утопшего мальчишку, но в удовольствии купаться ранним летом в «Лимане» себе не отказывали, потому что вода там стояла долго, была теплее, чем в реке, и было мелко. Смельчаки если и ныряли, то у моста. Утонувший был приезжим и русла ручья не знал. Ныряя, он ударился головой о камень и, с точки зрения ребят, сам был виноват; поэтому запрет родителей они считали несправедливым.

Мишка ещё и потому не хотел просить у матери разрешения, что в это летнее июльское утро ребята собрались и не купаться даже, а воровать в саду яблоки. Вовка Нечипоренко обнаружил на правом берегу, если идти вниз по течению километра два, огромный яблоневый сад, который принадлежал кицканским монахам.

Мужской монастырь в правобережном селе Кицканы был возведён ещё в середине девятнадцатого века, считался знаменитым, но ребят это не интересовало. Было важно, что Вовка обнаружил лаз в высоком сеточном заборе с колючей проволокой поверху. Заграждение отделяло сад от прибрежья реки.

Когда мама дома в прихожей разжигала примус, чтобы жарить к обеду котлеты, Мишка потихоньку проскользнул мимо. По яблоки собрались втроём. Кроме Вовки шёл Витька Щедрин, которого за высокий рост звали «Каланчой». Вовка, с грубоватым лицом крестьянина, был на два года старше обоих и вообще старше всех ребят во дворе. Он считался атаманом, был коренаст, широкоплеч, отлично плавал. Семиклассник Мишка Гольдман – лучший математик в классе, победитель олимпиад. Вовка же с математикой не дружил, два раза оставался на второй год и частенько просил у Мишки помощи.

Идти решили коротким путём. Со «Свердлова» свернули на «Шевченко», шли мимо двухэтажного здания, на глухой стене которого висел огромный портрет Сталина, пересекли улицу Восстания и спустились с берега к паромной переправе. За паром, разумеется, платить не собирались и направились по берегу к городскому мосту. До него – метров четыреста. Однако на полпути возникло первое препятствие, которое почему-то сразу и не учли: переполненное водой глубокое устье «Сухого Лимана».

– Дурная примета, – нарочито мрачно сказал Витька.

Его мать была депутатом райсовета, и он любил повторять фразы взрослых.

– Да не бзди ты, – огрызнулся Вовка и скомандовал:

– Снимайте шмотки и вяжите на голову. Поплыли. По дороге обсохнем.

Мишка почувствовал, как слабеют ноги. Ему было стыдно, что он до сих пор не научился плавать. Не то чтобы страдал водобоязнью, просто кружилась голова, когда смотрел на глубокую воду.

– Пацаны, я пойду в обход. Ладно? – робко попросил он.

– И чё? Мы тебя ждать будем? – возразил Вовка.

Он ступил в воду, оказавшись в ней по пояс.

– Слазь сюда. И не боись! Держись за мои плечи и толкайся ногами лягушкой, – сказал как отрезал.

Повернуть домой было стыдно. Сопротивляться Вовке – бесполезно. Внутренне трепеща, Мишка дотянулся до протянутой руки и плюхнулся рядом с Вовкой, судорожно обхватив его и стараясь не глядеть налево, где катил свои мутные воды широкий Днестр.

– Давай, давай. Всё понял? – удивительно спокойно с Мишкиной точки зрения произнес Вовка и оттолкнулся ногами от дна.

Хотя плыть было метров пятнадцать-двадцать, но на середине потока Мишка вдруг ощутил себя в воде совершенно спокойно. Удивительное чувство лёгкости охватило его тело. Ему казалось, что плывёт он уже очень долго. Не плывёт, а парит. Он ритмично и совсем не судорожно, как в самом начале, работал ногами. Вода ласкала его, и тело нежилось в воде. Вовка раздвигал её могучими гребками, продвигаясь вперёд, и Мишка подумал, что сними сейчас он руки с Вовкиных плеч, то смог бы точно также грести и доплыть до берега сам. Он был счастлив, не слышал болтовни ребят, погружённый в себя и в ощущение свершившегося чуда.

На другой стороне Днестра пошли вдоль реки по вьющейся между деревьями и кустарниками тропе.

– Курить будем? – важно спросил Витька, шаря в кармане.

– Где взял? – удивился Вовка.

– Он из маминых «бычков» крутит, – продал Мишка.

– Иди ты! – замахнулся белобрысый и долговязый Витька, но Мишка увернулся, и Витькина ладонь, словно весло не попавшее в воду, пролетела над его головой. Прикурить не удалось, потому что самокрутка всё-таки подмокла.

Шли дальше мимо дикого пляжа, любимого населением города. Здесь река через сотню-другую метров разворачивалась градусов на сорок. Правый берег был крут, тем не менее до начала разворота на реке образовалась отмель, особо пригодная для не умеющих плавать. Далее тропа была мало хоженой, дикой, зато свободной от всякого пляжного мусора. Вовсю запоздало заливались соловьи, стоял неповторимый свежий лесной запах. Ребята миновали излучину, и Днестр предстал перед ними во всём великолепии. Широкий, полноводный, он больше не капризничал, не метался влево-вправо и с величавым достоинством, не спеша, катил свои воды к Чёрному морю. Вдалеке вырастали очертания фруктового сада, и ребята побежали трусцой, петляя меж деревьев.

Как и надеялись, лаз ещё не был заделан. Собственно, он оказался щелью между покосившимся столбиком и могучим дубом, вставшим на пути ограды. Такой проход был для ребят важен, потому что не нужно было проникать на территорию ползком под оградой, как это делают звери. Пальметных, то есть карликовых, садов ещё не существовало, и фруктовые деревья достигали трёх-пятиметровой высоты. Предстояло отыскать «Белый налив» и пару американских скороспелых сортов, что для опытных воришек проблемы не составляло.

Действовать следовало быстро, опасаясь сторожа, который обходил сад и чаще всего с собакой, поэтому яблок не ели, а собирали за пазуху. Вовка подставлял спину, Мишка с живого трамплина хватался за ближайшую ветвь и, взобравшись на дерево, сбрасывал ребятам плоды на мягкий, вспаханный грунт. Так и распределяли роли: Мишка лопоухий, некрасивый, с удивительно длинными и цепкими руками был к тому же и лучшим гимнастом в школе, ему и следовало лезть на дерево.

Набрав яблок, они, радостные, двинулись к лазу. И вдруг…

То самое «вдруг», которое ломало замыслы и опытных разведчиков, и исследователей, и строителей, и бог знает ещё кого! Возле лаза стоял здоровенный, весь в чёрном, монах с лопатой в руке. Должно быть, собирался перезакопать и утрамбовать крепёжный столб изгороди. Тёмное лицо его то ли молдаванина, то ли болгарина не предвещало ничего хорошего. – Вениц аичи (подойдите сюда), – сказал он по-румынски, завидев плутишек.

– Скотец! (Выкладывайте!)

Поскольку ребята мешкали, он бросил на землю лопату, захватил ближайшего к нему Вовку и выдернул из его штанов рубашку. Яблоки посыпались наземь. То же проделал с Витькой. Мишка выложил добычу в общую кучку сам. Затем монах, сверкая глазами, ухватил Витьку с Вовкой за шиворот и скомандовал также по-румынски:

– Фаче це вэ круче! (Ну-ка перекреститесь!)

Вовка нехотя, Витька испуганно перекрестились.

– Ынке о дате! (Ещё раз!)

– Ещё!

Затем, хохотнув, выбрал из кучи два крупных яблока, вручил обоим и по одному выпихнул в щель.

– Крестись! – приказал также и Мишке.

– Я… я… я пионер, – пробормотал Мишка, пряча глаза. Монах посмотрел на него тягуче долгим тяжёлым взглядом.

– Жиданул? – Он помолчал, подумал, затем взял его за ворот, пошарил в куче яблок, выбрал которое поменьше, и вытолкнул Мишку вместе с яблоком из сада. Обескураженные, ребята побрели домой. Вовка и Витька всё слышали. Долго шли молча. Впереди Вовка, за ним Витька, последним Мишка.

«Ну что он такого сказал? – мысленно утешал себя Мишка. – Ну да, в молдавском языке не говорят жидан, правда, официально. Пишут еуреу. А по-польски „жид“ – нормально. Тётя Роза объясняла, что это от немецкого „юд“, то есть иудей. И на идише – „а ид“. Спросил бы, если ему так важно: „Иудей?“ Разве я против! Правда, я пионер, неверующий. Ещё тётя Роза говорила, что их Иисус это наш еврейский мальчик от Мирьям, дер ман фун Нойцерес (человек из Назарета). Неважно, что это было давно. Выходит, он тоже жидан?»

Мишка вспомнил, как тётя Роза шепталась с мамой о каком-то очень важном артисте, которого, по её мнению, просто убили власти. Мама возражала:

– Не может этого быть!

– Шейндл, а почему больше нет радиопередач на идиш? Почему запретили еврейские журналы? Почему закрыт еврейский театр в Москве? Ты веришь этим безбожникам? Дай бог дожить, так ещё что-нибудь страшное узнаем, – не унималась тётя Роза.

Мишка знал, что она прятала вверху на печи какие-то очень старые религиозные книги, ходила в тайный молельный дом, потому что официально синагоги в городе не было. Разрешались православная и староверческая церкви, а синагоги не было. Тётю Розу люди уважали, и Мишку терзали сомнения. Он помнил, как в классе им ставили в пример Павлика Морозова. Выходит, он должен донести на тётю Розу? Но он любил её, а она, не имевшая детей, его обожала. Когда бы он ни приходил, всегда для него было приготовлено что-нибудь вкусненькое. Она бурно спорила с соседкой, защищая его, если он забирался на общедворовую вишню.

Тем временем ребята приближались к мосту. Вовка оглянулся и стал подгонять товарищей. Чтобы найти хоть какую-то отдушину за постигшую их неудачу, в которой считал себя частично виновным, он предложил вечером пройтись по чердаку соседнего дома. По растущему рядом с домом дереву легко было проникнуть в окно на крыше. Фонарик у него был, а на чердаках всегда находили что-нибудь стоящее. Однажды они нашли револьвер, правда, заржавленный.

Предложение понравилось, и ребята приободрились. Мишка достал из кармана яблоко и, с неутолённой ещё злостью, надкусил его. Горький, железный привкус заполнил весь рот, и какой-то с гнильцой запах добрался до носа. Он глянул на яблоко. Из надкуса, в коричневатой мякоти было зажато пол тела червя, а другая его половина отчаянно пыталась выбраться на свободу. Влево-вправо, влево-вправо, вверх-вниз, вверх-вниз. Червю выбраться не удавалось. С отвращением, вспомнив обидные слова, Мишка размахнулся и запустил яблоко в Днестр. Бросок был мощным, закрученным. Плод, описав дугу, попал как раз в середину стремнины у моста. Течение здесь было сильное. Яблоко сначала скрылось под водой, но потом его выбросило на поверхность потока. Оно еще раз погрузилось, и вновь его вынесло, уже кружа-вертя надкусанной частью кверху, и прочь по течению непредсказуемой реки.

Витька посмотрел на Вовку. Не сговариваясь, они достали свои гостинцы и запустили их вдогонку отвергнутому. Река покорно приняла их дар. Все трое расхохотались. Через пару минут они взошли на мост. Долговязый Витька встал посредине, Вовка с Мишкой по краям. Они обнялись и, довольные собой, зашагали по мосту. Три левые ноги влево, три правые ноги вправо. И снова: три левые ноги влево, три правые ноги вправо. Солнце поднималось всё выше. К полудню становилось жарко, и на душе от обиды ничего не осталось.

Шлёма и Шлима

Шлёма и Шлима? Да это ведь простонародные имена! Если напишете древнееврейским шрифтом, то их не различить. Потому что, начертанные, они состоят из одних согласных. Шлёма – на иврите ШломО с ударением на последнем слоге. То есть Соломон. Неплохо, правда? Тот, кто построил первый в мире Святой храм Богу в Иерусалиме. И имя это означает «мир».

С именем Шлима посложней, и его библейского аналога ещё никто не нашёл. Как вы думаете, может быть, от шлимазл? Есть такое слово в языке идиш, и означает оно «неудачник, недотёпа». Однако, возможно, его значение из древнееврейского шейлЕм мазАль? Переводится – «полное счастье». Ах, наверно, и то и другое. По обстоятельствам.

Шлима Пенёк, которой стукнуло уже пятьдесят, жила в Тирасполе и работала в местном почтовом отделении. Город возник на левом берегу Днестра из крепости, построенной по особому распоряжению самого Суворова. Тирас – греческое название реки, а поль… Ну, это знает каждый. Поль от греческого «полис» – «город».

Если кто-то хочет удивиться, а может быть, и потешиться над фамилией Шлимы, то здесь женщина ни при чём. Она унаследовала её от мужа, не вернувшегося с войны. Конечно, о гибели мужа пришло извещение, в котором сообщалось, что старшина Велвл Моисеевич Пенёк в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество… Но Шлима, подобно другим матерям и жёнам, похоронке не верила и продолжала ждать и надеяться.

Каким прекрасным был этот день лета 45-го! Площадь Победы переполнена людьми. Цветов в руках встречающих так много, что воздух кажется медово-густым от их аромата.

Бойцы в гимнастёрках и со скатанными через плечо шинелями спрыгивают с грузовиков прямо в объятия людей. Все вдруг сразу стали родными. Какими красивыми казались тогда мужские лица! Какими стройными смотрелись в своих стареньких и порой застиранных платьях женщины! Пришла с букетом цветов и Шлима. Но Велвла не было. По лицу её катились слёзы. Не слёзы счастья, а слёзы горечи и она машинально отдала свой букет случайному человеку.

Шлима и Велв перед началом войны были такими юными, а их совместная жизнь так коротка, что они даже не успели зачать ребёнка. Так и осталась Шлима вдовой, в одиночестве на долгие годы.

А Шлёма?

Люди, я не знаю, верите ли вы в Бога. Может быть, вы не верите в Бога, но вы верите в судьбу. Или вы верите в мойры или других греческих богов и богинь… Но первым попавшимся солдатиком, который получил букет цветов от Шлимы, был Шлёма. Он был родом из Бессарабии. Как этот парень сумел пройти всю войну – щуплый, неловкий, не геркулес – и остаться в живых? Или не попасть в плен… Рыжий. Но что значит рыжий?! Светофор. В солдатской землянке можно было не зажигать лампаду. И без неё от его волос светло.

Нет, Шлима не запомнила этого солдата. Надо ей это? Её Велв был красавцем. Силач, ростом метр восемьдесят! Он, чудак, брал её, лёгкую, изящную, на руки и так ходил с ней по двору, не желая расставаться. Шлима прятала своё лицо у него на груди, обхватив руками за шею, и смущённо шептала: «Велв, соседи, дети…»

Да…

Но Шлёма запомнил Шлиму. И забыть больше не мог. Она ведь была еврейской красавицей! Такой она оставалась и многие годы спустя, хотя и пополнела.

Лицо – кровь с молоком, «ви мильх унд блут» – говорят евреи. Несмотря на полноту, оно не имело второго подбородка. Природа подарила Шлиме гармоничное сложение и сохранила талию. Красивые полные руки её изящно взлетали, когда она закручивала на затылке каштановые пряди волос, блестящие и мягкие, несмотря на возраст. Небесные источники снабдили её неунывающим характером. И хоть она никогда не забывала своего Велвла, но постепенно успокоилась, вела одинокий образ жизни и всегда была готова помочь людям.

Остаётся непонятным, как Шлёма долгие годы, осторожно расспрашивая своих клиенток (в те времена город был небольшим), следил за ней и не решался познакомиться. Думал про себя: «Куда уж со свиным рылом да в калашный ряд…» «Рыло», правда, было кошерным и не свинным по виду. За эти годы он поправился, покруглел, что сгладило остроту его черт. Появился небольшой животик, но не такой, чтобы застегивать ремень от брюк под ним. Волосы из ярко-рыжих стали тёмно-золотистыми. Невысокого роста, он казался всё же пропорциональным. Но главным достоинством его внешности были глаза. Они светились голубизной и покорностью.

Сразу после войны Шлёма пошёл в ученики к известному в городе портному-закройщику, потом что-то ещё закончил, получил диплом и стал неплохим мастером. Он, как и Шлима, оставался одиноким, но не вдовцом. Женат он никогда не был. Жил Шлёма в однокомнатной квартире с земляным полом на улице Свердлова, 20. Через общую стенку к комнате примыкала фруктово-овощная база, которая поздним летом и осенью превращалась в торговую точку.

Шлима жила на этой же улице, но метров на триста дальше, за гаражами пожарников. Знала ли она Шлёму? (Он ведь был портным и жил недалеко). Да бог его знает! Может быть, и слышала о нём, а может быть, и нет. Позволить себе шить у портного она не могла.

Удивительное дело – эта улица! До войны здесь и вокруг на примыкающих к ней улочках жили довольно компактно евреи. Это были ремесленники или мелкие предприниматели, каких ещё терпела советская власть. Например, как их стали называть позже, семейные подряды – булочников, кондитеров, сапожников, жестянщиков или стекольщиков. Евреи, конечно же, друг друга знали, дружили семьями. Обитали в собственных домишках, которые потом разбомбила, растерзала, изуродовала война. Но, возвращаясь из эвакуации, остатки этих семей стремились, словно рыбы на нерест, к своим развалинам. Худо-бедно, им это удавалось. И они заселяли выжившие дома и дворы, где звучала только одна речь – на идиш. Малые детишки сорванцы орали на всю улицу на еврейском жаргоне, едва понимая что-либо по-русски. Это продолжалось недолго. Но было. В конце концов, не политика русификации, а прежде всего война объединила русским языком советских людей. Он вытеснял идиш, но он не мог выдавить еврейские традиции, привычки, семейный уклад. А политика государства всё более загоняла весь этот колорит в подполье. Кроме непобедимого акцента.

В одном из таких дворов и жила Шлима. К этому времени в нём ютились в своих гнёздах, кроме евреев, русские, обрусевшие украинцы и молдаване, также частично обрусевшие. Небольшой палисадничек отделял её уголок от остального двора.

Именно тёплым осенним днём произошло то, о чём безнадёжно мечтал, но не решался многие годы Шлёма. Случилось так же естественно, как приходит осенний дождик. Он увидел её из окна своей комнаты. Она была нагружена двумя тяжёлыми сумками с овощами, но не столько для себя, сколько для соседей, так как не умела отказывать. Но сегодня они с заданиями и просьбами явно перестарались. Шлёма не в силах был поступить иначе. Он не мог этого вынести! Мог ли он допустить, чтобы «его», как он думал, Шлима, та, кому он мысленно шил самые красивые и нарядные платья, Шлима, для которой он выискивал в журналах модели высшей марки из шерстяных и твидовых тканей и с замиранием сердца, зажав в зубах нитку с иголкой, делал ей в мечтах своих первую примерку, – мог ли он допустить, чтобы она так надрывалась?!

Шлёма даже не осознал, как оказался подле неё и, напугав своим напором, ухватился за сумки.

– Позвольте, Шлима, – сказал он волнуясь.

– Молодой человек, – в испуге она отшатнулась, – вы мне сделали… – Шлима хотела сказать «больно». Но осеклась. Он ведь назвал её по имени… Разве они знакомы?

– Ну что вы, что вы… Как это можно! – запротестовала она.

– Я имею очень просить, Шлима, позвольте немножко вам помогать. Только ык дому. Если ви думаете, что я бандит, так нет, – рискнул он пошутить. – Я мирный портной.

И продолжал бубнить вполголоса уже на идиш:

– Аза а лэмэлэ. А ымглик. Вус тун ди шхэйнм трахтн фун зих? (Такая овечка. Несчастье. О чём это думают соседи?)

Родной язык смутил Шлиму, и она уступила. А Шлёма ещё несколько раз должен был преодолевать её сопротивление, чтобы донести тяжёлую поклажу до самого палисадника.

Во дворе у Шлимы никого из соседей не было, кроме назойливой Фейги, которая развешивала бельё на протянутой между двумя деревьями общедворовой верёвке. Когда она увидела Шлиму с кавалером, её губы растянулись в лукаво-сладкой улыбке. Чтобы не упустить случай выведать из новой ситуации побольше для будущих сплетен, она схватила Шлиму за руку и затарахтела:

– Ты подумай, Шлима, на моего шлимазл, – начала она нескончаемую песню о своём великовозрастном сыне, который, по её мнению, засиделся у неё на шее. И продолжала на идиш:

– Эр вет амул хасн вен ди хур вакст ин ди длоние фун зейн хант. (Он тогда женится, когда вырастут волосы на ладони). Эта Молкалы, скажи, Шлима, ну чем она ему не невеста? Дай бог мне такую жизнь, как хорошо отзываются о ней люди. Не сглазить бы… И что? Семья её, упаси бог, бедная? У неё ж такое приданное, что я бы пожелала половину того каждой хозяйке…

– Ах, перестань, Фейга. Не всё же богатство. Азохн вэй! А глик от им гетрофен! (Горе! Ну и счастье ему привалило!) Девка косит на оба глаза, одна нога сухая, и сэхл (разум) не больше, чем у коровы.

– Ша, тьфу на тебе, Шлима! Гот мит эйн хант штрофт, мит дэ андере хейлт. (Одной рукой Бог карает, другой исцеляет). Что же? Мне всю жизнь мучиться с ним на белом свете? Пусть мои лейдн (страдания) ему боком выйдут, огонь ему в живот!

– Вот тебе на, Фейга, – не выдержала Шлима при чужом человеке. – Ты не обижайся, но я тáки скажу. Ир зент а шлехте момы. (Ты плохая мать).

С этими словами Шлима знаками показала Шлёме, что надо быстрее скрыться за дверью, чтобы не получить вдогон отборного русского мата, приглушённые отзвуки которого донеслись до них уже с наружной стороны двери.

Ах, эта Фейга! «Уголь – для жару, а дрова – для огня; а человек сварливый – для разжжения ссоры», – говорится в Притчах Соломоновых.

Удача второй раз улыбнулась портному. Ему позволили войти в храм к принцессе! Нет, к королеве! Жильё женщины – это ведь аттестат зрелости. Поправлюсь: это её диплом! И если вы проницательный человек, то половину о ней вы узнаете по жилью уже до начала совместной жизни. А что представляет собой вторая половина – это, конечно, вы узнаете только потом.

Гость есть гость, а еврейское хлебосольство не хуже грузинского. Восток! Было обеденное время, но, поскольку день выдался жарким, Шлима предложила для начала по чашечке густого зелёного чая. Шепну вам на ушко: молчаливый Шлёма ей понравился.

После чая Шлима подала гостю бульон с лапшой, пирог с куриной печёнкой и гусиным жиром. А потом ещё цимес и стаканчик вишневки, которую Шлима настаивала по собственному рецепту.

– Их вилн ир заген, Шлимэ (я хочу вам сказать, Шлима) – восхитился разомлевший гость, – ви фил их геденк зих, их хаб нит гегесн аза гешмак цимес. Ойх их вет загн ир, эс из тАки эхт цимес! (сколько я себя помню, я не ел такого вкусного цимеса. И я вам скажу, это действительно настоящий цимес!)

Застолье всегда располагает к сближению, особенно родственных душ. Из деликатности следовало, хотя бы формально, пригласить гостя ещё раз, к тому же назло Фейге, острый язычок которой не щадил и одиночества Шлимы. Для Шлёмы это был царский жест. Он пришёл через неделю, тихонько уселся в палисадничке на скамейке, что стояла вдоль стены слева от входной двери, и ждал. Потом он мог сидеть так часами, терпеливо дожидаясь появления Шлимы. Иногда чтобы только сказать «здрасте» и уйти, якобы заторопившись по неотложному делу. Он приходил, сидел и ждал, даже если её не было дома. Близость её гнёздышка грела ему сердце. Они часто сидели и вместе. Просто так. Сидели и молчали. Пару слов – и молчок.

А что Шлима? Букет цветов на площади Победы – не он ли оказался эстафетной палочкой, которую вручила Шлиме сама судьба? Но об этом Шлима задумалась позже.

Вечерами они играли в карты, в подкидного дурака. Сидели за круглым столом, который помещался посреди комнаты напротив окна во двор. Стол служил не только для приёма пищи, но и для всевозможных хозяйственных служб. А за ним в углу возвышалась кирпичная печь, которая отапливалась дровами и углем. К её противоположной от стены боковой части примыкала полуторная кровать с пышными подушками и расшитым покрывалом.

Шлёма понимал в карточной игре и знал с десяток приёмов мухляжа, но он никак не мог допустить, чтобы проиграла Шлима. Это что же, она с его подачи будет дурой?

– Шлоймеле, – смеялась Шлима, – что вы делаете вид, будто вы маленький ребёнок и не умеете играть в карты!

И она заглядывала ему в глаза, которые светились голубизной и покорностью. А он ловил её взгляд, ощущал её присутствие, и тихая радость наполняла его грудь.

Шлёме очень хотелось сшить ей нарядное платье. Уж он-то знал, какой фасон и цвет подойдут ей лучше всего! Но она, смущаясь, отнекивалась, понимая, что денег с неё он не возьмёт. Решилась на простой домашний халат, чтобы просто уступить. Но он всё-таки уговорил её на летний сарафанчик.

На примерке он привычным движение взял в руки сантиметр, профессионально охватил им область груди, сомкнул руки и… И вдруг вздрогнул. Она это почувствовала, замерла, покраснела. Это длилось мгновенье, но миг был многозначащим для обоих. Что-то серьёзное сдвинулось, и это что-то было семейным прологом.

Позже Шлима вспоминала, как смешно он хватал пустые вёдра и бежал наполнять их к водопроводной колонке, которая была расположена на улице и довольно далеко от её дома. Как же, чтобы его Шлимеле – и вдруг таскала вёдра? Она вспоминала, как он, растапливая печь, усиленно дул в топливник, а из зольника в лицо ему брызнуло сажей, и они вместе хохотали как дети. Как же, разве королевское это дело – растапливать холодную печь?

«Шлимеле. Моя. Слово «моя»…

Шлёма не заметил, как это притяжательное местоимение помимо воли незаметно спустилось с небесных чертогов недоступной раньше королевы на землю и стало магнетической плотью, которую ему хотелось уже не только в мечтах-эмпиреях…

Миновала зима. Весной, после ледохода, Днестр широко разливается, порой выплёскиваясь на ближайшие улицы города. Особенно достаётся его правому лесистому берегу. Но к Первому мая вода уходит, река отфыркивается, и лес, и насыщенная земля ликуют под благосклонным и добрым солнцем. Второго мая жители города спешат на маёвку на природу с сумками снеди и молдавского вина. Уже вовсю ведут колоратурные партии соловьи. Лес, который называли кицканским, полон птичьего пения, радости и людских голосов. Уютных полян с буйством цветов, озерков, оставшихся от разлива, тихо журчащих ручьёв хватает на всех.

Шлима и Шлёма также не могли пропустить эту весенне-летнюю радость, песню весны в их собственных душах. Они словно слышали священные слова из Песни песней, написанные будто лично для них: «Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей».

Они разыскали небольшую полянку, куда не доходили голоса людей, где можно было побыть без свидетелей, постелили на сочной бархатной траве скатерть, разлили по чашкам красное душистое вино и, перекусив, прилегли, ещё немного смущаясь, под развесистым дубом. «Ложе у нас – зелень, – могли процитировать они Песнь песней. – Кровли домов наших – кедры, потолки наши – кипарисы».

Им было уже всё ясно. Они принадлежат друг другу – не Суламифь и её возлюбленный, а двое пожилых людей, прошедших через испытания тяжёлой войны, знавших и голод, и смерть. Но они не говорили друг другу главного слова: Шлёма, который доселе никогда не знал любви, и Шлима, которая давно забыла, что такое любовь. Просидели до самого вечера, окрылённые внутренне созревшим решением. Лёгкий прохладный ветерок напомнил им, что солнышко спустилось вниз, за деревья. Оно протянуло им на прощанье золото рук своих сквозь частокол ветвей, заигрывая с тёмно-золотистыми волосами Шлёмы. Замолк постепенно щебет птиц, и удлинились тени. Не дожидаясь, пока полностью погаснет светило дня, они заторопились домой, и Шлима вновь заглянула в его глаза, которые светились голубизной и покорностью. Встретив умоляющий взгляд, она сказала: «Оставайся»…

* * *

Природа не нуждается в инструкциях, скажу я вам. Но… Люди, вы не поверите! Шлима была его первой женщиной. Нет-нет, он однажды попробовал, поддавшись общему настроению мести и вольницы. Это случилось в Германии, когда он предложил старой толстой немке две банки тушёнки за услуги, и она согласилась. Говорил с ней на идиш, та удивилась выговору и хотела знать, что это за диалект такой. Однако соседка застучала в дверь и чего-то настойчиво просила; тётка нервничала, торопила его, но у них так ничего и не вышло.

А теперь, когда мечта всей жизни сбылась, он волновался как юноша. От неожиданного бессилия, из-за отчаяния, по его щекам текли слёзы. Он ненавидел себя, всю свою холостяцкую жизнь, свою непорочность, робость, а Шлима обнимала его, целовала и шептала: «Разве это так важно? Шлоймеле, ты же самый замечательный на свете! Я так рада, что мы нашли друг друга!»

И они стали как одно целое, душевно похожие, как согласные в их именах. Шлм = Шлм, святые буквы. Справа налево. Это ведь так по-еврейски. Ничего лишнего. Их имена – мир плюс полное счастье. Без гласных. Гласные расставляет жизнь.

Я так рад за них…

Мазл тов, молодожёны! Счастья вам!

Отдача

Вчера пришёл из клуба литераторов удручённый. Обижать не люблю, но и молчать не умею.

В перерыве подходит ко мне Виктор Иванович, человек уже пожилой, в прошлом – торговый работник, ныне поэт. Спрашивает:

– Саня, ты как думаешь, рифма дача – Маша хорошая?

– Да ты что? – отвечаю, – возьми дача – удача, отдача. Наконец, кляча.

Не выдержал и поругал. Отдача…

Позавчера ни с того ни с сего приснилась Валентина Антоновна. И сегодня тоже. Неспроста это. Ей сейчас лет за девяносто что ли? Померла должно быть. Смерть – как экстрасенс. Кому считает нужным, тому и сообщает. Потому, видимо, мне Валентина Антоновна и приснилась. А было так давно! Отдача, удача… Застряло в голове. Философский вопрос: была бы для меня тогдашняя отдача удачей? Нужна ли она мне была? Сомневаюсь. Во всяком случае, Валентина Антоновна свою роль тогда всё-таки сыграла…

1

В выпускном классе средней русской школы я решал кем мне стать. В первом варианте хотелось – писателем. Слесарем, столяром, сантехником – не мечтал. И напрасно. Был бы сантехником, жил бы припеваючи. Так считалось у нас в СССР. В классе я неожиданно для всех сделал доклад по творчеству М. В. Исаковского. Увлекаясь литературой, бегал в литобъединение при газете «Молодёжь Молдавии», а когда изучали А.С. Пушкина, мечтал о своём «Евгении Онегине». С тех далёких времён моего «творчества» запомнилось лишь одно четверостишие, посвящённое соседке по парте:

«Мы в жизнь войдём не лёгкою дорогою,

и беззаботного не ищем мы пути,

но если сердце захлестнёт тревогою,

то отдохнёшь ты на моей груди».

Остальные были ещё хуже и благополучно забылись. Собственно, моему решению посещать литературный кружок я обязан именно этому стихотворению, которое высоко оценил Валерка Друцэ, будущий известный сценарист, влюблённый в ту же одноклассницу. Но в кружке я потерпел фиаско. А дело было так. Я написал рассказ о тяжёлой судьбе многодетной пожилой женщины, которую избивал, причём при детях, контуженный на войне муж. Это была правда, я знал такую семью. Они жили через стенку. Но рассказ жестоко раскритиковали, мол, куда уж неоперённому девятикласснику вникать в сложные психологические переживания и муки простой советской женщины! Разобидевшись, я хлопнул дверью, и на этом моя писательская карьера завершилась. С Валентиной Антоновной я ещё знаком не был.

2

Вследствие крушения на литературном поприще во мне затеплилась надежда стать философом. Виновата была в этом не Валентина Антоновна, а «Диалектика природы» Энгельса, которую я прочитал от корки до корки в десятом классе, случайно обнаружив книгу в детской библиотеке. Фридрих победил, но это была мечта, осуществлять которую я стал много позже. Если считать по пальцам, то третья, а между ними переливалась всеми цветами радуги с криками «Браво!» и преподнесёнными букетами – вторая. Об этом позже.

Так вот о философии. Философом я тоже не стал, стал преподавателем философии. А это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Философы – это ведь редкость, а философия – тончайшие соки человеческой духовности. В ту или иную эпоху её творцов можно пересчитать по пальцам одной руки. Они встречаются ещё реже, чем гениальные поэты.

После окончания философского факультета меня каким-то чудом взяли на кафедру марксизма-ленинизма в Кишинёвский институт искусств, куда я приехал из Караганды, почти как из ссылки. Собственно, вуз был доброй старой консерваторией со всеми присущими ей особенностями, но разбавленный факультетом культурно-просветительной работы. Все отделения музыкальных дисциплин располагались в красивом старинном здании, построенном в начале 20 века. Здесь я в основном и обитал со своими лекциями и семинарами.

Культпросвет, сокращённо КПР, был совершенно иным миром в другом здании, казённом строении советского образца. Захаживал туда я редко, но однажды выполнял какое-то поручение и случайно встретил Валентину Антоновну. Она преподавала там вокал.

Как и всякий институт, этот тоже мог кое-чем гордиться. Например, певцами. Скажу лишь, что некоторых знает весь мир. А другие, возможно, и не столь знаменитые, но достаточно известные, были моими студентами. Однако именно с философией у вокалистов всегда туговато. Более бестолковых я не встречал, и мои конфликты с их преподавателями по специальности были, как правило, запрограммированы. Власти стремились выращивать национальные кадры, а поскольку Молдавия от природы музыкальна, то будущих певцов рекрутировали прямо из деревень. В институте белолицый и грузноватый профессор оперной подготовки Милю-тин, такой вальяжный, холёный русский барин, в узком кругу по поводу них, сознательно нарушая стиль речи, ворчал:

– Растут над собой.

И добавлял:

– Если они в 35 только поступают, а в 40 закончат, да ещё лет десять будут нарастать культурой, то когда и где солировать? Разве что перед ангелами?

Однако Валентина Антоновна на исполнительском факультете не преподавала. Квалификация не позволяла. В институте я её сразу и не приметил, хотя она не очень изменилась, а прошло более пятнадцати лет. Когда же узнал её, то не мог поверить ни глазам своим, ни факту самой встречи. И она как-то робко и боязливо отводила глаза. Делала вид, что не узнает.

3

Итак, открою мою вторую тайну: я хотел стать знаменитым певцом. Мне были знакомы и я пел все популярные песни, которые исполнялись по радио, но больше тяготел к классике. С моим приятелем по пению Яшкой Глейзером, чей старший брат был профессиональным певцом, мы солировали друг перед другом. Сами же себе и хлопали. Однажды у его брата, слушавшего меня, навернулись слёзы, и он заметил:

– Молодец, душевно поёшь! Только неправильно.

Петь я начинал, наверно, ещё в утробе матери. На это у меня были свои основания. Фамилия моей бабушки была Канторжи, несколько искажённо турецкая. Однако её корень «кантор» подсказывала, что у меня в роду были синагогальные певцы. У бабушки, кроме моей мамы, было две дочери и трое сыновей. Но великолепным лирическим сопрано обладала только моя мама. Никакого вокального образования она не имела и о наличии красивого голоса с одинаково богатыми обертонами во всех регистрах и не задумывалась. Но когда она пела у открытого окна, все соседи высыпали из своих квартир и тихо, в восхищении качали головами. На шаливших во дворе детей шикали, и они замолкали.

К сожалению, мой голос оказался не канторским, но был у меня цепкий музыкальный слух. Сбить меня в вокальной партии не мог целый хор. Поэтому наш хормейстер в Доме пионеров заставляла меня после общей распевки несколько раз исполнять для хористов моей группы партию вторых голосов очередной песни, что меня всегда смущало. Такая высокая оценка моих способностей навела меня на мысль прийти после окончания десятого класса в Дом молодёжи и записаться на сольное пение. Вела класс вокала Валентина Антоновна. Мне было семнадцать лет. Ей – за сорок.

Наши отношения в течение учебного часа складывались по-деловому. Я проявлял рвение. После меня по расписанию на занятие приходил Дима Чебан, и я с разрешения Валентины Антоновны оставался послушать. У Димы был прекрасный густой баритон. Кто-то надоумил его прийти в студию. Опыта пения, даже квартирного, у Димы не было. По-моему, и особого желания петь тоже. К тому же если верна поговорка: «медведь на ухо наступил», то Диме наступил на ухо слон. Это злило Валентину Антоновну. Дородная и неуклюжая, она комично разводила руками и кричала:

– И чего вы, баритоны, орёте! Петь надо! Вы меня поняли, милые оболтусы? Пе-е-еть! Ваш голос должен обволакивать публику.

Поскольку при этом лучи из её раскалённых глаз летели и в мою сторону, я виновато опускал голову, понимая намёк. И действительно, сдавая ей вступительный зачёт, я просто проорал третий романс Демона Рубинштейна и его же Эпиталаму Виндекса из «Нерона». Тем не менее она меня оставила у себя.

Называя Валентину Антоновну женщиной дородной, я из деликатности слукавил. В действительности была она приземистой, рыхлой, с большой грудью, маленькими хитроватыми глазами и, увы, обладала каким-то особым запахом тела, который мне не нравился. Она пела в оперном хоре, но попала под сокращение. Что-то там не ладилось у неё и с мужем, о чём я узнал позже в институте.

В течение месяца, а урок был раз в неделю, Валентина Антоновна поменяла мне весь певческий репертуар. Вернее, запретила петь что-либо, кроме весьма простеньких песен под гитару по её выбору. Мне это не нравилось, поскольку не соответствовало моему эмоциональному настроению. Но параллельно пению она занялась со мной вокальной техникой. Я должен был правильно стоять, расслаблять плечи, не опускать и не задирать при пении голову, контролировать работу нёбной занавески, не напрягать шею и освобождать горло. Дома я отрабатывал артикуляционные упражнения, а на уроке она проверяла домашнее задание, и мы немного пели. Наконец приступили к важнейшей части техники – вокальному дыханию и здесь начались странные придирки.

– Подойди ко мне! – скомандовала Валентина Антоновна, переходя вдруг на «ты».

– Дыши животом, на выдохе выталкивай воздух толчками. Развернувшись на вращающейся банкетке, она схватила меня обеими руками за талию.

– Ты должен почувствовать вот эти косые мышцы и работу низа живота, – она продвинула правую руку к низу моего живота и задержалась на нём. – Ощущаешь?

Мне стало неуютно.

– Выдыхай небольшими толчками. Нет, не так! – голос её дрогнул, и левой рукой она попыталась придвинуть меня к себе поближе.

– Да! Уже чувствую, – соврал я и предпринял попытку освободиться.

– Не научишься дышать, никогда не сможешь хорошо петь, – нравоучительно проговорила она, вдруг раздражаясь. – Ложись на пол, я покажу тебе упражнение, и она вышла из-за пианино.

– Но ведь здесь не чисто, – промямлил я, засомневавшись.

– А чисто петь хочешь? – соврала на этот раз она, потому что я всегда пел чисто. Как-то неуклюже я повалился на грудь.

– На спину! – последовала команда.

Валентина Антоновна сняла с полки книгу, положила её мне на живот и примостилась рядом на полу, несмотря на массивность её тела.

– Если дышать будешь не грудью, а глубоко животом, ты увидишь, как высоко поднимается книга, – сказала она и вновь положила свою руку мне на низ живота.

– Начали!

Я стал обречённо дышать, стараясь изо всех сил подбрасывать животом злополучную книгу. Прошла минута… вторая… Валентина Антоновна руки с низа живота не снимала: она то слегка вдавливала его, то делала круговые спиралеобразные движения по часовой стрелке. Прошло ещё пару минут, я уже устал дышать, кружилась от глубоких вдохов голова.

– Хорошо, милый, правильно, молодец, – Валентина Антоновна вдруг зашептала с придыханием, грудь её вздымалась, выражение лица показалось мне странным. Я испугался и вскочил на ноги.

– Валентина Антоновна! – взмолился я. – Ну покажите мне, пожалуйста, другое упражнение!

Она застыла и, став сначала на четвереньки, с напряжением поднялась на ноги.

– Ладно, – вымолвила она неожиданно примирительно, передвинула банкетку на середину комнаты, села и вновь подозвала меня к себе.

– Ты ещё долго не сможешь правильно дышать. Я покажу, как это надо делать. Положи руку сюда, – и она поместила мою правую руку себе за спину, – а эту сюда. – И она попыталась положить мою левую руку прямо на её пышную грудь. Я инстинктивно отдёрнул её и переместил под самое горло.

– Ниже! – рявкнула Валентина Антоновна. Повинуясь, я опустил руку на сантиметр ниже.

– Ещё ниже! – сказала она и стала глубоко, сильно и, наверно, правильно дышать.

Тело её колыхалось, как меха в кузне моего дяди. Моя правая рука утопала в рыхлом теле, как ноги в болоте, а от левой Валентина Антоновна требовала опускаться всё ниже и ниже, до живота, до самого его низа, чтобы, наконец, до моей глупой башки дошло, что такое правильное вокальное дыхание. И рука моя опускалась и опускалась до тех пор, пока эта глупая башка девственника не догадалась, чего, собственно, хотят от низа живота.

Я схватил с инструмента тексты песен и выскочил за дверь.

* * *

На следующее занятие я не пошёл. Но через неделю всё-таки явился. Меня встретила, перехватив в коридоре, Эмма Эммануиловна, седая сухонькая секретарша и по совместительству заведующая отделом кадров. Не поднимая глаз, она сообщила, что в дальнейших занятиях мне отказано.

– Почему?! – выдохнул я изумлённо.

– Валентина Антоновна сказала, – смутилась она, – что от вас нет отдачи. Я развернулся и ушёл.

Певцом я тоже не стал и правильно петь не научился. Так и живу.

Благодарность

Консерватория гудела. Публика догадывалась, что произошло нечто необычное, зазорное и пахнет серьёзными последствиями. Но шептались в кулуарах, потому что обсуждать публично было опасно. То есть разрешалось возмущаться и даже клеймить позором кого угодно. Критика и, в особенности, самокритика в СССР поощрялись, однако жизнь учила различать, кто бык, а кто Юпитер. Сейчас гудели по поводу Юпитера, правда, местного институтского значения. Для широкой институтской общественности единственным источником информации о произошедшем оказались студенты второго курса: пианист Арон Коренфельд и флейтист Вася Арутюнян. Очевидцем была лишь уборщица Прасковья Ивановна, или просто тётя Паша.

Арика и Васю через пару дней вызвали на беседу каждого к своему завкафедрой, и после этого визита они на вопросы любопытствующих отмалчивались. Или же, поскольку сами толком о происшедшем не знали, излагая свои догадки и доводы закадычным друзьям, требовали от них клясться здоровьем мамы, что будут держать язык за зубами. А Прасковья Ивановна…

Но… Случай этот требует учесть и специфику жизни творческих учебных заведений.

Представьте себе учёбу по специальности духовика или музыканта-ударника. Перед академическим концертом студент репетирует часами и днями, а тут ещё зачёты и экзамены по немузыкальным дисциплинам! Вам бы хотелось эдак с семи утра и до полудня слушать повторяющийся трубный глас сложного пассажа, который соседу-музыканту никак не удаётся? Или выдерживать раскаты ударных в барабанных перепонках ваших ушей? Вот поэтому консерватория – это всегда муравейник с семи, а то и с шести утра до двенадцати часов ночи. Проходя по улице мимо её здания, вы слышите из окон какофонию звуков. Все классы в любое время заполнены репетирующими студентами. И не только они. Но и коридоры, чуланы, места под лестницей, другие закоулки, и о, боже! – даже туалеты. Кроме кабинок, разумеется.

Виолончели, контрабасы, баяны, тубы не берутся домой и, следовательно, приносить их в консерваторию не надо. Они остаются в классах. И ещё. Занятие по музыкальным предметам – это не лекция по философии или научному коммунизму. Оно индивидуально. Для студента педагог по специальности – отец родной, мастер, и нередко знаменитый. Отношения здесь очень доверительные.

Так что же Прасковья Ивановна?

Был достаточно поздний час. Преподаватели давно разошлись по домам. Арик и Вася в параллельных классах, семнадцатом и девятнадцатом, напротив кабинета, где размещалось институтское партбюро, занимались каждый своим делом. Прасковья Ивановна с солидной связкой ключей на поясе, со шваброй и половой тряпкой в одной руке, ведром с водой в другой – обходила класс за классом, также занимаясь своим делом. Приблизившись к партбюро, она поставила ведро на пол, отворила дверь кабинета ключом, наклонилась к ведру и, толкнув дверь плечом, вошла в комнату. Видимо, она не сразу подняла глаза, потому что не ожидала кого-либо увидеть.

Прасковья не была атлетического сложения. Физическая работа давалась ей нелегко, но дома трое пацанят, а мужа, пьяницу и бабника, она выгнала. Шестнадцатилетняя дочка ушла к отцу. Ей папу жалко. Приходилось дополнительно подрабатывать где придётся, и к вечеру женщина уже изнемогала. Впрочем, нареканий по работе не имела. Она ещё не поставила ведро на пол, как внимание её привлекли странные, совсем не музыкальные звуки…

1

Степан Спиридонович, проректор по хозяйственной части, с рыжей вихрастой головой и золотым рядом верхних зубов, восседал в кресле своего кабинета в полуподвальном помещении и барабанил пальцами по столу. Перед ним, скукожившись, сидела Прасковья Ивановна.

– Так что, Параскева? – нарочито возвышенно произнёс Степан Спиридонович. – Давай ещё раз. Только не ври! Известное дело, какое у вашего брата воображение. Рассказывай подробно и по порядку.

– Не могу я, – Степан Спиридонович, – сказала женщина потупившись.

– Да отчего же не можешь? У самой-то четверо. Их тебе журавель в клювике принёс?

У проректора по хозяйственной части были свои счёты с секретарём парторганизации, он уже обо всём догадался, но предвкушал удовольствие от приобретения компромата. Однако сообщать подробности Прасковья Ивановна считала выше своих сил. До них ли ей в ту минуту было?

Когда в кабинете партбюро она подняла глаза, то увидела голые женские ноги, охватившие обнажённую нижнюю половину тела мужчины. Парализованная ужасом, Прасковья Ивановна застыла на месте, а мужчина, должно быть уже в последней фазе действия, не в состоянии был вскочить или прикрыться. Да и чем? Разве что подшивкой газеты «Правда»? До неё ещё и дотянуться надо было. Так партнёры и остались лежать на длинном, покрытом зелёным сукном столе: Танасоглу Григорий Николаевич, секретарь институтской парторганизации, заведующий кафедрой сольного пения и оперной подготовки, и Амалия Королёва, перспективная меццо-сопрано, студентка выпускного курса.

Прасковья Ивановна в мужчине Григория Николаевича и не узнала, а тем более не могла позволить себе в это поверить. В ту минуту она не успела взять себя под контроль и не помнила, как оторопела, как затем истошно закричала и выскочила из партбюро. Не могла и понять, почему, собственно, так отреагировала. То ли в её нравственные представления простой крестьянской женщины не вмещалось такое событие как возможное, то ли она испугалась, что ей придётся за это отвечать, то ли оттого, что вообще не ожидала кого-либо застать в кабинете.

Арик и Вася, выбежавшие на крик, увидели её в то время, когда она, ошарашенная, прислонилась, по словам поэта, к дверному косяку.

Бесцеремонный Васька попытался открыть дверь, подозревая что-то кровавое, но Прасковья Ивановна, растопырив руки, встала перед ним Архангелом Михаилом. Василий пожал плечами и отошёл к Арону. Они немного постояли и уже намеревались разойтись по своим классам, как дверь с силой надавила на спину тёти Паши, и из комнаты стремительно выскочила и помчалась к выходу, накрыв голову женской кофтой, девушка. У Коренфельда глаза сделались круглыми.

– Лялька, – шепнул он Арутюняну.

2

Григорий Николаевич сломил Амалию впервые и был очень доволен.

«Теперь, – думал он, – она его. Правда, эта уборщица подвернулась совсем некстати. Надо заставить её молчать!»

Силу свою и в консерватории, и за её пределами он знал, но здесь светило аморалкой. Партия такого не терпела. То есть могла и потерпеть, если тайно и скрытно, но публично – ни в коем случае.

«Дура! – подумал он об Амалии. – Повернула ключ в замке и положила себе в сумочку. Торчал бы он там, уборщица не вошла бы. И нельзя сказать, что простуха. Ах, но до чего же хороша! – парторг победно и сладко ухмыльнулся. – До чего же опытная!»

Амалия Королёва – в номенклатурных кругах «королева», а в консерватории Ляля, Лялька, Лялечка, в зависимости от близости, была крестьянского происхождения. Мать – задёрганная поручениями учительница начальных классов. Когда в школах деревень вечно не хватало учителей, она у себя в селе преподавала всё что ей велели. Была нужда – по поручению директора школы занималась и хозяйственной деятельностью. Отец – бригадир тракторно-полеводческой бригады. Но семья была неблагополучна. Два её старших брата уже отсидели свой срок, дома устраивали драки, пили.

Так бы и пропала девчонка, если бы не самодеятельный хор, где её заметил заведующий отделом комсомольских организаций райкома. Она же, обожая кино, не пропускала ни одного зарубежного цветного фильма, которые крутили в колхозном клубе, и была потрясена роскошью тамошних дам, их нарядами, элегантностью. Не могла себе представить внутри деревенской рутины и бедности, что такое возможно. А заведующий отделом приглашал её на выездные мероприятия, разумеется, с обильной закусью и выпивкой, что ей стало нравиться. В семнадцать лет она расцвела. Было трудно поверить, что эта девушка выросла в деревне. Даже ножка её была тридцать шестого размера. Стройная, среднего роста, пропорциональная, как модель, с пунцовыми губами «поцелуйте меня» и с тонкими в разлёт бровями, она казалась изнеженной дворянкой из высших слоёв общества. Высшие слои управленческого партийного аппарата это вскоре оценили, и она пошла по рукам. Но не без корысти с её стороны. Она быстро разобралась в мужских слабостях, по глазам угадывала мужские желания и старалась не разочаровывать их. Так попала она в город, получила квартирку, поступила в консерваторию и была уверена в своей карьере. Одевали её хорошо.

3

В большом кабинете с мягким диваном и креслами, с полками из орехового дерева с подсветкой, которые были заставлены книгами, материалами съездов и пленумов КПСС, сидели напротив друг друга двое. Ректор консерватории, кандидат исторических наук Кирилл Владимирович Чепурной был мрачен. Лицо его напоминало большой высохший лимон. Он достал из тумбы ректорского письменного стола два бокала, початую бутылку и плеснул в хрустальные сосуды немного коньяка.

– Какой же ты, Степан, дурак!

В критических ситуациях ректор становился со своими сослуживцами запанибрата и переходил на «ты». Это считалось поощрением. Амалию он хорошо знал, встречал её в обществе горкомовских работников, да и сам был бы с ней непрочь. Но отношения с женой в последнее время резко обострились. Это она, пыша гневом и всегда подозревая Кирилла Владимировича в неверности, в упрёк ему рассказала ходивший по городу свежий анекдот, который он находил отвратительным, особенно в устах своей жены. Анекдот был лаконичным и дерзким:

«На расширенном заседании партийного актива в горкоме рассматривался вопрос культурно-массовой работы среди городского населения. После объявления повестки дня секретарь по идеологии, с радостью сообщивший, что решением ЦК в городе будет открыт публичный дом, увидел крадущегося к выходу Кирилла Владимировича.

– Вы куда, Кирилл Владимирович? – окликнул он его.

– Извините, Иван Иванович, я только на минутку. Позвоню в институт и сообщу, что переходим на легальное положение».

С женой Кириллу Владимировичу приходилось считаться. Она не была красивой, но имела несомненное достоинство: была дочерью министра культуры. Ей он, поначалу простой преподаватель, и обязан был своей карьерой. После назначения на должность, в целях укрепления партийных кадров в творческих коллективах, ему как историку нетрудно было освоить курс марксистско-лениской эстетики. Этот предмет столь важный, по мнению партии, для музыкальной сцены он и преподавал наряду с выполнением административных функций.

– Ты пойми, Степан Спиридонович, – продолжал ректор, – у Николая Григорьевича правильная политическая ориентация, а это главное в нашем деле. Да и не дойдёт, и не должно дойти дело до обкома партии! – убеждал Чепурной. – Ты же сам член партбюро. Думаешь погладят по головке?! Не досмотрел, не повлиял, не доложил… Тебе же известно, что брат его председатель Отдела по учёту и распределению жилой площади горисполкома.

– Да я-то что! – не сдавался проректор по хозчасти. – Упряма эта тётя Паша! Убеждал я её. Она, может быть, конфликтовать побоится, но останется при своём мнении. А там кто её знает, если привлекут как свидетеля в горкоме…

– Ну вот что, Степан Спиридонович. Ты подполковник, с дисциплиной знаком. Уборщица на тебе! – заключил ректор в приказном тоне, завершая разговор. Он нажал кнопку селекторной связи и вызвал проректора по научной и концертной работе. – Лариса Семёновна, прошу, зайдите ко мне и захватите список участников, рекомендованных художественным советом на конкурс вокалистов…

4

Прошло три года. В классе оперной подготовки за роялем сидел студент пятого курса Арон Коренфельд. Он продумывал концертмейстерские партии. Сегодня урок преподавателя по вокалу Амалии Фёдоровны Королёвой, его скрытой мечты, его Ляльки. Это она настояла взять парня концертмейстером, несмотря на то, что студентам очного отделения такое не разрешали. Парень из нуждающихся, и хотя год выпускной, но сорок пять рублей в месяц за работу концертмейстера плюс студенческая стипендия – и можно освободить родителей от тягот финансовой поддержки. К тому же он давно по настоящему влюблён в Лялю. В ней, кроме ослепительной внешности, ему нравились её простодушие и даже глуповатость. Такое бывает. Но, не обладая эффектной наружностью, был Коренфельд толстым и рыхлым, никаких надежд на взаимность не питал, довольствовался возможностью быть рядом. А она, двадцатишестилетняя женщина в соку, всё это по-женски понимала и добродушно подсмеивалась. К своим студентам она была снисходительна, за что её любили.

Благодаря Кириллу Владимировичу и Григорию Николаевичу положение у Амалии было прочное. Начав педагогическую деятельность и исполняя второстепенные роли в опере, она мечтала об эстраде. После того, как случилось это злополучное происшествие в парткабинете, на Всесоюзном фестивале молодых вокалистов, куда её буквально протолкнул ректор, ей присудили звание лауреата, несмотря на свист и топанье зрителей. Но решение жюри окончательно, обжалованию и пересмотру не подлежит. Она ведь, уверял её Григорий Николаевич, очень успешно спела во втором туре Иоанну из «Орлеанской девы» Чайковского и в третьем труднейшую – Марфы из «Хованщины» Мусоргского. В консерватории её, Ляльку, встретили с восторгом. Не прошло и месяца после фестиваля, как на расширенном партийном собрании секретарь горкома Иван Иванович, тот самый из анекдота, отметив нравственную чистоту, простоту и скромность в общественной и личной жизни Григория Николаевича, объявил ему благодарность за самоотверженный труд на благо советской передовой культуры. За то, что он, не жалея сил, и часто в неурочное время, бескорыстно отдавал свои знания и умение подготовке молодых и талантливых вокалистов!

* * *

Арон торопился домой в общежитие. Он поработал с четырьмя певцами, Амалия Фёдоровна была всеми довольна: ребята пели чисто, голоса звучали. Но приближался его, Коренфельда, академический концерт, этот год всё-таки выпускной. Предстояло сыграть две малые формы, но достаточно виртуозные и трудные: двенадцатый «Революционный» этюд Шопена, и Прелюдию соль минор Рахманинова. Ещё надо было успеть перехватить к вечеру место для репетиции, то есть записать номер класса в журнал и получить ключ. На вахте сегодня Прасковья Ивановна.

Должность вахтёра в консерватории считалась, можно сказать, хлебной. Иногда и в прямом смысле. В ящике вахтёркого стола всегда лежал свежий белый батон за тринадцать копеек и грамм двести докторской колбасы. Так говорили студенты, подшучивая над вахтёром. Получить же эту должность было непросто, она была своего рода консерваторской номенклатурой. От дежурного требовалось всё видеть, запоминать и докладывать. К тому же и зарплата неплохая, и уважение со стороны студентов, которые нет-нет да и подбросят что-нибудь… А главное – работа не пыльная!

– Арик, свободен будет семнадцатый. Записать? – Прасковья Ивановна протянула Коренфельду журнал на подпись.

Семнадцатый, ухмыльнулся Арон. Тот самый, который напротив партбюро.

– Спасибо, тёть Паш, замечательно, – Коренфельд выскочил на улицу и побежал к автобусной остановке. Как раз подходила его машина.

Персональное дело

Алексея Абрамовича Штейлера, шеф-повара ресторана «Пегас» посадили на табурет посреди вместительного кабинета. Штейлер, если написать латинскими буквами и прочитать по-немецки, звучит как Штайлер, а переводится словом «крутой». Но по внешнему виду об Алексее Абрамовиче сказать этого было никак нельзя. Шеф-повар был типичный пикник: толстый, благодушный, спокойный. Голова его с крупным красным лицом походила, выражаясь классическим языком, на грушу черенком вверх. Черенком же служил перехваченный резинкой пучок волос на голове. Родом Алексей Абрамович был из Бессарабии. Это замечалось в его русской речи, потому что он озвучивал русскую речь, непроизвольно следуя нормам румынского языка. Однобуквенные согласные предлоги, особенно «к» и «в», давались ему трудно. Он говорил: «Морковь нарежьте и бросьте ыв кастрюлю». Или: «Подойдите ык плите».

Алексей Абрамович грузно восседал на узком табурете и отрешённо глядел в широкое окно. За ним, над небольшим озерцом кружила цапля. Миниатюрный парк, бывший городской сквер с прудом, принадлежал теперь обществу с ограниченной ответственностью: сети кафе и ресторанов под названием René Royal-пицца. Генеральным директором его был Роман Евстафьевич Приходько…

Птица неожиданно спланировала на мостик, который был переброшен в узкой части пруда, её маленькая головка на вытянутой шее, как гарпун, метнулась в воду, и через мгновенье в её длинном клюве оказалась большая и жирная лягушка. Цапля слегка подбросила её с намерением проглотить, перехватила в клюве поудобней, но есть передумала. Она положила лягушку на мостки, ударом клюва разнесла в клочья внутренности земноводного и улетела…

* * *

Шеф-повар был усажен напротив учредителей René Royal-пиццы для обсуждения, как было сказано в объявлении, его персонального дела. По левую сторону от Алексея Абрамовича усадили на двух рядах стульев «общественность». Показательный процесс задумал сам Роман Евстафьевич. По его замыслу, судить шеф-повара должны были не столько учредители Рояль-пиццы, сколько народ.

1

Патологоанатом местной больницы Василий Петрович Вислоухов был ещё и поэтом-любителем со стажем. Он обладал неплохой памятью и мог читать наизусть даже поэмы известных поэтов. Читать наизусть свои произведения он стеснялся, но очень заботился об их публикации, хотя бы в стенгазете. В начале перестройки он организовал кружок любителей русской словесности при комбинате бытового обслуживания. После развала СССР учреждение выстояло, стало частной собственностью, несколько изменив название на комбинат бытовых услуг. Кружковцы Василия Петровича не разбежались, а сам кружок даже расцвёл, но руководитель переименовал его в студию литературы и искусства. Статус искусства ей обеспечивала бывшая учительница игры на фортепиано, старая и одинокая женщина, искавшая как минимум какого-нибудь человеческого общения в эти трудные времена. Она даже подарила студии, читай комбинату, своё, также старое и разбитое, пианино в надежде, что умельцы его починят и настроят. За бесплатно умельцев не нашлось, и старая дама время от времени наигрывала невзыскательным литераторам советские песни, чтобы оправдать своё присутствие.

Василий Петрович гордился возросшим числом студийцев. Открывал он заседание неизменно словами: «Уважаемые трупы! Сегодня оставляем позади прозу жизни и начинаем говорить стихами».

В этом своём обращении он был не так далёк от истины, если учесть, что трупы были живыми. Правда, не в толстовском смысле. Политическая катастрофа выбросила на свалку истории, говоря известным штампом, целый ряд профессий: советских чиновников, преподавателей истории партии, научных коммунизма и атеизма. Без работы оказались многие офицеры дислоцированные за рубежом, ликвидировались искусственные рабочие места, создаваемые для обеспечения всеобщей занятости в СССР. Переквалифицироваться в новых условиях получалось быстрее всего на парикмахера, сапожника, часовщика и мастера по ремонту радио и видеоаппаратуры. Зарабатывая насущную копейку, эти люди были, по крайней мере, спокойны за благополучие семьи. Но ностальгия по былому, более высокому социальному статусу, тянула их к духовно возвышенному, к творчеству, к художественному слову. И посыпались, к примеру, такие, увы, банальные строки:

Здравствуй, друг-капитан!

Много видел ты стран,

Породнившись с морскою судьбою.

На корабль твой дан

Крепко сплавленный клан —

Вся команда, что рядом с тобою.

Василий Петрович к юбилею (пятнадцатилетию своего детища) решил организовать праздник для коллектива и широкой публики. На ум сразу же пришла идея устроить его… А где же ещё, как не в «Пегасе»?

Управляющим сетью René Рояль-пиццы был сын Приходько. Прежний сокурсник и друг Вислоухова Приходько-сын предпочёл бизнес вместо профессии врача и на третьем курсе оставил институт. Договорились о встрече в субботу. В среду студийцы с энтузиазмом обсудили программу юбилейного вечера: кто, что и сколько будет читать гостям ресторана. Между выступлениями поэтов обязали играть свою единственную представительницу искусства. В ресторане имелся инструмент. Но этого показалось мало. И тогда парикмахера Сеню вдруг осенило.

– А что, – сказал он, – если мы предложим гостям меню в стихотворной форме?

– Гениально! – восхитилась Верочка, комплектовщица белья из прачечной.

– И каждому блюду мы присвоим поэтическое название, – добавил Сергей Мунтян, капитан, бывший командир пехотного батальона из Группы советских войск в Германии. – Например, салат «Элегия» или холодец «Петушок – Золотой гребешок».

– Да при чём здесь петушок к юбилейному вечеру? – загалдело сразу несколько голосов.

– Как при чём? – вскипел Сергей. – А вот: «Петушок, петушок, золотой гребешок, масляна головушка, шёлкова бородушка…» – это не поэзия? Получше вашей!

– Э-э-эх, – выдохнул Василий Петрович и скомандовал. – Тихо!

Но поскольку в шуме и гаме его никто не слышал, он неожиданно для себя рявкнул:

– Всем молчать! Встать! Встать, говорю!

Сергей, как бывший военный, удивленно глянул на шефа. Поэты не отреагировали, но постепенно гул утих.

– Я вот что предлагаю, – продолжил Василий Петрович, успокоившись. – Идея меню мне нравится. Но апофеозом будет не просто наименование блюд в меню, эти пару строк всякий дурак зарифмует. Думаю, что мы в состоянии зарифмовать всю рецептуру приготовления блюд и предложить свой вариант поварам.

– Так-то с этим и согласится шеф-повар… – робко возразила Любочка, безработный дизайнер плакатной графики.

– Ну уж это я возьму на себя, – отрезал Василий Петрович.

2

– Вася, говори быстрей, времени в обрез. Что мы с этого будем иметь? – спросил при встрече Виталий Романович. Отец приказом № 2 экономии ради назначил сына управляющим сразу двух ресторанов. Ситуация такова, что за каждым работником нужен был глаз да глаз, воровать ещё не разучились. Во всяком случае в их кафе и в ресторане «Золотой олень» воровство было установлено. Так что утверждение насчёт дефицита времени выглядело правдой.

– Витя, – Василий Петрович по студенческой привычке называл Виталия Витей, – во-первых, нас не менее тридцати человек. Если вы для нашего выступления организуете бранч – днём ресторан ведь почти пуст – то это для вас уже доход. Во-вторых, мы дадим объявление в городской газете, поместим на доске объявлений в трудовых коллективах членов студии, оно будет также висеть красочно оформленное в других общественных местах. В-третьих, сравни два названия: «Килька в томате» или ассорти «Золотая рыбка». Разницу чуешь? Мы опоэтизируем всю вашу кухню, отбою от гостей не будет! Дадим музыку, лучшие стихи…

– Наш шеф-повар Алексей Абрамович едва ли согласится, – задумчиво произнёс Виталий Романович. – Осторожный. У бати с ним не лады.

– Отчего же так? Я слышал, повар он классный.

– Слишком принципиальный, – криво усмехнулся управляющий. – С поставщиками скандалит, недавно полсотни куриных окорочков в мусор отправил. Нюх, как у собаки. С рыбой, что не так – на списание! Свою жену, бухгалтера-калькулятора, под контролем совести держит.

Что означает эта фраза, Приходько-младший разъяснять не стал.

– Ну отправь его куда-нибудь, Витя! Ваше стандартное меню мы ведь не меняем, только названия.

Про то, что студийцы намерены поработать и с рецептурой, Вислоухов промолчал.

– Приказать не могу, но на пару дней перед вашим выступлением заберу его в «Золотой олень», если согласится, конечно. Там у нас проблемы с кухней. За свою профессию он горой, клюнет! Если нет, то и чёрт с ним. Пора с этой его принципиальностью заканчивать! А ты обратись к старшему повару. Скажешь, что от меня. Я предупрежу.

– Замётано, Витя.

3

Итак, до юбилейного вечера (собственно, не вечера, а дневного бранча, когда устанавливается твёрдая и достаточно либеральная цена на одного посетителя, и можешь есть, пока не лопнешь) оставалась ровно неделя, и команда взялась за дело. Решили встречаться через день. Первым вдохновение посетило парикмахера Сеню.

– Вы, как всегда, скоры, Сеня. Похвально! – Василий Петрович ко всем студийцам обращался на «вы». Поэт – так считал он – это высшая степень интеллигентности.

– Давайте в таком порядке, – обратился он ко всем. – Вы оглашаете название выбранного блюда, коротко излагаете содержание рецепта, затем следует ваше название блюда и текст в стихах.

– Нет проблем, – ответил Сеня. – «Огуречные кораблики». Значит, так. Делим небольшие огурцы вдоль и пополам, вынимаем мякоть и наполняем приготовленным фаршем. Затем вырезаем из салата парус, насаживаем его на зубочистку, а зубочистку втыкаем в огурец. Кораблик готов. Приятного аппетита!

Сеня откашлялся, закрыл глаза, концентрируясь:

Под парусами

Сметана, каперсы с лимоном,

Плюс лук и мякоть огурца,

Ещё добавьте кардамона

И всё смешайте до конца.

А в полость огурца вложите

(Но пусть их лучше будет два)

Форшмак из сельди в лучшем виде,

Что приготовили сперва.

Воткните в плоть шампур смелее,

Не гнётся мачта, не скрипит,

Салатный парус гордо реет

И не от счастия бежит.

Под парусом по синей глади,

Что ищет он в стране родной?

Он хочет искренне, чтоб люди

Вкушали радость и покой.

Он открыл глаза, с торжеством поглядев на окружающих. Полминуты была тишина. Затем раздались аплодисменты и голоса:

– Ну, Сеня! Пионер! Новатор! Молодец! Начало положено! Так держать!

Саша Новиков, сидевший в дальнем углу комнаты, поднял руку, но его долго не замечали. Когда же ему наконец предоставили слово, он, немного заикаясь и явно лукавя, заявил, что в общем-то, конечно, хорошо. Но… Саша набрал в лёгкие воздух и решился. Мол, ему показалось в стихотворении нечто знакомое. Помнится, он кое-какие строки уже слышал в школе.

– Александр, вам не нравится? – Не то спросил, не то возразил Новикову Василий Петрович. – Обратите внимание на ритм. Классика! А рифмы? Вложите до конца… ах, нет! Вот: до конца – огурца!

– Но, Василий Петрович, глади – люди?!

– А что вас смущает? Диссонансная рифма. Маяковский часто употреблял.

– Это конечно, – уже мямлил Новиков, – но у меня возникает невольная ассоциация, которая может появиться и у других людей. Как-то сливается звучание – «что-блюди»… В действительности слышится «что блюди», а тут ещё «блюди» рифмой к слову «глади». Глади – блюди. Так и хочется поправить: глади – бля… – Саша не договорил. – Невольно другая гласная к «блюди» просится. Уж извините.

– Не брюзжите, Александр, – отмахнулся шеф. – Ещё послушаем, что вы нам сочините. Есть ещё что-нибудь?

– Можно я? – спросила двадцатисемилетняя Ирина Арнаут. – Блюдо простенькое, но на мой взгляд, очень поэтичное. В оригинале называется «колбасные мисочки».

– А у вас?

– Я назвала «Летающие блюдца».

– Пожалуйста.

– Значит так, – скопировала женщина Сенино начало, – берём палку колбасы, лучше потолще.

Ирина показала рукой.

– А как насчёт длины? – вдруг обрадованно перебил её уже поистрёпанный жизнью капитан.

– Зависит от количества участников, – наивно отреагировала Ирина, не подозревая подвоха, и продолжила. – А главное, отрезая сантиметра по три от основного ствола, не отделяем натуральную кожицу от мяса, она очень нужна.

– Ух ты! – выдохнул Сергей, радуясь очередной речевой оплошности.

– Предположим, мы нарезали 10 кружочков. Берём затем в руки два яйца…

– Два в одну руку или в каждую по одному? – продолжал скабрёзничать капитан.

– А какая разница? – удивилась Ирина.

– Смотря какие яйца, – поосторожничал, глупо улыбаясь, Мунтян. – К тому же важно для чего и… – он сделал паузу, – у кого.

– Сергей, прекратите! – одёрнул капитана Василий Петрович. – Продолжайте, Ирина.

До Арнаут, наконец, дошло. Она зарделась, закрыла тетрадку и возобновлять чтение отказалась. Уговаривали хором. Очень хотелось узнать, как из колбасы образуются летающие блюдца. Минут через пять, придя в себя и контролируя каждое слово, Ирина стала объяснять, что положенные на горячий противень колбаски, благодаря сдерживанию кожицей, вспучиваются и образуют хорошо вогнутые тарелочки, которые наполняют рубленными яйцами или омлетом с овощами и приправами.

Зажмуривать глаза, как Сеня, Ирина не стала. Она читала уверенно, несколько с французским прононсом из-за не до конца вылеченной простуды.

Летающие блюдца

Они не странные объекты

И не таинственный предмет,

Нам не потребны интеллекты,

Чтоб блюдца превратить в обед.

Нарежем толстые сосиски,

Уложим на сковороде,

Подсолнечного масла впрыски

Donne goût charmont[14] к любой еде.

Взлетают блюдца-легковесы,

В них снедью полнятся борта.

Mets délicats[15] – деликатесы —

Не пропустите мимо рта.

Восторгались бурно.

– Ах, какой charmont этот французский, – стонала Фатима Ахмедовна, учительница начальных классов, бывшая дама из президиума, как про себя называл её Василий Петрович. Новиков снова поднял руку, но Вислоухов его больше не замечал.

К своему юбилею студийцы подготовили двадцать семь, как они именовали, блюдостихотворений. Оставалось их только обнародовать. Вносить названия в официальное меню не понадобилось. В случае бранча каталог блюд не подаётся. Холодные закуски и горячие блюда просто выставляются на столах. Для себя же студийцы распечатали блюдостихотворения в нескольких экземплярах и подумывали об издании небольшим сборником с иллюстрациями самих блюд.

Рано утром, в субботу, вся команда явилась в ресторан «Пегас». Василий Петрович прошёл в кухню. Старший повар был мрачен, едва мог говорить. Он пропустил визит к врачу, где предстояло вырвать шестой коренной зуб: «Теперь ещё два дня придётся мучиться зубной болью», – думал он.

Василий Петрович сообщил ему, что список блюд поэтического меню они принесли, это в основном холодные блюда и надо их приготовить.

– Да где же я возьму столько поваров на ваши рецепты? – попытался возмутиться старший.

– Своих дам! Дайте только продукты.

– Это как же? Нет, нельзя! Дело не в продуктах. Санитарные нормы, Василий Петрович, – процедил повар, держась за щёку.

– Да у меня половина – это бытовики, медики, воспитатели (правда, больше мужики), есть аптекарь и даже стюардесса. Все проходят обязательный медицинский контроль. Кроме того, – Василий Петрович склонился к уху повара, – ведь согласовано!

– Да чёрт с вами! Авось пронесёт! – подумал про себя старшой. – И утвердительно махнул рукой: – Праздник ваш, делайте как понимаете.

К половине первого, кроме самих студийцев, собралось уже достаточное количество гостей. Зал был необычно полон, сработала реклама. Выступления поэтов воспринимали благосклонно, не забывая отведать афишированные яства из списка блюдостихов. К часу дня на лицах гостей появилось недоумение, а к половине второго обозначился, а потом и разразился скандал. Трое деток никак не могли откашляться, в их глазах стояли слёзы, а лица выражали ужас. Пожилой мужчина с раздражением резко отодвинул тарелку, та зацепила бутылку, и оба предмета разлетелись вдребезги на кафельном полу. Молодая дама с широким вырезом декольте подавилась «золотым петушком», в холодце оказалось много мелких косточек. Две женщины пошли искать менеджера. Несколько человек заявили, что платить не собираются и будут жаловаться.

Старший повар выскочил в зал, запоздало потребовал от Василия Петровича меню, мобилизовал наличных официантов и, глядя в список, диктовал им блюда, которые необходимо было немедленно удалить.

На кухне экспертиза старшего повара показала, что, собственно, не всё изъятое несъедобно, хоть почти всё было невкусно. Значительная часть блюд и пересолена, и переперчена. Мясо пересушено. Поверхностно обозначенная в стихах рецептура привела к тому, что были использованы не те специи и не в том количестве. Кое-где перепутали продукты, так сказать, под рифму. Например, у Сени с кардамоном. Блюда в спешке и ажиотаже выставили без пробы из-за отсутствия шеф-повара.

Юбилейный праздник провалился.

* * *

… После субботнего инцидента генеральный директор решил воспользоваться случаем и избавиться от неугодного работника. Теперь причин для увольнения шеф-повара было достаточно. Управляющий умыл руки, сославшись на то, что шеф-повар оставил пост из личного интереса. Он, Виталий Романович, и вовсе не явился на собрание, хотя доля его капитала среди учредителей составляла двадцать пять процентов, вторая по величине сумма взноса. Доля отца – шестьдесят. У остальных десяти участников она была мизерной.

Шеф-повару инкриминировали прогул. Была нарушена технология и рецептура блюд, не санкционировано их изменение, не соблюдены нормы гигиены и санитарии, возросла косвенная себестоимость из-за вынужденного списания продуктов и отказа гостей платить и пр.

Алесей Абрамович как-то рассеянно выслушивал всё это. Понимал, что обвинения законны. Его удивляло поведение «присяжных»: кухонных работников, мойщиков посуды, уборщиков, охранника. Эти врали запоем. В их высказываниях не было недостатка и в прямой клевете. «Как-то странно шеф-повар, – говорили они, – манипулирует продуктами при изготовлении блюд: добавляет что-то непонятное, подливает какие-то красные соки, сыплет порошки. Причем никому не объясняет что за приправы». «Был недавно случай, – заявил охранник, – разбуянился гость, посуду бил. Ну выпил малость, да кто же не пьёт! Но ведь выпьют себе на здоровье и тихонько уходят. А этот, отчего же такой двинутый? Уверен, что его заказ сам шеф-повар готовил. Нехорошо. Подозрительно. Подмешал уж точно чего». «А уж бранится как! – заявила мойщица Ксения. – Чужой он человек, потому и не болит сердце, не сострадает простым людям».

Алексею Абрамовичу, учившемуся на повара в Бухаресте, привыкшему к культуре, честности и изысканной вежливости, такое поведение казалось странным. Ещё удивительнее было молчаливое одобрение учредителей, отсутствие какого-либо протеста у коллег, особенно со стороны старшего повара, получившего у шефа солидный мастерский курс.

Уже не слушая генерального, ставшего в позу прокурора, Алексей Абрамович вновь уставился в окно, где недавно наблюдал за цаплей. «Жестокая всё же птица, – думал он, отвлекая себя от неприятных мыслей. – Головка маленькая, мозгов мало, одно ненасытное брюхо». Он вспомнил фильм о пернатых. Орёл не съест жертву, не умертвив её. Да и другие хищные птицы тоже. Не церемонится одна лишь цапля. Он видел, как, давясь и мучаясь, цапля заглатывала огромного сома, как она ухватила за горло утёнка. Тот задыхался, дёргал лапками, она же в позе величественного памятника задумчиво держала его в клюве и не торопилась проглотить. Лишь через некоторое время всё ещё живого затолкала себе в узкое горло. Шеф-повара передёрнуло: «Акула пернатая!»

Алексей Абрамович стал машинально, как чётки, перебирать листы поэтического меню, которое ему вручили как вещественное доказательство. Генеральный монотонно читал заключение учредителей об увольнении, где говорилось о растрате, попустительстве и вследствие этого несоответствии занимаемой должности. На глаза шеф-повару попался лист со стихотворением и явно без описания рецепта:

Ему не страшно быть под колпаком,

поэт ножа он, да и маг шампура.

Иглой фехтуя, будто бы клинком,

он кормит и слугу, и самодура.

Как пред тарелкой супа все равны,

а повар здесь прямой законодатель,

так мир, с какой ни глянешь стороны,

им подведён под общий знаменатель.

Природой уготованная роль.

Она, природа, без еды сурова.

Какой король без повара – король?!

И для себя – ты первым делом повар.

Хочу – «суп герцога», хочу – тирамису,

нажарь крутоны[16], пасту Карбонара[17].

Волшебник, я возлюбленной снесу

карпаччо слайс[18] из жирного омара…

Шкворчит сковорода, потеет гриль,

слезу роняет стейк свиной в духовке,

у овощей в борще царит кадриль,

и старта ждут у печи заготовки.

И если за любовь ко Dragon Dog[19]

меня в Сибирь отправят по этапу,

я всё равно иначе б и не смог

пред белым колпаком не снять бы шляпу!

Дочитав его, Алексей Абрамович улыбнулся. «Что ж, – подумал он, – теперь придётся принять предложение ресторана „Мэрцишор“ в Бухаресте». Румыны давно и настойчиво приглашали его к себе.

Он отыскал подпись под стихотворением и прочитал имя – Александр Новиков.

Угон

Анатолий Шнайдер среднего роста грузноватый мужчина стоял в полной прострации возле палисадника небольшого частного дома. Изгородь палисадника была приблизительно шести метров, и в конце её – въезд в подвальный гараж. Шнайдер помнил, что машину он припарковал плотно к бордюру дороги, и она не должна была мешать движению. Однако на месте её не было.

Возле Анатолия стояла жена, не понимая его состояния. Сегодня, как всегда, в понедельник, они приехали в Хамельн, чтобы закупить на неделю вперёд продовольствие в супермаркете и немного погулять в живописнейшей части старого города. Жили они во Флегесене, приблизительно в девяти километрах от Хамельна. Флегесен – деревня, которую и деревней называть было бы грешно. Асфальтированные дороги, отделение банка, кирха, то есть церковь, общественное здание общины, в которой проводились культурные мероприятия. Частные домики сельчан можно было назвать маленькими дворцами. Деревня богатая, ничего не скажешь.

Конечно, была во Флегесене и продуктовая лавка, где можно было купить предметы первой необходимости. Цены были, правда, повыше, а Шнайдеры, пожилые люди, получали на жизнь социальное пособие, которое они называли пенсией, и экономили каждый пфенниг. Было лето 1993 года.

Шнайдеры приехали в Германию в 1991 году из небольшого молдавского города Калараш, получили статус еврейских беженцев и были распределены на проживание в общежитие, переоборудованное из бывшего замка Хасперде в хуторе с этим же названием. Местные власти разместили здесь около трёхсот человек. Условия жизни были для них вполне хорошими, особенно, если учесть то, что стало с Молдавией после крушения СССР. В Калараше Шнайдер работал на швейной фабрике. В переводе на русский язык Шнайдер означает портной, но Анатолий работал не портным, а инженером. Жена не очень охотно приняла при замужестве его фамилию и, когда сердилась на него, подразнивала его портняжкой. В девичестве она носила фамилию Краснопольская. Жанна Краснопольская, врач по образованию, гордилась как своей фамилией, так и профессией.

Когда наступил момент, и беженцев стали из общежития расселять в отдельные квартиры, Шнайдеры выбрали Флегесен, расположенный от Хасперде недалеко, километра три по другую сторону федеральной дороги номер 217.

В этом выборе был резон. Во-первых, внешне Флегесен по сравнению с их родным городом был райским уголком. Во-вторых, им обоим было уже слегка за шестьдесят, и они не питали иллюзий относительно трудоустройства. В-третьих, квартира, в которой они поселились, была светлой большой, в санитарном отношении прекрасно оборудованной. В городе такую они бы не получили, ждать было бы дольше, а жизнь в деревне была и дешевле. В общении с соседями они постепенно осваивали немецкий язык и дочитывали свою обширную русскоязычную библиотеку.

Итак, Шнайдер стоял ошеломлённый на месте парковки своей машины, а машины, как и не бывало.

– Что случилось, Тойве. Где наша машина? – пока ещё жена задала вопрос спокойно. Поскольку же она назвала его не Толей, а именем, которое было записано в свидетельстве о рождении, это не предвещало деликатного развития событий.

– Жанночка, – попытался он перейти в наступление, ты же помахала мне рукой, когда вышла из машины и пошла вперёд. Мы же договорились, ты идёшь первая, а я иду за тобой следом.

– Ну-у-у, – протянула жена, наращивая децибелы, – и потом ты заехал по старой памяти в чужой гараж?

– Солнышко, да что ты говоришь? За малохольного ты меня принимаешь? – начал переходить к обороне Шнайдер, прекрасно поняв намёк.

– За малахольного, грамотей, нет, но за придурка кажется да! Ты, видимо, ничему так и не научился.

– Моя Лапонька, Милисюсенька моя, клянусь тебе, что поставил машину на свободное место.

– Ох, ох, вы посмотрите на него! – по-настоящему раздражаясь, продолжила бывшая Краснопольская. – Заворковал. Милисюсенька. Ко ко ко! Прямо-таки Шантаклер галантный. Петух Галльский.

– Шантеклер, дорогая! – уже безнадёжно поправил жену Шнайдер. Они как раз дома перечитывали Эдмона Ростана.

«Чужой гараж» в устах жены означал следующее. Это было полгода спустя, как они поселились в Хасперде. Уверенно ездить он ещё не умел, тем более здесь, в Германии, с её интенсивным автомобильным движением. На водительские «права» сдал буквально накануне эмиграции, да и то за взятку. Хорошо хоть нашёлся в общаге приятель, опытный водитель, с которым они вскоре подружились семьями. Новый друг и сам был рад чем-нибудь заняться, времени было много, и он с удовольствием выполнял роль инструктора по вождению. Ездили по ночам, когда дороги были относительно свободны, тем более сельские. Машина была не ахти, довольно старенький фольксваген, но страсть иметь свой автомобиль была у Анатолия очень велика. Машину и купили на стихийном авторынке можно сказать впопыхах на деньги, которые они с женой привезли. Летом девяностого года, до обвала всего народного хозяйства ещё удалось обменять рубли на валюту.

Вот и получилось тогда так, что, приехав в Хамельн с женой без друга, он припарковался перед чьим-то домом на чужой площадке. На табличку с чужим номером машины он не обратил внимания. Они пошли по магазинам, а в это время приехал хозяин, позвонил в полицию и машину Шнайдеров отбуксировали. Пришлось заплатить 200 немецких марок штрафа за неправильную парковку, отбуксировку и хранение. И что теперь?!

Шнайдер был настолько ошарашен фактом исчезновения машины, что не в состоянии был логически мыслить и восстановить события последних пару часов. В голове господствовал какой-то вязкий туман.

Сегодня они очень долго бродили по старому городу, по его замечательно красивой Бэккерштрассе с фонтанчиками и небольшими площадками, на которых стояли скамьи для отдыха посетителей. От главной и центральной улицы расходились почти средневековые переулочки с мощёнными дорогами, на которых могла проехать только конная упряжка. И везде магазинчики, бутики, лавочки с товарами со всего белого света. Не город, а музей под открытым небом. Здесь можно было гулять, не утомляясь, часами. К тому же это был легендарный город Крысолова, уведшего детей за неуплату вознаграждения. Оба любили, дождавшись часа, смотреть ежедневный кукольный спектакль этой легенды на башне Ратхауза. В общем прогулки в старом городе – праздник, который затмевал повседневные банальные заботы быта. А тут на тебе!

– Что будем делать? Иди звони в полицию, герой! – распорядилась жена. – Не пешком же топать до дому девять километров?

«Герой» понуро побрёл искать телефонную будку. Благо их на улицах было достаточно.

Так было в прошлый раз. Он позвонил в полицию, ему подтвердили факт ареста машины, назвали адрес. Когда он подписал обязательство по уплате предъявленного счёта, ему тут же машину и выдали. Вполне корректно.

И в этот раз для дежурного полицейского, поднявшего телефонную трубку, дело было обычное. «Номерной знак машины», – затребовал от Шнайдера голос. Анатолий назвал. – «Подождите!» – последовало распоряжение. Минуты через три в трубке прозвучал ответ: «В нарушениях дорожного движения ваша машина не зарегистрирована и не отбуксирована. Обратитесь в криминальную полицию. Это на Центральштрассе 9. Возможны угон или кража». Дежурный положил трубку.

Торжествующе Анатолий вернулся к жене. Обвинение с её стороны в халатности отпадало, как и всякая вина. Теперь у него появились перед ней и определённые преимущества. Хищение! Припарковался он правильно, дверь запер. Что здесь скажешь?

– Украли! Угон или кража, – солидно заявил он, представ перед супругой.

– И?! – недоверчиво ответила она. – Что дальше?

– А у меня страховка есть. – Внутренне Шнайдер даже загордился. Недаром он облизывал свою вожделенную лошадку. Лелеял и чистил. «Вот ведь не на какой-то там Мерседес-Бенц покусились, – думал он. – Видно в машинах толк знают! А теперь он денежки со страховки сдерёт».

– Надо сделать заявление в криминальной полиции. Пойдём, я знаю, где это. – сказал он и повёл жену через Бюренштрассе, где они стояли, по Гугеноттенштрассе на Вильгельмплац. А отсюда с правой стороны площади как раз и начиналась Ценральштрассе. Две минуты и они у цели – трёхэтажного здания Полицейского управления Хамельн-Пирмонт / Хольцминден. На правом его углу в палисадничке с подсыхающими кустиками стойка с обозначением основных подразделений: Управление, Центральная криминальная служба, Консультационный центр, Администрация, Оперативная часть.

– Как ты думаешь, нам в какой отдел, – слегка оробев, спросил Шнайдер. Из личного опыта в СССР утверждение Маяковского, что моя милиция меня бережёт, его не убеждало.

– Так не в оперативную же часть, – ухмыльнулась жена. Смотри здесь всего-то единственный вход.

Они поднялись по ступенькам, примыкающим к небольшой веранде, и оказались перед солидной дверью. Шнайдер позвонил и на вопрос, прозвучавший из динамика, ответил: «Анцайге», – то есть сообщение о правонарушении. Это слово по-немецки он уже знал.

Дежурный полицейский за перегородкой выслушал бессвязную речь, с неохотой нажал клавишу селекторной связи и велел ждать. Офицер, который пришёл по вызову, представился господином Рихтер. Он не стал их приглашать в приёмную поскольку решил, что быстро разберётся с иностранцами и отвёл их в сторону. Однако, просчитался. Госпожа Шнайдер сразу перешла в наступление.

– Да как же это так, – начала она с возмущением, перемешивая немецкие слова с русскими. Среди бела дня у нас воруют машину. Куда смотрит полиция. Как мы теперь попадём домой?

– Вы водите машину? – господин Шнайдер чисто формально задал вопрос женщине.

– Боже упаси! У меня хватает своих обязанностей, – ответила госпожа Шнайдер, по-видимому, собираясь рассказать о них подробней. Но офицер перебил её.

– Я должен предупредить вас, – решил он остудить настырность женщины, – неважно письменно или устно, вы, конечно, имеете право подать заявление о возбуждении уголовного дела. Такие заявления бесплатны. Но если вы сознательно пытаетесь возбудить ложное уголовное дело, это обойдется вам дорого. Обман повлечёт судебное разбирательство против вас с последующим штрафом. Кто из вас обоих водитель и хозяин транспортного средства?

– Это он, – поспешила на всякий случай откреститься госпожа Шнайдер, указав на мужа и забыв, что бюджет у них общий.

– Как заявители вы оба считаетесь свидетелями, – уточнил, улыбнувшись, полицейский.

– В каком состоянии вы оставили машину? – спросил он Анатолия.

– Как всегда, – сказал Шнайдер, – стёкла окон подняты, багажник закрыт, машину я запираю ключом, у меня нет дистанционного управления.

– Ещё кому-либо: родственникам, друзьям вы доверяете транспортное средство? Есть ли запасной ключ от зажигания у кого-нибудь из них?

– Нет, нет, – поспешил уверить Анатолий.

– А каков пробег у автомобиля?

– Около двухсот тысяч, – Анатолий потупился. «Боже! – подумал офицер. – И за эту колымагу ломать копья. Кому она нужна? Даже на запасные части не годится. Впрочем! Нет! Здесь что-то другое и, возможно, дело серьёзное».

За последние годы ситуация с кражами автомобилей в Германии резко ухудшилась, о чём полицейскому было хорошо известно. Уже к середине этого, то есть 1993 года статистика показывала более ста тысяч краж транспортных средств, из них не менее шестидесяти тысяч легковых автомобилей. Одной из причин угонов и краж стало открытие «железного занавеса». Но кражи ради самого автомобиля приходились на дорогие машины: VW, Audi, BMW, Land Rover, Porsche и в возрасте от четырёх до семи лет. Даже восьмилетние машины угонщиков не интересуют. А здесь двести тысяч пробега. «Да этой таратайке лет пятнадцать, – думал он. – Но ведь такие машины имеют спрос при блиц взломах. Её не жалко и на ней ничего не стоит въехать в витрину для ограбления магазина или использовать для перевоза украденных товаров. А не хитрец ли этот заявитель и не сдал ли преступникам машину за определённую сумму? Сама-то она ничего не стоит».

– Ваша машина застрахована на каско? – спросил он пострадавшего.

– Да, – последовал ответ, – на частичное.

«Не найдём машину, так он ещё и некоторую сумму получит от страховки». – подумал Шнайдер и решительно скомандовал:

– А ну-ка предъявите водительское удостоверение! Документ о регистрации автомобиля есть? Паспорт? Какие документы вы оставили в машине? Где вы держите запасной ключ от зажигания? Остались какие-либо инструменты в машине: отвёртка, плоскогубцы, проволока?

Шнайдер едва мог разобрать незнакомые ему слова и не понимал, отчего сердится полицейский. Но попытался ответить.

– Извините, я не ношу с собой паспорт, когда отправляюсь на закупки продовольствия, – растерянно произнёс он.

– Ну хорошо. Мы составим протокол и присвоим ему номер дела. Этот протокол о краже с номером дела вы можете представить в свою страховую компанию. Теперь подойдите сюда. – Полицейский подвёл супружескую пару к большой карте города, которая висела на стене. – Посмотрите. Вот здесь, он указал карандашом место на карте, Вильгельплац. От неё радиально отходят четыре улицы. Одна из них Центральштрассе где стоит наше здание. Напротив Вильгельмштрассе, правее Бисмаркштрассе и Гугеноттенштрассе. Всё это короткие улицы. Парковочные места имеются на Вильгельмштрассе и Бисмаркштрассе. Вы где оставили машину?

По мере того как офицер демонстрировал карту у Анатолия Шнайдера слабели ноги. Он схватил жену за руку и стал крепко её сжимать. Жанна, не понимая в чём дело, отвечала на рукопожатие мужа ответным рукопожатием. Ей казалось, что он рад тому, что дело благополучно завершается в их пользу. Полицейский, не слыша ответа, переспросил:

– На какой улице и в каком месте стояла ваша машина?

В то время как Шнайдер задавал вопрос из глубины отделения вышел его коллега, подошёл к нему и что-то зашептал на ухо. Оба рассмеялись чему-то своему.

– Анатолий, чувствуя, что в его голове пробуждается некое воспоминание, всё-таки пробубнил:

– На Бюренштрассе.

– Где? Где? – с удивлением переспросил допрашивавший, – и, отвлекаясь всё ещё разговором с товарищем, уже как бы мимоходом заметил:

– Там нет парковочных мест.

Шнайдер потускнел. По лицу его пробежала тень замешательства. «На Бюренштрассе парковочных мест нет, – тяжело вспоминал он. Господин Рихтер прав, – но они есть на Вильгельмштрассе. А это в десяти минутах от полицейского управления. И тут его осенило!»

– Я сейчас. На минуточку, – почти выкрикнул он и побежал к выходу. Рихтер, продолжая разговор с коллегой, рукой указал госпоже Шнайдер остаться. Необходимо было завершить и письменно оформить протокол.

Шнайдер отсутствовал не более десяти минут. Он вернулся озадаченный, но в радостном возбуждении.

– Das Auto ist da (машина на месте), – произнёс он подготовленную фразу.

– Что?! – Офицеры переглянулись. От изумления Жанна открыла рот.

– Вы теперь открыли дверь машины ключом?! – спросил Рихтер.

– Да, – ответил Шнайдер, не почувствовав в вопросе подвоха. Закрыть дверь водителя угонщики не смогли бы, да им это и ни к чему было. Ситуация становилась абсурдной. Полицейский сострадательно посмотрел на Шнайдера. Коллега Рихтера глазами выразительно дал понять, отпустить человека, видимо, душевно не очень здорового. Необходимость в составлении протокола отпадала. Правда, возникало подозрение… Да чего там!

* * *

Когда оба оказались на улице, Жанна, все ещё не понимавшая что произошло, но довольная тем, что угонщики, как она думала, вернули машину и ей не придётся отмахать пешком девять километров, спросила мужа по поводу его срочного исчезновения:

– Тойве, тебе надо было срочно в туалет?

– Ах, дорогая! – печально-примирительно ответил Анатолий. – Это такой туалет, когда держишься за его ручку и думаешь: «Мне туда или я оттуда!»

Домашний концерт

Муха явно устала. Уже минут десять она пытается вылететь через плотно закрытое на зиму дачное окно. Жужжит, ну чистый пузочёс[20]. Глупое насекомое! Она медленно поднимается по оконной раме, ползёт вниз по запылённому стеклу, взлетает и с лёту вновь ударяется о препятствие. Муха хочет прочь из комнаты. Я поражаюсь её упрямству. Вот она в очередной раз падает на подоконник. Вот она угодила в блюдце, куда я сбрасываю пепел от сигареты. Похоже, что она обожгла лапку, ползает «прихрамывая», но всё равно хочет выбраться наружу.

Куда ты рвёшься, муха? Дверь закрыта, окно законопачено, а за ним мороз. Лишь твой бог может тебе помочь, то есть я. Здесь, в тёплой комнате ты прожила бы дольше. Ведь жизнь – самое важное благо для тех, кто дышит. Но ты хочешь на свободу, где в течение получаса сдохнешь.

Кстати, в отношении к животным как правильней говорить: умрёт или сдохнет?

Высокомерное существо человек. Как всякий диктатор, он пользуется слабостью и бессловесностью животных: оценивает их, решает за них. Мы, мол, люди, умираем, а зверь подыхает. Между тем, поступки иного человека таковы, что его уход из жизни иначе как «сдох» не назовёшь. Да что там насекомое…

Мысли бегут, плывут, всплывают воспоминаниями…

1

Разрешите представиться. Я музыкант, скрипач. Не Ойстрах, не Хейфец, но музыкант крепкий, до эмиграции был концертмейстером симфонического оркестра. Бывали у меня и сольники[21]. Жена моя пианистка, а дочь, когда десять лет назад мы жили в лагере для еврейских беженцев, готовилась к поступлению на скрипичное отделение в высшую школу. Это было под Хамельном, в земле Нижняя Саксония. Как вы, наверно, поняли – семья у нас музыкальная.

Конечно, в лагере никто не жировал. Но хороший музыкант, да в мирное время, нигде не пропадёт. Пытались за входняк[22] организовать концерты в нашей общаге для своих, да, как вам сказать – здесь с концертами не светило. Однако в моей семье сложился неплохой ансамбль: две скрипки и фортепиано. А это двойные концерты Баха и Вивальди, столь любимые немецкой публикой, и ещё многое другое. И бесплатно выступали, впускали на шару! Не в деньгах же дело? Впрочем, халявщиков и в Германии хватает.

Как-то сложилось так, что мою жену пригласили преподавателем к младшему сыну графа…

Прошу прощения! Речь у меня пойдёт о живых и здравствующих людях. Поэтому имена их я не назову, обозначу условно… Итак, пригласили давать уроки младшему сыну графа и графини А.

Знакомство наше длится уже много лет, и ничего другого, кроме восхищения этими людьми, я сказать в их адрес не могу. Люди честные, набожные. Не помню случая, чтобы во время совместной трапезы они не произнесли перед едой молитву благодарения. Граф Зигфрид, христианин-католик, читал немного по-еврейски, то есть не на идиш, а на иврите, и боготворил Тору. Уж не знаю, разделяет ли папа римский его убеждения, но сам граф – несомненный юдофил.

– Марк, – говорил он мне, – мы ведь все иудеи!

Знакомыми и друзьями графини и графа А. были не только дворяне. С некоторыми из этих знакомых и мы сошлись достаточно близко. Однажды нам предложили сыграть концерт в зажиточной буржуазной семье. Обещали и гонорар. Праздновалась круглая дата дня рождения женщины. То есть предстоял юбилей. С хозяйкой и виновницей торжества Гертрудой Шаумбергер мы не раз встречались. Она была старой знакомой графини Штефани А. и музицировала на флейте.

2

В тёплый летний день, после обеда, я катил в своей старенькой «опель Асконе» из Хамельна через Хильдесхайм по живописной федеральной дороге номер один в деревню, больше городок, Штайнбрюк. Со мной были жена, дочь, две скрипки. Подготовлена и концертная программа. Дороги в Германии прекрасные, и через два часа езды мы были на месте. Предложили нам и ночёвку, потому что празднества планировались на следующий день и Гертруд не хотела, чтобы мы явились с корабля на бал. Мы же, едва знавшие немецкий быт и деревенское хозяйство, получили возможность познакомиться поближе и с тем, и с другим. Имелся ещё один пунктик. У Шаумбергеров были сын и дочь. Сын – симпатичный юноша немного старше нашей дочери Клары. Мы уже обратили внимание, что Гертруд как-то по особому присматривается к ней. Сама музыкант, она не раз слышала её игру, беседовала, расспрашивала. Бесспорно симпатизировала ей.

Вы уж простите нас, родителей. Девушка почти на выданье, и почему бы не породниться с культурной и зажиточной семьёй?

Вопреки моим предположениям увидеть лишь скромное жильё, двор Шаумбергеров поразил меня своим хозяйственным видом. Но, несмотря на его внушительную территорию, я едва припарковался. Очень уж плотно стояли легковые «мерседесы», «бэ-эм-вэ», «фольксвагены». Новенькие, казалось, что они выставлены на продажу, и на них ещё никто не ездил. По правую сторону двора возвышался трёхэтажный дом. Гуляя во дворе, я заметил, что по периметру второго яруса дома красовались двенадцать окон, а над центральной дверью с двумя полуколоннами было одно круглое окно. Во дворе полукругом располагались хозяйственные постройки, было много сельскохозяйственной техники, въезжали во двор и что-то вывозили грузовые машины. Шла уборочная страда. Видел я и конюшню, откуда юные дамы в бриджах выводили для прогулки лошадей.

В пять часов, за традиционным немецким чаем, я не выдержал и, немного провоцируя, спросил Вальтера, мужа Гертруд:

– Вальтер, сколько у тебя получается пшеницы на гектар?

– А ты что думаешь? – он лукаво улыбнулся.

– У нас, в средней полосе России, собирали двадцать центнеров с гектара, разумеется, не жирно. Но ведь собирают на серозёмах! – сказал я, намекая на то, что и его земли таковы, следовательно, не ожидаю многого, но любопытно. – Но знаешь, – продолжал я патриотически вызывающе, – на Кубани у нас снимают шестьдесят!

– Марк, – скромно ответил он, – я собираю сто.

* * *

Гостевым у Шаумбергеров был третий этаж. Здесь располагались спальные «кельи» чердачного типа со слуховыми окнами конструкции люкарна, то есть их можно открывать как обычные окна, дышать свежим воздухом, обозревать городок. Но оставаться в комнате мне не хотелось, я предпочитаю бродить, поэтому спустился в сад. Он был разбит правее жилого дома, большой, с аллеями, клумбами и прудом, затенённым старыми ивами. На одной из дорожек повстречался мне Ганс, сын Шаумбергеров. Типичный Ганс: светловолосый, голубоглазый, стройный.

Меня ожидал сюрприз. Парень говорил по-русски. Конечно, с акцентом, не мог вспомнить некоторые слова. Гертруд почему-то о его владении русским языком не упоминала. Ещё большей неожиданностью оказалось его отличное знание русской истории.

Скажу честно, я понятия не имел об особенностях двора великого князя московского Василия III и о том, что он был женат на Елене Глинской, литовке, не любимой ни боярами, ни народом. От Ганса же я узнал, что иноземцев в России XVI века уважали, что язык российский был известен в Европе и говорили на нём даже в Турции и Египте, поскольку немало православных приняли там ислам. В России их называли ренегатами. Вдохновившись моим вниманием, Ганс потащил меня в дом наверх.

– Смотрите, Марк, – и он показал мне небольшой при-дверный коврик. – Мне доставляет удовольствие вытирать о него ноги, когда вхожу и особенно, когда выхожу. Отец привёз его специально из ГДР.

Я взглянул на коврик, который лежал около двери туалета. На нём были изображены портреты Маркса, Энгельса, Ленина. Я опешил…

* * *

К часу следующего дня стали собираться гости. По обычаю, прямо в саду поставили несколько столиков с винами и прохладительными напитками. Угощение предполагалось после концерта вместе с поздравлениями и подарками юбиляру. К моему удивлению, Гертруд вроде и не думала знакомить нас с гостями. Клара с Гансом убежали в укромный уголок сада, жена пошла пролистать ноты, а мне оставалось бродить и присматриваться к людям. Когда я приблизился к одной из групп, где говорили о политике, одна дама, весьма почтенного возраста, толкнула в бок активного вертлявого старичка и что-то ему тихо сказала. Тот нехотя развернулся и, не протянув мне руки, представился, начиная с вопроса:

– Музыкант? Мы родители Вальтера. Да-да, определёнными способностями вы обладаете, – как-то нелепо сказал он, явно что-то обобщая, и не дожидаясь моего ответа, повернулся к своим собеседникам.

Зазвонил колокольчик, созывая приглашённых в гостиную. Я, так и не поняв о каких способностях речь, и кто конкретно имеется в виду, не обращая внимания на неучтивость старика, поспешил в дом доказывать эти способности. Нам-то какое дело?! Нас пригласили отработать концерт. Это не наши семейные проблемы. Старикам, видимо, не нравится идея Гертруд, предположил я. Кому нужны нищие родственники?

Большой белый «Бехштейн» стоял в гостиной у лестницы, которая вела в верхние этажи. Наш ансамбль был готов, и мы начали концерт. Замечу, что немецкая публика реагирует совсем иначе, чем наша. Русские эмоциональны. Когда смотришь в зал, видишь на лицах отражение чувств. У немцев на лицах – маски, и только по завершении произведения может последовать шквал аплодисментов. Но даже если исполнение и не понравилось, вежливые аплодисменты обязательно будут.

Наше выступление приняли с восторгом. А после роскошного а-ля фуршет Гертруд пригласила меня в бюро. Из ящика стола она достала конверт, чтобы вручить его мне. Я протянул руку и… в третий раз за визит был сильно удивлён. Конверт был настолько толст, что не оставалось сомнений: денег там много.

– Gerty, was soll es?[23] – только и оставалось спросить.

– Бери, это ваши деньги, – сказала она и опустила глаза, что-то вроде утаивая.

3

Замок графа А. возвышался, как айсберг, среди отнюдь не бедных домов посёлка. Но большинство помещений не были жилыми. Первый этаж превратили в музей с прекрасной старинной мебелью и картинами. С посетителей брали плату. Всё-таки доход! Живут на втором. Остальные этажи пустуют, и окна их заколочены. В то время, о котором я сейчас вспоминаю, мы ещё не были достаточно близки с семьёй графа и вызвать их на откровенность было нелегко. Но загадка поведения Гертруд не давала мне покоя. Обычно за концерт мы получали триста марок и были довольны. В конверте же было тысяча двести. Почему?! Гертруд представлялась мне вполне порядочной женщиной. Наша Клара ей очень нравилась. Неужели она не оставляет надежду породниться, вопреки нежеланию родителей Вальтера? Но методы?! Соблазнять нас деньгами? Я стал осторожно наводить справки об этой семье у Штефани.

– Поговорите с Зигфридом, – уклонилась она.

У Зигфрида узнать что-либо существенное тоже не удалось. Он хвалил Гертруд, сказал, что она активистка международного движения за права женщин. И всё. Оставалась последняя надежда – Хельга.

Хельга – домработница у Штефани, путцфрау по-немецки. Характер огненный, пролетарская душа! От неё по заслугам достаётся и знатным, и простым. Знает всё и про всех. Если не ошибаюсь, она отработала в этом доме лет двадцать, и не только уборщицей. Когда у хозяев праздник, важное мероприятие или концерт – она всегда тут. Хельга и открыла нам глаза на тайну семьи Шаумбергеров…

4

Поздней осенью смеркается быстро. В это время, когда отключена вода, в дачном посёлке на всей территории ни души. То есть две присутствовали: моя и мухи. Собственно, я приехал забрать по просьбе жены забытую кулинарную книгу. Она хочет к юбилейному 2000-му году приготовить особый праздничный торт. Потому и потекли мои мысли вокруг юбилея. Эх, Герти, Герти! Я не сомневался, что ты человек хороший. Пожалуй, и о Вальтере не могу сказать дурного слова: трудолюбив, добр, жену обожает. Быть может, он ради неё пошёл на это? Но ведь недаром странные ощущения испытывал я в их доме! Двенадцать окон… Двенадцать колен израилевых? Овальный арочный свод в дверях комнат. А фронтон, полуколонны и круглое окно над широкой входной дверью? Так возводили да и сейчас так строят синагоги. Может быть, эта постройка и не была храмом, но еврейским домом была точно. Конечно дом перестроен, возможно, на этаж поднят. Характерен немецкий первый этаж. Очень уж низкая гостиная, со вставленными потолочными, типично немецкими, балками.

А папаша Вальтера хорош! Он за своё нацистское прошлое законно отсидел, но выкрутился. И награбленное сохранил. А ведь старший сын его от наследства категорически отказался! Возможно, в пику отцу и женился на африканке? Да нет! Конечно, по любви. Хельга говорила, что жена его – красавица. Есть особый шарм у эффектных чёрных женщин. А младший сын, Вальтер, не устоял. Наследство принял. Теперь мне понятно, почему Гертруд так сказала о концертных деньгах. Наследство для неё греховно, деньги от него жгут её невинную душу и будут жечь всю жизнь.

Гансу Клара наша очень приглянулась, а вот он ей нет. И не потому, что внук нациста. Просто не понравился, и всё тут!

Я докурил последнюю сигарету и тщательно загасил её. Здесь у нас в саду по халатности однажды пожар случился.

Пора домой. Что ж, муха, лети на свободу, раз она тебе дороже плена! И я настежь отворил дверь.

Гоша

Ольга влетела в дом оживлённая и распаренная. Июль, полдень. В руках она держала нечто трепетное, завернутое в кофточку.

– Посмотри, что я принесла.

Она положила свёрток на обеденный стол в кухне и осторожно развернула его. Яков, давно не видевший свою жену такой возбуждённой, бросил взгляд на стол. Среди складок материи лежал птенец.

– Ну вот, этого нам ещё не хватало! – сказал он. – Ты где его подобрала?

– Он сам ко мне полз.

– Да ну! Прямо-таки захотелось ему дуэтом почирикать, – не раздражаясь, молвил Яков.

Он посмотрел внимательно на Ольгу, и ему стало ясно, что она попытается оставить птенца дома.

– Правда-правда, Яша! Я загорала на лужайке у дороги. Он, видимо, вывалился из гнезда и как-то странно полз. Прямо на меня. Могла я его оставить? Там по ночам лисы бегают, а по дорожке велосипедисты ездят. Он же крошечный. Как мышонок.

Яков ещё раз глянул на гостя. Даже ещё не подлёток, но красив. Большие чёрные глазёнки, глубоко сидящие под надбровными дугами, круглая широкая головёнка и малюсенький изящный клювик, немного загнутый вниз – милый обаятельный птенчик!

– На тюленчика похож, – умилилась Ольга, как-то просительно произнеся фразу.

Мелькнула мысль: наверно, из хищных птиц? Несмотря на безусловно младенческий возраст, у него были довольно большие, узкие и вроде бы сформированные крылья, несколько раздвоенный хвостик. Признаков беспокойства птенец не проявлял.

– Ты, конечно, гнезда не видела? – спросил Яков. – Хорошо. Оставим. Пусть поживёт, пока научится летать. Утром с прогулки принесу ему веточек и листьев. А где он будет у нас жить? И что будет есть?

День второй

У Ольги и Якова детей не было. Так получилось. Семья этнически смешанная. Она русская, он еврей. К шестидесяти годам они эмигрировали в Германию. Жили всегда дружно. В СССР у них в доме бывали и кошки, была и собака. Но как-то всё это естественным образом ушло. Обходиться с домашними животными они умели, но здесь – другое дело. Пусть птичка, но не домашняя. И ведь ничего, что существо крошечное. Оно дышало. У него были те же, что и у людей, четыре органа чувств, которые манифестировали: мы хотим жить, коль произведены на свет божий. У обоих при взгляде на птенца, пробуждались нормальные родительские чувства, которых они раньше не испытывали.

Утром, едва проснувшись, Ольга, как бы вообще и в воздух сказала:

– Пойду на балкон посмотрю, что делает Гоша.

– Гоша? – удивился Яков. Он уже давно не спал, но любил лежать в постели, обдумывая планы на день.

– Почему Гоша? – Яков попытался догадаться о чём идёт речь.

– Яша, ну Гоша… – смутилась Ольга.

– А-а, Гоша… Да-да, конечно, Гоша, – деликатно согласился Яков.

Сначала предстоящий уход за птенцом им показался достаточно простым. Нашли прозрачную пластиковую ёмкость размером с большую мексиканскую шляпу, выложили внутри белыми бумажными салфетками, вроде постельки. Подсыпали пшена, обеспечили водой. На следующее утро оказалось: вода разлита, зерно не тронуто, птенец, странно распластав крылья, пытался уцепиться острыми коготками за вертикальные края своего «гнездовья». В руки больше не давался. Смена продуктов питания также не увенчалась успехом.

– Проблема, – сказал Яков, – мы даже не знаем, с кем имеем дело.

– Да-да, – съязвила расстроенная Ольга, – забыли в попечительском совете получить заключение экспертной медицинской комиссии.

– Постой! – Якова осенило. – А интернет?

Бросились в эфир. Если набрать в гугле слова «хищные птицы картинки», открывается галерея различных видов птиц. Примеряя и сопоставляя, можно узнать и своего питомца. Сперва решили: соколёнок. Потом побродили по блогам и постепенно выяснилось: Mauersegler. Это по-немецки стриж. В переводе: тот, который умеет лазить по вертикальной стене. Стало понятно стремление мальца взобраться на верх предложенного ему короба. Итак, стрижёнок.

– Ба! Да он же не хищник! – воскликнул Яков. – У тех три пальца вперёд, один – назад. А у нашего четыре пальчика, которые в одну сторону направлены. Потому и ползает. Ходить не умеет. Опоры нет.

– Тоже мне сказал, – хмыкнула Ольга. – И курица хищник? У неё три пальца вперёд, один назад.

– Не знаю, так написано, – захотел обидеться Яков, но передумал.

У Гоши дела шли всё-таки неважно. Он не брал даже мясной фарш, смешанный с творогом. Яков как-то ткнул его головёнку в чашечку с водой. Гоша встрепенулся, стряхнул с клювика капли и – о чудо! Раз, второй, третий «поклевал» водичку. Однако дальше дело не пошло. Его вынули из короба и уложили на пол балкона. Птенец неуклюже и как-то удручающе жалко проковылял к стене. И так каждый раз. Выложенные кафелем отвесные борта стен не давали Гоше никакой возможности карабкаться вверх. Но зачем ему это надо? Разгадки не было.

Днём Яков позвонил брату, посоветовался. Тот предложил кормить насильно, как гусёнка.

– Откройте клюв и вложите еду, – сказал он. – Почувствует вкус пищи и проглотит всё. У него же опыта нет самостоятельной еды.

Но Ольга насильно кормить не захотела. При попытке Якова открыть стрижёнку клюв тот начинал отчаянно кричать. Потом вычитали во всезнающем интернете, что стрижи питаются исключительно белковой пищей, преимущественно насекомыми, и к тому же ещё и живыми. Ольга немедленно снарядилась в городской парк.

– Принесла? – спросил Яков Ольгу, когда через час она вернулась домой.

– Да вот, десяток полузадушенных и один «солдатик». Жара несносная, даже насекомые попрятались, – извиняясь, пожаловалась она.

– Надо бы сверчков добыть, – Ольга просительно посмотрела на мужа.

– Разбежался! Поехал на деревню к дедушке за тараканами, – недовольно буркнул Яков. И добавил уже спокойней:

– Да где их возьмёшь? Давай сейчас попробуем кормить.

Яков вооружился пинцетом, осторожно и нежно подцепил Гошу пальцами за спинку так, чтобы тот не мог расправить крылья. Но тщетно он подносил насекомых. Клювик птенца был заперт, словно на замок. Он не открывал его и тогда, когда единственный из добычи живой паучок щекотал его всеми своими восемью лапками. Отфыркивался. Новоиспечённые «родители» были в шоке.

Ольга почему-то рассердилась на Якова.

– Чего мы держим его в коробке! Давай опустим на пол. Ему же там тесно и скучно. Воздуха не хватает, – запричитала она.

– Оленька, ты же знаешь, стрижи не ходоки по земле, – мягко возразил Яков.

– Нет, ты не понимаешь. Давай опустим! Позволь ему делать то, что он хочет, – закапризничала Ольга.

Гошу вновь поставили на пол балкона, и он, как обычно, заковылял к стенке. Дверь в комнату оставили открытой. И вдруг…

– Смотри, смотри, Яша!

Птенец сильно замахал крыльями.

– Он пробует летать, Яша!

Но Гоша сник. Он и на сантиметр не оторвался от пола. Когда же к вечеру Яков и Оля вышли на балкон проведать питомца, его не было. Обыскали все углы, обшарили гостиную, дверь которой оставалась открытой. Яков ползал по полу с фонариком, высматривал пустоты под диваном. Гоши не было нигде.

– Возможно, всё-таки улетел, – сказал он. – Ну и слава богу! Значит, будет жить. Мальцы стрижей с младых ногтей умеют о себе заботиться, когда вываливаются из гнезда, – произнёс он заученную из справочника фразу, не вдумываясь в её смысл. – Не горюй, Оленька! Дети в конце концов покидают родителей. Таков закон природы.

Ольга промолчала, но сильно расстроилась. Внутри у неё что-то оборвалось.

День третий

В эту ночь Ольга спала плохо. Она ворочалась в постели. Ей снился старый сон, один и тот же, преследовавший её с тех пор, когда в гинекологии объявили, что у неё уже не будет детей.

Она стоит на остановке троллейбуса. Сегодня начало учебного года, и у неё урок в школе. Её будут ждать малыши, нарядные первоклашки. Девочки с большими бантами на головах, в белоснежных фартучках, с яркими букетами цветов в руках. За ними красиво одетые и очень серьёзные мальчики. Родители с детьми уже подходят к школе, а Ольга никак не может попасть в троллейбус. Машины подъезжают к остановке, она видит невозмутимые лица водителей, пассажиры строго и с удивлением, почему-то все разом, смотрят на неё, но Ольга не может войти в открытую дверь, как будто кто-то сковал ей ноги. Троллейбус отъезжает. Она ждёт следующий, и картина повторяется. Наконец, она поднимает руку и бросается к маршрутке, но водитель корчит рожи, показывает ей язык и уезжает. Она пытается поймать такси, но они, переполненные, минуют её. Ольга видит недовольное лицо своей директрисы, а стоящий рядом инспектор районо, указывая на неё пальцем, выносит приговор: «У вас никогда не будет первого урока!»

Ольга не пыталась, да и не хотела разгадывать этот сон, лишь тупо держала его в голове до тех пор, пока насущные заботы дня не отодвигали его до следующего раза. Но тревожное состояние оставалось и загонялось внутрь, в подсознание.

Придя в себя и встряхнувшись, она встала и, кашляя из-за последствий вирусной инфекции, прошла в ванную комнату. Пошаливало сердце. «Вот бегаешь с нелеченой инфекцией, – бродило в мыслях, – а потом и осложнения. И не знаешь откуда берутся». Она намеревалась подправить маникюр на ногтях, но передумала; быстренько освежилась под душем, попутно планируя сегодняшний завтрак. Яшу не очень интересовали обеды, но завтракал он солидно и с удовольствием. Этого ему порой хватало до вечера.

Ольга набросила на плечи халат и автоматически, по летней привычке, прошла на балкон. Откуда-то издалека доносились стоны, видимо, не поладившей с родичами вороны. Глаза машинально пошарили по территории балкона и… По полу, как и прежде ковыляя, как будто он никуда не пропадал, полз к стене Гоша. Она на мгновенье обомлела, затем бросилась в спальню, растормошила Якова.

– Яша, вставай! Вставай быстрей, пойдём. Гоша…

* * *

Днём ситуация стала критической. Оба понимали, что не справляются. Гоша ничего не ел, слабел, а они и не ведали, что стрижи питаются только на лету. В неволе требуется значительная дрессировка, чтобы птенец научился самостоятельно брать пищу на земле. Этого с трудом добиваются даже специалисты.

Поразмыслив, Яков предложил отнести Гошу в парк, туда, где он был подобран. Может быть, родители по крику найдут его или другие стрижи признают в нём своего и спасут?

Так и сделали. Нашли дерево, на котором в развилке двух ветвей просматривалось старое покинутое гнездо. Высокий Яков подпрыгнул и вбросил Гошу прямо в новое для него, пусть и не своё, жилище. Но Гоша оставаться в нём не захотел. Он очень ловко вцепился в вертикальный ствол с намерением подняться выше. Шедший мимо немец-прохожий заинтересовано остановился, и поняв, что происходит, с уважением заговорил с обоими. Прохожий сказал, что оставлять птенца одного бесполезно. Пропадёт. Они ещё пару раз вместе, вынув птенца из гнезда, высоко подбрасывали его в воздух, надеясь, что он полетит. Гоша отчаянно махал крыльями и, едва планируя, падал на землю. Круг замкнулся. Не летая, птенец не сможет питаться, а падунков стрижи не докармливают, надеясь на их самостоятельность, объяснил их новый знакомый. Но от прохожего Ольга с Яковом узнали, что в городе имеются союзы по охране животных и даже клиника для их лечения и спасения. Не откладывая в долгий ящик, раздобыли адрес и отправились туда.

* * *

Заведение поразило их больничной чистотой и немецкой организованностью. В приёмном покое сидели, дожидаясь вызова, хозяева с их питомцами-пациентами, преимущественно собаками и кошками. Вереницы шагающих с животными людей они видели при подъезде к клинике уже метров за двести.

Им велели подождать. Когда Яков показал Гошу, сестра покачала головой и сказала, что, к сожалению, из-за перегрузки врач не сможет к ним сейчас выйти, но птенец, безусловно, останется и ему будет оказана помощь. Стоимость лечения государство берёт на себя.

– Мы сможем узнать о его дальнейшей судьбе? – нервно задала вопрос Ольга.

– Разумеется, – удивилась приёмная сестра. – Вы получите регистрационный номер и телефон для справок. Заполните, пожалуйста, подробней этот лист и опишите обстоятельства находки. Не забудьте вписать ваши личные данные и телефон.

– Его зовут Гоша, – уже примирительно сказала Ольга. Сестра внимательно посмотрела на неё и улыбнулась. Позже, когда прочитала описание обстоятельств находки, вновь покачала головой.

– Вам не надо было бросать его в воздух, это провоцирует у птицы сильный стресс, да и принести стрижа следовало сразу же.

Ольга упрямо мотнула головой. Домой они ехали оба окрылённые.

– Подумать только, – возбуждённо тараторила женщина, – врачи, профессиональный уход, все необходимые лекарства, гигиена, научное кормление! Кстати, как это там делают? Нет, нет, нет! Они спасут его, правда, Яша? Он будет жить. Да? Яша!

Яков молчал. На душе у него становилось скверно.

День шестой

Яков не хотел долго ждать и втайне от Ольги позвонил в клинику. На другом конце запросили регистрационный номер и фамилию интересующегося. После некоторой паузы удивлённый, как показалось Якову, голос ответил, что их питомец не выжил.

– Почему?! – не сказал, а выдохнул Яков. Чёрная туча нависла над ним, задрожала рука с айфоном.

– Ваш питомец был крайне истощён. Кроме того, у птицы обнаружился перелом плечевой кости. Это делало прогноз выздоровления безнадёжным.

– Но вы же врачи, – глупо промямлил Яков.

– Молодой человек, прозвучало в телефонной трубке, – к сожалению, в ряду птиц именно стрижи лидеры по факту травматизации, а среди их прочих заболеваний травмы составляют свыше шестидесяти процентов. Проблема лечения в трубчатом характере кости. Даже когда мы вводим в костномозговой канал для его укрепления спицу, она заполняет полость и практически прекращает положительную трофику оперированной кости. Вы же понимаете, птица должна летать, а металл утяжеляет вес поврежденной конечности.

Яков поблагодарил и отключил мобильник.

День седьмой. Утро

– Оленька, что с тобой? – Яков слегка потормошил жену, свернувшуюся клубком в постели. – Ты кричала во сне!

Ольга медленно просыпалась. Она открыла глаза. Потом посмотрела внимательно на мужа и неожиданно рассмеялась. Якову показалось – с натугой.

– Мне приснился сон. Хороший сон. Правда-правда! Я стою в открытом поле, вокруг колосится пшеница. Небо голубое-преголубое, а в небе кружат стрижи. Ты знаешь, птицы целовались на лету! Правда-правда! Потом они вдруг начали снижаться, и один из них опустился так низко, так низко, так низко…

– И ты узнала его? – убитым голосом произнёс Яков.

– Да. Это был Гоша! Яша, Яша!

Ольга прильнула к груди мужа, и из глаз пожилой женщины, которая давным-давно разучилась плакать, вдруг хлынули слёзы. Она больше не могла сдерживать рыдания. Он целовал её в глаза, гладил пожелтевшие со временем волосы, пальцем осторожно разглаживал морщинки на её лице, таком родном и для него всегда прекрасном. Он шептал ей на ухо те заветные слова, которые обручили их в молодости. Он сжал её в крепких объятиях, чтобы никому не отдать, чтобы ничто не могло её отобрать у него.

– Оленька, родная моя! Гоша выздоровел и улетел, – повторял и повторял Яков святую ложь. – Ты же знаешь – стрижи улетают в Африку.

– Да, Яша, наш Гоша сейчас в Африке, – сквозь рыдания соглашалась Ольга. – Из всех северных стран стрижи уже улетели в Африку. Их много там. Все-все-все и наш Гоша среди них! Правда, Яша, правда, правда!

Полгода спустя

Ольга умерла через два месяца. Не выдержало переживаний и не преодолённого внутреннего отчаяния её и без того больное, но доброе и любвеобильное сердце. Она никогда не попрекала Якова за то, что он настоял на аборте, в то время как она была уже на четвёртом месяце беременности. Хотелось пожить в своё удовольствие. Хотя искусственные прерывания беременности не были запрещены в СССР, но надо было доказывать крайнюю необходимость аборта да платить шестьдесят рублей за операцию, а для них, бедных студентов, это были солидные деньги. Бабка, взявшаяся за удаление плода, согласилась за тридцатник. Она же и сказала, что плод был мужского пола.

О смерти Гоши Ольга узнала раньше Якова. Она позвонила в клинику за день до него, но позже не призналась ему, почему кричала во сне в ту ночь.

Ей снилось, что стоит она под навесом крыши, а из фиолетово-чёрной тучи хлещет дождь. Только струи его не обычные: кто-то на небе лил на землю кипяток. Капли его попадали ей на лицо, они оставляли ожоги, но она терпела. Вдруг дождь прекратился, она смотрит вверх, а там под крышей гнездо. Из гнезда вылетают два стрижёнка, сверху на них неожиданно устремляется чеглок. Это такая разновидность сокола. Стрижам удаётся увернуться от хищника, но чеглок уже не чеглок, а баба Яга на метле, стрижата не стрижи, а голенькие младенцы, вроде ангелочков, с крыльями стрижей за спиной. Один, спасаясь, летит прямо на неё, и она узнаёт в нём… Гошу. Но это не Гоша-птенец, а её не рождённый сынишка. Гоша кружит над ней и плачет. Она прислушивается к его щебету и начинает понимать птичий язык. Он жалуется:

– Мама, мама, мне больно! Злая тётя поранила мне плечо. Мне трудно летать, а нам пора в Африку. Я улетаю в Африку навсегда. Мамочка, скажи папе, что я никогда не вернусь…

* * *

После кончины жены Яков сильно сдал, не следил ни за собой, ни за домом, не принимал ничьей помощи, отключил телефон. Он полностью поседел, весь сгорбился. Соседи стали замечать, что прежде крепкий мужчина разговаривает сам с собой, неожиданно и вроде некстати жестикулирует, как будто ведёт с кем-то трудный и горький диалог.

Енот

Я сижу в овальном зале и смотрю в окно, в ту сторону, где пару недель назад произошло событие, которое своей непонятностью сверлит мне голову. Собственно, по местным масштабам оно ординарное, почти бытовое. Но не сам по себе факт вызывает непонимание, а моё состояние после него…

Овальный зал находится в графском доме, который я периодически посещаю в различные времена года. В нём живут мои старые знакомые, можно сказать друзья, граф и графиня… Обозначу их по старинке: буквой N.

К садовому фасаду дома примыкает парк с прудом, в котором водятся карпы и ещё какие-то мелкие рыбы.

Я люблю этот парк. В поэтическом цикле «Парк на двоих» он был описан мной так:

Деревья спят, и утро в дрёмной сказке.

Сад заворожен феей на века.

И только, вроде, по её подсказке

на холмике за ним, издалека

анютины подглядывают глазки.

С рассветом солнца луч ещё не жаркий,

цветные заточив карандаши,

зарю штрихует розовым и в парке,

когда не видно ни одной души,

тайком ветвистые целует арки…

И далее особо важное место:

С десяток стройных корабельных сосен

в молитве тянутся руками вверх

в бездонную, распахнутую просинь,

замаливая первородный грех,

застыв в печальном и немом вопросе…

Последние слова словно пророчили происшедшее событие и то, что я в связи с ним испытал.

Теперь несколько слов о парке.

От некогда величественного творения в английском стиле – культурной осталась только часть. Остальной участок, одичавший, ещё угадывается как бывший парк и лежит по разные стороны хутора, у начала которого находится и графский дом.

В далёком прошлом значительная территория: хутор, парк, поля, ныне засеянные пшеницей, лес, остатки которого ещё сохранились, деревня на противоположной стороне от федеральной 217-й дороги – принадлежала богатой баронессе. Ныне, в центре этого района возвышается средневековым реликтом среди низкорослых современных домов старинный замок. Графский дом был построен позже. Но и он выглядит подростком рядом с могучим старцем.

Да, когда-то в замке бурлила весёлая жизнь, устраивались балы, турниры. Роскошные одежды дам и кавалеров конкурировали с блеском залов и комнат. Свидетелями этой жизни остались картины, мебель и уникальная библиотека. Это имущество, скорее часть его, перенесли в графский дом. Замок ещё хранил ароматы былой дворянской жизни, когда наступили иные времена. Его продали и он стал хиреть из-за ненужности. Я часто бывал в нём.

Впрочем, что значит «бывал»? Я тут жил! В начале девяностых прошлого столетия в нём поселили еврейских эмигрантов из бывшего СССР, около трёхсот человек. И замок ожил.

У меня было много свободного времени, и я излазил замок, как говорится, вдоль и поперёк. Кроме огромного бального зала, превращённого словно в насмешку над дворянством в шумную общепитовскую столовую, в здании помимо заселённых комнат была ещё масса не затребованных помещений, закоулков и, главное, могучая, возвышающаяся над замком башня с тёмными кельями и переходами в запущенное чердачное пространство, где на крепёжной балке повесился один из неуравновешенных эмигрантов.

За последующие год-два эмигрантов расселили в квартиры по городам и весям, а замок превратили в домициль для престарелых людей, типичное коммерческое предприятие, в котором ныне живут приблизительно 140 доживающих стариков.

В этот приезд я по случайному обстоятельству вновь оказался в замке. Нутро башни, из амбразуры окна которой открывается вид на монументальный мрачный мавзолей, хранило в себе – я это вдруг почувствовал – упрёк и обиду. На кого? На что? Уж не знаю. Возможно, на удавленника, или на то, что к боковой стене замка пристроили обычное современное здание типа общаги. Это настроение я ощутил и в лесочке слева от замка. Замок, мавзолей и лес как будто сговорились. Не против меня ли?

В лесочке и в иных лесистых участках бывшего владения давно усопшей баронессы крупной живности: волков, лисиц, конечно, нет. Но улепётывающих зайцев я видел. Прочей мелкоты также хватает.

Сейчас, когда я сижу у окна, на дворе июнь. Как и тогда, когда писалось приведённое выше стихотворение. Но после события, о странности которого я рассказываю, в голову назойливо лезла строка о замаливании греха. Собственно, какого греха? И почему сосны застыли в немом вопросе? На что намекала мне Муза?

Обычно, по утрам по гравиевым дорожкам парка я совершаю разминочную пробежку за пруд и снова к дому круга три-четыре, так, чтобы набралось километр-два пути. Затем я бегу к огромному, пожалуй, двухсотлетнему кедру. Под ним большая белая садовая скамья. Здесь можно остановиться для гимнастических упражнений. Этот кедр тоже реликт. Кстати, парк занесён в список охраняемых государством объектов. Ствол дерева настолько широк, что как-то нас, трёх мужиков, не хватило, чтобы его обхватить. Нижние ветви его достают до земли, образуя естественный шалаш, в котором находишь укрытие в жаркий солнечный день. И вообще эти ветви и не ветви даже, а деревья, выросшие на теле гиганта. Для пернатых и обитателей дупел кедр к тому же и неплохое жилище.

Когда, запыхавшись, я приблизился к дереву, положение скамьи мне не понравилось. Кто-то из недавних гостей перенёс её на другое, непривычное для меня место. Протащить её немного волоком, хотя ножки её утопали в столетнем хвойном настиле, было ещё возможно, и я резво ухватился за боковую ручку скамьи, взглядом сосредоточившись на ней. И вздрогнул, когда услышал и одновременно боковым зрением увидел шипяще-рычащее существо. В первый момент оно показалось мне разъярённой крысой. Я отпрянул. Крыс ненавижу, и никто не может меня уговорить, что они умны и тем заслуживают уважения. Зверёк стоял, весь вздыбившись, на вытянутых ножках. Очнувшись от испуга, я отошёл на пару шагов в сторону и увидел, что он едва держится на ногах, да и мордочка была явно не крысиная.

Настало время устанавливать добрососедские отношения. Стоять он больше не мог и лёг, как-то неестественно подвернув под себя лапки. Я завёл примирительно ласковую речь, улыбался, отступил назад. Зверьку явно не нравилось, что я смотрю ему в глаза. В его же – выражалась откровенная враждебность. Он мне не верил, не доверял. И, как оказалось позже, был прав.

Что же оставалось делать? По внешнему виду этот строптивец был мне незнаком. Зверёк – совсем молоденький, возможно, не так давно родился. Я снял его на мобильник и пошёл к знакомому хуторянину, но какое-то тяжёлое чувство всё это время не покидало меня. Тот, взглянув, тут же изрёк по-немецки: – Waschbär! – то есть енот-полоскун.

«Ах ты, Боже мой! Крошка Енот… Советский мультик… Почему же ты не улыбнулся мне, Крошка Енот?» – ёкнуло в груди?

Приговор хуторянина был жесток:

«Его придётся умертвить! Он, видимо, выпал из дупла. Сейчас позвоню егерю». И он поведал мне, что в лесочке на окраине пшеничного поля обосновалась целая семья енотов. Здесь, мол, у них нет естественных врагов – только лишь человек. Еноты, во множестве размножаясь, причиняют хозяйству большой вред и, несмотря на запрет отстрела, егеря в особых случаях полномочны их уничтожать. К тому же он припугнул меня – не брать енота на руки: «Схватит за палец, откусит в одно мгновение. Зубы у него как ножи».

Оставалось непонятным: если крошка енот вывалился из дупла кедра или, скорее, гнезда, то почему его покинула мать. Еноты прекрасно лазают по деревьям, их пятипалые лапы с длинными пальцами и когтями чуть ли не рука человеческая, и взять щенка за шкирку, утащить подальше от опасности матери не стоило труда. Впрочем, хвойные деревья не в фаворе у енотов. Откуда же этот появился? Загадка оставалась неразрешённой.

Пришлось смириться, и в ожидании егеря я вернулся к кедру. Малыш, должно быть, спал. Ведь еноты ночные охотники. Почуяв меня, он стал ворчливо хмыкать и почти по-пластунски начал двигаться к кедру. Передвижение давалось ему плохо, лапки подгибались и расползались в стороны. Спрятать его я уже не имел права, и когда преграждал крохе путь, он, превозмогая боль, вновь принимал агрессивную позу, вытягивал шею и злобно рычал. Это в его-то годы! В глазах-бусинках прочитывалась тоска, будто он угадывал свою судьбу, а вытянутая вперёд мордочка была изумительно красива. Белобрысые надбровья, не доходящие до щёк, черный блестящий носик с кошачьими усиками и стоячие ушки, отороченные беловато-серым мехом – и всё это в младенчески милом облике. Красота сближает человека со зверем. Видимо, фундаментальные законы красоты у нас общие. Тем более – законы жизни и выживания.

Я принёс ящик из детского песочника и накрыл зверька, чтобы он не уполз. Пусть поспит перед смертью. Мучила совесть. Под ящиком темно, я же ещё лишаю его белого света.

Егеря привёл уже знакомый хуторянин. Высокий, крепко сбитый уверенный в себе молодой человек держал в руках охотничий нож. Он приподнял край ящика, выманивая енота, и когда тот высунул голову, прижал её к траве. Затем прощупал ножом сонную артерию, проколол её и протолкнул нож далее. Кровь младенца была почти не видна, потому что вытекала из горла в землю: туда, откуда до Творения все мы и вышли. В душе у меня похолодело.

– Он ещё жив! – сдерживая дрожь, воскликнул я минуты через две. «Хоть бы убил мгновенно!» – подумалось мне.

Зверёк широко разевал пасть.

– Это нервы, рефлекс, – спокойно отпарировал егерь и посмотрел на меня с подозрением. Мол, суёте везде свой нос защитники фауны и флоры.

Я хотел ему возразить, но какая-то неведомая сила сжала извилины мозга и поселилась в нём. Мой язык застрял в гортани. Лицо егеря показалось мне преображённым, странным – нечто воландское.

Оставаться рядом я больше не мог. Кто-то или что-то управляло мною. Не я ушёл, а ноги увели меня прочь от места казни. Минут через десять, прижавшись носом к окну овального зала, я видел, как оба шли из парка, что-то оживлённо обсуждая. Егерь за пышный и короткий полосатый хвостик нёс, словно тряпочку, енота, слегка размахивая им. «Уж не на шапку ли мех убиенного!» – подумалось мельком. Увидев меня, он криво усмехнулся, оскалив зубы. Хуторянин заискивающе заглядывал ему в лицо.

С этих пор не только ночью, но и днём меня стало преследовать тягостное чувство причастности к акту смерти через убийство. Я начал иначе видеть и стал обращать внимание на то, что раньше игнорировал. Будто передо мной отворилась дверь в потустороннее.

В бюро графского дома на стенах развешены рога косуль. Несколько десятков. Теперь, когда я на них смотрел, они как бы обрастали плотью, и в глазах их стояли слёзы. В громадной морозилке, в подвале дома, всегда мясо дичи. Граф охотник, неужели его в этом упрекнёшь? Всё делается легально, по закону.

Законы… А кто их пишет?!

Несколько лет назад, когда перекрыли доступ воды из мелководной речки Хамель к пруду, чтобы его очистить, в оставшихся лужах задыхались, отчаянно пытаясь куда-то выплеснуться, карпы. Никому они не были нужны. Никто их не спасал. Смерть выплясывала свой танец. Это была халатность, равная убийству.

В доме старинные картины, портреты важных персон. Этих знатных особ давно нет на свете, но они глядят в комнаты и на меня. Укоризненно. Их взгляды просверливают насквозь. Никогда раньше они так не смотрели. Что-то сделано неправильно. Им известно что-то, чего я не знаю.

Нет, дом здесь ни при чём! Он уютен и светел, а парк залит солнцем. Но ночью невидимые днём проходы в замок открываются, и вельможи, обратившись в тени, покидают картины и уходят в старинное жилище, чтобы помолиться за своё охотничье прошлое.

Это всё замок. Он чем-то недоволен, и он рядом! Он, видимо, недоволен ещё и тем, что в нём поместили доживать стариков. Нет дня, чтобы с душераздирающим свистом не врывались в его двор машины скорой помощи. И почти у всех этих стариков есть дети, которые их здесь пристроили подальше от себя. Сознательно. Поселили умирать в ускоренном темпе.

Я стал вспоминать: в башне под крышей висели рукокрылые. Иногда они срывались и шурша летали среди завалов старинной рухляди и мебели, не обращая на меня внимания. Паутина – как гигантская паучья сеть, предназначенная, как мне казалось, не для мух, а для людей, – висит на всём тускло освещённом пространстве чердака. В мавзолее, усыпальнице прежних хозяев, выбиты стёкла в некоторых окнах, и оттуда по ночам вылетают на охоту летучие мыши. За кем они охотятся? Ах! Они собирают души зверей, убитых человеком, и складируют их в мавзолее! Этот лес меня тоже пугает, хотя рядом мирно журчит Хамель, текущая в Хамельн. В город того легендарного крысолова, который уничтожил крыс, но и детей увёл за собой из мести за неуплату денег. Деньги решили судьбу детей!

Замок, портреты, летучие мыши – все они упрекают и обвиняют. Они знают о нас больше, чем знаем о себе мы сами. И требуют покаяния. Покаяния за что и от кого? Покаяния от нас, ныне живущих? И что со мной произошло? Это наваждение или откровение?!

* * *

Я не умею молиться, но ночью прошу прощения у крошки енота. И не только за себя. За егеря тоже. И за хуторян, и за всё человечество, которое властно решает, кого можно лишать жизни. Каин убил брата Авеля и породил зло. Первородное. Оно тяжелее, чем вкушение запретного яблока. Он запрограммировал нас на убийство. Сначала на малое, а потом и на большое. Мы убиваем наших братьев меньших ради еды и одежды. Ну якобы также защищая нашу жизнь. И ещё бог знает зачем. Да кто смеет на Земле противостоять людям?!

Но убивая, – изначально ради еды и в борьбе за еду – мы научились убивать вообще. Люди чувствуют себя в природе полновластными господами с абсолютной безнаказанностью, и нам это нравится. Убийство стало наклонностью и удовольствием. А в итоге всё бумерангом возвращается: агрессивность, войны, борьба за раздел мира ради власти над ним, самоистребление. Потому, наверно, и не приживается учение Иисуса Христа, неважно, Бог он или гениальный человек.

Я спрашиваю у человечества: «Что делать?»

Вероятно, избежать зла убийства можно и нужно, охватив всю живую оболочку нашей планеты разумным управлением. Если не придётся убивать ради еды, то люди отучатся убивать вообще. Великий учёный В. И. Вернадский был уверен в возможности синтеза пищи, что коренным образом изменило бы человечество. Тогда человек, писал он, из существа социально гетеротрофного превратится в существо социально автотрофное. Биологически он станет небывалым до сего времени автотрофным позвоночным, человеком, который не будет нуждаться в потреблении живых тел. Люди научатся управлять жизнью всей биосферы и не будут иметь врагов. То есть станут наконец действительно Homo Sapiens, человеком разумным. Получится ли? Разум утверждает – это возможно!

* * *

Наконец я понял то, что терзало меня в пророчестве Музы: почему сосны, замаливая первородный грех, застыли в печальном и немом вопросе?

Мы наделены могучей силой: разумом. Природа ждёт от нас ответа!

Бомж

Я увидел его утром, в середине февраля 2018 года, когда стояли сильные морозы. В этом небольшом парке, который примыкает к Биркбушштрассе («Берёзовых кустов») в берлинском районе Штеглиц, я обычно проделываю километра два спортивной ходьбы, то есть «нордик волкинг». Парк без названия, но я именую его «Бекепарк», потому что через него проходит ручей «Беке» и впадает в Тельтов канал. Когда идут обильные дожди, ручей превращается в реку, но у него крутые берега и вода не затопляет долину, которая так и называется «Бекеталь». Эта долина любимое место «собачьих прогулок». Здесь их хозяева тренируют своих питомцев, и очень забавно смотреть, как псы всевозможных пород в восторге мчатся за мячом, тарелкой, искусственной костью и прочими изобретениями и гордо приносят их к ногам своих повелителей.

Он спал на парковой скамье в спальном мешке, ещё и накрывшись одеялом. Наружу едва выглядывал нос. Вокруг скамьи неряшливо валялись его вещи. Другие скамьи были покрыты промёрзшим снегом.

Через день я видел у скамьи женщину, заглядывающую в тряпки, которыми он был накрыт. Наверно думала: жив ли? Он зашевелился и что-то ей ответил. Я снова прошёл мимо. Другой раз, когда он уже стоял на ногах, я сказал ему «Хеллоу!» Ещё через пару дней я спросил, было ли холодно спать. Он, весь съёжившийся, посиневший, ответил, что очень. В самом деле, ночью было минус 15. Завязывался разговор, а через день во время моего пути к ручью он первый кивнул мне. Возвращаясь, я остановился у его скамьи и попытался завязать общение. Это был первый бомж, с которым я установил прочный контакт. И он был не из лёгких.

Бомжей можно делить по разным категориям, но для меня важен принцип дихотомии, который охватывает их всех в одно целое и делит на две половины: словоохотливых и замкнутых. Словоохотливы чаще всего те, для которых их образ жизни – главный. Сколько мне известно историй, когда человек, наконец, вырывается из бомжистской мышеловки, получает жильё и даже работу, но тяготится этой регламентированной жизнью и вновь уходит на улицу. Эти философствуют как герои М. Горького «На дне» и охотно рассказывают свою историю, подкрепляя и обосновывая своей же философией. Другие тяжело переживают бомжизм, но вырваться не могут и причин тому множество. Их объединяет нежелание говорить. Мой первый был именно таким в отличие от второго, о котором я тоже расскажу.

Чтобы закрепить знакомство с первым, я в один из следующих дней предложил ему, как мне казалось главное, принести чего-нибудь поесть. Но мы, видимо, друг друга не поняли. Мне требовалось минут двадцать, чтобы дойти до дома, приготовить бутерброд и принести его. Но, когда я вернулся, моего знакомца Маркуса, имя которого я, наконец, узнал, на месте не было.

В следующий раз, в середине марта было ещё очень холодно. Со сна он мелко и жутко дрожал. Я немедленно предложил ему горячий кофе.

– Сколько мне ждать? – спросил он.

– Минут 15–20, – сказал я.

Он согласился и вдогонку просил положить тройную дозу сахара. Я принёс ему кофе и большое яблоко, не решаясь предложить что-нибудь солиднее. Но, к моему удивлению, яблоко он мне вернул.

– Почему? – спросил я осторожно, – положи в карман, съешь позже, когда захочешь. Тогда он открыл рот. От зрелища я обомлел…

* * *

Моё знакомство со вторым – бомжем другого типа по моей классификации – состоялось опять-таки по пути моего движения в парк, несколько позже, кажется, в середине июня. Догадаться, что он бомж было нетрудно, потому что он не только весь день проводил на одной и той же скамье, но и ночевал на ней. Ночи тёплые и мало ли отчего человек здесь спит. Может быть турист, и экономит деньги. Вещей, и неплохих, вокруг него было достаточно, портативный приёмник, мобильный телефон, ещё какие-то приборы и прочее.

Подхожу вплотную и нахально спрашиваю:

– Обдахлоз?

То есть по-немецки: бомж?

Отвечает, сначала удивившись незнакомцу, но потом охотно:

– Вроде того.

– Как случилось?

– С женой развёлся.

– Выставила?

– Вот, жую чипсы, а мне бы хотелось хлеба, колбасы, – ответил он, уклоняясь от прямого ответа. – Люди, проходящие здесь, кое-что приносят.

– У тебя есть деньги?

– Нет.

– Как тебя зовут?

– Томас.

Я обещал Томасу принести назавтра хлеба. Кстати, рассказал, что у входа в парк живёт ещё один бомж, Маркус. Он его не знает, и было заметно, что его это мало интересует. Дома я приготовил на завтра пару краюх хлеба, варёное яйцо и банан. Первое моё подношение. Вручил ему пакет с едой и объяснил, что внутри. Был рад, благодарил, но есть сразу не стал, а отложил на потом. Не голоден? Это меня удивило…

* * *

Так отчего я обомлел, когда Маркус продемонстрировал мне открытый рот в качестве ответа на отклонённое яблоко? Парень он по виду достаточно молодой и, я бы сказал, красивый: стройный, высокий с карими глазами и пушистыми, как у девушки, ресницами.

Так вот! В его открытом рту виднелись только дёсны. Они розовели сверху и снизу, но… ни одного зуба. На этот раз я не стал его спрашивать почему…

Бомжизм – явление международное. Неважно, благополучное, богатое или бедное общество. Бомжи есть и в Америке, и в Западной Европе, и в России. И существует бомжизм давно. Бывало, бомжей преследовали как бродяг, сажали в тюрьмы, принуждали к исправительным работам, игнорируя, разумеется, социальные и социально-психологические проблемы. Как правило, они объект заботы религий. Нельзя сказать, что проблему эту не пытаются решать власти, но в большей степени заботятся всё же благотворительные организации гражданского общества, которых, например, в Германии много.

Бомжизм – это прежде всего бездомность, а бомж – человек без постоянного места жительства и, вследствие этого, он вынужден жить на улице и ночевать на открытом воздухе, в убежищах. Убежище – это крыша над головой, которой может оказаться и мост, и подземный переход на улице или любой навес. От бездомности следует отличать, по крайней мере в Германии, безквартирность. Последнее – явление временное. Человек может оказаться временно не в состоянии оплатить съёмное жильё, но он живёт у родственника, друга, студентом в общежитии и прочее.

В Германии существует обязанность регистрации по месту жительства в бюро регистрации жителей. В этом случае муниципальная, а не федеральная власть обязана проявить заботу о жителе. То есть проявить социальную защиту. Это деньги и на питание, и на досуг, оплата жилья и медицинского обслуживания. Но для этого вы должны иметь определённый статус и, главное, быть прописаны. Но, если человек не прописан, заботиться о нём и будет только он сам или ему сочувствующие. Это и есть бездомный или бомж, говоря по-русски. Но даже тогда, когда этот человек имеет право на социальную помощь, у него может отсутствовать удостоверение личности или свидетельство о рождении. Службы для оказания помощи попадают в затруднительное положение.

Ни одна федеральная статистика не фиксирует количество бездомных в Германии. Это пытаются делать благотворительные организации, например, Федеральная ассоциация помощи бездомным. В начале 2020 года она при посредстве тысяч добровольцев попыталась пересчитать за один вечер количество бездомных в Берлине. Их оказалось на улице 1976. Но по предыдущим подсчётам – бездомных от шести до десяти тысяч. 80 процентов из них мужчины, остальное женщины и даже молодёжь. Эта же организация пытается найти общие причины и предпосылки бездомности и видит их в слишком малой доступности квартир, социального жилья, низкой заработной плате. Однако это мало что объясняет в личных судьбах конкретных людей. Бомжизм как явление шире, чем бездомность.

Некий берлинский бомж по имени Томми рассказывает о себе, что 20 лет служил в Бундесвере, затем преподавал в ганноверском университете Бундесвера, никто его не гнал, но это его не устраивало. После 24 лет совместной жизни умерла его жена и ему опостылела пустая квартира. Он вполне был ещё в состоянии её содержать, но бросил и отправился жить бомжем в Берлин. Его устраивала жизнь в палатке. «Вы знаете, – провозглашает он основы своей философии, – чем ниже вы опускаетесь в обществе, тем больше людей держится вместе. И это то, что мне нравится. Я могу жить в общежитии, но я этого не хочу. Это мой свободный выбор жить этой жизнью».

Другой бомж по имени Енсен родом из бывшей ГДР. Там у него было, как говорится, всё как у людей: семья, работа, престиж художника. После воссоединения двух частей Германии его степень магистра живописи обнулилась, нужно было начинать всё сначала и он, по его словам, бросил вызов системе. «Никому в карман я не лезу, это не для меня – говорит он, имея в виду и социальные службы, от помощи которых отказался, – хочу быть свободным! И наслаждаться моей жизнью. Я сплю сколько хочу, просыпаюсь утром и делаю то, что хочу. Когда я хочу уехать, я сажусь в автобус и еду в Париж, Барселону, Гамбург… Я был везде, я знаю людей в каждом большом городе». И опять философское обоснование бытия: «Если вы дружелюбны, вы сможете пройти довольно долгий путь на этой земле. Я гражданин мира».

И берлинский бомж Андреас имеет обоснование своего образа жизни, когда сознательно отказывается от социальной защиты. Она для него, «как корсет», затягивать себя в который он не собирается. Он клошар, романтик. Сначала работал в цирке, потом нанимался матросом, чтобы видеть далёкие страны мира. «Лучшее – это… жизнь, – говорит он. – Просто будьте здоровы и живы».

Кстати, продолжительность жизни бездомных на 30 лет короче условной нормы. Только в зимние месяцы от холода умирает ежегодно около 20 человек.

* * *

Помимо человеческого желания помочь хоть в чём-то своим знакомым Маркусу и Томасу для меня было важно понять причины их бомжизма. Есть ли здесь своя философия или люди просто выпали из общества? В беседе с ними я её не находил, хотя не исключено, что скрытно она есть. Человек не может не обосновывать свой образ жизни.

Про Томаса можно было сказать, что он бомж на сегодня, но у него всё же есть и свои «принципы». Что за «принципы» я вскоре догадался, да он и не скрывал. Странно, но Томас сознательный алкоголик, за что и оказался на улице. Жена, владелица частной квартиры его выставила. Забрала ключи и выгнала.

В Германии много пивных алкоголиков, но мой бомж был классическим, то есть зависел от водки.

– Я ведь не скрываю, что алкоголик. Это болезнь, – признался он. – Внешне я вроде вполне здоров, а внутренне болен. У меня есть работа, но из-за алкоголя меня не допускают к машинам.

Пить он начал с 17 лет. Сейчас ему 54 года и, по его словам, он от спиртного избавиться не может. Был двухлетний период, когда был «сухим», но потом должно быть совратили подружки. Говорит: «Они пили свой кофе, а ему-то что кофе. Пошёл за пивом, а пиво ему не идёт, schmeckt nicht (не тот вкус)». Кстати, заявил, что не колется и от наркотиков далёк. Вот и философия его. Оставалось выяснить, как он воплощает её в жизнь.

Что такое тирания алкоголизма в семье я хорошо помню по старшему брату моего школьного товарища. Но у алкоголика в семье есть объект. Он будет клянчить деньги, искать их в тайничках членов семьи и находить, уносить и продавать вещи. А как поведёт себя Томас? Что он будет просить денег, я был уверен, собирание пустых бутылок для сдачи их ради жалких центов слишком долгая процедура.

Встречался я с ним по утрам и… провоцировал.

– У тебя нет денег, чтобы купить шнапс, как же ты потребляешь?

Он вместо ответа роется в сумке и достаёт початую 750 миллилитровую бутылку. Если я приносил ему еду, а он её откладывал, значит с утра уже подшофе. Наконец, он спросил:

– Слушай, у тебя не найдётся для меня 50 центов? Хлеба купить.

Я понимаю, что не о хлебе он думает. Лукавит. Даю ему яблоко, он благодарит, но я замечаю равнодушие. Всё ясно.

– У тебя сегодня с утра не было и глотка?

Видя мою «податливость», Томас начинает убеждать, что и евро это для меня пустяк и почти требует, чтобы я немедленно отправился за ним.

– Нет, – говорю, – я должен завершить утренние физические упражнения из-за болей в спине, и живу я не так близко, чтобы скоро обернуться. Так что придётся тебе ждать.

В полпервого с чекушкой водки в 100 грамм и пятьюдесятью центами в кармане для Томаса, я направился в парк. Какого же было моё удивление, когда он торжествующе показал мне поллитровку. Он уверял меня, будто бутылку ему, порой, дарят. Мне казалось, он лжёт. Впрочем, я ведь тоже решил «отпускать» ему грамм по сто. Я достал чекушку, показал Томасу и сказал, поскольку у него бутылка есть, я чекушку не оставлю. На его лице появилось трогательное выражение. Жадности, то есть желания добыть ещё я не видел. Значит, поскольку завтра воскресенье, бутылка на два дня. Посмотрим.

В воскресенье у него и грамма не осталось. До меня доходит, что бутылка, когда она приобретается, выпивается вся. Моя наивность. Как я мог подумать, что алкоголик способен дозировать имеющееся у него спиртное на длительное время.

– Я не могу справиться с бутылкой, – признался он мне однажды. – Когда я её выпиваю, возникает состояние тревожной неудовлетворённости.

И тут меня удивляет парадокс его психологии. Когда бутылка есть – состояние надёжности и удовлетворённости. Смысл жизни есть, пока она ещё не выпита. Когда же она пуста, то мозг будоражит мысль, что будет дальше? Где добыть денег? Как скоро это удастся? В этом состоянии алкоголик зол, и ты становишься для него только средством. Поразительно, но в моей голове проясняется истина, что трезво и разумно алкоголик может рассуждать только, когда уже выпил. До того вся изворотливость ума направлена и сконцентрирована на одном: бутылка. В этом состоянии он всегда просил у меня денег.

Когда он убедился, что срабатывает его просьба относительно мелочи, то с серьёзной миной попросил одолжить ему 5 евро. Для убедительности сослался на то, что завтра ему на счёт будут переведены деньги по безработице. Я предложил ему бутылку, но он настойчиво хотел только деньги. А через неделю я спросил:

– У тебя есть деньги. Должок помнишь? – и к моему удивлению он спокойно достаёт кошелёк и извлекает для меня пять евро. Для алкоголика отдать долг?! Но у него ведь есть деньги, и он спокоен за отрезок времени, когда он ещё в состоянии купить себе бутылку. Однако, я больше склонен думать, что это его поведение следствие человеческого достоинства бомжа. Люди могут думать о них что угодно, они же не забывают о своём человеческом достоинстве. Если вы хотите установить с ними связь, то начните именно с этой стороны.

Наверно с Маркусом у меня из-за такого рода ошибки и не получилось.

16 марта. Хочу сварить ему овсянку и принести кофе. Но, когда проверил на месте ли он, его не было. Вещи под скамьёй. Вот уже два дня, после встречи, когда я его подкормил, не нахожу его на месте поутру. Вещи всё на том же месте. Их обычно прячут под кустом. В Германии все знают, когда их видят, чьи они, и никогда не тронут. А сегодня 18 марта мороз вернулся, к тому же удручающе арктический ветер продувает одежду. В последующие дни вещи исчезли. Значит он нашёл лучшее убежище.

Наконец он появился. Я спросил, где его вещи. Говорит – украли. Пытался разговорить, спросил о его фамилии. Говорит: Маркус. Маркус твоё имя, а как твоя фамилия? Отвечает: это всё равно. То есть уже чувствует и врастает в свою безличность. Денег у него нет. Есть какая-то пенсия и попечительница, потому что таких назначают при недееспособности. Но она не даёт ему никаких денег.

– Ты просишь милостыню? В метро, в поезде?

– Да.

– Ну и? Пожимает плечами.

– Почему не продаёшь газету «Мотц»? (Газета уличных бродяг. Название включает в себя слово Mob, т. е. сброд, чернь. Стоит 1 евро 20 цент. 80 центов от продажи идёт продавцу, но он должен сначала выкупить эту пачку газет).

– Там полно желающих. Не пробиться.

– Тебе ведь кто-то помогает из прохожих, – закидываю удочку.

– Нет, только ты.

Это плохо: он не коммуникабелен.

Я осуществляю своё намерение: приношу ему овсянку и кофе. Овсянку есть отказался, не ест солёного. Попробовал ложку, говорит желудок не принимает. Позже я выяснил, что ест он раз в день, а, поскольку без зубов, преимущественно мягкие фрукты, например, бананы. Кофе пил с удовольствием, оно возвращало его с того света в существующую пока и для него реальность. Но очень подозрителен. Даже к какому-то осадку в стакане кофе.

Другой раз принёс плитку шоколада и дал ему два евро. Думал, купит себе поесть и никак не мог понять, почему у него нет аппетита. В конце концов он признаётся: есть зависимость. Это меняет тактику. Теперь понятно, почему он очень мало ест. Где достаёт, я уже не спрашиваю. Наступает лето и всё повторяется. Он спит на скамье. Тихонько позвал. На мой голос реагирует, узнаёт, наверно, уже подсознательно, сквозь сон.

– Маркус, возьми банан.

– Нет. У меня никакого голода.

– Но ты ведь совсем не ешь. Наверно, хочешь марихуану.

– Её тоже нет.

Я лукавлю:

– Пойди в аптеку, может быть они дадут тебе дозу.

– Нет, не дадут.

– Но за марихуану надо платить. Сколько тебе надо её в день?

Отвечает:

– Два грамма.

Оживляется, в глазах появляется надежда и просит опять два евро.

Я решил отказать. Не мне же поощрять наркоманию.

– Маркус, сейчас лето, и ты, может быть, его ещё переживёшь. Но придёт зима, ты истощён. Что же с тобой будет? Ведь умрёшь! Ты совсем потерял волю. Я прошу тебя, возьми банан. Сейчас ты есть не хочешь, может быть попозже?

Нехотя берёт банан и втыкает его в расщелину скамьи. Я ухожу. Он снова погружается в сон. Вокруг разбросанные пакеты разных напитков, преимущественно дешёвых порошковых соков. На этой скамье он живёт уже несколько дней. Значит скоро снова исчезнет.

Когда входишь в историю жизни человека, привыкаешь к нему, и он становится какой-то твоей частью. А история 43 летнего Маркуса, если профильтровать выдавленные из него рассказы, такова.

По профессии он флорист, красивая и мирная профессия. Ценил искусство. Например, он владел двумя оригинальными картинами Густава Климта. Неплохо зарабатывал, так как платил за квартиру, которую снимал в берлинском районе Штеглиц, 1300 евро. Это дорогая квартира, не менее трёх четырёх комнат. Иногда в его скупых ответах на мои настойчивые вопросы прорывались картины прошлой и, оказывается, такой простой, такой хорошей здоровой жизни. Тогда нечто подобное сладкой гримасы появлялось у него на лице. Но как-то попутал чёрт добровольцем воевать в бывшей Югославии, где он получил серьёзные ранения.

Я не поверил. Тогда он показал мне правую ногу, всё ещё напичканную осколками, изрезанную хирургами и с вставленной частью искусственного колена. Ниже колена правая его нога была почему-то ещё перебинтована. Спрашиваю, памятуя, что другой бомж Томми (не мой Томас!) воевал год в Косово и три года в Афганистане. Тот утверждал: «Мы боролись с террористами! Потому что, прежде чем они нас расстреляют, лучше мы пристрелим их, не так ли?» Наверно не так, если учесть, что никто чужих туда не звал:

– Маркус, ты был на войне, как там?

– Я не хочу об этом говорить.

– Больно?

– Да. Они мне отказали в пенсии по инвалидности. Армейское руководство меня бросило.

– За что?

– За дезертирство. Это была грязная, мерзкая война.

– Сколько ты был там?

– Три месяца.

Ему было достаточно трёх месяцев, чтобы разобраться в характере войны. Уже неплохо. Но это ещё не всё. В этот день я узнал ещё об одном несчастье. Уже дома у него был автомобильный наезд. В результате он весь переломан, ноги, рёбра, контузия. Зубной врач заявил, что удалить придётся все зубы. Они не держатся в дёснах. По его словам он стоит в очереди на зубные протезы, но время идёт, и я убеждаюсь в его полном равнодушии к жизни. Он курит травку…

* * *

Прошло больше года. Ни Томаса, ни Маркуса на их привычных местах я не вижу. За Томаса я спокоен. Пить он, конечно, не перестанет и проживёт свои положенные годы. Уж очень хитёр. Он общителен и его поддерживают сердобольные прохожие, особенно женщины. Одна к полудню систематически приносила ему горячий кофе и еду. Выяснилось, что у нее пару лет назад умер муж.

– Послушай, говорю ему из мужской солидарности, это же твой шанс.

На что последовал ответ:

– Она не в моём вкусе. Надо, чтобы и химия совпадала.

Смотрит на меня лукаво. Каков мужик?!

– Вчера вечером жена приходила ко мне, – сказал мне как-то торжествующе. – Какой я бомж, может быть уже завтра буду в четырёх стенах.

Действительно побывал и опять был выставлен. Для одиноких женщин он, наверно, соблазн и находка. Мужик в доме всегда нужен, а он парень рукастый: плотничество, столярное дело, электро– и газооборудование, сам построил 18-ти метровую спортивную яхту. Показывал мне её фото. Он может построить дом. Стал рассказывать о технологии закладки фундамента из чего я сделал вывод, что он действительно что-то существенное умеет.

Но правды видеть он не хочет. А женщина, жена его хочет уже в который раз верить, что справится в одиночку с алкоголизмом мужа. Процедура изгнания повторится ещё несколько раз, пока она окончательно не махнёт рукой. А человек, который не в силах да и не хочет отказаться от зелёного змия, будет думать, что жена сдастся первой. Эта ложная надежда – предательский, но назойливый стимул, который завершит дело и превратит ещё более или менее нормального человека в окончательного бомжа. Бомж, тем более алкоголик, не в состоянии держать в голове цель. Его заботы всегда на текущий час. Томас натренировался использовать женщин. Дарственные бутылки – их слабость, их вина.

Маркус совсем другой. Он интроверт. Безынициативен и слаб. У него, сам видел, даже на улице было много хороших дорогих вещей. Всё украдено. Его бывшая подруга, по его словам, украла картины Климта, а это целое состояние. Он, видимо, не может доказать дееспособность, и избавиться от назначенной попечительницы, чтобы получать на руки свою же пенсию. Он прирождённая жертва и на нём печать обречённости. Очень боялся насилия, а оно, не секрет, есть.

Бездомные умирают часто зимой от переохлаждения. Но последнее не факт, поскольку он должен быть ещё доказан. По данным полиции, в один из вечеров прохожие нашли мертвым 50-летнего мужчину на территории бывшего аквапарка в Нойкёльне. Расследование смерти теперь должно выяснить, умер ли он от переохлаждения при минусовых температурах или имелся факт убийства. Найдена была мёртвой в спальном мешке 53-летняя женщина на Бергштрассе берлинского района Мите. Вскрытие показало, что она стала жертвой насильственного преступления и комиссия по убийствам арестовала двух подозреваемых мужчин, тоже бездомных и выясняла мотивы их действий.

На Рождество 2017 года близ Берлина была найдена мертвой 75-летняя женщина. Она неделями жила там с дочерью в лесу. Газета «Берлинер цайтунг» сообщала, что жертву преступники предполагали похоронить на соседней детской площадке. Об этом свидетельствовала вырытая яма в песочнице.

Совершенно дикий случай произошёл в июле 2018 года. 48-летний Александр Т. из соображений мести облил бензином двух бездомных на берлинской станции городской железной дороги Шёневайде и поджег их. Один из двоих, 47-летний Андреас В. скончался в результате ожоговых травм четыре месяца спустя. Другой, 62-летний Лотар Д., отделался незначительными травмами. Камера наблюдения показала, как ответчик покупает канистру бензина на заправочной станции. Прохожие сообщили о пламени метровой высоты. «Анди горел, как рождественская елка», – сказал в суде и пострадавший свидетель Лотар Д.

Я как-то обратил внимание на крупный перстень на среднем пальце правой руки Маркуса. Перстень был явно золотой и с печаткой. Свидетель и знак былого благополучия.

– Ты что делаешь? – сказал я ему с изумлением, – это в твоём-то положении носить для соблазна грабителей такую вещь? Покажи мне.

Но снять его было невозможно. Межфаланговый средний сустав пальца был раздут, возможно, от артрита. Маркус с трудом повернул перстень печаткой внутрь, жалобно улыбаясь.

Я его не видел больше года. Что мне остаётся предполагать?

* * *

Бездомные при чувстве своей общественной отчуждённости страдают и мучаются физически. Будучи бомжами, они хотят не более чем самого первобытно необходимого человеку и, как дети, радуются, когда им удаётся это получить. Их безволие детское. Но и в отверженном положении, униженные, они всё-таки ценят свободу и независимость. Независимость от прокрустова ложа общества, в котором выгода подменяет справедливость. Не все, конечно. Я имею в виду бомжа как тип общественного человека. И в этом отношении они более раскрепощены, чем мы. Со дна своего социального существования, как когда-то герои пьесы М. Горького «На дне», они сигнализируют государству, что данный общественный порядок не вечен и следует стремиться к такому обществу, которое в состоянии не порождать бомжей. В нём фундаментальный интерес всего человечества.

Примечания

1

Документальные факты повести имеют своим источником следующие материалы: Judenverfolgung und jüdisches Leben unter Bedingungen der nationalsozialistischen Gewaltherrschaft. Band 1. Tondokumente und Rundfunksendungen 1930–1946. Zusammengestellt und bearbeitet von Walter Roller unter Mitwirkung von Susanne Höschel.

Band 2/2. Tondokumente und Rundfunksendungen 1947–1990. Verlag für Berlin-Brandenburg. Potsdam.

Die Schaumburger Friede. Ein Projekt der Schaumburger Landschaft in Zusammenarbeit mit dem Landkreis Schaumburg. Bückeburg. Dezember 2010.

Jüdisches Leben in der Provinz. Schicksale jüdischer Familien in Schaumburg seit 1560, erzählt und dokumentiert. Rolf-Bernd de Groot. Mit einem Dokumentanteil über den jüdischen Friedhof in Obernkirchen von Günter Schlusche Familienblätter, Interviews: Siegfried Bönsch. Ellert & Richter Verlag.

Sozialistische Jugend ‒ die Falken ‒ Landesverband Berlin и журнал „Aj ‒ die andere Jugend“.

Stolpersteinprojekten und Initiativen „Stolpersteine“ verschiedenen Städten.

Центральная база данных имен жертв Холокоста Yad Vashem.

2

Миньян – кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для общественного богослужения в синагоге и для ряда религиозных церемоний.

3

Морг (нем. Morgen) – устаревшая единица измерения площади земли, равная приблизительно 0, 71 гектара.

4

Хачшара (ивр. подготовка, обучение, тренинг).

5

Мишлинг – одно из расистских определений людей в гитлеровской Германии прежде всего еврейского происхождения.

6

Хавер (ивр. товарищ. Мн. ч. хаверим). Термин имеет ритуально-историческое значение в иудаизме.

7

Киддуш (ивр. освящение) – благодарственная молитвенная формула за освящённые и дарованные Богом Израилю дни субботы и праздников, а также обряд чтения этой молитвы.

8

Хевра Каддиша – погребальное братство.

9

Соглашение Хаавара (ивр. хаавара = соглашение) – целью соглашения было оказание содействия эмиграции немецких евреев в Палестину и переводу туда части имущества эмигрантов.

10

Ротт Херц (нем. Rott Herz) – военизированное подразделение гражданской гвардии г. Обернкирхен в округе Шаумбург Нижней Саксонии.

11

Арон Кодеш (ивр. Ковчег Святыни) – синагогальный ковчег, специальное хранилище для свитков Торы. Полное наименование: арон ха-кодеш, символическая замена Ковчега Завета после разрушения Первого Храма (586 г. до н. э.).

12

Менза (лат. mensa – стол. Mensa academica «университетский обеденный стол») – студенческая столовая.

13

Ахав и Иезавель – израильский царь Ахав и его финикийская жена Иезавель (середина 9 в. до н. э.). По библейскому свидетельству, нечестивцы, которые ввели в стране и насаждали чужеземный культ Ваала. За это «прельщение» израильтян исполнилось пророчество Илии: евнухи выбросили царицу из окна дворца, кони растоптали её, а собаки разодрали тело.

14

Donne goût charmont (фр.: дают восхитительный вкус, читается: донгушармо).

15

Mets délicats (фр.: читается: меделикя).

16

Крутон – по сути знакомые нам гренки (от французского krouton – горбушка). Поджаренные ломтики белого хлеба, на которые выкладывают мясо, рыбу, овощи, что угодно.

17

Паста Карбонара – это спагетти с тонкими ломтиками бекона, залитые сверху соусом из яиц и сыра. По-настоящему должен использоваться сыр Пекорино Романо.

18

Слайс Карпаччо – тонкая пластинка сырой говяжьей вырезки, приправленной соусом на основе майонеза.

19

Фаст-фуд „Dragon-Dog“ (англ. драконья собака, читается: драгендог) – блюдо, предлагаемое в одноимённой ванкуверской сети. Сто долларов там стоит сосиска в булочке, куда добавлена японская мраморная говядина и мясо омара, оливковое и трюфельное масло, дорогой коньяк и соус, рецепт которого держится в секрете.

20

Пузочёс (муз. сленг.) – игрок на струнном щипковом инструменте.

21

Сольник (муз. сленг.) – сольный концерт.

22

Входняк (муз. сленг.) – оплата с каждого клиента в пользу музыкантов.

23

Герти, что это значит? (нем.)

Content

Феликс Фельдман
Времена

Юбилей Повесть

В семье Конов проблемы

Берндхард отправляется в имение

Лидхен приобретает друзей из юношеской организации «Соколы»

Кон советуется с Буххольцем

Симон Кон получает тревожное письмо и едет в графство Шаумбург-Липпе

Симон Кон, не решив проблем, возвращается в Берлин

Никлас и Тим объясняют друзьям, кто такие «соколы»

В графстве Шаумбург-Липпе жребий брошен

Разговор на дне рождения. Прощальное письмо родственника

На Заарштрассе тревожно

Вайсман получает задание от «соколов»

Странный дневник

Молитва

Реальные личности, выведенные или действующие в повести

Гласные расставляет жизнь Рассказы

Взросление

Яблочко

Шлёма и Шлима

Отдача

Благодарность

Персональное дело

Угон

Домашний концерт

Гоша

Енот

Бомж

Примечания