Григорий Крошин

Услуги историка. Из подслушанного и подсмотренного

© Г. М. Крошин, текст, 2021

© Г. М. Крошин, рисунки, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Моим родителям — Софье Слонимской и Максу Кремеру, жене моей — Ванде

Попытка мемуара

Процент с перебором

Мне, видимо, просто везло: с самого раннего детства и вплоть лет до двадцати двух ни в нашей коммуналке, ни во дворе, ни на улице, ни 10 лет в школе, ни потом еще 5 лет в институте я не помню какого-то к себе особого отношения как к еврею.

В коммуналке

В 40–60-е годы в довольно тесной коммунальной квартире номер 12 на втором этаже пятиэтажного кирпичного дома номер 24 по московской улице Дурова мы — родители и нас двое с младшим братом Борей — были единственной еврейской семьей. Обретались мы четверо в 16-метровой комнате с окном на улицу, по которой то и дело громыхал трамвай 50-го маршрута, все те самые упомянутые 22 года. До того как родители, взяв с собой младшего брата (который вскоре ушел в армию), вступили в кооператив и переехали в двухкомнатную квартиру в тогдашний новый район Медведково. А я еще несколько лет после этого оставался жить в этой коммуналке. И рядом с нами все эти годы жили, стало быть, еще четыре семьи, совершенно русские.

Жили мы все, каждая семья, своей весьма скромной и примерно одинаково небогатой жизнью, тесно не сближаясь, но и особо не конфликтуя на общей кухне. Хотя, конечно, не всегда было все в наших взаимоотношениях гладко, случались время от времени споры и даже небольшие бои местного значения, но в основном на чисто бытовой почве: кто-то их жильцов забыл выключить свет в уборной, кто-то слишком надолго ее занимал, в то время как туда уже выстроилась очередь, кто-то пролил свой суп на соседский столик (стояли эти столики весьма плотно один к другому ввиду крайней тесноты на маленькой кухне), кто-то устроил сквозняк в коридоре, кто-то выходил курить на эту кухню, забывая при этом открыть форточку, кто-то пропустил свою очередь в уборке помещений «общего пользования»… и т. д. Все эти локальные и не очень частые вспышки и скандалы, иногда, впрочем, довольно нервные и громкие, не переходили, однако, определенную грань, обходились без битья посуды, плевков в чужие кастрюли и мордобития в кровь. Носили ограниченный по тематике кухонно-коридорный характер.

А, что примечательно, участниками этих разборок были исключительно женщины. Правда, и мужчин-то взрослых в нашей квартире в те времена было лишь двое — мой папа и муж Моисеевой, соседки из угловой, через стенку с кухней, комнаты, вредной и всегда готовой к склоке бабы, усатой и горбатой. Она, кстати, и была самой частой зачинщицей конфликтов. Мужчины не вмешивались в кухонные баталии, были, как говорится, над схваткой. Мой же папа, если был в это время дома, весь процесс кухонного скандала с участием мамы воспринимал на слух, плотно прислонившись в комнате к двери ухом, чутко, боясь пропустить хоть слово, отслушивал ход боевых действий, анализируя и ворчливо комментируя про себя услышанные аргументы обеих сторон. А по возвращении из кухни в комнату с очередного раунда мамы, раскрасневшейся от нервной перепалки, подробно инструктировал ее и разъяснял ей, как надо было хлестко и убедительно ответить на то или иное оскорбление противника, чаще всего той самой усатой Моисеевой. На что мама реагировала всегда одинаково: «Вот пошел бы сам-то и ответил. Чего ж ты под дверью торчишь? Бояка! Смелый только здесь советовать и учить?».

С остальными соседями — одинокой Матрёной Михайловной, Карташовыми Александрой Ивановной, ее полуслепой старухой матерью Клавдией Александровной, периодически забывавшей выключать свет, газ и вообще всё, их двумя дочерьми-внучками — безбашенной красавицей Светкой и её более благоразумной старшей сестрой Лилей, а также тётей Нюрой Леоновой, вдовой погибшего на войне солдата, жившей в маленькой комнате с двумя сыновьями, старшим Лёвой и его шебутным братом Шуриком, было у нашей семьи, как я вспоминаю, весьма и весьма мирное сосуществование. А с последней, очень доброжелательной и тихой тётей Нюрой и вообще все годы мама поддерживала вполне дружеские и даже эпизодически деловые отношения: мама заказывала ей, прекрасной портнихе, работавшей, естественно, втихаря, просто для подработки, мужские сорочки, которые она делала очень добросовестно, качественно и в сжатые сроки, при этом, что немаловажно, брала за это весьма недорого. Это было для нас очень удобно, не говоря уж о том, что в те годы в магазинах, даже московских, такой товар был в большом дефиците.

Так что, несмотря на периодически возникавшие женские кухонные междоусобицы, в них не было, кажется, никакого переходящего на личности национального оттенка. Хотя, как я сейчас понимаю, было заметно, что мрачная чета Моисеевых (а вечно «разогретый» коротышка глава семьи все же иногда высовывался из дверей своей комнаты, как бы выказывая молчаливую моральную поддержку лающей усатой супруги), так вот, чета эта, пышущая злобой на маму, а заодно и на все наше семейство, похоже, сильно наступала на горло собственной песни, чтоб из этого горла не вырвался в качестве уже последнего и, стало быть, решающего довода в кухонном диспуте с моей мамой самый убедительный и традиционный аргумент на тему нашего противного этнического происхождения…

А не делали они этого последнего шага в жаркой дискуссии, как я теперь знаю, по одной простой причине: из подспудного страха, который навевал на них непонятный им образ моего молчаливого, никогда не появлявшегося на кухне и внешне сурового и закрытого для соседей папы, которого они, соседи, на всякий случай сторонились, считая его неким большим начальником, а, значит, влиятельным человеком и даже, как однажды проговорилась полуслепая старуха Карташова, скорее всего комиссаром… Такое впечатление от моего отца вызывал у соседей прежде всего его внешний вид. Одевался отец всегда строго, как чиновник: в полувоенный френч защитного цвета, застегнутый на все пуговицы, или в черный двубортный костюм обязательно с галстуком, невзирая на погоду (даже, помню, на пляже в Сухуми, куда он как-то приехал за нами с мамой в августе, он появился именно в таком костюме, в 30-градусную жару).

Но важнее всего, видимо, было то, о чем всегда помнили все наши соседи.

Дело в том, что отцу по должности (а работал он в системе Министерства путей сообщения, начальником отдела материально-технического снабжения, во время войны, например, отвечал за снабжение фронта боевой техникой и продовольствием) полагался домашний телефон для возможности оперативной связи с ним вышестоящего начальства, что было, конечно, большой редкостью в те скудные времена. Так вот, когда в конце 1946-го нам провели в комнату телефон, отец тут же вынес его в коридор, чтоб им могли пользоваться все жильцы. Это был, конечно, с его стороны весьма широкий жест и убедительный фактор в подтверждение мнения соседей о значимости папы для страны в глазах соседей, вызывавший пиетет и вместе с тем явную оторопь скрытных недоброжелателей нашей семьи, таких, в частности, как все та же сумрачная чета Моисеевых.

А у нас во дворе,

где я нечасто, но все же появлялся (мама, ясное дело, возражала, зная вполне хулиганские нравы того времени и нашего двора в частности), так как там после уроков играли мои друзья-одноклассники Вовка Орлов и Лешка Рогов.

Среди дворовой братии я был, пожалуй, единственным евреем (остальных, живущих в нашем доме, родители не пускали во двор ни под каким предлогом). Однако меня, чужака, как это ни странно, практически не донимали по национальному вопросу.

Нет, были, конечно, какие-то изначально слабые попытки вывести меня из себя и уколоть мое самолюбие такими, например, репликами, произносившимися, естественно, сильно картаво и с особенной распевной интонацией:

— Абга-ам, а ты ку-го-чку хо-чешь?

На что я отвечал:

— Хочу, конечно, а ты?

…И тому подобное.

Но пару раз, наталкиваясь на мою спокойную реакцию, тем более я никак не картавил и не говорил нараспев, постепенно отставали.

А проявлять какую-либо агрессию по отношению ко мне, в том числе и физическую, побаивались. Но боялись, конечно, не меня: я был довольно хилым пацаном и слыл явным «маменькиным сынком».

А опасались они моего защитника — соседа Шурика, сына той самой портнихи тёти Нюры, который по старшинству (я года на три был моложе его) взял меня под свое покровительство, сказав своим дворовым корешам (мама считала их всех хулиганами, что было вообще-то недалеко от истины), что, мол, «этого малого не трожьте, нормальный мой сосед».

Мама наставляла меня держаться от дворовой компании подальше, я и держался, но «крыша» со стороны Шурика давала мне во дворе некоторую дополнительную степень свободы и всерьез гарантировала от нежелательных цепляний извне.

В школе

Что касается школы № 254 Дзержинского района, то моральная обстановка в те годы в ней была, на мой взгляд, довольно здоровая, ни о каких разборках на межнациональной почве и даже намеках на них, а тем более попыток антисемитских проявлений лично я тогда знать не знал и даже вовсе не задумывался над этой проблемой. В нашем классе «А» во все годы учебы, как я теперь понимаю задним числом, была чуть ли не треть учеников-евреев. Причем я, например, даже не знал тогда, что они евреи, несмотря, казалось бы, на такие типичные их фамилии, как Рабинович, Спектор, Розенфельд, Берман, Шнейдер… И никому в голову не приходило акцентировать на этом обстоятельстве свое внимание, никаких нездоровых ассоциаций ни у кого, похоже, это не вызывало. Как и то, что были, помню, евреи и среди наших учителей. Например, суровая и громкая математичка Мария Абрамовна, полная черноволосая дама, с трудом носившая свое грузное тело с объемистой, вот-вот грозившей вывалиться из выреза на пуловере грудью, обладавшую очень строгим, доходившим в отдельные минуты до визга голосом, становящимся чуть ли не нахальным, даже базарным, и легко награждавшая проштрафившихся учеников остроумными, как ей казалось, прозвищами, и вправду порой такими хлесткими, что они потом приклеивались к ребятам надолго. Обращалась, к примеру, к своему любимцу и способному к математике, но очень рассеянному Лёвке Сигалу так: «Ну ты, Лёва из Могилёва, соберись наконец и ступай к доске!»

Был еще учитель-еврей — плотный мужчина средних лет, с круглой курчавой головой, но странный такой, вечно красневший от смущения, не знавший как себя с нами вести, преподаватель психологии по имени Юзеф Аронович. С первого же его появления наш остряк Марик Спектор, знаток истории русской охранки, окрестил психолога обидным прозвищем «Азеф Аронович»… Учитель оказался совсем незлобивым и ангельски терпеливым человеком, производившим, однако, такое впечатление, будто он попал против своей воли в какое-то абсолютно чуждое ему пространство, то есть явно не в свою тарелку, которой являлась в его глазах эта кошмарная школа с ее неуправляемыми, вполне сумасшедшими учащимися. Чем мы, жестокие подростки, прекрасно научились пользоваться, устраивая на уроках несчастного психолога настоящие бои с гонками по всему классу на партах-танках и, естественно, сопровождавшимися воинственными возгласами типа «Вперед!», «В атаку!», «За Родину!!!», решительно наступая не только друг на друга, но и на бедного, прижатого к доске Юзефа Ароновича, молча взиравшего на всю эту вакханалию в полнейшей растерянности и никак не решавшегося её прекратить и приступить наконец к изложению материала собственно психологии, непонятного нам и, на наш взгляд, бесполезного предмета.

Литературу и русский язык у нас преподавали несколько учителей, в том числе загадочный Борис Наумович, всегда очень элегантный не по тогдашним советским представлениям о школьном педагоге, какой-то чуть-чуть западный, бледнолицый с вечно печальными глазами мага и ярко очерченным ртом с несколько брезгливым выражением. По слухам, он и сам был человек пишущий, поэтому, вероятно, именно ему педсовет поручил вести редколлегию школьной стенгазеты.

А испанский и, по совместительству, немецкий языки преподавал молодой, изысканно франтоватый, чуть ли не «стиляжного» вида, в светло-сером модном пиджаке с двумя шлицами, шейным цветастым кашне и непременным платочком в боковом кармашке Семён Михайлович (только через много лет, когда мы с ним случайно сблизились и подружились, я узнал от него, что Семён Михайлович оказался по паспорту не столько Семёном Михайловичем, сколько Соломоном Мовшевичем, перевел и опубликовал на русском несколько испанских романов и в конце семидесятых, женившись на знаменитой советской скрипачке, уехал с ней жить в Германию).

Словом, в мои школьные годы обстановка в среднем учебном заведении № 254 была вполне толерантной. И даже в мрачные дни начала 1953-го, когда в СССР набирало силу инспирированное властями «дело врачей-отравителей», в числе которых большинство «убийц в белых халатах» было с еврейскими фамилиями, в школе нашей это эпохальное событие как-то обошлось без реагирования. То есть тогдашняя ситуация в школе, как помнится мне, семикласснику-еврею, ничем особенным не запомнилась: никого из педагогов-евреев под это «дело» вроде не уволили, никак публично не клеймили ни на каких известных мне собраниях, все они благополучно продолжали работать с нами в школе в прежнем качестве и в дальнейшем. И уж среди учеников класса тоже не могу вспомнить как в связи с «делом врачей», так и после разоблачения подонков, спровоцировавших эту кампанию, никаких антисемитских проявлений с чьей бы то ни было стороны. Вот уж действительно пронесло.

Конечно, в то страшное время «дела врачей» внутри моей семьи я стал замечать некоторое необычное напряжение: родители чаще обычного при моём и брата появлении в комнате стали переходить на еврейский язык (они и раньше, но значительно реже, так поступали, когда хотели что-то скрыть от детских ушей), а слово «еврей» вообще, как и всегда, произносили почему-то сдавленным шёпотом, как что-то не совсем приличное или запретное… Но всё это необычное поведение родителей не выходило за пределы нашей комнаты и не имело, к счастью, для нашей семьи никаких «оргпоследствий»: работающего в министерстве на весьма ответственной должности отца не уволили, слава богу, не арестовали, не обличали и вообще никак не отметили… Обошлось, к счастью.

Только много позже мне стала известна одна, как оказалось, весьма характерная история того периода «дела врачей», коснувшаяся нашей семьи. Вернее, наших ближайших родственников — младшего брата моего отца, то есть моего родного дяди, и его жены. Дядя Абрам вернулся с войны тяжелым инвалидом, получив ранение в голову в первые же недели войны, в сражении под Москвой. Долго лечился в госпиталях, потом в больнице в Свердловске (ныне Екатеринбург), перенес несколько операций, в том числе трепанацию черепа. После окончания войны отец с большим трудом помог ему с Урала вернуться в Москву, устроиться на работу переплетчиком на фабрику. Году в 50-м он женился на хорошей русской женщине (родом, как она всегда не забывала подчеркивать, «из бывших») — Елизавете Ивановне Михайловой. Она очень полюбила моего дядю и, не задумываясь, взяла после регистрации брака его еврейскую фамилию. Они жили, что называется, душа в душу, не учиняя друг другу скандалов. По крайней мере, никто из нас, ближайших родственников, никогда не был свидетелем их размолвок. Хотя, надо сказать, у обоих были те еще характеры, каждый со своими принципами, но, кажется, настоящим главой семьи (детей у них не было) была все же Елизавета Ивановна, к мнению которой дядя Абрам всегда прислушивался. Елизавета Ивановна чувствовала себя более уверенно в их доме, видимо, еще и потому, что работала тогда на весьма ответственном месте: в Прокуратуре РСФСР, где ее очень ценили (я это знал не с ее слов, а по отзывам нескольких сослуживиц, с которыми мне довелось пообщаться, придя однажды к ней на службу в здание на Кузнецком мосту). Она считалась высококвалифицированной машинисткой-стенографисткой, была горда своим положением, что, наверное, откладывало невольный отпечаток каким-то образом и на ее ощущении себя и, естественно, поведении в семье. Во всяком случае, на работе у нее был полный порядок, похвалы начальства, грамоты и небольшие премии по праздникам. Поэтому она восприняла как совершенно естественное, когда однажды, где-то в начале января 1953-го, ее непосредственное начальство передало ей просьбу еще более вышестоящего руководства явиться назавтра в здание Центрального Комитета КПСС, Старая площадь, дом 4, с паспортом, в кабинет номер такой-то. В общем-то, в самом этом распоряжении не было ничего сверхъестественного: Елизавету Ивановну и раньше приглашали в разные высокие кабинеты, когда речь шла о поручении ей какой-либо особо ответственной работы по перепечатке важного документа или стенографировании секретной беседы. Но тут был, как позже выяснилось, совсем другой случай. Назавтра, пройдя через несколько проходных с предъявлением каждый раз паспорта офицерам-охранникам, она была направлена в кабинет самого… секретаря ЦК КПСС Суслова.

Как она потом рассказывала моим родителям, Михаил Андреевич принял ее хотя и весьма сухо и мрачно, но вежливо. Тихим голосом предложил ей сесть. В качестве предисловия сказал ей несколько лестных слов про качество ее работы и о том, как начальство Прокуратуры высоко ценит ее многолетнюю профессиональную деятельность. Затем также сухо и мрачно перешел к делу: «Елизавета Ивановна, учитывая все это, мы хотели бы предложить вам служебное повышение: перейти на работу в ЦК нашей партии, секретарем-машинисткой. Вы, надеюсь, согласны?». Елизавета Ивановна, по ее словам, растерялась о такого поворота разговора, ничего не могла вымолвить. Суслов посмотрел на нее и, поняв ее состояние по-своему, решил, что она, конечно же, согласна, но тут же сказал, что есть тут у «нашей партии» к ней, дескать, одно небольшое условие, мелочь, чистая формальность: она должна поменять нынешнюю — мужнюю, еврейскую — фамилию на свою девичью и, кроме того, развестись с мужем… Как она вспоминала, она чуть не задохнулась от такого «заманчивого предложения» руководителя партии, сказала, что, мол, извините, но никак не сможет этого сделать, не сможет уйти от мужа, которого любит, от мужа, больного человека, участника и инвалида Великой Отечественной войны. С тем и покинула ЦК КПСС. Было это, повторюсь, в начале 1953-го, в разгар антисемитской кампании в связи с делом врачей-отравителей. Елизавета Ивановна, возвратясь после этого визита на свое рабочее место в Прокуратуру РСФСР, со страхом ждала последствий разговора с Сусловым, но… как ни странно, сразу ничего такого не последовало, а вскоре умер «вождь и учитель», разоблачили и наказали организаторов дела врачей, и постепенно тучи над Елизаветой Ивановной, казалось, рассеялись… Но так только казалось: через полтора года ее под каким-то благовидным предлогом все-таки вынудили уйти из Прокуратуры. Но вот что помню уже лично я: потом, в течение всей своей дальнейшей жизни русская женщина Елизавета Ивановна не могла без отвращения вспоминать о Суслове и всей его компании в «ЦК нашей партии».

В институте и дальше

Школу я окончил с серебряной медалью (до золотой не хватило одной пятёрки по геометрии; а золотую получили мои хорошие друзья, в числе которых был и стабильный круглый отличник Рабинович). Но в геологоразведочный институт я не поступил. Даже не дошел до экзаменов, несмотря на медаль: институтская медкомиссии для абитуриентов не допустила меня к экзаменам по причине обнаружения у меня проблем со… щитовидкой. А с такой хворобой, дескать, как объяснили мне, трудно мне будет в будущих геологических экспедициях… Правда, потом оказалось, что никакой щитовидки у меня нет (вернее, проблем с ней), а в институт меня не приняли — врач медкомиссии проговорилась — потому что им не понравилась моя анкета. Моя мудрая мама сказала проще: «Потому что ты, сыночек, еврей»… И мама посоветовала не терять времени и поступать в строительный («Потом, как строитель, квартиру быстрее получишь», это был мамин довод).

Я послушался и отнёс документы в строительный. Правда, с льготой, существующей для медалистов, я во всей этой суматохе со щитовидкой опоздал, пришлось сдавать все экзамены, что я и сделал, благополучно набрав проходной балл. Был принят в МИСИ, о чем за пять лет потом ни разу не пожалел: атмосфера в этом институте была такая же здоровая, как и до этого в школе № 254. Окончив институт по специальности «гидротехническое строительство», 15 лет проработал по распределению в проектных институтах, одновременно, в свободное время, занимаясь журналистикой (писал и публиковал рассказы и фельетоны), которая всё больше меня увлекала. И в конце концов тяга к журналистике и литературе перетянула, и я стал подумывать, чтоб окончательно сменить профессию, а для этого поступить в штат какой-нибудь редакции газеты или журнала, где уже вовсю печатался как внештатный автор.

В журналистике

…Как-то, гуляя вдоль Чистых прудов, заглянул в редакцию газеты «Вечерняя Москва», частым и довольно привечаемым автором-фельетонистом которой уже был в то время. Зашел в знакомый отдел фельетонов, куда дня три назад передал для публикации очередной свой опус. Отделом руководил благоволивший мне Анатолий Леонидович. Сам он, правда, фельетонов не писал, это был не его конёк, но отделом заведовал весьма умело, то и дело заказывая мне, как одному из постоянных авторов газеты, выступления на те или иные злободневные темы, чаще всего в престижную, популярную у читателей и хорошо оплачиваемую рубрику «Субботний фельетон». Ободренный тем, что очередное мое сочинение благополучно одобрено редколлегией к сдаче в номер, я обнаглел до того, что спросил его напрямую:

— А слабо вам, Анатолий Леонидович, взять меня в штат?

— Шутишь, Гриша? Ты что, ребенок? Сам, что ли, не знаешь, что я тебе отвечу? У нас здесь и без тебя настоящая синагога. Сам-то не знаю, как еще держусь… И чего тебе не хватает-то: печатают тебя вовсю, гонорар платят. Пиши не хочу!

— Не хочу. Так не хочу. Хочу в штат, на постоянный оклад.

— Этого мно-огие хотят. Скажу тебе как еврей еврею: прекрати свои фантазии. Ты ж всё понимаешь. И так в горкоме партии («Вечёрка» ведь их газета) ворчат, что многовато евреев в редакции… Главный редактор — еврей, завотделами евреи, сотрудников-евреев полно… Да, кстати, тут Семён Давидович (главный) меня позвал, говорит: газета, мол, у нас всё-таки русская, а ваш автор Григорий подписывается под фельетонами своей еврейской фамилией. Непорядок. Намекните ему, пусть возьмет себе русский псевдоним… Усёк, старик? В общем, придумай себе хороший псевдоним и будем публиковать тебя дальше. Понял?

Понял. Я ж не ребёнок, всё понимаю… Что делать — придумал себе «хороший» псевдоним, продолжал еще более широко печататься. И к этому времени мною было опубликовано несколько десятков юмористических рассказов, фельетонов, корреспонденций, сценариев и проч., большинство в жанре сатиры и юмора, в разных советских газетах, журналах, на радио и телевидении. В том числе и в такой газете, как «Литературная Россия». В редколлегии этой газеты юмор, как говорили тогда, курировал очень известный писатель-юморист, можно сказать, настоящий советский классик Леонид Ленч. И тут я узнаю, что к тому моменту в редакции «ЛитРоссии» освободилось место заведующего отделом юмора (ну, заведующий отделом — это так названо для солидности: на самом деле весь отдел состоял из одного этого сотрудника, заведующего), и им требовался человек, желательно молодой и имеющий опыт публикаций в этом жанре. А как раз в эти же дни редколлегия — и сам Леонид Ленч — утвердила в очередной номер мой сатирический рассказ. Меня, автора, вызывает к себе Леонид Сергеевич:

— Гриша, я давно слежу за вашими публикациями. По-моему, вы — перспективный автор. Чем вы сейчас занимаетесь в жизни?

— Я инженер-гидротехник. Работаю по специальности в проектном институте. Но увлекаюсь журналистикой, сатирой, юмором. Внештатно, конечно, в свободное от гидротехники время.

— Вот и славно, — улыбнулся классик. — Это нам подходит. А не хотели бы вы попробовать заведовать юмором в нашей газете? То есть перейти к нам в штат? Я бы мог рекомендовать вас редколлегии.

— Конечно, — говорю, — с удовольствием. Спасибо.

— Значит, договорились. Вот вам бланк анкеты — «Листок по учету кадров», чистая формальность. Заполните его не спеша вон за тем столом, отдадите мне, а я передам в отдел кадров и редколлегии со своей рекомендацией. А завтра приходите в редакцию, и всё решим.

Я, воодушевлённый, прихожу назавтра, и — прямо в кабинет Ленча: вот я пришёл, как договаривались, как, мол, мои дела?

— Знаете, Гриша… — Как-то замялся классик, начал жевать губами, не смотрит мне в глаза. — Представляете, мы с вами чуть опоздали. Место-то, оказывается, уже занято, а я и сам не знал. В общем, не отчаивайтесь, продолжайте писать для нас и — будьте здоровы…

Потом я случайно узнал, что место никем еще не занято, продолжают искать заведующего, а просто… в отделе кадров не понравилась моя анкета, особенно её пятый пункт…

Тем временем я продолжал служить инженером и одновременно писать рассказы и фельетоны, много печатался где попало. И больше всего — и так уже лет десять — в главном и единственном советском сатирическом издании — журнале «Крокодил». Постоянно выполнял задания «Крокодила», ездил от него в командировки, когда это не мешало работе в институте, да часто брал отпуска за свой счет, чтоб съездить в командировку от «Крокодила», и редакция была мной, судя по всему, довольна: несколько раз она отмечала меня премиями за лучший фельетон или рассказ, давала все новые и новые задания. Конечно, я уже в «Крокодиле» был своим человеком, знал начальство и всех сотрудников, с некоторыми даже приятельствовал, присутствовал на разных празднованиях в редакции и пьянках по всяким поводам и т. д. Однажды мне донесли, что на одной из редколлегий, где обсуждался в числе прочих и мой фельетон в номер, кто-то из редакторов высказался в том смысле, что я у них первый на очереди для приглашения в штат… Попасть в штат главного — и единственного — сатирического издания страны было весьма престижно, а для меня, много лет занимавшегося этим жанром, конечно, пределом мечтаний.

Известие о фразе, сказанной на редколлегии, побудило меня зайти к тогдашнему парторгу «Крокодила», заведующему отделом, члену редколлегии и, по совместительству, моему приятелю Эдику П. с вопросом, могу ли я рассчитывать быть принятым на штатную работу в «Крокодил» в качестве специального корреспондента.

Парторг-приятель Эдик, с которым мы, одногодки, давно были на «ты», вдруг надел на себя партийную маску, нахмурился, оглянулся по сторонам, отвел меня в уголок и почему-то понизил голос:

— Старик, не обижайся, ты же должен понимать: у нас же, как и везде, процент! Кто ж нам позволит?

— Процент? Какой процент? — не врубился я.

Он опять пугливо огляделся и сказал еще тише:

— На евреев процент. Ты что, маленький? У нас и так перебор. Ты ж должен понимать.

— Но, Эдик, я же вроде как автор подхожу для «Крокодила», столько лет печатаюсь, вон премий сколько за фельетоны…

— Да при чем тут твои фельетоны и премии! Да, ты действительно у нас первый на очереди среди внештатников. Потерпи. Кто-нибудь с таким же пятым пунктом уйдёт или помрёт, освободится место, тогда приходи. ПРОЦЕНТ! Святое дело. Ну, ты же должен понимать ситуацию.

Абсурд в том, что я должен был этот абсурд еще и понимать. В самом деле, что это я? С ума сошел?! Действительно, как же можно такого брать в штат главного журнала страны? Тем более, что в «Крокодиле»-то, оказывается, и без меня перебор с этим моим неприличным пятым пунктом и с процентом. Вон ведь и сам парторг Эдик П. — из этих же неприличных, из перебора…

Так я и оказался по уши втянутым в ситуацию с не существовавшим в стране социализма антисемитизмом, но живучим и притом на весьма высоком уровне: «Крокодил»-то был — по официальному статусу — журналом издательства ЦК КПСС «Правда». Куда уж официальней…

…И тут, после всех этих процентов, переборов, псевдонимов и полного отчаяния попасть с моей прокаженной анкетой в какую-либо советскую редакцию мне вроде бы сквозь плотную завесу туч чуть-чуть проглянуло солнышко: позвонил друг и сообщил новость:

— Из редакции научно-технического журнала «Энергетическое строительство» (это же как раз по твоей специальности, а одновременно и какая-никакая журналистика), ушел один из редакторов, Эдельштейн, уехал в Израиль или в США, точно не знаю. Но знаю точно, что место его освободилось, звони скорей туда. Вот тебе телефон главного редактора, Зиновия Львовича, тоже, кстати, еврея. Думаю, поймёте друг друга. Удачи тебе!

Конечно, научно-технический журнал это не журнал ЦК КПСС «Крокодил», не «ЛитРоссия» и даже не абсолютно русская газета Московского горкома партии «Вечёрка», но в качестве мостика от инженерии к журналистике, пожалуй, подходит. И я, попытка — не пытка, набрал номер главного редактора.

Зиновий Львович как человек деловой, не стал долго рассусоливать, назначил мне встречу в редакции на следующий же день. Назавтра я вошел в его кабинет. Редактор, лет под пятьдесят, оказался плотным, ниже среднего роста, но явно накаченным человеком, с шишковатой лысой головой, огромным красным носом, нависавшим над вытянутой вперед нижней губой и красными же глазами навыкате. Мельком взглянув на мою анкету, криво улыбнулся, явно не ожидая увидеть в ней ничего для себя сверх-неожиданного, и пропел как бы сам себе:

— Ну ясно, исшо один на мою бедную жопу, ха-ха-ха! Да исшо и беспартийный, твою мать…

Я понял, что и тут облом, поднялся, чтобы уйти. Но он остановил меня жестом и, матюкнувшись, сказал:

— Ну, таки шо… Инженер-гидротехник и исшо журналист — это неплохо. Хотя и еврэй… У меня ж тут синагога, ха-ха-ха, полредакции, бл…, такие же уроды, как вы и я… Ладно, ни х… не поделаешь. Буду пробивать. Звоните через недельку.

Спустя недельку звоню ему, и он мне:

— Пробил! Будем работать, давайте приходите.

Я пришел, стал научным редактором гидротехнического раздела журнала. А Зиновий Львович был крутого нрава. Очень любил по любому поводу собирать всех сотрудников у себя в кабинете, публично распекать подчиненных длинными монологами. Мне в первые дни было непривычно слушать раздающиеся то и дело из-за закрытых дверей кабинета его истошные крики, мат, какие-то трески и шумы, напоминавшие бросание стульев или рукоприкладство… До поры до времени я слушал эти звуки со своего рабочего места. Видимо, поначалу моя работа его устраивала, а может, он просто присматривался к новому сотруднику… Но, кажется, настал и мой черёд после двухнедельного пребывания в редакции: неожиданно (по крайней мере для меня) в середине дня главный позвал всех на общее собрание. Я чуть замешкался в туалете и открыл дверь его кабинета, когда все уже стояли вокруг стола начальника, опустив головы. А он распалял сам себя:

— Вы шо, бляди, тепло устроились, да?! Кто будет за вас работать? Я, да? Один за вас всех? А вот это видели? (он показал известный жест, согнув руку в локте и сжав кулак) И я тоже, старый мудак, развел тут жидовню! Всех повыгоняю к е… матери!!!

Я как-то не сразу понял, о чем, собственно, весь сыр-бор. Оказалось: из отраслевого министерства, чьим официальным органом считался журнал, пришла какая-то «телега», указывающая на ошибки в свежем номере. Ошибки-то, по правде говоря, были пустяковые, скорее опечатки корректорские, но беда в том, что наткнулся на них… замминистра! И «воткнул» нашему главному. А тот, естественно, нам:

— Бездельники, бл…! Всех выгоню с голой жопой на улицу! На х… вы мне такие тут нужны!

Женская часть редакции, в основном молодые корректорши, смотрю, никак на этот безобразный мат не реагируют, молчат, в пол уставились. Мужики, все красные, тоже, конечно, ни звука. Значит, здесь это обычная форма разговора… Вернее, монолога. Оторавшись еще минут десять, казалось, стал выдыхаться главный. Но нет, подняв глаза на мужиков, взвился с новой силой:

— А вы, жиды, расслабились, да? Так я вам покажу! Всех выпру отсюда к е… матери! Куда ж вы денетесь? Ценить надо, что я вас пригрел тут, на анкету не посмотрел, еще и деньги плачу… Кто ж вас таких возьмет-то, усекаете? С голоду помрёте, е… вашу мать! Вон отсюда, работайте!

Я, надо признать, впервые столкнулся с такими методами руководства, тем более в редакции журнала. А угроз по поводу еврейства слышал с тех пор в свой адрес от начальника-еврея чуть ли не каждый день. И каждый раз его разносный монолог завершался одним и тем же убедительным тезисом:

— Да куда ж ты от меня денешься? Какой же отдел кадров тебя, беспартийного еврэя, пропустит?!

На этом беспроигрышном аргументе держал в редакции самых нужных ему — на самом деле самых квалифицированных, работящих и бессловесных — сотрудников. В том числе — до некоторых пор — и меня…

Но настал момент, когда мне все это уже порядком надоело. Этот момент назывался горбачевской перестройкой, когда атмосфера в стране, казалось, стала меняться. В самом ее начале мне предложили перейти в «Крокодил»: подошла, видать, моя очередь. А может, к тому времени «процент» и «перебор» постепенно становились уже не столь определяющими, и работника при приеме на работу стали оценивать больше по его способностям, чем по анкете. И я, не раздумывая, покинул научно-техническую редакцию с ее сумасшедшим главным редактором — матерщинником и перешел в самый главный и все ещё единственный сатирический журнал страны, еще Советского Союза, формально остававшийся ещё изданием ЦК КПСС.

И на какое-то время я совершенно забыл и о своей ущербности, и о «проценте», и о связанных с ними проблемах. Весьма успешно трудился несколько лет в «Крокодиле» (от спец-корреспондента дошел до должности завотделом экономики, а потом даже — причем, ясное дело, после соответствующего утверждения в ЦК КПСС — стал первым в истории сатирического журнала его парламентским корреспондентом, т. е. работал аккредитованным журналистом на всех съездах народных депутатов и т. д.), а затем, после августовского (1991 года) путча перешел в только что основанный, резко оппозиционный еженедельник «Столица», тоже на должность парламентского обозревателя. Печатал в этом и других изданиях свои критические статьи и довольно хлёсткие фельетоны и репортажи из Верховного Совета СССР и России, потом из российской Госдумы и московской мэрии — о кознях коммунистов, жириновцев и прочих «мандатоносцах».

Тут-то и кончились мои радужные ощущения по поводу перестройки и вообще наступления новой жизни, свободной от шовинизма, национализма и, прежде всего, антисемитизма в современной России. Достаточно вспомнить о громогласно выражавшихся «точках зрения» таких деятелей, как Васильев с его обществом «Память», как генерал Макашов, как все громче о себе заявлявшие неофашисты и прочее отребье (все они, в том числе и депутаты — народные избранники публично и не скрывали своего отношения к евреям; так, например, Василий Шандыбин — был такой депутат-коммунист — предварил моё с ним интервью таким вступлением: «А вы, кстати, не еврей? А то я к евреям не очень…»). Вспоминаю характерный эпизод: генерал Филатов, в то время пресс-секретарь Жириновского (напомню, это тот самый генерал Филатов, который до распада СССР был главным редактором скандально знаменитого «Военно-исторического журнала» Министерства обороны, в коем опубликовал отрывки из гитлеровской «Майн камф»), на пресс-конференциях Владимира Вольфовича то и дело подсказывал вождю еврейские фамилии, имена и отчества — часто им самим придуманные — членов российского правительства, подстрекая В.В.Ж. на монологи о засилье агентов Израиля в верхушке русского государства… После очередного моего фельетона о нем в журнале «Столица» генерал Филатов, бросил мне в зал:

— А с вами, Крошин, все ясно…

Смех в зале.

— Можете, конечно, смеяться пока что… Но посмотрим, господин Крошин, как вы будете смеяться, когда мы придем к власти…

А лидеру коммунистов Зюганову тоже не давали покоя эти инородцы. Он делился с журналистами:

«Мне грустно смотреть телевизор: всё только комик Хазанов или пародист Иванов. Где русские?!..»

…Все эти персонажи моих публикаций стали очень активничать по отношению ко мне и моей семье: дурными голосами звонили в мою квартиру по домашнему телефону, угрожали всякими расправами, сообщая при этом, что прекрасно знают, где я живу и где работают мои дети… Все чаще в трубке слышалось: «Ну, что, жиды, вы еще не в Израиле? Всем сионистам нет места на русской земле. Убирайтесь подобру — поздорову». Звонками дело не ограничивалось: то и дело наши домашние двери оказывались размалеванными антисемитскими надписями вперемешку с матом. Поскольку основной удар этих действий принимала на себя жена (я в это время, как правило, был на службе), ситуация становилась угрожающей. И продолжалась она в течение нескольких лет, становясь со временем все хуже и опасней. Мы с женой поняли, что ждать улучшения от «новой жизни» нам не приходится, и, спасаясь от нараставшего российского бытового антисемитизма, решились на переезд в демократическую страну Германию.

На свободном Западе…

Ан… Через две недели после прибытия в ФРГ, я позвонил — на предмет возможного сотрудничества — в самую крупную и тиражную на то время русскоязычную газету в Германии под названием «Контракт». Трубку снял сам владелец газеты Самуил Шахнович, связаться с которым мне рекомендовали еще московские коллеги. Его радушный голос меня обрадовал:

— А-а, привет, Григорий, мне о вас звонили из Москвы. Очень приятно, что вы теперь тоже здесь. Будем сотрудничать, если не возражаете. Пишите нам пока как внештатный автор, а потом… видно будет.

— Спасибо. Тематикой меня не ограничиваете?

— Нет, конечно. Нас интересует абсолютно всё, что интересует русскоговорящих в этой свободной стране.

— Хорошо, давайте попробуем. Дня через два-три что-нибудь вам пришлю.

— Отлично! Только, знаете… — Пауза в трубке. Шахнович, слышу, закашлялся и сказал каким-то, мне показалось, чуть измененным голосом: — Давайте сразу же договоримся: никаких еврейских сюжетов. Вообще — ничего о евреях! Надеюсь, понимаете меня?

— Не очень, — я растерялся услышать такое от… Самуила Шахновича (!?).

— Ну, это оттого, что вы только что приехали в Германию и еще не в курсе ситуации. Газета — это мой бизнес прежде всего. То есть — тираж! Ну, смотрите: здесь живут на сегодня более трех с половиной миллионов русскоговорящих, так? Из них еврейских иммигрантов всего тысяч сто двадцать, остальные почти три миллиона — российские немцы, а также русскоязычные из других бывших советских республик. Наша газета, естественно, рассчитывает на самую массовую аудиторию русскоязычных читателей, то есть на те самые три миллиона, а не на какие-то сто тысяч евреев, понимаете? Нам же нужен тираж! Доход! А какой доход, согласитесь, от нищих евреев?!.. Договорились?

Не вполне договорились. Хотя я время от времени и публиковался в «Контракте» у Самуила (деньги-то были нужны), меня порядком смутил этот газетный бизнес с явным привкусом антисемитизма, при этом исходящим от… владельца-еврея (!?). Я стал искать другие места приложения своих журналистских усилий, свободных от национальных тематических ограничений. Правда, в чем-то бизнесмен-владелец Самуил был по-своему, видимо, прав: большинство выходивших в тот период в Германии русских газет, не чуравшихся общечеловеческой, в том числе и еврейской тематики, с которыми и я пытался сотрудничать, финансово влачили жалкое существование, а спустя какое-то время многие и вовсе исчезли с рынка русскоязычной прессы.

Мне захотелось попытаться как-то опровергнуть это унизительное положение, и я принял предложение одной дюссельдорфской туристской фирмы стать главным редактором русской газеты, которую захотела — для солидности, видимо — иметь в своем распоряжении эта турфирма. Владельцы новой газеты, надо сказать, не сильно представляли себе, что вообще такое издавать прессу, в частности, не имели ни малейшего понятия о том, что в современном мире газету кормят в основном доходы от рекламы. Владельцы, надо отдать им должное, передав в мое ведение всю творческую часть — определение концепции газеты, тематики нового русскоязычного издания в условиях Германии, подбор авторского коллектива и работу с ним, пропаганду газеты и встречи с читателями и проч., не вмешиваясь в газетную политику, организацию привлечения объявлений от рекламодателей и все отношения с ними полностью взяли на себя.

В течение дальнейших нескольких месяцев дело с выпуском новой газеты, похоже, шло удовлетворительно. И мне, и крохотному штату газеты, и владельцам нравилось, что интерес читателей газеты, рассчитанной на весь широкий спектр русскоговорящего населения страны, быстро стал нарастать, а значит, рос и тираж, и некоторые доходы от подписки на издание и от его продажи в киосках, и постепенно увеличивались, хотя и пока еще слабовато, поступления от рекламы.

Но… неожиданно для нас заявки от рекламодателей (а среди них уже появились довольно крупные, большей частью русскоязычные фирмы, работавшие на немецком рынке) стали поступать все реже, заключенные ранее договоры с газетой рекламодатели стали вдруг расторгать и, следовательно, доходы от рекламы снижались и, в конце концов, несмотря ни на какие усилия по ее привлечению на страницы, иссякли почти совсем. А это означало, что для продолжения выпуска газеты (расходов на типографию, распространение, материалы и технику, гонорары авторам и зарплату сотрудникам) владельцы должны были тратить собственные деньги. Но к такому подвигу они, как выяснилось, готовы не были… И, как закономерное следствие, газета вскоре прекратила свое существование.

Что же произошло с рекламодателями, почти одновременно, как по команде, переставшими вдруг сотрудничать с новой газетой? Ведь, казалось бы, положительная динамика роста ее тиражности должна была, наоборот, заинтересовать бизнесменов-фирмачей в продолжении и даже стимулировать активизацию нашей совместной деятельности? Секрет раскрылся вскоре. Руководитель одной из русских фирм-рекламодателей бросил в телефонном разговоре с нашим владельцем убийственный довод:

— Не собираемся давать нашу рекламу в жидовскую газету.

Вот так. Просто и ясно. Открытым текстом.

Конечно, я был в курсе ситуации с кое-где поднимающим голову в настоящее время в Германии неонацизмом, замешенном на эскалации ненависти ко всем чужакам, иностранцам и, уж конечно, евреям, но знал, что правоэкстремистские группы эти крайне малочисленны, ни на что не влияют и категорично преследуются законодательно властями на всех уровнях.

Но вот фокус так фокус: спасаясь от антисемитизма, прибыв на свободный Запад, так и, как оказалось, не спасся от него — все того же — в… демократической стране Германии.

«Газета — Во!» (58 лет по маршруту: МК — «Крокодил» — МК…)

Москва, год 1963-й прошлого века. Второй год, как я окончил МИСИ (Московский инженерно-строительный институт) и уже трудился в рядовой должности инженера по распределению в проектном институте. И в свободное от инженерной работы время (то есть вечерами и в выходные) пытался внештатно заниматься журналистикой, писал заметки. Первой редакцией, куда я послал свои первые пробы пера, написанные, как я считал, в жанре юмора, и каковые, к моей необузданной радости, вдруг были опубликованы, оказался «Московский комсомолец». Который, кстати, тогда еще не назывался МК.

Как-то вечером, после пятой или шестой публикации, в моей коммунальной квартире раздался звонок из редакции. Незнакомый женский голос пригласил меня зайти в редакцию. Так, 56 лет назад, осенью 1963-го, я приехал на Чистые пруды, где тогда располагалась редакция, зашел в комнату отдела, кажется, учащейся молодёжи «Московского комсомольца». Выспросив обо мне то, что я про себя знал, сотрудница, оказавшаяся потом замзавом отдела Светланой Степуниной, сказала:

— Хорошие ваши заметки. А регулярно сможете с нами работать?

— Я?.. Но я же…

— Нет-нет, конечно, пока внештатно. Не бросая своего инженерства.

— Мне это было бы интересно.

— Судя по вашим первым заметкам, у вас ироничное перо. Пишете с юмором. А мы как раз собираемся ежемесячно выпускать полосу «На студенческом меридиане». Предлагаю вам попробовать раз в месяц писать фельетон на студенческую тему. Темы будем согласовывать. Идёт?

Идёт… Первый мой фельетон на студенческой полосе появился 20 ноября 1963-го и назывался «Газета — во!», который начинался так:

«На следующий после собрания редколлегии день ко мне, новому редактору стенгазеты „Не в бровь, а в кровь“, примчался взлохмаченный сектор печати Жуков:

— Газета должна быть — во! — сектор показал большой палец. — Для этого вот тебе два свободных дня. Иди и смотри, как делают в других институтах. Понял? Учись, набирайся опыта. Понял? Посмотри, как у них бичуют… Как рисуют… Как пишут… Как… Понял? Привет!»…

…С тех пор раз в месяц в самой популярной московской — по названию, вроде бы, молодёжной, а фактически весьма взрослой и массовой — газете появлялась моя фамилия (сначала еще отцовская, Кремер, а потом — нынешняя) под студенческими фельетонами. Это уже была настоящая профессиональная журналистская работа — по плану редакции, в четкие сроки сдачи номера, за авторский гонорар (а при моей зарплате инженера в 90 рублей добавочные 10–12 рублей за фельетон были, понятно, совсем не лишними).

И — пошло-поехало. В последующие десятилетия мои фельетоны, сатирические рассказы и юморески, интервью и статьи появляются регулярно и в разных изданиях: одновременно по-прежнему с «Комсомольцем» (возглавляемым от тогдашнего Алексея Флеровского до нынешнего Павла Гусева) с его редакторами отдела фельетонов и юмора, впоследствии моими друзьями Володей Альбининым (увы, ушедшим от нас…) и Лёвой Новожёновым (сегодня — телевизионной звездой). Это были и «Вечерняя Москва», и «ЛитГазета», и «Известия», и «Труд», и «Юность», и радио, и — со временем всё интенсивнее, вплоть до перехода в штат редакции — «Крокодил». Там я, опубликовав несколько сотен фельетонов (с тремя выигранными судами против героев фельетонов, с рядом престижных журналистских премий и странной должностью «парламентский корреспондент Крокодила»), всерьёз заразился… карикатурой. Точнее, шаржами, дружескими и не очень. Но, конечно, существуя бок-обок с легендами советской карикатуры — Кукрыниксами, Борисом Ефимовым, Евгением Шукаевым, Германом Огородниковым и главным художником журнала (ныне — академиком Академии художеств России) Владимиром Мочаловым, кстати, одобрявшим мои упражнения, не осмеливался всё же претендовать на публикацию моих рисунков.

Обнародовать их я решился только здесь, в Германии. Тут прошли уже 2 мои выставки карикатур — в Дюссельдорфе (2014) и в Дрездене (2016), благосклонно отмеченные как художниками-профессионалами, так и прессой, в т. ч. «МК-Германия» и «МК-Соотечественник», чьим постоянным автором я продолжаю быть с начала «нулевых» этого века по сегодня. То есть маршрут закольцевался: МК — «Крокодил» — МК… Спросите, почему так?

А потому, что, по моему опыту, МК — «ГАЗЕТА — ВО!».

Одно слово в литературе

Далёкий уже 1965-й, апрель.

Я на тот момент — молодой специалист, инженер отдела плотин самого главного в СССР — как тогда говорили, головного в области сооружения гидроэлектростанций — проектно-исследовательского института Гидропроект имени С. Я. Жука. И, ясно, очень престижного для специалиста той профессии, которой меня выучили за пять лет в МИСИ. В то время мы занимались важнейшим для страны делом — проектированием уникальной бетонной арочной плотины ГЭС на реке Ингури в Грузии. Большая честь для меня, молодого специалиста в скромной должности инженера в солиднейшем отделе плотин, состоявшем из шести десятков опытных специалистов-гидротехников.

Правда, молодой специалист, недавний выпускник МИСИ, тогда этой огромной чести оценил как-то еще не вполне. Ну, работа и работа, ничего особенного.

Его, то есть меня, уже всё больше тянуло в несколько иную сторону: нравилось писать фельетоны и юморески и — печататься, печататься, печататься… И уже, надо признать, были на эти растущие и непонятно откуда взявшиеся амбиции, хотя и зыбкие, но всё же вполне вроде осязаемые основания. Начиная с примерно 60-х годов прошлого века время от времени в самой для меня доступной газете (доступной скорее чисто географически: я проживал тогда согласно прописке в двух трамвайных остановка от Чистых прудов, где находилась редакция) — «Московском комсомольце» стали появляться мои робкие фельетонные упражнения, всё чаще поощряемые редакционными «зубрами» (подробнее см. здесь же очерк «Газета — ВО!»).

Надо сказать, к тому времени, я постепенно стал приобщаться к алкаемому кругу молодых московских юмористов и сатириков. Бывал на разных тусовках, где солировали уже вполне знаменитые в то время Арканов и Горин, Камов и Успенский, Славкин и Розовский, а также мои однокашники и хорошие знакомцы Аркаша Хайт и Саня Курляндский, как раз и введшие меня «по блату» в эту компанию. Но… в круг-то я этот заманчивый вроде вошёл, однако пока ничем особо примечательным не был замечен, помимо нескольких нечастых фельетонов в упомянутом «Московском комсомольце» да пары-тройки юморесок на радио в «Добром утре».

А мечталось-то о большем. Например, как-нибудь попасть в катаевскую «Юность», гремевшую тогда шумными, а иногда и вполне скандальными публикациями Аксёнова и Гладилина, Евтушенко и Вознесенского, а также свежими, непривычно острыми и смешными сочинениями Арканова, Горина, Розовского в юмористическом разделе «Пылесос»…

У меня к тому времени уже было написано несколько рассказиков, как я считал, в жанре сатиры и юмора. Но для газеты, которая меня печатала, они, конечно, не подходили, там ждали от меня «острые» тексты на злободневную, в основном студенческую тематику, соответствующую строгим планам редакции.

И вот в один из дождливых апрельских дней, взяв отгул на работе, я набрался наглости и отправился со своими сочинениями на улицу Воровского (сегодня это Поварская), где через дорогу от тогдашнего Дома кино (сегодня это Театр киноактера) располагалась редакция журнала «Юность».

День был совершенно будний, время вполне рабочее, в редакции должны работать. Открываю дверь с табличкой «Журнал Юность». Иду по пустому полутемному коридору, упираюсь в дверь, на которой прикноплена бумажка: «ПЫЛЕСОС». То, что надо!

Тихонько стучу (не знаю, как у них принято). Нет ответа. Слгка толкаю дверь, просовываюсь:

— Можно? Здрасте…

Тут замечаю: спиной ко мне сидит кто-то, за столом, что-то пишет. Видимо, сотрудник. Повернулся:

— А-а, здравствуйте. Заходите. Так тихо вошли, я и не услышал. Слушаю.

Я обалдел: на меня смотрел сам… Арканов! Живой. Аркадий Арканов. Надо же! Прямо вылитый. Как в телевизоре. И такой же мрачный…

— Вы. — говорю, — Аркадий Арканов?

— Да. — говорит. — А вы?

— А я — нет… То есть, извините, я… — В общем, вспомнил, назвал себя.

— Ясно. У нас отдел юмора. Вы поняли?

— Да. «Пылесос». Там написано. Я — к вам. Вот принёс кое-что. Тут три рассказика. Не посмотрите?

— Конечно, давайте посмотрю.

— Когда придти?

— А сейчас вы спешите? Если нет, присядьте вот тут. Сейчас прочту и всё решим.

Сел. Стараюсь на него не смотреть, хотя и хочется видеть реакцию. Но — чтоб не смущать. Пусть внимательно читает.

Минут через десять поворачивается ко мне. С тем же мрачным лицом:

— А чего, — говорит. — По-моему, смешно. И этот — очень даже симпатично. Вот эти два буду предлагать редколлегии в номер. Не возражаете?

— Я, что ли?.. Против чего?

— Ну, что не все три, а эти два. Не против?

— Да что вы! Спасибо. Очень рад буду, если…

Тут открылась дверь, и без всякого стука вошёл… Витя Славкин! Как к себе домой. Свой он тут, значит. А мы ж с ним хорошо знакомы.

— О, Гриша! Привет. Чего-то принёс, старик?

Я растерялся: Славкин тут свой человек, а я…

— Вить, ты знаешь, — говорит ему Арканов, — а Григорий принёс, по-моему, два смешных рассказа. Один мужик пришёл в парикмахерскую…

И — с ума сойти! — А р к а н о в (!?) стал пересказывать Славкину моё немудрящее сочинение!

Вот это:

В очереди

У меня сломалась электробритва. Чинить её не было времени. Я зашёл в парикмахерскую побриться.

— Кто последний? — спросил я у лысого человека в тенниске.

— Вообще-то я, но за мной кто-то занимал. Сказал, что скоро придёт. И за ним ещё двое: один в сберкассе, другой… Забыл, где другой. Вот… А пока, значит, я.

Я подсел к тенниске.

— Так сейчас вы пойдёте?

— Не совсем. Передо мной ещё такой в зелёном пиджаке стоял. Перед зелёным — розовая рубашка, побежал в поликлинику. Розовая — за молодым человеком с портфелем, который сейчас вернётся. Тот — за тюбетейкой. А потом уж я. Неудобно как-то лезть без очереди…

Кроме нас с ним никого в зале не было.

Минут через десять пришёл ещё один. Мне:

— Вы последний?

— Я.

— Я за вами.

Немного посидел, посмотрел на часы:

— Вы знаете… мне надо бы заскочить на рынок. А то закроют… Предупредите, пожалуйста, что я за вами.

Ушёл. Вошёл ещё один. Опять ко мне:

— Кто последний?

— Я — говорю я, — но за мной, правда, уже заняли. Ушли на рынок.

— Ничего, я запомню. А пока, значит, я за вами? Хорошо… Скажите, а вы не сможете предупредить того, кто за вами и ушёл на рынок, что я сбегаю в магазин и скоро вернусь?

Убежал. Когда пришёл ещё один, рыжий такой, я сказал, что пока пусть последний я. А вообще он должен иметь в виду, что за мной занимал один товарищ, ушедший на рынок, и товарищ, побежавший в магазин. Так что он скорее не за ними, а за мной…

Рыжий, наверное, подумал: «А я что, рыжий?» — и сказал вслух:

— Вы не будете ли так любезны, не предупредите ли тех, кто будет за вами, что они не за вами, а за мной?.. А я схожу в мастерскую за туфлями.

За рыжим вошёл брюнет и побежал выпить соку за угол. Потом зашло и вышло ещё шесть человек (я считал). Последний сказал, чтобы я всех предупредил, а ему некогда сидеть здесь, он пошёл домой. Когда подойдёт очередь, вот его домашний телефон…

А я лихорадочно запоминал, кто занимал и куда ушёл… «Этот на рынок, за ним — в магазин, потом — в тельняшке, за тельняшкой — рыжий, за рыжим…».

Я вздрогнул.

— Вы что, спите?! — орал над моим ухом мастер из мужского отделения. — Будете стричься-бриться? Или перед вами ещё кто есть?

— Да, есть… Передо мной ещё трое. Или четверо… Один пошёл в сберкассу. Другой… забыл. В общем, как-то неудобно без них решать… И потом, если я сейчас пойду, как же разберутся те, кто за кем?… Так что, извините, но я подожду очереди.

…Я сидел в пустом зале второй час подряд.

Наконец мне надоело. Я вспомнил про телефон, подошёл к автомату и набрал номер:

— Алло! Это из парикмахерской. Вы, кажется, за мной занимали?

— Да-да, спасибо. Что, подошла моя очередь?

— Нет, у меня к вам такая просьба. Ваш телефон я оставил на столе в зале. Для удобства все теперь будут держать связь через вас… Вы предупредите, пожалуйста, что я перед вами. Вернее, не совсем перед вами… Перед вами ещё рыжий — он убежал на рынок, в тюбетейке — пошёл в мастерскую. Перед ним ещё кто-то. Перед кем-то ещё трое, а потом уж я… Запомнили? В общем, много народу, а у меня нет времени ждать. Пойду пока в соседнюю парикмахерскую побреюсь. А потом приду…

Пришёл в соседнюю. Наконец-то никого, на очереди всего один человек!

— Вы последний? — спрашиваю машинально.

Человек посмотрел на меня и почему-то огляделся вокруг:

— Вообще-то я, — прошептал он, — но за мной…

…Я оставил ему свой телефон и пошёл домой. Чинить электробритву.

— Ну что ж, — говорит Витя, — будем предлагать в номер?

— Да, — говорит Арканов, И мне: — В общем, через недельку, думаю, всё решится. Позвоним вам. Привет.

Привет. Ухожу счастливый. Ещё бы: могут напечатать. В «Юности»!

Дня через три моя начальница Вера Михайловна отправила меня на полдня в местную командировку: что-то согласовать у смежников по проекту плотины. К концу рабочего дня возвращаюсь в отдел, а Вера Михайловна мне:

— Гриша, вам тут несколько раз звонили. Какой-то Арманов, кажется… Я не разобрала.

— Может, Арканов? Аркадий?

— Арканов? Тот самый, что ли?.. Может быть. Ничего себе…

— И что передал, Вера Михайловна?

— Просто просил срочно с ним связаться. И всё.

Звонок из дома:

— Слушай, тут тебя весь день Арканов зачем-то добивается… Просит зайти, если сможешь. Это что, прям тот Арканов за тобой гоняется? Аркадий!? Ну, ты даёшь!

Да, я ж ему дал оба телефона. А меня сегодня не было ни дома, ни на работе… Дела! Наверно, рассказы зарубили…

После работы мчусь на Воровского, в «Юность»:

— Аркадий Михайлович, извините, вы мне звонили, а я — в местной командировке, поэтому не…

— Не страшно, Григорий. Просто, получил вёрстку вашего рассказа из июньского номера, у меня мысль одна возникла по вашему тексту…

— Что-то не так в нём? Сократить? Хотя куда уж короче…

— Не-ет, я тут подумал… Может, вы согласитесь… Если нет, оставим так, как есть, не беда, но… Одно слово, по-моему, хорошо бы поменять на другое. — И показал мне это место в рассказе: — По-моему, так было бы лучше, точнее, да и смешнее. Как считаете?

— Вот это одно слово? — уточняю зачем-то. — Ну, конечно, согласен, Аркадий Михайлович. Так будет лучше. Могли бы, как редактор, и не спрашивать меня… Делов-то!

— Не-ет, Григорий. Так неправильно. Мы же — литературный журнал. Значит, ваш текст — литература, согласны? Без согласия с автором нельзя.

…Надо же, думаю, из-за одного слова редактор весь день автора искал! Литература…

«Вы же помните, как меня встречал народ!»

Итак, 1976-й, апрель, Одесса, Фестиваль смеха ЮМОРИНА. Меня, постоянного и многолетнего автора-фельетониста журнала «Крокодил», включили в делегацию от главного советского сатирического журнала, едущую в Одессу на ставший уже традиционным, ежегодный, 4-й уже по счёту первоапрельский фестиваль юмора и возглавляемую тогдашним ответственным секретарём редакции «Крокодила» Георгием Оскаровичем Марчиком. В состав нашего московского десанта, кроме упомянутых нас двоих крокодильцев, входили еще и прекрасный писатель, лауреат премии «Клуба 12 стульев» Литературной газеты Евгений Шатько, заведующий отделом юмора и фельетонов газеты «Московский Комсомолец» Владимир Альбинин, директор детского сатирического киножурнала «Ералаш» Борис Грачевский, писатель-сатирик Михаил Жванецкий, популярный эстрадный артист Геннадий Хазанов, редакторы взрослого сатирического журнала «Фитиль», авторы-юмористы еженедельника «Неделя», редакторы отдела сатиры и юмора Всесоюзного радио и др. Командиром этого десанта от Союза писателей РСФСР был определён один из официальных патриархов советской сатиры и юмора, член правления Союза, лауреат многих литературных премий, автор множества юмористических сборников и сценариев кинокомедий, член всяческих жюри и редколлегий Леонид Сергеевич Ленч. Вообще, в этот раз (это отметили практически все наблюдатели) в Одессу на праздник смеха съехалось небывалое число гостей — любителей весёлого смеха, причем не только из советских городов, но и, например, из тогдашней братской Болгарии, с юмористами которой мы, например, крокодильцы, давно и весьма плодотворно общались и обменивались нашими произведениями. А возглавлял делегацию болгарских сатириков известный писатель-драматург, автор успешных сатирических комедий, идущих на болгарской сцене, Александр Миланов (с которым мы, кстати, подружились и в последующие годы регулярно общались и в Москве, и в Софии, и в Пловдиве, и в Габрово)…

Несколько дней одесской «Юморины-76» пролетели мгновенно, весело, шумно, очень изобретательно с точки зрения городского оформления, смешных лозунгов и анекдотичных плакатов, восторженного приема по отношению к нам, гостям, со стороны «веселящихся трудящихся» горожан, высыпавших на знаменитые Приморский бульвар, Потёмкинскую лестницу, Дерибасовскую, Пушкинскую и прочие улицы Одессы чуть ли не полными семьями. На многих городских площадках практически в режиме «нон-стоп» демонстрировали свое веселое искусство мастера эстрады и юмора, приезжие звезды и местные знаменитости. Словом, впечатление было такое, что в эти четыре апрельских дня весь город взял отпуска и отгулы, чтобы оказаться на фестивальных улицах и показать гостям и самим себе все присущие одесситам весёлость и гостеприимство. Говоря современным языком, оторвались по полной.

Узнав, что я собираюсь на одесскую «Юморину», завотделом юмора газеты, называвшейся тогда «Советская культура», мой коллега по секции фельетонистов Союза журналистов и хороший знакомый Григорий Гогоберидзе позвонил мне:

— Старик, у меня к тебе просьба: не напишешь ли для нас о «Юморине»?

— С удовольствием.

— Вот и отлично! Заранее спасибо. Значит, я планирую тебя в номер.

Что ж, сказано — сделано. На следующий день после прибытия из Одессы в Москву, приношу в «Советскую Культуру» свой краткий иронический (в жанре прошедшего мероприятия) отчёт-репортаж об одесской «Юморине-76». Гриша прочёл мой текст, тут же при мне показал его главному редактору, и — к моей радости, текст без всякой редакторской правки заслали в сдающийся завтрашний номер. На следующее утро покупаю в газетном киоске свежую «Советскую Культуру» и на последней полосе читаю свой отчёт (извините, читатель, привожу его, за краткостью, полностью):

«ЮМОРИНА-76»

В Одессе состоялся 4-й традиционный весенний праздник смеха «Юморина-76». Наш специальный корреспондент передал с места происшествия:

(Протокол четырехдневного заседания «Юморины-76»)

Присутствовали: гости (они же хозяева) Одессы из гг. Москвы, Ленинграда, Казани, Киева, Минска, Куйбышева, Симферополя, Ростова-на-Дону, а также веселые «коллеги» одесситов — юмористы из братской Болгарии; были представлены следующие организации и частные лица — Всесоюзное радио, «Крокодил», Москонцерт, «Укрмультфильм», «Неделя», «Ну, погоди!», «Фитиль», «Ералаш», Евгений Шатько…

Имели место: шутки без бороды, смех здоровый, веселое настроение не только на сцене, но и в зале.

Отсутствовали по уважительной причине: шутки с бородой, смех нездоровый, скука, тоска зеленая, остроты, высосанные из пальца.

Слушали:

бой знаменитых одесских курантов;

выступления смеховых дел мастеров на эстрадах Дворца спорта и филармонии — Р. Карцева, В. Ильченко, Г. Хазанова, Б. Владимирова, В. Тонкова, 3. Гердта и других;

— бесконечные (но не одни и те же) анекдоты и байки на встречах гостей-сатириков с хозяевами-юмористами.

Смотрели:

на овеянные славой литературные места Одессы;

на весельчаков-писателей, победивших на юмористических конкурсах «Антилопа-гну» и «Козлотур», проводившихся одесскими газетами в 1975–1976 гг.;

на торжественную церемонию открытия! «Юморины-76» с перепиливанием «ленточки»-бревна на площади у Дюка де Ришелье;

на уникальными в своем роде автопробег на приз «Антилопы-гну», в котором приняли участие автомобили старых марок, таких, например, как «яга», «эмка», «мерседес-бенц»;

на жизнерадостные лозунги и плакаты, которыми пестрели машины участников автопробега: «Пересмеем все города!», «Автомобилю столько лет, на сколько он выглядит», «Команде „Черноморец“ срочно требуется четвертое место. Лучше — третье!», «Сниму гараж не выше третьего этажа», «Пьяный, переходи улицу на зеленый змий!..»;

на экземпляры редчайшего фото-юмора, выставленные в Доме актера;

на самые свежие выпуски взрослого «Фитиля» и детского «Ералаша»;

на многое другое в том же духе.

Постановили:

принять происшедшее к сведению, извлечь уроки и допускать впредь;

отдельным, еще имеющим место городам, по непонятным причинам не принявшим участие в празднике, оставить право — быть 1 апреля 1977 года в том же месте, в тот же час.

Вел протокол Гр. КРОШИН. ОДЕССА.

Увы, свое право всем не принявшим и принявшим участие в «Юморине-76» в Одессе осуществить было не суждено. Готовя этот репортаж к публикации ни автор, ни редакция еще не знали, что, испугавшись массового праздника юмора и небывалого наплыва на эти фестивальные дни в город участников и гостей, власти Одессы не предприняли ничего лучшего, как… запретить будущие ежегодные «Юморины» в своем городе. И запрет этот продлился целых десять лет. Следующий фестиваль юмора в Одессе состоялся уже лишь в «перестройку», 1987 году.

Но вернёмся чуть назад, к моему репортажу в «Советской Культуре». Прочтя свой шедевр, удовлетворённый сделанным, захожу в редакцию газеты. В коридоре встречаю Гришу Гогоберидзе.

— Ну, старик, здорово! Главный в восторге от нашей оперативности, похвалил меня сегодня с утра на планёрке. Ну и тебя, автора, понятно! В общем, все вроде довольны. Кажется, мы вообще первыми дали о «Юморине». Спасибо тебе!

Что ж, читайте на здоровье, мне не жалко. Но…

Через день Гриша звонит мне. И мнётся:

— Тёзка… Тут такое дело… Прямо не знаю, как и сказать…

— Что-то не так? — спрашиваю.

— Ещё как не так! Аж из ЦК главному позвонили, из отдела культуры…

— Им что-то не понравилось?

— Да не-ет, не им… И не в этом дело…

— А кому же?! Брежневу, что ли?

— Ничего себе у тебя шуточки… — Похоже, завотделом юмора и, по совместительству, мой тёзка озирается по сторонам на другом конце трубки. — При чём тут?.. В ЦК накатал жалобу, кто бы ты думал?

— Понятия не имею.

— Ленч!

— Кто-о?!

— Да-да, ты не ослышался: Ленч. Классик собственной персоной! Леонид Сергеевич! Такую накатал «телегу», не обрадуешься.

— А ему-то что не понравилось в моей крохотной заметке? Вроде я не переврал ничего. Он же сам там был, всё видел своими глазами, слышал, ходил по улицам с нами вместе, даже выступал везде, открывал разные мероприятия прямо как самый главный сатирик всего СССР…

— Вот именно — главный! — чуть не закричал Гриша. — Ты прав — с а м ы й главный! Он в этой жалобе и пишет, что, мол, как же так?! Я был там самый главный сатирик, из столицы, а Крошин в своём отчёте упоминает рядового писателя Евгения Шатько, а меня даже не называет вовсе?!? И это — в центральном советском органе культуры, газете Центрального Комитета Партии!! Сканда-а-ал, старик!

— Что же делать? Чего он-то хочет от газеты или, может, от меня?

— Требует, представь, опровержения в газете! А ты же знаешь, что это значит — дать опровержения в советской газете.

— А что ж там опровергать-то, Гриша?! Что никакой «Юморины» не было в Одессе? Или — никто из упомянутых там не был? Или — что автор там не был и, следовательно, всё бессовестно высосал из пальца?!..

— Я не знаю… — растерянно прошептал завотделом юмора, видимо, уже морально готовя себя к самому худшему, то есть, как минимум, к изгнанию из газеты. А то и из — тьфу, тьфу, тьфу! — партии…

— Ну… — мямлю в порядке бреда, — давай напишем: «В ошибочно опубликованной редакцией заметке Григория Крошина, по вине автора, было допущено злостное искажение фактов. На самом деле главными действующими лицами состоявшегося в Одессе праздника „Юморина-76“ были отнюдь не упомянутые в публикации Евгений Шатько, Михаил Жванецкий и прочие второстепенные смехотворные персонажи, а выдающийся советский писатель-сатирик, классик современного отечественного юмора, член и многолетний секретарь правления Союза писателей РСФСР, автор множества книг, пьес, а также киносценариев художественных комедий, патриарх советской юмористики Леонид Сергеевич Ленч (Попов), встречи с которым на всех сценических площадках, улицах, набережных, бульварах и переулках солнечной Одессы проходили при восторженном приёме и сопровождались долгой, несмолкающей овацией и дружными возгласами „Браво!“…» Ну вот, что-то в этом роде. Как тебе?

— Да ну тебя! Всё бы тебе ёрничать… А дело-то тут, кажется, пахнет керосином… Как-никак это ЦК, не шуточки. Ведь он же еще и копию нашему главному прислал. Требует крови. Тебе-то что, ты — внештатный автор, с тебя взятки гладки. Ну, подумаешь, перестанут на какое-то время печатать у нас. А мне каково, представляешь? Кранты мне, Гриша!

— Ну брось, кончай паниковать, — вяло пытаюсь успокоить тёзку, не соображая всерьёз, что тут можно реальное предпринять. Получается же, что это я его подставил. Тупик, да и только…

— Слушай, старик, — выдавливает из себя коллега чуть ли не сквозь слёзы. — А что, если как-то… тебе… с ним лично связаться? А? Поговорить с обиженным классиком? Ты же, кажется, когда-то был с ним знаком… Позвони ему, что ли?..

— Я-а?.. — вроде сразу не врубаюсь, а на самом деле просто пытаюсь тянуть время. — Вообще-то, в принципе, я не против, но… У меня, кстати, и телефона его нет, я ж никогда ему не звонил…

— Я тебе найду. Не проблема. У нас в редакции, наверняка, есть. Не бросай, я мигом. — Через пару минут возвращается: — Нашёл телефон! Домашний. Попробуй, а? Может, выгорит.

— Ну давай. А что ж я ему скажу-то?.. Чёрте что. Прямо клиника, не иначе…

— Ну, там, не знаю, кинься ему в ножки, юмористу всея СССР, извинись, мол, твоя ошибка, бес попутал… и так далее. Может, сжалится классик, не станет жаждать крови, то есть опровержения…

— Ладно, Гриша. Сейчас чуть-чуть приду в себя, отдышусь чуток, наберу его… Вообще-то, ты прав, мы с ним действительно знакомы были немного. Он меня даже как-то обещал на работу взять в штат отдела юмора «Литературной России», где он был членом редколлегии. Правда потом забыл об этом… Да и на этой «Юморине» в Одессе немного пообщались…

Что ж, делать нечего. Надо Гришу спасать, а то и правда уволят еще из-за меня. Набираю домашний номер Ленча. Долго слушаю длинные гудки. Никто не подходит. Может, дома нету… И тут:

— Алло! — усталый женский голос. Жена, видимо.

— Здравствуйте, вас беспокоит Григорий Крошин. Если можно, я бы хотел с Леонидом Сергеевичем переговорить…

— А-а, Крошин… Я-асно… Но, знаете, Леонид Сергеевич неважно себя чувствует. Не знаю, сможет ли подойти…

— Извините за беспокойство, — пускаю слюни, — но, спросите его, если он сможет в другое время, попозже, я перезвоню…

— Ну ладно… подождите. Я сейчас попробую его подозвать.

Через минуту в трубке слышу знакомый, хотя и слабый, голос:

— Да, я слушаю.

— Здравствуйте, Леонид Сергеевич. Извините. Это Крошин.

— А-а, Гриша, здравствуйте, здравствуйте, я вас слушаю. Простите, нехорошо себя чувствую…

— Леонид Сергеевич, тут произошло явное недоразумение, конечно, по моей вине, не по вине редакции… С этой злосчастной заметкой о «Юморине». Как-то непостижимо из заметки выпала ваша фамилия, уж не знаю, право же, как это получились…

— Да уж… — Голос классика зазвучал в трубке чуть твёрже. — А я читаю мою любимую «Культуру» и — что же это? Вроде меня в Одессе и не было вовсе. Вроде и не открывал я торжественно праздник. Как же так, Гриша?! Ведь мы же с вами и с другими товарищами-юмористами, помните, там везде вместе ходили, участвовали во всём… И у Дюка на Потемкинской лестнице были, и на Дерибасовской, и даже, помните, чуть ли не целые два часа по Привозу гуляли и всякие забавные безделушки покупали!.. Неужели забыли?

— Да нет, Леонид Сергеевич, как я мог такое забыть?!

— Вот и я удивляюсь. И вообще! Вы же, Гриша, прекрасно видели, были свидетелем, как меня там встречал народ! Везде буквально! Меня, а не Евгения Шатько и не кого-то ещё, как вы написали… Вы же не могли этого не видеть, правда?

— Конечно, ещё бы, Леонид Сергеевич! Как было такое не заметить.

— Ну, так что же вы, Гриша?! Как же так можно было? Забыть ТАКОЕ? И не отметить в публикации? Да еще на всю страну! Да еще в газете ЦК КПСС!!! Представляете? А наш народ прочтёт это — и что же он подумает про вас? Про газету ЦК КПСС?!?.. С ума сойти.

— Да-да, вы правы стопроцентно, Леонид Сергеевич… Страшно даже представить, что народ прочтёт и, главное, что подумает после этого… Простите меня, ради бога! Это моя колоссальная ошибка! Моя и только моя! Газета ЦК КПСС тут, уверяю вас, совершенно ни при чем! Мы сдавали текст в спешке, срочно в номер, чтобы успеть, буквально накануне, поэтому такой ляп случился. Потому и проглядели. Ну, в самом деле, прямо не понимаю, как я смог такое недосмотреть. Лично моя, персональная оплошность. С кем не бывает, Леонид Сергеевич, только не расстраивайтесь… Вы же меня знаете, я ж не со зла.

— Да, Гриша, я вас знаю, вы, помнится, к нам в «Лит. Россию», хорошие рассказы давали, прекрасно помню… В общем, хочу надеяться, что вы постараетесь, чтоб всё-таки больше уж такого не допускать, повнимательнее будьте в следующий раз. Вы же помните, как меня в Одессе встречал народ, верно ведь? Всего вам доброго. — И он положил трубку.

Уф-ф!.. Едва отдышавшись, я тут же набрал номер отдела юмора «Советской Культуры» и рассказал Грише о беседе с классиком:

— Кажется, обошлось. Думаю, зализал. Надеюсь, он уже не будет требовать от вас опровержения.

— Спасибо, старик. Ты просто обыкновенный герой. — Гриша Гогоберидзе был явно растроган. — Поглядим теперь, как пойдёт. А ты — пиши нам ещё!

…После этого случая я ещё несколько лет удачно сотрудничал с «Советской культурой». Потом, в постсоветское время, — с просто «Культурой». В общем — обошлось.

Строгая эпиталама и др

1980-й. Лето. Год XXII летних Олимпийских Игр в Москве. В советской столице нервная суета, все готовятся к чему-то особенному. Несмотря на всю пропагандистскую эйфорию, в воздухе явно неспокойно, даже тревожно в свете вброшенного еще в январе этого года американским президентом Джимми Картером обращения к Западу — к странам и их спортсменам — бойкотировать московскую Олимпиаду из-за ввода в декабре 1979-го советских войск в Афганистан. И, кстати, этот призыв возымел-таки действие: более 60-ти стран не прислали официально свои спортивные делегации на Игры в Москву: США, Канада, Германия, Япония, Китай…

Советский Союз, конечно, еще за год до официального открытия начал изо всех сил готовиться к Олимпийским Играм, к приему иностранцев: Москву обеспечивали разными продуктами, с которыми было тогда очень скупо в стране, в том числе и весьма диковинными для советского человека (например, фруктовые финские джемы, нарезки салями и сервелата, сыры, соки с трубочкой, ликеры и настойки, баночное пиво, горчица в тюбиках, майонез и проч.), освобождали Москву от асоциальных и криминальных элементов, алкоголиков, проституток, выселяя их из города, проводили разъяснительную работу с родителями, убеждая их, по возможности, вывезти своих детей в июле-августе на отдых из Москвы, нагнали в столицу нашей Родины огромное количество милиции со всех уголков страны и… так далее.

О болельщиках

В общем, на этом нервозном фоне ожидания Олимпиады, примерно за месяц до ее начала, моя жена не выдержала:

— Всё, больше не могу. Берём отпуска и уматываем вместе с сыном на это время подальше отсюда. К морю.

Дан приказ… Назавтра я купил турпутёвки на нас троих на 24 дня в Туапсе. К морю.

А недели за три до нашего отъезда, приводя в порядок рукописи, я наткнулся на не так давно написанный, но как-то свой почти забытый и пока не опубликованный ироничный рассказик под названием «О болельщиках», который, я подумал, по своей футбольной тематике вполне может оказаться ко времени и заинтересовать читателей в дни спортивного праздника.

И, уезжая в отпуск, решил — может, еще не поздно — предложить это сочинение какой-нибудь редакции, печатающей юмор. Но вот вопрос — какой?..

И тут я вспомнил, что в газету «Неделя», воскресное приложение к «Известиям», недавно перешёл завотделом юмора мой давний знакомый, у которого я нередко печатался в «Литературке», где он до этого был одним из редакторов 16-й полосы, юмористического «Клуба 12 стульев», — Виталий Борисович Резников. Я доверял его редакторскому вкусу и безошибочному чувству юмора, с которым он десять лет помогал формировать стиль «Клуба ДС», ставшего, без сомнения, законодателем мод в юморе тогдашнего СССР. Кстати, напомню читателю (а более молодой, может, и вовсе не знает), что это тот самый Виталий Резников, не только высокопрофессиональный редактор, но и сам отличный писатель-юморист, автор опубликованной в свое время на той же 16-й странице «ЛГ» знаменитой пародии «Самоучитель игры на фортепиано с оркестром», начинавшейся так: «Неплохо в хороший зимний морозный денёк сыграть на фортепиано с оркестром…» И это тот самый редактор Виталий Резников, который, а я тому живой свидетель, сказал начинающему автору, прочтя принесённый им рассказ: «Рассказ хороший. Только добавьте в него немножко лаконизма» … И, наконец, это тот самый Резников, который пришёл в журналистику из официантов. Правда, не из простых, а — обслуживавших в… кремлёвском ресторане высоких партийных деятелей. По этому поводу известна шутка одного из советских сатириков-классиков:

«Виталий Резников — уникальный журналист. Он одновременно из половых и из органов»…

Так вот, этому самому Виталию Резникову, бывшему «литгазетовцу», а в те олимпийские дни уже начальнику юмора «Недели», я и оставил (его не было на месте, а я не стал дожидаться) свой немудрящий спортивный рассказик. Позвонив ему на следующий день, услышал в трубке:

— Старик, рассказ-то ничего, нормальный, но… знаешь, у нас уже спортивная полоса сверстана, вся забита. Так что, извини, в «Неделе» не пойдёт. Предложи куда-нибудь еще, пока не поздно. Ну, хотя бы, в «Клуб», что ли… Привет!

Привет… Жаль, конечно, облом, но — не пойдёт так не пойдёт. Дело житейское, не трагедия. Впервой, что ли? Предложу, пожалуй. А что? Может, действительно, показать в «Клуб ДС»? То есть, в «Литгазету»? Чем черт не шутит. Беру 2-й экземпляр рассказа (первый, отвергнутый Резниковым, ради экономии времени не стал забирать из «Недели»), бегу на Цветной бульвар, взбираюсь на 5-й этаж, в комнату «Клуба» и отдаю сочинение прямо в руки редактору (или, как они себя там называли, — Администратору Клуба ДС) Владимиру Робертовичу Волину, тоже, кстати, классному юмористу-пародисту. Он при мне прочёл текст и, изо всех сил сохраняя строгое редакторское лицо, пробурчал в седую бороду:

— А что, Гриш, неплохо, по-моему. И по теме как раз в жилу. Попробую планировать на полосу. Покажу Виктору.

Виктор — это создатель «Клуба 12 стульев», известный всей стране автор и участник популярнейшей в то время телевизионной программы «Вокруг смеха», рыжебородый Виктор Васильевич Веселовский. С ним я, конечно, тоже был хорошо знаком ещё со времён его работы завотделом юмора всё той же «Недели», а затем — новомодного оригинального журнала «РТ» (Радио и Телевидение), откуда он в 1967 году пришел в только что основанную новую «Литературку» Главным Администратором юмористического «Клуба ДС», прописанным на много лет на знаменитой последней, 16-й странице, с которой многие, в том числе и я, начинали чтение свежей «ЛГ».

Помню, как он, подводя 15-летний итог деятельности «Клуба ДС», писал: «Мы добились определенных успехов: если раньше наших шуток не понимали отдельные товарищи, то сегодня уже отдельные товарищи наши шутки понимают…»

Спустя пару дней, позвонив Волину, узнал от него, что «Веселовский одобрил рассказ и будет предлагать его редколлегии».

«Вон из Москвы…»

Конечно, я по опыту знал, что процедура эта — прохождение материала в «Литературке» через редколлегию — весьма неспешная. Поэтому успокоился, что всё идёт как положено, и стал готовиться к отъезду в отпуск. Короче, собрались в срок и — в солнечный город Туапсе. К Черному морю!

…В жарком Туапсе, в море, на пляже и, как говорится, на всём готовеньком, полностью расслабился, отрешился от всей предыдущей московской суеты, в том числе, от надоевших газет, радио, телевидения. Тем более, свежие газеты в этот благословенный солнечно-отпускной рай доставлялись уже утратившими свою свежесть, то есть нерегулярно и с большими задержками, телевидения в нашем номере не было, а транзистор мы вообще специально забыли дома. Отдыхать так отдыхать!..

Может быть, эти искусственные ограничения и были излишними, так как… Например, лишь от случайных соседей по пляжу, притом с опозданием, узнали о смерти Высоцкого. Да и точнее, не от них самих, а из валявшейся рядом с их лежаком скомканной газеты «Советская Культура» (и, как выяснилось, далеко не свежей, а 5-дневной давности), в которой я неожиданно наткнулся на несколько строчек в черной рамке в правом нижнем углу страницы, мелким петитом извещавшим «с глубоким прискорбием о скоропостижной смерти артиста театра Владимира Семёновича Высоцкого»…

После такой, надо сказать, оглушившей меня информации я вообще забыл на какое-то время о всех собственных проблемах с редакторами и газетами. И, кстати, о публикации своего спортивного рассказика в «Литературке» тоже вовремя не узнал (её, кажется, в Туапсе киоски вообще не получали), а увидел газету лишь в середине августа, когда вернулся из отпуска в Москву. Но… не успел обрадоваться в полную силу, как позвонил друг-коллега-литератор и хохочет каким-то неестественным смехом:

— Ну, старик, ты даёшь! Ха-ха-ха!

— А что такое я дал-то? — не сразу врубился я.

— Ничего себе! У всей страны ты на устах, а ты…

— Какая страна? Что ты мелешь? О чём речь всё-таки?!

— Да ладно тебе! Кончай придуриваться, вроде ты не в курсе. Аж в трёх центральных газетах отметился! Да еще почти одновременно! И когда ты только всё успеваешь?!

— В каких газетах, — я упорно не понимал, о чём он. — Действительно, мой рассказик напечатан в «Литературке», на 16-й странице, это я увидел, хотя и с опозданием. Спасибо! А ещё-то что?

— Ха! Если б только в «Литературке»! А за три дня до неё — в «Неделе»! А вчера еще «Комсомолка»… И везде — Крошин, Крошин, Крошин… С ума сойти!

— Какая еще «Комсомолка»? А там-то что? Я туда ж ничего не давал. Да и в «Неделе» не должно быть…

— Как это — не должно быть? Сами они, что ли, рассказ за тебя придумали? Кстати, в «Неделе»-то раньше всех напечатали тебя. Еще до «Литгазеты». Я ж её выписываю, могу показать тебе, если правда не видел, обрадовать. А вот в «Комсомолке» — чушь какая-то за подписью «В. Черняк». Ты его знаешь?

— Понятия не имею, кто это такой… Ты, что, и «Комсомолку» выписываешь? Дашь посмотреть?

— Конечно, дам. Приезжай!

Дела-а… Взял такси, приехал к нему. Вижу: в «Неделе» № 29, 1980 — Григорий Крошин «Иванов, Петров, Сидоров и Шавло»… В «Литературке» № 30, 1980, на 16-й странице — Григорий Крошин «О болельщиках»… Тот же самый рассказ под разными заголовками… И наконец, в «Комсомольской правде» за 17 августа 1980 г., на последней странице, под ехидной рубрикой «Ну и ну!» реплика некоего В. Черняка «Кошкин, Мошкин и…» — о «плодовитом авторе» Григории Крошине, который напечатал один и тот же рассказ одновременно в двух газетах, изменив лишь заголовок!..

Сканда-а-ал!

Действительно, скандал… Что же делать? Первое же, что пришло в голову в этой ситуации, — встретиться с Резниковым и посмотреть ему в глаза: как он, забраковав рассказ и посоветовав отнести его в другую редакцию, вдруг, ничего не сказав автору, поменял свое решение, тем самым подставив его, то есть меня? Я поехал в «Неделю». Задаю Виталию эти вопросы и слышу:

— Старик, а что такого-то? — улыбается, — Ну, опубликовали тебя в двух местах, радоваться надо.

— Это такой у тебя юмор, что ли? — не понимаю я. — Ты что, не понимаешь, что произошло? Как я буду все это объяснять в «Клубе»?

— Гриша, что объяснять-то? Прямо уж такая трагедия? Да они и не заметят.

— Еще как заметят. Не они, так им подскажут. А ты не можешь им позвонить, в свой бывший «Клуб», и сказать всё как есть? Что я-то здесь действительно ни при чём, что это твоя накладка?

— Старик, не бери в голову. Ладно, уладим это. Привет.

Привет… Назавтра с «приветом» прихожу в «Литгазету», на 5-й этаж, в «Клуб»:

— Резников вам не звонил?

— А с чего это вдруг? — Вроде не понимает о чем речь Владимир Волин. — Гриш, тебя, кстати, Веселовский просил зайти к нему. Он сейчас у себя, зайди.

Открываю дверь в кабинет напротив.

— А-а, Гриша, заходи, садись, — показывает на стул Виктор Васильевич. — тут, понимаешь, такое дело…

— Знаю я всё. Подвёл я вас. Но, честно говоря, не совсем я… Сдуру не забрал первый экземпляр рассказа из «Недели», когда там отказали, но мне ж там сказали…

— Да брось, Гриш. Я всё знаю. Это наверняка Резников учудил…

— Он вам звонил?

— Да нет. Я сам догадался, что это не ты.

— Ну, слава богу, — вроде отлегло у меня.

— Нет, старик, к сожалению, не всё слава богу у нас… «Комсомолка» нам наложила… Даже до ЦК дошло. Сейчас туда Поройкова вызвали на ковёр.

— Поройкова? — Вспоминаю: Поройков Юрий Дмитриевич — тогдашний заместитель главного редактора «ЛГ», курировавший на тот момент отдел юмора. То есть непосредственный начальник Веселовского. — Прямо в ЦК?! По такому пустяку?..

— Не скажи. У них давно зуб растёт на наш юмор… В общем, так, старик: напиши покаянное письмо нам в «Клуб ДС», а мы накажем нашего автора. Отлучим со страницы на год… Ну, уж извини, Гриша. Не навсегда же. Иначе не выкрутимся. Давай, сочиняй письмо и приноси. Только в темпе, идёт?

— Идёт…

Делать нечего, сочинил покаяние. И уже в следующем номере читаю эту нетленку:

Письмо в «Клуб ДС»

В воскресенье, 17 августа с. г., газета «Комсомольская правда» напечатала реплику «Кошкин, Мошкин и…», в которой я обвинялся в опубликовании одного и того же рассказа одновременно в двух печатных органах — «Неделе», № 29 и «Литературной газете», № 30.

Как это произошло? Некоторое время назад я сдал в «Неделю» рассказ, о котором идёт речь. Сотрудник «Недели», ведающий юмором, сказал мне, что рассказ не подошёл, и я могу им распоряжаться. Я передал рассказ, сделав незначительные изменения, в «Клуб 12 стульев» «ЛГ», где он был принят и опубликован в подборке, посвященной спорту. Однако за три дня до этого в «Неделе» передумали и напечатали мой рассказ.

Таким образом, один и тот же рассказ был опубликован в двух изданиях. Приношу свои извинения читателям «ЛГ» и администрации.

Гр. Крошин.

ОТ АДМИНИСТРАЦИИ. Принимая к сведению объяснения Гр. Крошина, администрация со своей стороны сожалеет, что технология производства газеты не позволила снять с отматрицированной страницы рассказ, только что опубликованный в «Неделе».

Администрация накладывает на Гр. Крошина и еще на кого надо строгую эпиталаму.

Встречаю в коридоре Веселовского, улыбается:

— Ну, Гриша, видал, как мы выкрутились? Блеск! Ты, надеюсь, понял, что легко отделался? Строгая эпиталама — всё ж не расстрел, верно? Ха-ха-ха! Да и срок тебе не дали. Чуть-чуть потерпи, всё забудется.

— А что Поройков?

— А ничего. Видимо, как-то отболтался… Заходи через пару месяцев! Привет.

Привет… Пришёл домой, записка от жены: «Позвони в „Правду“, Шатуновскому».

Надо же, удивляюсь, сам Илья Шатуновский, главный партийный фельетонист страны, ждет моего звонка… А у меня в это время в «Правде» фельетон с месяц лежал, экономический, про безобразия на железной дороге. Вроде хорошо приняли, кажется, поставили в план. Я впервые сделал фельетон для «Правды», а напечатать фельетон в главной советской газете, органе ЦК КПСС, считалось тогда событием. Наверное, какие-то уточнения срочно потребовались перед сдачей в номер. Звоню:

— Илья Миронович, здравствуйте, это Крошин.

— А-а, Григорий, хорошо, что позвонили.

— Что там с фельетоном? Какие-то вопросы?

— Да нет, с вашим фельетоном всё в порядке, редколлегии понравился, стоял уже в завтрашнем номере, но… Я вынужден был его снять с полосы… Извините. А что там у вас за скандал с «Литгазетой»?

— Уже все прояснилось, Илья Миронович. Никакого скандала. А почему вы о «Литгазете»?..

— Да понимаете, тут такое дело: у «Правды», вы ж в курсе, с «Литгазетой» и так давние напряженные отношения, а тут — получается, что мы их проштрафившегося автора вроде в пику им печатаем. Выглядит так, как будто счеты с ними сводим, понимаете? Не хотелось бы так явно обострять, понимаете? Поэтому, извините, вынуждены снять хороший фельетон ваш. Но гонорар вам заплатим как за опубликованный, не волнуйтесь. Будьте здоровы!

И далее, в течение почти месяца никакая редакция, что бы я ни предлагал, не хотела меня печатать, вспоминая о «скандале» вокруг моего имени… Но тут неожиданно руку помощи протянул… «Крокодил». Раздался звонок оттуда, из экономического отдела, с которым я много лет сотрудничал и чьим внештатным специальным корреспондентом числился:

— Гриша, день добрый, — слышу в трубке бодрый голос Алексея Борисовича Голуба. — Вы сейчас свободны? В командировку от нас не смогли бы на недельку смотаться?

— Конечно, смогу. А что за тема?

— Надо бы подскочить в Луцк, это в западной Украине, на один чахлый заводик. Мы полгода назад давали о нём фельетон Володи Митина, о хищениях и бесконтрольности. Вот надо бы сделать материал по следам того фельетона — как там с принятыми мерами?

— А что же Митин сам? Он не обидится?

— А он сейчас не может ехать, приболел. Я с ним говорил, не возражает, чтоб вы поехали. Ну что, согласны? Тогда приходите прямо сегодня за командировочным и за деньгами.

— А вас, Алексей Борисович, мой скандал в «Литературке» не смущает?

— Не смешите меня, Гриша! Заходите и поезжайте!

Зашёл. Поехал в Луцк. Написал фельетон (на том заводе, кстати, за прошедшие полгода ничего не изменилось, никаких мер после первого фельетона Вл. Митина не принято, как воровали, так и воруют готовую продукцию и по-прежнему бесконтрольно), его сразу же напечатали, тем самым как бы реабилитировали меня как автора в центрально печати. А спустя две недели после «Крокодила» напечатали один за другим мои следующие рассказы и в «Литературке», в том самом «Клубе 12 стульев». Такая вот эпиталама.

Голос сверху

Было это в начале семидесятых. Прошлого уже века. В те ещё «застойные» времена мисийцы (для нынешнего читателя надо пояснить: студенты и выпускники МИСИ — тогда Московского инженерно-строительного института им. В. В. Куйбышева, который сегодня — МГСУ, Московский государственный строительный Университет…) любили ежегодно собираться на веселые традиционные вечера встречи, называвшиеся: «МИСИ на стройке и не только на стройке». Этот девиз означал, что в мероприятии могли принять участие все желающие, но предпочтительно, конечно, имеющие отношение к нашему институту — студенты, аспиранты, преподаватели, ассистенты и лаборанты, прочие сотрудники, стажёры, абитуриенты и выпускники разных лет, которые трудятся ныне в разных областях тогдашней советской жизни — то есть как «на стройке», так и «не только на стройке».

Тут не грех напомнить, что МИСИ как высшее учебное заведение издавна имел прочную репутацию хотя и действительно высококлассного инженерно-строительного, то есть вполне т е х н и ч е с к о г о вуза, но, помимо этого, ещё и в высшей степени либерального и весьма широкого по интересам и н т е л л и г е н т с к о г о сообщества. Известно, что в те времена мисийцы славились на всю страну не столько отличными инженерами-строителями и учеными, блестящим профессорско-преподавательским составом (это признавалось за МИСИ как само собой разумеющееся), сколько сильнейшей во всем бывшем СССР командой КВН (с капитанами Яшей Кроником и Андреем Меньшиковым), побеждавшей в острейшей борьбе с профессионалами-«кавээнщиками» из Баку во главе с Юлием Гусманом и традиционными остроумцами-«джентльменами» из Одессы, ведомыми Валерием Хаитом. Ходили даже стойкие разговоры о том, что на вступительных экзаменах в МИСИ якобы одним из весомых факторов, решительно перевешивающих в сторону положительного результата при зачислении в студенты, являлась принадлежность абитуриента к славной когорте веселых и находчивых. Что, впрочем, было аналогичным также и в отношении потенциальных чемпионов-спортсменов.

Вот в силу этих особых обстоятельств и оказался тогдашний Московский инженерно-строительный институт им. В. В. Куйбышева полноценной кузницей не только и не столько собственно инженеров-строителей, гидротехников, механиков, тепло- газо- и водоснабженцев и канализаторов, то есть специалистов сугубо технических сфер, сколько специалистов — и каких! — в сферах, совсем наоборот, вполне гуманитарных… Достаточно вспомнить лишь некоторых из этих инженерно-строительных гуманитариев, многие из которых впоследствии сделали славу уже не одному МИСИ, а и всей стране, да и подчас многим зарубежным окрестностям. Так, в МИСИ в разное время были студентами и Геннадий Хазанов (популярный в народе «студент калинарного техникума», уморительный сатирик и пародист, затем драматический и киноартист, а потом даже художественный руководитель Театра Эстрады и вообще Народный артист России), и Марк Розовский (тоже Народный артист, главный режиссер Театра «У Никитских ворот», а до этого один из создателей знаменитой в 60–70-е годы Эстрадной студии МГУ «Наш дом»), и великий бард, поэт и актер Владимир Высоцкий (все трое, как известно, не выдержали пресса пятилетних мук мисийского творчества и вовремя ретировались кто куда, от греха подальше: первый — в цирковое училище, второй — в МГУ, третий — в театральную Школу-студию МХАТ, что, слава богу, спасло их для нас и всего российского искусства, а строительство — от них…), выдающийся кинорежиссёр Александр Митта (без фильмов которого — «Звонят, откройте дверь!», «Гори, гори, моя звезда», «Экипаж» и других — невозможно представить сегодня русский кинематограф) и не менее знаменитые фокусник Эмиль Кио-младший, писатели Евгений Добровольский и Асар Эппель, райкинский артист Александр Карпов (сегодня — Заслуженный артист России, киноартист, актер театра «У Никитских ворот» Марка Розовского), шоумен всея Руси Леонид Якубович (ветеран-ведущий телевизионного «Поля чудес»), телевизионные шутники Андрей Меньшиков и Андрей же, но Кнышев (последние трое — те самые кавээнщики), телекомментатор Юрий Миронов, публицисты — научные популяризаторы Владимир Губарев (также автор нашумевшей в свое время пьесы «Саркофаг», статей и книг о Космосе и Чернобыле), Леонид Эпштейн, Леонид Репин (верный многолетний сотрудник «Комсомолки») и Семён Резник (автор скандальной книги об ученом-генетике Николае Вавилове и еще многих книг в серии «ЖЗЛ», ныне известный русский писатель, историк и исследователь, многолетний сотрудник «Голоса Америки», живущий и работающий в США), журналисты-фельетонисты Вячеслав Трифонов (уже, к несчастью, покойный), Александр Матлин (работающий по специальности и одновременно пишущий рассказы в США) и автор этих строк (многолетний корреспондент и парламентский обозреватель «Крокодила» и «Столицы», автор «Известий», Клуба «12 стульев» «Литературной газеты», ныне живущий и пишущий в Германии), поэт, автор многих студенческих песен, в том числе мисийского гимна Андрей Ивахнов, литераторы-сатирики, авторы «Радионяни» и популярных мультфильмов «Ну, погоди!» и «Приключения Кота Леопольда» Александр Курляндский и Аркадий Хайт (увы, недавно ушедшие от нас), поэты-юмористы Александр Сивицкий и Юрий Тимянский, режиссеры научно-популярного кино Андрей Герасимов, Леонид Купершмидт и Виктор Ман, нынешний знаменитый американский режиссер Слава Цукерман (прославившийся своим скандальным и многократно премированным фильмом «Жидкое небо»), а также — не к ночи будь сказано — недавний министр печати и информации Российской Федерации Михаил Лесин (он же, между прочим, в лучшие времена своей жизни — кавээнщик)…

Естественно, я перечислил лишь тех, кого вспомнил в данную минуту. Наверняка тех из нас, мисийцев, кто «не только на стройке», было куда больше, пусть они не обижаются, что их имена не приданы мной гласности.

Конечно, мне лично доподлинно известны несколько бывших моих однокашников-мисийцев, которые после окончания нашего строительного заведения, несмотря ни на что, работали-таки в строительстве… Невероятно, но факт.

Итак, на этих ежегодных вечерах (а прошло их всего пять или шесть) было всегда очень весело. Всегда, кроме последнего вечера. Ради него и затеял я эту свою ностальгию.

Все предыдущие аналогичные встречи студентов и ветеранов, строителей и нестроителей проходили примерно в одном и том же, как сейчас говорят интеллигенты, формате. На сцену нашего старого Клуба на Спартаковской выходили по очереди (а очередь была длинная, многим хотелось на людей сверху посмотреть и себя показать) нынешние и бывшие мисийцы, демонстрируя свои жизненные достижения публике в микрофон. Перед появлением на сцене очередного персонажа ведущий произносил несколько слов для несведущих либо забывчивых о том, кто это, собственно, такой сейчас к вам выйдет, почему он здесь, за что ему надо аплодировать и с какой стати вообще терпеть на сцене. И каждый раз выяснялось, что выступавший — выдающая и довольно светлая личность, что он член и лауреат того-сего, участник и организатор всех наших побед, что только на нём и держится эта весёлая страна… и т. д.! И вслед за этим представлением выходили уважаемые наши… см. перечисленное выше.

Впрочем, среди перечисленных нет одного имени. И вовсе не по склеротической забывчивости автора. Никто не забыт, ничто не забыто. Просто тот, кого я имею в виду, не укладывается в обозначенные рамки: он вроде ни «на стройке», ни «не только на стройке»… Когда мы поступали в 1956 году в МИСИ, на гидротехнический факультет, вся студенческая братия, похоже, жила одним настроением: жизнь настоящего советского человека, да еще строителя, да еще гидротехника — это только одно: с песнями и рюкзаками ехать в глушь, осваивать Сибирь, жить у костров, питаться… впрочем, это необязательно, строить гидростанции на суровых северных и восточных реках, а самая райская судьба ждет нас всех исключительно в Братске и нигде больше. Почему именно в Братске? Ответ прост: потому что там — Марчук…

Тот самый легендарный Алексей Марчук, который после окончания МИСИ вместе с братьями-мисийцами смело отправился осваивать тайгу и строить там из ничего светлое будущее: города и электрические станции. Тот самый Марчук, который «Марчук играет на гитаре, а море Братское поет…» с легкой руки композитора Пахмутовой на слова Гребенникова и Добронравова. Тот самый Марчук, неведомый нам-первокурсникам герой труда, гитарист и поэт, славший в МИСИ с туманно-далекого и загадочно-гипнотического Братска каждую неделю свои многокуплетные отчеты в стихах, регулярно публикуемые в институтской многотиражке «За строительные кадры».

Так вот, на этих вечерах тоже присутствовал «тот самый Марчук». И вплоть до последнего вечера это был действительно «тот самый Марчук». Он, правда, проживал уже не в романтическом Братске, а в столице нашей Родины. Он, правда, был уже не просто «Марчук играет на гитаре», а доктор технических наук и автор трудов по передовым методам строительства. Но — идя навстречу пожеланиям трудящихся, имидж свой и гитару старался посильно поддерживать, хотя, похоже, он его самого всё больше начинал тяготить. Что вполне понятно: сколько можно играть на гитаре?.. Тем не менее, помнится, на предыдущих вечерах он всё же делал то, чего ждала от него заведомо готовая к восхищению публика — выходил на сцену, что-то оптимистическое произносил, но главное — играл-таки на гитаре и пел что надо. И это было прекрасно!

А на последний вечер «МИСИ на стройке…» он тоже пришел, как и ожидали. И все вроде было как всегда: ведущий приглашал на сцену очередного героя — писателя — властителя дум, актёра-комика, изобретателя в области водоснабжения и канализации, циркового жонглёра — всех сейчас не припомню (почему-то запомнился Лёня Якубович, еще совершенно худой, не седой и абсолютно без усов, и тогда ещё не «Поле чудес», а обыкновенный автор эстрадных текстов и ведущий «Конкурсов красоты», но уже очень бойкий, хотя и еще никакой не народный артист, как сейчас). И каждого представляли, естественно, как законную гордость не только славного МИСИ, но и как надежду всего советского народа, которого родил-таки именно МИСИ и больше никто бы не смог! Словом, ура, да и только.

И только. Потому что следующим под гром аплодисментов объявили легендарного Алексея Марчука, который «играет на гитаре». Правда… на этот раз без гитары. И без песен. Потому как, объяснили сведущие люди в зале, «не положено по статусу»… Как потом стало понятным, перед нами на мисийской сцене стоял солидный — не чета нам — Человек Сверху: Товарищ Алексей Марчук, ответственный сотрудник ЦК КПСС. Правда, строительного отдела, но всё же, как ни крути, — из самого ЦК КПСС! Я ж и говорю, не вполне понятно — он все-таки «на стройке» или «не только на стройке»?.. Если, конечно, «на стройке к о м м у н и з м а», тогда вроде все правильно. Но в таком случае… и мы все были тоже на этой самой же «стройке».

Не признаешься ведь в те времена вслух, что ты «не на стройке», верно?.. Проблема выбора.

Но для человека, уже стоявшего на сцене, проблемы, похоже, никакой не было. Он был на нашей мисийской сцене, за минуту до этого хохочущей и пляшущей, суров и неулыбчив. И вообще пришел на этот раз с пустыми руками, без гитары… В общем, Марчук, оказалось, теперь совсем не Марчук, который «играет на гитаре». И тихим, веским, вполне уже «цековским» голосом он изрёк в микрофон:

— Я вот слушаю всё это, смотрю на вас из зала и думаю: а чего это вы все, выпускники с т р о и т е л ь н о г о (!) института, не работаете по специальности-то? И чем тут, собственно, можно гордиться и чему радоваться, что вы, строители, — а «не на стройке»?.. Учили вас, учили профессии с т р о и т е л я, такой нужной сегодня стране, а вы… Нехорошо. Неправильно. Непонятно мне всё это.

И — сошёл в зал. И даже вообще тут же ушёл из зала. Покинул.

А дальше — тишина…

Кто-то, помню, ещё выходил по инерции на сцену. По инерции улыбался, по инерции гордился вслух, что чего-то в этой жизни добился, сделал что-то полезное… Хотя, может, и «не на стройке»… Мы, сидящие в зале, — тоже по инерции — радовались нашему удачливому собрату-мисийцу, нашедшему себя в жизни. Но как-то… куража уже не было во всём происходящем. И правда: чего это мы тут неправильно радуемся друг другу? Дураки какие-то, ей богу. Плакать надо, а мы…

…Не собирались мы в той компании больше никогда. Ни в Клубе. Ни «на стройке». Ни «не только». Нигде. Такой вот был нам «голос сверху»…

Суповое мясо для Евтушенко

Три встречи с Поэтом

«…Евгений Евтушенко родился в семье геолога и поэта-любителя Александра Рудольфовича Гангнуса (по происхождению — прибалтийского немца) (1910–1976). В 1944, по возвращении из эвакуации со станции Зима в Москву, мать поэта, Зинаида Ермолаевна Евтушенко (1910–2002), геолог, актриса, Заслуженный деятель культуры РСФСР, поменяла фамилию сына на свою девичью (об этом — в поэме „Мама и нейтронная бомба“), — при оформлении документов для смены фамилии была сознательно допущена ошибка в дате рождения: записали 1933 г., чтобы не получать пропуска, который положено было иметь в 12 лет…» (из Википедии)

Думаю, только у меня эти случайные общения с Евгением Евтушенко вообще отложились в памяти. Сам Евгений Александрович наверняка ни об одном из этих событий не помнит. По крайней мере, о моем участии в них — точно. Во всяком случае, мы с ним — помимо этих общений — потом еще несколько раз пересекались, но он ни разу и ничем не дал понять, что вспоминает какие-либо обстоятельства тех давних событий, происшедших, соответственно, в 1955-м, 1969-м и 1989-м годах уже прошлого века…

Но я ни в коей мере не в обиде на классика, так как мое участие в этих встречах с ним было вполне пассивным лишь внимающим.

Итак, встреча первая:

«Спутница»

В конце 1955 года в вестибюле нашей московской школы-десятилетки № 254 Дзержинского района появилось короткое объявление от руки. В нем сообщалось о том, что такого-то числа во столько-то «в конференц-зале состоится очередной традиционный „Вечер встречи выпускников школы“. Приглашаются ученики 10-х классов».

Я как раз в этом 1955 году учился в выпускном классе, 10-м «А», то есть имел — согласно объявлению — полное право присутствовать на этом вечере. Мне было любопытно посмотреть, что же за люди оканчивали нашу школу. Народу собралось довольно много, причем, по моему впечатлению, чуть ли не треть всех мест в зале заполнили не столько уважаемые гости — выпускники нашей школы за многие годы, сколько именно мои любопытные товарищи, как и я, собратья-десятиклассники (а десятых классов тогда в нашей школе было целых пять, да примерно по тридцать — тридцать пять учеников в каждом: в предвоенные годы рождаемость в Советском Союзе еще была нормальной). Правда, и выпускников разного возраста и внешнего вида было тоже предостаточно. Больше всего здесь было еще совсем молодых ребят и девушек, ненамного старше нас, видимо, всего год-два-три назад окончивших школу. Они вели себя довольно шумно, обнимались при встрече друг с другом, громко смеялись, живо разговаривали, выясняя, кто сейчас где и кем работает, кто на ком женился, вспоминали уморительные каверзы учителям, разные смешные случаи из своего недавнего пребывания в школе, не отойдя еще от тех бурных лет. Были среди пришедших и люди постарше, их было, конечно, меньше, чем свежих выпускников, и вели они себя потише, как бы солиднее, не кидались друг другу в объятья, однако кучковались все же группками, со своими, отдельно от основной массы пришедших. Были и, как мне тогда казалось, совсем пожилые люди, лет уже под… тридцать. Многие из них вообще держались как-то обособленно, несколько настороженно оглядываясь по сторонам, как бы ища кого-то. Наверное, пытались отыскать знакомых, бывших одноклассников, но не находили их и, как видно, от этого чувствовали себя здесь неловко, чужими… Нам, десятиклассникам, сужу даже по себе, тоже, пока мы ждали начала собрания, было несколько скучновато среди этих незнакомых нам людей, но мы все же с нетерпением ожидали какого-то дальнейшего развития сюжета.

Тем временем директор школы, заслуженный человек, фронтовик и орденоносец, в повседневной школьной жизни напускного — для учащихся — строгого вида, Николай Николаевич Заплавный, вышел к трибуне и, с непривычной и потому неожиданной для нас широкой улыбкой, начал свою приветственную речь:

— Дорогие друзья выпускники! Мне необычайно приятно в этих стенах нашей и вашей родной школы приветствовать вас, дорогих выпускников разных лет, не забывающих, как мы видим, своих учителей, давших вам всем дорогу в жизнь…

И полились из уст директора тому подобные вполне дежурные, приличествующие моменту, но, конечно, добрые слова. Меня среди этого обязательного словесного потока, правда, несколько резанула одна директорская фраза:

— У нас, педагогов и руководства школы, безусловно, есть чем гордиться. Подавляющее большинство наших питомцев, покинув школу, не подвели своих учителей, достигли значительных результатов в своей дальнейшей учебе и работе. Многие их наших бывших учеников теперь весьма успешно подвизаются в разных областях науки, культуры и промышленности, что нас, учителей, особенно радует!..

Меня почему-то несколько смутило это слово «подвизаются»… Подумал: если эти наши такие все из себя выдающиеся, достигшие небывалых успехов выпускники всего лишь… подвизаются где-то, то, казалось бы, чем уж тут особенно гордиться-то?.. Как-то не очень хотелось бы где-то подвизаться… Но я довольно быстро забыл обо всех своих стилистических придирках, когда после очередного выступавшего выпускника какого-то года, заслуженного, кажется, инженера-металлурга или авиаконструктора, весьма нудно, себе под нос отчитавшегося о своей послешкольной биографии, директор сказал, что предоставляет слово одному из значительных выпускников нашей выдающейся школы, доставляющих всему педагогическому составу законную гордость, широко известному уже, хотя и довольно еще молодому, поэту Евгению Евтушенко! Раздались, естественно, вежливые аплодисменты в разных концах зала.

Тут я должен честно признаться в своей тогдашней дремучести: широко известный молодой поэт мне лично в то время был совершенно не известен. Из его последующего выступления мы узнали, что он уже, во-первых, является членом Союза писателей СССР, хотя и пока еще студент Литературного института, но уже автор двух изданных персональных сборников стихов, вышедших в очень престижном издательстве «Советский писатель», — «Разведчики грядущего», о геологах, и свежая книга лирики «Третий снег», появившаяся в книжных магазинах буквально за пару месяцев до этого «Вечера» в школе. Мои более продвинутые в поэзии соученики по 10-му «А», сидевшие в зале рядом со мной, сообщили мне тут же, что поэт действительно сейчас очень популярен, и они часто, оказывается, видят стихи этого Евтушенко в любимой газете «Советский спорт».

Тем временем известный поэт, недлинно и выразительно поведав с трибуны о своей нынешней жизни в большой литературе, сказал, что прочтет из последней своей книги «Третий снег» стихотворение, посвященное прошедшей войне, которое называется «Спутница». И стал читать, достаточно театрально, мимикой и жестами подчеркивая ритм и как бы вдавливая в зал чуть ли не каждое стихотворное слово:

В большом платке, повязанном наспех поверх смешной шапчонки с помпонами, она сидела на жесткой насыпи с глазами, слёз отчаянных полными…

Зал вдруг словно проснулся после спячки от предыдущих выступавших заслуженных ораторов, затаил дыхание, чувствовалось, что поэт мгновенно вовлек всех нас в свой мир, в сопереживание описываемым судьбам двух отставших от разбомбленного поезда и брошенных войной на произвол судьбы девятилетних детей — рассказчика и его случайной спутницы…

И когда 23-летний известный поэт прочитал заключительные строки стихотворения:

…Мы шли и шли, забывая про отдых,

мимо воронок, пожарищ мимо.

Шаталось небо сорок первого года.

Его подпирали столбы дыма,

…Несколько секунд стояла тишина в зале, а потом — обвал аплодисментов. Так я открыл для себя поэта Евгения Евтушенко.

И, надо сказать, прямо на следующий день после того школьного вечера я отправился в книжный, что на Кузнецком мосту, купил сразу обе книжки Евтушенко — «Разведчики грядущего» и «Третий снег», еще раз, теперь уже сам, перечитал его «Спутницу» и… запомнил ее на всю оставшуюся жизнь. И с тех пор стал уже следить за творчеством Евтушенко, читать его стихи и в «Советском спорте» (они мне, как правило, не очень нравились, казались примитивными, сиюминутными, проходными), и в других газетах, и в выходивших новых его книгах, и в литературных журналах. А потом уже и не только стихи, но и прозу. В частности, его ставший потом знаменитым первый рассказ — «Четвертая Мещанская», тем более интересный мне, что он был о том самом московском районе, где я родился, учился (школа-то 254-я находилась по соседству, на Третьей Мещанской) и вырос. С тех пор я стал интересоваться всем, что связано с Евтушенко. Постепенно узнавал некоторые подробности его биографии. Например, что он, хотя и выступал на том вечере выпускников, строго говоря, выпускником нашей школы не был. Был лишь ее учащимся, не доучившимся до конца, исключенным из нее, кажется, за поведение, вроде бы после седьмого или восьмого класса… И, кстати, благодаря своей природной одаренности, был принят в 1952 году в Литературный институт… без аттестата зрелости!?.. А в Союз писателей СССР был принят тогда же и сразу (что весьма было необычно), без кандидатского стажа, после выхода его первой книги, той самой, о геологах, посвященной отцу-геологу, — «Разведчики грядущего». Потом я узнал и о том (что тоже усилило мой интерес к этому поэту), что он был исключен из Литинститута за свою громогласную поддержку осуждавшегося тогда идеологическими властями романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым».

«О, суповое мясо!»

Вторая моя встреча, уже более, так сказать, «тесная» с Евгением Евтушенко произошла в конце лета 1969 года.

В тот период я еще продолжал свою службу в качестве инженера в проектном институте и одновременно писал и публиковался, хотя и не слишком часто, в разных СМИ, в том числе сатирические рассказы в журнале «Юность» и в «Литературной газете», фельетоны и заметки в рубрике «Вилы в бок!» в журнале «Крокодил», но чаще всего — рассказы и фельетоны в газете «Московский комсомолец». И вот однажды у меня на службе в институте раздается звонок от моей приятельницы и коллеги по «Московскому комсомольцу» публицистки Ларисы Белой: «Я тут на днях устраиваю у себя дома некую вечеринку. Моя подруга Марина Роговская, ну ты ее знаешь, уговорила прийти к нам своего друга Евтушенко, а он сказал, что придет со своим старшим товарищем — Лукониным. Не хочешь к нам присоединиться?» Ничего себе приглашеньице, правда? Провести вечер в узкой компании с САМИМ ЕВТУШЕНКО (!), да еще и вместе с литературным мэтром, живым советским классиком Михаилом Лукониным… «Конечно, — говорю, — хочу, еще бы! Спасибо! С удовольствием!».

Я, естественно, был очень взволнован предстоящей встречей с поэтом, которым продолжал и в те годы, спустя тринадцать лет после первого знакомства с его поэзией живо интересоваться: пытался прочитывать все, что публиковалось под его фамилией, приобретал его книжки, которые, между прочим, становилось все труднее открыто покупать в магазине, их порой уже приходилось д о с т а в а т ь «по блату», хотя они и выходили все чаще и все большими тиражами. Правда, я стал столь же активно интересоваться и всем кругом этих молодых современных поэтов и писателей, громко заявивших о себе в годы «оттепели» — мне тогда очень нравились и Белла Ахмадулина, и Роберт Рождественский, и Булат Окуджава, и Василий Аксенов, и Анатолий Гладилин, и Владимир Войнович, и Фазиль Искандер, и Борис Балтер, и многие еще из поколения шестидесятников, но особенно как-то «прикипел» я тогда к Андрею Вознесенскому. И все же Евтушенко, не только как лирический поэт, но и как отважный и непредсказуемый, подчас скандальный и нелогичный публицист (а к тому времени уже успели прогреметь и его «Бабий Яр», и «Наследники Сталина», и «Братская ГЭС»… и др.), и как прозаик, и как общественный деятель, продолжал меня сильно интересовать. Поэтому — какой разговор!? — конечно, мчусь к метро «Речной вокзал», в квартиру Ларисы Белой.

В назначенный час звоню в квартиру, открывают мне раскрасневшиеся от суетных приготовлений хозяйка дома и её подруга (и моя хорошая знакомая) Марина Роговская, тогда уже, впрочем, Марианна Евгеньевна, директор Литературного музея, филолог, специалист по Чехову, известная московская красавица, тогда еще жена удачливого военного дипломата-разведчика и мать их сына. Она уже давно была знакома с Евтушенко, который одно время, как говорили в Москве, был в нее влюблен… Марина с удовольствием вращалась в кругу модных тогда поэтов и писателей, пользовалась там большим успехом. Уже потом, примерно года через два после описываемых событий, Евгений познакомит ее со своим другом и замечательным поэтом Владимиром Соколовым, который станет, так уж потом случилось, на всю свою оставшуюся жизнь — вплоть до своей кончины 24 января 1997 года — вторым мужем Марианны. А она — его Музой, которой он и посвятит свой последний сборник стихов, так и названный «Стихи Марианне». Но все это будет впоследствии, а в тот летний вечер 1969-го мы втроем в квартирке на «Речном вокзале» с понятным волнением ждали прихода двух знаменитых поэтов.

Которые, однако, здорово задерживались. Как потом оказалось, возвращались после футбольного матча из Лужников. Не прошло и часа, как раздался долгожданный звонок в дверь, и в квартиру шумно и весело ввалились двое знаменитых на всю страну мужчин-поэтов, держа в обеих руках несколько бутылок шампанского. Они отдали часть бутылок хозяйке, остальные пронесли в большую комнату, где поставили на уже давно накрытый стол, с трудом уместив их среди множества приготовленных закусок. Старший товарищ Евтушенко Михаил Кузьмич Луконин (50-летний поэт-фронтовик, член Правления московской писательской организации) скромно устроился за столом на диване, рядом с ним сел и Евгений, впрочем, чем-то очень возбужденный. Может, прошедшим футболом?.. Перед этим мы с Ларисой перезнакомились с пришедшими. Марина была уже ранее знакома с обоими литераторами. Возникло на некоторое время неловкое молчание. Но ненадолго: Евтушенко вдруг встал со своего дивана и, обведя глазами стол с закусками, обратился к хозяйке:

— Лариса, скажите, а у вас нет ничего поесть… ну… посолиднее? Я страшно голоден.

Хозяйка Лариса смутилась чуть-чуть, покраснела, засуетилась, я вижу, немного растерялась, но потом сказала смущенно:

— Ну… Евгений Александрович, если хотите, остался суп и в нем кусок мяса…

— С у п о в о е мясо?! — как-то неожиданно радостно вскричал Евтушенко. — Так это же как раз то, что надо! С у — п о в о е мясо! Обожаю с у п о в о е мясо! Давайте, Лариса, ваше с у п о в о е мясо!

Лариса побежала на кухню, налила в глубокую тарелку остатки супа с довольно крупным куском отваренного в супе мяса. И поставила эту тарелку перед Евтушенко. Потом обратилась к его другу:

— А вы, Михаил Кузьмич, может, тоже хотите что-нибудь поесть?

— Нет-нет, — улыбнулся старший друг Луконин. — Ему больше надо, он молодой, растет. А я не хочу, мне достаточно того, что на столе. Спасибо, Лариса, не беспокойтесь.

Кстати, одна подробность о старшем друге Луконине. Как раз в тот период, когда мы имели счастье общаться с друзьями-поэтами, в их отношениях была довольно необычная ситуация: второй женой Евтушенко уже несколько лет была Галина Сокол-Луконина, ушедшая к нему именно от его друга Михаила Кузьмича… Однако это обстоятельство, кажется, никак не сказывалось — по крайней мере внешне, со стороны — на дружбе двух поэтов.

Евгений стал с удовольствием есть суп с мясом, то и дело крякая и приговаривая: «Ха, надо же! Суповое мясо! Суповое мясо!» Расправившись с тарелкой, предложил выпить шампанского за знакомство. Выпили. Потом еще, за хозяйку, еще, за Марианну, потом за нас всех вместе… Все понемногу расслабились. Сама собой началась беспорядочная беседа. Вернее, не совсем обычная беседа… Если точнее, за столом был практически монолог. Говорил лишь возбужденный Евтушенко, говорил, часто обращаясь даже не к нам троим, сидевшим напротив на стульях, а скорее, повернувшись в полоборота к своему старшему другу Луконину. Говорил Евгений в основном… о себе и о темах так или иначе вокруг себя либо своих поездок и публикаций, упоминая, впрочем, то и дело разные известные фамилии и зашифрованные имена, а также события, понятные лишь им с Лукониным. Михаил Кузьмич же в основном молча кивал ему, как бы заранее соглашаясь со всем. Может, ему просто лень была разговаривать, устал после футбола, а может, несколько смущался еще не совсем знакомой компании и вообще непривычной обстановки, или чуть сморило его после обилия шампанских тостов… А Евгений говорил, все распаляясь о чем-то, кажется, для него очень серьезном, и для меня, например, это было самое интересное, я слушал, как говорится, развесив уши, и не надо мне было никакой совместной беседы за этим столом.

Явно раскрасневшись от шампанского и от безусловного внимания нашей компании, быстро, как опытный актер, почувствовав публику и ощутив себя в качестве главного персонажа в этой пьесе в квартире у метро «Речной вокзал», Евгений Евтушенко вдруг заговорил нервно о, видимо, наболевшем и давно распиравшем его, обращаясь все к тому же Луконину, который, конечно, явно был «в теме». Помню, он сказал — вроде бы вне всякой связи с предыдущим — с явной обидой на что-то, пока мне не очень понятное, но явно знакомое Луконину, похоже, продолжая начатый с ним ранее разговор:

— Представляешь, о н ведь оставил бумагу в органах на всех нас! На всех буквально! Не только на меня, но и на Васю, и на Роберта, и на Булата!.. Представляешь? И даже на нашего друга «Коммунисты, вперед!», даже на него!

Последнее-то я, конечно, расшифровал про себя сразу: «Коммунисты, вперед!» — это Александр Межиров, друг Евтушенко и автор этих знаменитых стихов.

— И, значит, именно поэтому нас с Васей срочно выперли из «Юности»… А е г о, наоборот, Полевой вставил! Вместо нас! Теперь о н и мне всё закроют, все поездки, все выступления, все книжки, всё, вот увидишь!

— Да не волнуйся ты, Женя, всё обойдется, никто ничего не закроет тебе, — вяло успокаивал его Луконин.

— А знаете, ребята, — вдруг вспомнил Евгений о нас и развернулся от Луконина, — в какой недавно я прекрасной поездке был, в Андалузии! Ах, какие там женщины! Давайте я прочитаю вам то, что я там написал: «Счастье по-андалузски» называется. — Он чуть отодвинул от себя закуску, поставил локти на стол и начал так выразительно, как будто перед ним сидели не три человека, а целый зал, с нажимом, почти по слогам, упиваясь собственным чтением и заставляя нас представить себе картину:

В корсаж андалузка засажена ловко.

Два шара земных распирают шнуровку,

а нижние юбки слоёным пирожным

хрустят при движении неосторожном…

И далее — все это небольшое прекрасное стихотворение, которое я с того вечера сразу же запомнил. Он закончил чтение и победоносно посмотрел на нас. И, наверно, увидел в наших глазах то, что и ожидал: восхищение. Потом повернулся вновь к Луконину, который тоже улыбался и одобрительно кивал. Выпили еще и еще. И весь этот вечер продолжал неутомимо солировать Евгений Евтушенко, то заразительно и театрально читая свои стихи, новые и известные, то увлекаясь своими рассказами о поездках в разные экзотические и недостижимые — для нас тогдашних — страны, то вдруг мрачно предрекая свое тусклое, непечатное и невыездное будущее из-за так внезапно и совершенно некстати возникших неприятностей в журнале «Юность»…

…Много позже я понял, о чем Евтушенко временами иносказательно, не называя всех имен, говорил в тот вечер, обращаясь к Луконину, а заодно и к нам, молча внимающим высокому гостю. Дело в том, что в июле того же 1969-го известный советский писатель Анатолий Кузнецов, бывший в свое время даже чуть ли не приятелем Евтушенко, автор знаменитого романа «Бабий Яр», опубликованного в «Юности», отправился в командировку от этого журнала в Лондон под предлогом сбора материала для написания романа о пребывании в эмиграции Ленина и… остался там насовсем, попросив у Англии политического убежища. Но перед этим Кузнецову в поездке в Лондон дважды отказывало КГБ. Тогда он решил предпринять такой хитрый ход: зная, как КГБ любит стукачей, он, чтоб его легально выпустили в Англию, написал несколько «доносов» в КГБ, в которых сообщал чекистам, что будто бы в среде некоторых советских писателей замышляется антисоветский заговор, и они, мол, собираются издавать даже подпольный журнал. Среди участников этого «заговора» он назвал Евтушенко, Аксенова, Гладилина, Межирова, Ефремова, Табакова, даже Аркадия Райкина… и еще много кого. «В настоящее время, — сообщил А. Кузнецов, — они заняты сбором денег и рукописей. В первом номере журнала будет напечатан меморандум академика Сахарова»…

И — все получилось: «доносы» в КГБ сработали, и в июле 1969-го Кузнецов благополучно выехал-таки от журнала «Юность» в эту командировку в Лондон, и… стал невозвращенцем. А лиц, упомянутых в «доносах», чекисты — еще до отъезда Кузнецова в Англию — стали давить. В частности, Евтушенко и Аксенова тогдашний главный редактор Борис Полевой мгновенно удалил из редколлегии «Юности», спешно заменив их новыми, в том числе — Кузнецовым…

Это и обсуждал так нервно Евтушенко с Лукониным в нашем присутствии на той самой вечеринке в квартире Ларисы Белой, опасаясь для себя страшной кары в виде закрытия ему поездок за рубеж. Но… через какое-то небольшое время узнаю из газет: знаменитый советский поэт Евгений Евтушенко выступает посланником Страны Советов в одном из западных государств. А в конце того же 1969 года правительство награждает Евгения Александровича Евтушенко Орденом «Знак почета»… Такая вот к а р а.

«Ну, прямо для „Крокодила!“»

Третья моя встреча с Евгением Евтушенко, самая короткая, случилась лишь через 20 лет, осенью 1989 года, в Кремлевском дворце, в перерыве второго Съезда народных депутатов СССР.

Евгений Александрович, если помнит читатель, был избран Народным депутатом СССР, так сказать, первого демократического призыва, от избирательного округа Харькова, то есть от тогдашней Украинской ССР. В те времена горбачевской перестройки в первый, как тогда считалось, демократический парламент Советского Союза народ — впервые свободно! — избирал самых известных и наиболее уважаемых и авторитетных людей, в том числе знаменитых писателей — «инженеров человеческих душ», популярнейших актеров, заслуженных режиссеров, умнейших ученых, сильнейших спортсменов и других блистательных представителей тогдашней советской элиты.

Эти выдающиеся избранники народа были, конечно, и в самом деле очень авторитетными людьми в своих профессиональных областях, но, как выяснилось вскоре, совершенно не понимали, зачем их выбрали в высший законодательный орган советской власти и, главный вопрос: что им там вообще предстоит делать?

Посему львиная доля заседаний первого советского парламента превращалась — вместо создания новых демократических законов — в политическую говорильню, в юридический ликбез, в оскорбительные перепалки, обличения новоиспеченными парламентариями друг друга во всех смертных грехах и в совершенно никчемные дебаты по проблемам, выеденного яйца не стоившим.

От всего этого в зале заседания получали удовольствие разве что только многочисленные парламентские корреспонденты (среди коих был и я), которые впервые в истории советского парламентаризма получили доступ и возможность видеть воочию и затем беспрепятственно транслировать в своих изданиях всё, что происходит как на сцене, так и в кулуарах высокого собрания. А это выглядело порой уморительно смешно со стороны. Хотя временами от этого смешного становилось по-настоящему грустно, учитывая тот факт, что весь этот «демократический парламентаризм» оказывался на поверку полнейшей подчас беспомощностью и непрофессиональностью наших народных избранников. Особенно явственно всё наблюдаемое было для меня — парламентского корреспондента сатирического журнала «Крокодил».

Однажды, заметив в перерыве одного из очередных прошедших бурных заседаний Второго Съезда народных депутатов стоявших у гардероба нескольких избранников народа и среди них — знаменитого поэта Евгения Евтушенко, я подошел к ним, представился, и тут же в ответ услышал знакомый голос:

— Во-во! — как-то даже, мне показалось, радостно воскликнул харьковский поэт-избранник Евгений Евтушенко. — Вот вы-то со своей сатирой как раз здесь только и нужны! Сегодняшнее заседание — прямо для «Крокодила», верно? Как раз для «Крокодила»! Вы же все это видели, да? Помните?

Конечно, я помнил все, что только что происходило в зале заседаний, временами нелепое и смешное. Хотя, если присмотреться, — довольно печальное…

«Крокодил» в перестройку

Из беседы с коллегой ВЛАДИМИРОМ МОЧАЛОВЫМ, главным художником «Крокодила», ныне — академиком Академии художеств РФ:

…— Признаемся себе, Володя, «Крокодил», хотя и был «главным» сатирическим органом печати в СССР, всё же далеко не самым смелым, даже в перестройку. Например, долго не печатали шаржи на Горбачёва…

— Ты же знаешь… Когда началась перестройка в 1985–1986 гг. и генсеком ЦК КПСС стал Горбачев, я предложил на редколлегии дать на него шарж в «Крокодиле» — ведь во всем мире СМИ публикуют шаржи на первых лиц государства. Поколебавшись, главный редактор Алексей Пьянов сказал мне: «Нарисуйте, а мы подумаем»… Я нарисовал. А в то время как раз шли очередные переговоры СССР и США по сокращению вооружений, и я нарисовал совершенно не злую карикатуру, а дружеский шарж: Горбачев и Рейган ведут переговоры. Ничего лишнего. Все это происходило в конце 1986 года, а как раз через пару месяцев мы собирались в Америку, и, конечно, было бы здорово напечатать такой шарж и привезти журнал с собой в Штаты. Главный повез мой шарж в Отдел пропаганды ЦК, оттуда его передали в Политбюро, где его, говорят, смотрел Громыко. Недели через две шеф бросил мне на стол рисунок и сказал: «Они рекомендовали воздержаться. Сейчас еще не время…».

…Когда мы были в США, нас позвали на пресс-конференцию. Мне, как художнику, дали мольберт, и, пока крокодильцы отвечали на вопросы, я рисовал шаржи на участников. Ко мне выстроилась очередь. Подошел краснолицый плешивый мужчина и на русском языке с явным акцентом сказал: «Молодой человек, вы, если бы жили здесь, могли бы неплохие деньги зарабатывать». Я оглянулся: «Извините, а вы кто?» Он представился: «Виктор Французов. Голос Америки». И я не поверил своим ушам, потому что именно его голос, Французова, я слушал ночами!.. Но американских журналистов интересовало другое: «Рисуете ли вы карикатуры на свою власть, на Горбачева?»… На что наш главный ответил: «Горбачева надо не критиковать, его надо поддерживать!» Ответ обескуражил американских журналистов. Пресс-конференция зашла в тупик…

Власти-мордасти…

Это начиналось так…

Итак, впервые в истории социализма с человеческим лицом — на форуме народных депутатов вполне легально — официально! — с высочайшего повеления самого Отдела Пропаганды самого ЦК КПСС! — аккредитован… «КРОКОДИЛ»: его парламентский корреспондент, вооружённый «вилами в бок», то есть диктофоном, фотоаппаратом и блокнотом, как и все прочие, нормальные, парламентские корреспонденты, получил специальный пропуск, на коем красным по белому было — «СОВПРЕССА. Действителен с документом»…

Иду, как и все прочие, нормальные, в Троицкие ворота Кремля, гордо и в то же время в меру небрежно предъявляю милиционеру пропуск. С документом. Как и все нормальные. Но…

— Ха! — не выдерживает обычно невозмутимая моя милиция. — «Кро-ко-дил»… Что, и вы туда же? Надо же… — Но в конце концов, проверив мой мандат на свет и на запах, сверив с документом лицо на фото и лицо в натуре, пропускают. Так происходит ещё четыре раза, на каждом из пропускных пунктов, ведущих к залу заседания первого Съезда народных депутатов СССР.

… В перерыве между заседаниями знакомлюсь с избранниками, прошу их об интервью. Реагируют по-разному. Одни при слове «Крокодил» тут же беспричинно хохочут и… ретируются по привычке, от греха подальше. Другие, более смелые, почему-то переходят на шёпот, третьи не сразу понимают, с кем имеют дело, четвёртые молча и долго всматриваются в меня (не провокация ли Запада?), пятые…

— «Крокодил»? — упирая на «о», вскидывает брови омский юрист-демократ Алексей Иванович Казанник, который ещё не известен всему человечеству в качестве героя, отчаянно уступившего в Верховном Совете своё законное место будущему российскому президенту, тогдашнему партсмутьяну Борису Ельцину. — Интервью, говорите, «Крокодилу»?.. Хм… Интересно, но… надо всё это мне хорошенько обдумать. Давайте да завтра, а? (Назавтра соглашается — смелый человек).

— Чего-чего? — переспрашивает меня, строго насупившись, народный артист Михаил Ульянов с грозными интонациями маршала Жукова. — И «Крокодил» здесь? А что ж вы нашли тут смешного-то?..

Рядом со мной возникает рослая фигура депутата из Петрозаводска Сергея Белозерцева. Он тащит корреспондента за рукав:

— Пойдёмте со мной, — наклоняется заговорщически. — Сейчас будет заседание двух комитетов. Обсуждаем Закон о статусе депутата. Именно вам, «Крокодилу», это будет, уверяю вас, оч-чень интересно!.. — И смеётся, предвкушая.

Депутат Ролан Быков не хочет…

…С ним было невозможно ходить по улицам, его все узнавали… Кто-то узнавал в нём Бармалея из давнего «Айболита-66», кто-то — актёра-разведчика Савушкина из «Мёртвого сезона», кто — гоголевского Акакия Акакиевича с его шинелью, кто — вороватого Кота Базилио, кто — Отца Фёдора из «Двенадцати стульев», кто — подозрительного и трогательного красноармейца из «Служили два товарища», а кто — может быть, всех сразу, а это значит — любимого артиста РОЛАНА БЫКОВА. Но я заметил, кого бы в нём ни узнали, какой бы даже неприятный, страшный образ он ни всколыхнул в памяти людей, тут же при взгляде на этого удивительного человека все невольно… УЛЫБАЮТСЯ!.. Потому что — несмотря на всю его внешнюю насупленность — от него исходит Д О Б Р О Т А. Это было видно невооружённым взглядом.

…Правда, со мной он поначалу был весьма строг, недоступен и даже колюч. Лет этак тридцать назад, на заре «перестройки», я, тогдашний парламентский корреспондент, необдуманно смело подошёл в перерыве первого Съезда народных депутатов тогдашнего СССР к шедшему мимо меня тогдашнему же народному депутату СССР и, по совместительству, народному артисту СССР, классику детского кино, самому РОЛАНУ БЫКОВУ (!?) и на ходу попросил его… дать мне интервью. Для «Крокодила».

— Для «Крокодила»? Не дам, не проси, — отрезал классик, продолжая идти куда-то по своим депутатским потребностям и не подняв на корреспондента головы…

— Но… — я растерялся, начал канючить. — Рола-а-ан Антонович… У меня задание…

— Не дам, сказал. Всё, привет. Понял?

— Понял, Ролан Антонович.

— Так. И что надо-то?

— Интервью…

— Ну, ты даёшь! Я ж сказал: «Крокодилу» — н е д а м! Уже один раз давал, плохо получилось, неудачно.

— На этот раз, Ролан Антонович, получится удачно, — самоуверенно пообещал я.

— Не у-ве-рен. Нет-нет, не дави на меня, не могу. Дел по горло, ты понял? — И, видимо, убедившись, что я не понял: — Ну, давай, спрашивай скорее. Задавай свои вопросы. Только потом чтоб — о б я з а т е л ь н о дал мне текст, ясно? Категорически!

Иначе — никаких интервью! Всё, давай, спрашивай, а то у меня времени в обрез…

…Мы проговорили тогда с ним около двух часов. В пустом коридоре Дворца съездов, за колоннами гардероба (все народные избранники разошлись на перерыв): великий лицедей и философ, к радости журналиста, хорошо разговорился, монологи его импровизационно зажигательны, по-актёрски темпераментны, гипнотизировали своей талантливостью…

Я сделал всё, чтобы ни в коем случае не исказить содержание и форму беседы, образ мыслей классика и человека. Показал, как и договорились, перед сдачей в набор текст Артисту и Депутату. Он сказал, что ему понравилось… Потом мы беседовали еще трижды.

Без шапки по кругу

Украли мою шапку. В Кремле, не где-нибудь. В гардеробе.

В один из дней Съезда народных депутатов ещё Советского Союза прихожу в раздевалку, чтоб одеться и идти домой — нет моей шапки. Приём всё остальное есть, спокойно висит себе на крюке — куртка на меху, кашне, даже авоська с книгами. А вот шапки нет как нет!..

Среди старушек-гардеробщиц, естественно, лёгкий переполох случился: пропала шапка. В ДНИ СЪЕЗДА!.. Да ещё у кого — у ЖУРНАЛИСТА!.. Да ещё у какого — из «КРОКОДИЛА»… Настоящее «чп».

В общем, обыскали всё вокруг, перевернули вверх дном всю кремлёвскую раздевалку, даже шарф чей-то нашли, кому-то лишним оказался. А шапки моей нет! Испарилась.

На следующий день пришёл, по совету гардеробщиц, специально пораньше, чуть свет: может, думаю, кто-нибудь из народных избранников по ошибке не ту шапку украл, вернёт?

Ан нет. Никто не украл, все, видать, честные.

Что делать в такой ситуации? Только и остаётся — искать сочувствия…

Смотрю, приближается к гардеробу известный белорусский писатель Алесь Адамович (ныне, к несчастью, покойный). Подходит, раздевается, слышит мои стенания о пропаже. Интересуется по-писательски:

— А что, дорогая шапка, что ли?

— Да нет, — говорю, — так себе, обычная, ничего особенного. Да вот, кстати, такая же, как на вас.

— Нет-нет, это моя, — и ушёл от греха подальше…

Тут я вдруг увидел идущего к гардеробу известного борца с «кремлёвской мафией», знаменитого следователя по особо важным делам Тельмана Гдляна… Вот уж, думаю, удача так удача. Говорю ему, поздоровавшись:

— Тельман Хоренович, у меня к вам как раз особо важное дело: шапка у меня пропала…

— Как, то есть, пропала? — смотрит на меня по-следовательски, прищурившись строго. — Украли, что ли?

— Ну… я не могу так категорически утверждать… В общем, была — и нету.

— Та-ак, я-а-а-асно. Значит, всё-таки украли. Украли шапку. У советского журналиста…

Чувствую, он уже начинает крутить в голове какую-то версию. Вынашивает что-то явно.

— И что, говорите, прямо здесь вот украли? Во Дворце Съездов?

— Да, Тельман Хоренович, именно здесь, во Дворце Съездов, она и пропала, вчера…

— В Кремле?! — следователь уточняет детали.

— В Кремле, именно…

— Ну, правильно — я же всегда говорил: кремлёвская мафия!..

Михаил Горбачёв: «„Крокодил“ — мой любимый журнал!», или Как я обманул охрану Горбачева

Ну, «обманул» — это, конечно, слишком громко сказано. Просто слегка притупил ее бдительность.

Было это на самом первом съезде народных депутатов России, в мае 1990 года. Как раз в эти дни наши народные заступники должны были избрать председателя Верховного Совета новой России. Все складывалось так, что им должен был стать недавний партийный раскольник и смутьян, а по совместительству тогдашний народный любимец Борис Ельцин. Естественно, вся партийно-правительственная верхушка тогда еще существовавшего Советского Союза отчаянно не желала такого исхода российских выборов. Кому ж нужен был во главе будущего парламента России неуправляемый Ельцин. И уж меньше всего, ясное дело, его главному политическому и человеческому противнику — президенту СССР Михаилу Горбачеву. Посему в ход были пущены все союзно-коммунистические силы и средства для воспрепятствования нежелательного исхода выборов в российском Верховном Совете: предварительно и неоднократно, поодиночке и целыми группами и фракциями в Центральный Комитет КПСС на Старую площадь вызывались российские депутаты — коммунисты, которых партбонзы всячески консультировали, а точнее — элементарно натаскивали, как «правильно» себя вести при голосовании в Верховном Совете России; на ряд потенциальных противников Ельцина, представлявших регионы, действовали испытанным партийным методом «кнута и пряника» — кого обещали повысить в должности, кого — премировать заграницей, кого умасливали алкаемым переводом в столицу и устройством на теплое местечко, а кому и откровенно грозили крупными неприятностями… (Забегая вперед, скажу, что ничего не вышло у кремлевской верхушки с ее ставленником на пост лидера российского Верховного Совета А. Власовым и методами давления на избирателей: 29 мая 1990 года, хотя и с третьего голосования, депутаты большинством голосов избрали-таки председателем Верховного Совета РСФСР Бориса Ельцина).

В первый день этого исторического съезда РСФСР (тогда Российская Федерация еще так именовалась) в зал Кремлевского дворца, где он проходил, прибыло в полном составе все тогдашнее союзное руководство: за два месяца до этого принявший присягу в качестве президента СССР Михаил ГОРБАЧЕВ, премьер-министр Николай Рыжков, председатель Верховного Совета СССР, спикер-поэт Анатолий Лукьянов, секретари ЦК КПСС, зампреды премьера, министры, прочая высокопоставленная свита… И, конечно, небывалое число аккредитованной при съезде пишущей и снимающей корреспондентской братии — как нашей отечественной, столичной и региональной, так и многочисленной зарубежной.

В перерыве пленарного заседания Горбачев в сопровождении соратников и свиты вышел из дверей своей ложи, и вся его команда — свита и непременная охрана — направилась по коридору в фойе. Где президента, само собой, уже поджидала «падкая на сенсации» и «жаждавшая крови» журналистская братия, вооруженная до зубов фотоаппаратами со вспышкой, кинокамерами, микрофонами, диктофонами и даже, это в основном иностранные корреспонденты, портативно складывающимися лестницами-стремянками… Мгновенно еще только на приближавшегося президента СССР обрушился со всех сторон беспорядочный град вопросов, к нему потянулись сразу несколько микрофонов на длинных выдвижных штативах. Поначалу Горбачев воспринимал вопросы корреспондентов внешне спокойно, отвечал по своей привычке многословно, как всегда, витиевато, но до определенного момента все же вполне терпеливо и даже приветливо. Однако вскоре, после настойчивых просьб — исходивших в основном от настырных иностранных журналистов — прокомментировать произошедшие незадолго до этого съезда, 25 марта 1990-го, трагические события в Литве (с вмешательством в литовские дела советского ОМОНА с танками, введенными советскими властями в Вильнюс для противодействия объявленному выходу Литвы из состава СССР, что окончилось человеческими жертвами), многих уточняющих вопросов по поводу персональной ответственности за эти события, за пролитую кровь невинных людей лично президента СССР, Горбачев, повторявший, что, дескать, ничего об этом знать не знал, явно начал терять выдержку и терпение… Он стал красным и вдруг резко, на полуслове оборвал кого-то из журналистов, попытавшихся снова и снова вернуться к событиям в Литве, и сделал знак своим охранникам и сопровождающим начальникам, чтобы уйти, наконец, из-под опеки назойливой прессы, считая импровизированную пресс-конференцию законченной. Однако выйти из плотно окружившей его толпы Горбачеву долго не удавалось.

Я, до поры занимавший со своим диктофоном хотя и неудобную, в полусогнутом стоянии на одной ноге, но все же довольно выгодную позицию в непосредственной близости от президента СССР, прикинул вдруг, что мне бы самое время как-то ухитриться покинуть всю эту грустную и шумную братию коллег и, если повезет, подстеречь президента на пути его возвращения в ложу зала. Я мысленно рассчитал вероятный маршрут, по которому вся дружная компания руководителей во главе с президентом Горбачевым будет возвращаться с перерыва. Произойти это должно было с минуты на минуту, так как уже прозвучал первый звонок, приглашавший участников съезда в зал для продолжения важного заседания.

Я выполз из-под толпы вооруженных аппаратурой журналистов встал, побежал в направлении коридора, ведущего к правительственной ложе, занял позицию с индифферентным видом у стены пока еще сравнительно пустого коридора, по которому, как я предполагал, должны были возвращаться в зал президент и его люди. Так и вышло. Вскоре я увидел вырвавшихся из лап надоедливых журналистов и показавшихся из фойе лидеров страны — раскрасневшегося и с все еще с какой-то брезгливой гримасой (видимо, утомившийся от всей этой неприятной литовской тематики) Горбачева, рядом с ним Рыжкова и Лукьянова, а за ними всегдашнюю охрану в лице главного тогдашнего охранника президента страны генерала Медведева и еще нескольких его сумрачных упитанных сотрудников в одинаковом черном штатском…

Получалось так, что коридор, по которому они молча, не общаясь друг с другом, направлялись навстречу мне, оставался почему-то в этот момент совершенно пуст с обеих сторон. Только их группа, шедшая прямо на меня, и… я с диктофоном, слившийся с коридорной стеной. Я даже не заметил, как вся свита оказалась вдруг рядом со мной. Я, в первое мгновение чуть оцепенев и как-то растерявшись от такой неправдоподобной близости руководителей страны ко мне и фантастической их доступности, затем, не соображая, что делаю, и не думая ни о какой охране, отделился от стены и машинально протянул руку с диктофоном прямо чуть ли не под нос проходившему мимо Горбачеву. Президенту СССР…

— Здравствуйте, Михаил Сергеевичи, — вылетело само собой. И меня уже понесло: — Я… представляю журнал «Крокодил»…

Группа остановилась, уставившись на меня и, похоже, не понимая, что происходит: откуда возник этот, бородатый с диктофоном?.. Что он лепит? Какой еще крокодил?.. Охрана тоже онемела, ничего не соображая: все шло явно не по протоколу… Быстрее всех сориентировался в ситуации Горбачев: он вдруг, взглянув на меня… ка-ак расхохочется на весь коридор. Тоже не по протоколу… (Потом уже, после всего, вспоминая этот эпизод, я подумал, что такая реакция его проявилась вовсе даже и не от меня как такового и не от моих безумных слов о «Крокодиле», а просто от… нервной разрядки: этот несчастный «Крокодил» в моем лице помог несчастному президенту СССР вырваться из психологического плена противных иностранных вопросов о недавних событиях в Литве и о его роли во всем этом).

Генерал Медведев, похоже, опешил, все еще не решив, как на меня реагировать. В обычное-то время он бы поступил штатно, «по протоколу», то есть так, как следует поступать с непрошеным собеседником, прорвавшимся слишком близко к первому лицу государства: охранники обыкновенно в таких случаях незаметно для окружающих резко бьют непрошеного в пах и — дело с концом… Но… уж не знаю, может, они мой пах вовремя не нашли… Словом, для меня пока, думаю, вроде обошлось без увечий. А тут, главное, у меня появилась надежная «крыша» — президент СССР сам стал активным участником нашей беседы, остановился со мной и долго хохотал:

— А-а, «Крокодил»! Я знаю его, это вообще мой любимый журнал!

Только тут я — видимо, от растерянности — сообразил, что…о, ужас!.. не нажал кнопку включения диктофона, и довольно нахально попросил президента:

— О-о, Михаил Сергеевич, извините, у меня, оказывается, не был включен диктофон, повторите, пожалуйста, эти ваши слова еще раз — для моего главного редактора, а то ведь не поверит мне…

— Пожалуйста, повторяю: «Крокодил» — мой любимый журнал!

— Вы наш подписчик?

— Да, и очень давно, с самого детства! Всегда. Я вообще человек, расположенный к юмору. — Тут он опять расхохотался. Я, признаться, никогда раньше Горбачева таким раскованным на публике, искренне смеющимся, и не видел. При этом он совсем развернулся ко мне одному в этом тесном коридоре, совершенно повернувшись спиной к своим тогдашним соратникам — Рыжкову и Лукьянову стало явно неуютно: председателем советского правительства и спикером Верховного Совета СССР никто не интересовался… — Я ваш постоянный читатель. Как-то ваш редактор спросил, какое мое мнение насчет того, чтобы встретиться. Я сказал ему, что вряд ли это получится, хотя я и не исключаю этого…

(Когда я вернулся с этим горячим блиц-интервью в редакцию и радостно поведал главному редактору о том, что Горбачев со мной эксклюзивно побеседовал, эти слова Михаила Сергеевича о редакторе «Крокодила», оставленные мной в тексте интервью, как мне потом стало известно, глубоко оскорбили моего шефа: дескать, с ним, главным редактором всесоюзного журнала, издания самого ЦК КПСС и проч., Президент страны встретиться отказался, а с каким-то вполне рядовым, хотя и парламентским, корреспондентом Крошиным, его непосредственным подчиненным, видите ли, лично побеседовал… Действительно, кошмар!.. И, между прочим, эта моя оплошность аукнулась мне неожиданным для меня, но, видимо, абсолютно логичным образом: в конечном опубликованном виде мое «крокодильское» интервью вышло с фотографиями, оперативно сделанными одним из фоторепортеров в момент нашей с президентом краткой беседы в Кремле, на которых был оставлен… лишь Горбачев, а я, то есть собственно его единственный собеседник-«Крокодил», которому он дает интервью, был аккуратно отрезан из всех кадров…).

Тем временем мы всей группой медленно, еле-еле передвигаясь по узкому коридору, пятились ко входу в правительственную ложу, а я все никак не мог остановиться:

— Михаил Сергеевич, а как Вы бы определили сейчас главную задачу советских сатириков?

— Самую главную?

— Да.

— Главное, я думаю, нужно в людях сохранять, с одной стороны, чувство критичности, а с другой — все-таки чувство юмора. Пока человек может воспринимать жизнь с юмором — он человек, верно?

— Да уж, без юмора сейчас трудновато…

— Да, да, конечно. В юморе же проявляется духовность человека. А это ведь тот стержень, на котором человек держится.

Прозвенели уже все звонки на заседание, а президент Горбачев все еще стоял как ни в чем не бывало, беседуя с корреспондентом «Крокодила», громко смеялся и жестикулировал. При этом я боковым зрением заметил, к ужасу своему, что за мной неотрывно следит плотно идущий за нами справа грозный президентский охранник генерал Владимир Медведев. Вернее, уже не столько за мной-чужаком лично и даже не за Президентом, сколько за… моим диктофоном, находившемся все это время — о, ужас! — рядом с… лицом первого лица государства: а вдруг это никакой не диктофон, а вообще… часовой механизм, и что если, не приведи Господь, он взорвется?.. Тьфу-тьфу-тьфу…

И еще одно мое любопытное открытие, от коего во мне все похолодело: стоило мне сделать попытку хоть на миллиметр придвинуться со своим диктофоном к президенту (я-то в тот момент был озабочен лишь тем, чтобы все качественно записалось на пленку), мое тело, конкретно — правое бедро, непреодолимо упиралось во что-то просто-таки железное, не дававшее двигаться ближе. Потом только я понял, что это была… «железная» рука генерала Медведева, упершаяся мне в бедро и находившаяся там, оказывается, в течение всего времени моего блиц-интервью с Горбачевым… Который, впрочем, тем временем с удовольствием развивал тему значения юмора в жизни советского человека:

— Юмор должен присутствовать обязательно, верно ведь? — сказал мне Горбачев.

— И тем более сейчас, — я решил подыграть президенту, инициатору перестройки, — в условиях плюрализма мнений…

— Да! — вдохновился президент СССР. — И представляете, как будет интересно — показать сатирически, допустим… д в е партии, а?! — И опять громко и заразительно расхохотался, видимо, впервые представив себе такую небывальщину.

Михаил Горбачев мая 1990-го — тогда еще полновластный хозяин страны под названием СССР, лидер единственной направляющей коммунистической силы в советском обществе, — кажется, и в страшном сне не смог бы себе вообразить такой плюрализм, при котором партий у нас может быть больше двух…

— Словом, — перестав смеяться, протянул мне руку президент СССР, — передайте от меня привет всем тем, кто трудится на вашем поприще.

Поблагодарив президента за интервью и простившись с ним и с высокими сопровождающими лицами, я поспешил удалиться, чтоб скорее бежать в редакцию с таким сенсационным материалом в клюве. Пробегая к выходу из Кремлевского дворца мимо группы моих коллег-журналистов, был атакован их завистливыми вопросами типа: «Что он тебе говорил?», «Что ты ему такое сказал, от чего он так громко хохотал?»… и тому подобное, на что я только многозначительно улыбался, оставив собратьев по перу в явной растерянности — они ведь, похоже, расстроились, что им самим, представителям таких, казалось бы, весьма солидных изданий, как газеты «Правда», «Известия», «Труд», «Комсомольская правда» и прочие, не пришло в голову первыми подстеречь Горбачева в коридоре, а вот какому-то несерьезному «Крокодилу» так повезло ни за что ни про что…

Запыхавшись от собственного успеха и предвкушая восторг братьев-крокодильцев и начальства, я примчался в редакцию, взлетел в лифте на наш двенадцатый этаж, поймал в коридоре ответственного секретаря, как всегда, растрепанного и мрачного, бежавшего с готовыми полосами сдающегося номера, и схватил его за рукав:

— Владислав Георгиевич, я только что в Кремле говорил с Горбачевым.

Секретарь, отмахнулся от меня, вырвавшись и даже не подняв на меня глаза, бросил на ходу:

— Гри-иша, не пори чушь, нашел время, сейчас не до тебя, видишь — номер сдаем, а ты со своими шуточками!..

— Слава, — кричу я ему вслед, — послушай: я не шучу. Какие уж тут шутки! Я только что из Кремля, с заседания, где избирают Ельцина, а там Горбачев со всей своей командой, и мне — пойми ты! — удалось с ним в перерыве поговорить для «Крокодила», на диктофон. Один на один! Сейчас буду расшифровывать. Так что — делать в номер Горбачева?

Ответственный секретарь остановился на полпути к своему кабинету, обернулся, уперся в меня остановившимися глазами, по-моему, ничего еще не понимая:

— Какого Горбачева?!.. Ты что, сделал материал с Горбачевым? С самим? С президентом? Серьезно, что ли?

— С самим, с самим. Через пару часов и фотографии будут готовы, репортер обещал сразу же подослать. Я на них должен быть вместе с Горбачевым, ты увидишь.

Он, кажется, наконец-то понял смысл моих слов, резко развернулся и, не глядя на меня, бросился в обратную сторону, в противоположный конец коридора, в кабинет главного редактора. Через минуту меня вызвал к себе Пьянов:

— Гриша, это правда? Вы действительно сделали интервью с президентом?

— Да, так мне повезло. Я только что оттуда, из Кремля, вот диктофон с текстом этой беседы. Я проверил: все четко записалось. А часа через два будут готовы и фотографии.

Главный решительно нажал на кнопку селектора, тут же распорядился поломать сдающийся через два дня в печать номер, снять уже готовые материалы с обложки и со второй страницы, вместо них поставить мое интервью с Горбачевым, будущие текст и фотографии. А мне приказал срочно расшифровывать диктофонную запись беседы и сразу дать ему на просмотр.

Я ушел в свой кабинет и сел за расшифровку. И тут… о, боже!.. я обнаружил в диктофонной записи… Нет-нет, диктофон не подвел, как я и сказал шефу, всё прекрасно записалось, все мои вопросы Горбачеву. Однако вот е г о ответы были… как бы… не вполне законченными, что ли. Хотя технически и они записались в точности с произнесенным моим высоким собеседником. Но оказалось (а понял я это только, прослушав запись), что Горбачев говорил со мной… половиной фраз. Видимо, эмоционально рассчитывая на то, что мы с ним понимаем друг друга с полуслова, вернее с п о л у ф р а з ы … Остальную половину фразы президент в свойственной ему манере дополнял многозначным «мычанием», мимикой и жестами, которые понимал только я, его собеседник. К такой манере разговора в обычной жизни я был бы, может быть, и готов, но — как быть с… т е к с т о м ПРЕЗИДЕНТА, готовящимся к печати? Да еще и в таком «опасном» органе СМИ, как сатирический журнал «Крокодил», издание газеты ЦК КПСС «Правда», да еще и с тогдашним шестимиллионным тиражом?.. Мне ничего не оставалось, как просто… дописывать горбачевские фразы, как я их понимал во время нашей с ним беседы.

Готовый расшифрованный диктофонный текст я часа через полтора принес главному. Он пробежал его при мне и, кажется, остался доволен, ничего не поправив:

— Спасибо, Гриша, вы молодец. Очень оперативно сработано! Это, между прочим, впервые в истории журнала, чтоб нам дал интервью лично Президент страны! Здорово. Подписываю в номер. Фотографии поторопите.

— Да, конечно, Алексей Степанович, но… — Я замялся, не зная, как ему сказать о полуфразах. — Тут такая странная вещь…

— Что такое? — встрепенулся шеф.

— Понимаете… При расшифровке я услышал, что Горбачев, оказывается, говорил со мной как бы… неполными фразами, отрывочными… оканчивая их частенько жестами, мимикой, улыбками, но я-то, конечно, точно знал, что именно он имел при этом в виду, исходя из общего контекста. Ну, и… в общем… мне пришлось… дописать его фразы.

— Что???!.. — Главный аж задохнулся. — Д о п и с а т ь Горбачева?! То есть вы с а м и, что ли, д о п и с ы в а л и — Президента??!.. Вы понимаете, Гриша, что вы сказали сейчас? Это же значит, что мы должны согласовывать текст с его секретариатом, может быть, с самим Горбачевым? А это, как вы знаете, займет месяца два, если не больше. А нам сдавать номер послезавтра! Как вы себе это представляете? Да-а-а, дела…

— Алексей Степанович, — робко промямлил я. — Но… я же был с ним рядом, л и ч н о говорил с Горбачевым, точно знаю, что он имел в виду, не договаривая некоторые фразы. Да и что уж там он особенного говорил-то — о юморе, о нашем журнале… Ничего, в сущности, принципиального и такого уж политически важного… В общем, я отвечаю за точность его мыслей и текста ответов.

Делать было нечего, времени ни на какие согласования не оставалось, да и упускать такой шанс, как эксклюзивное интервью президента страны «Крокодилу», главному явно не хотелось. Видно было, что он борется с собой. Наконец, он выдохнул:

— Ладно, Гриша, на вашу ответственность. Ну и на мою, конечно… Рискнем.

Рискнули. Сдали мой текст в номер. И несколько фотографий к нему (напечатанных в том виде, как это описано выше, то есть без меня в кадре…). Получилось довольно эффектно, даже красиво. Журнал отправили в секретариат Горбачева. Через пару дней меня в Кремле встретил пресс-секретарь президента Аркадий Африканович Масленников и похвалил за крокодильское интервью, сказав, что и самому президенту понравилось. А еще через день на заседании Верховного Совета СССР Президент страны М. С. Горбачев, сидящий, как обычно, за своим отдельным столиком под государственным флагом слева от президиума, увидев меня на журналистском балконе… приветственно, как своему знакомому, покивал мне с улыбкой.

Это было, хотя и приятно, но…меня охватила легкая дрожь, когда я оглянулся вокруг: со всех сторон на меня смотрели бдительные глаза кремлевских сотрудников, отвечающих за безопасность…

Горбачёв лежал на столе

Ирэн Андреева, союзный депутат, зампредседателя Комитета по депутатской этике, рассказала мне как-то про то, как, оказывается, президент СССР переживал свои взаимоотношения с академиком Сахаровым… В частности, когда в нашем с ней разговоре возникла тема Сахарова, я спросил:

— Неужели на заседаниях своего Комитета вы ни разу не обсуждали грубое поведение Горбачёва по отношению к Сахарову, его унизительную для последнего перепалку в присутствии всего съезда?

— Нет, не обсуждали… Но я сейчас вам расскажу один случай, который может кому-то не понравиться, но — это было лично со мной, поэтому я не могу не рассказать.

Итак, закончился съезд. Собираюсь уходить, вдруг оборачиваюсь на стол президиума, вижу: Горбачёв, прощаясь с депутатами, смотрит с мою сторону и… протягивает свой длинный палец, бросая мне: «Подожди!»… Он повернулся ко мне и вдруг… лёг животом на стол, и его лицо мгновенно оказалось прямо возле моего лица, и заорал бешеным голосом:

— Вы соображаете, что вы делаете?! Вы когда-нибудь людей жалеть научитесь? Вы о чём-нибудь кроме своих страстей думать будете или нет?!!

И вот постепенно, с его криком до меня начало доходить, что я для него — представитель московской группы… А он тем временем продолжал кричать мне в лицо:

— … Вы будете жалеть старика?!! Или так и будете везде продолжать везде выставлять его тараном для пробивания своих идей?..

Я, поверите, сначала не могла даже понять: какого старика? А он мне:

— Вы что думаете, я — идиот? Я что, зала не знаю?! Да запомните вы: я каждую пару глаз в этом зале вижу и знаю реакцию зала наперёд, а вы, ни черта не соображая, гоните человека на трибуну, чтобы погубить его! Вам его не жалко?!..

И тут только до меня доходит, наконец, что он говорит о Сахарове… Он же ни разу не назвал его ни по имени, ни по фамилии, никак…

— … Я делаю всё, чтоб не дать им затоптать его! А вы!!!..

… Вы представляете себе эту картину и моё состояние: глава государства лежит передо мной на столе, головой прямо чуть ли не в лицо мне, да ещё пальцем своим длинным машет перед моим лицом, знаете, как он умеет… Сам весь красный!..

На нем были импортные туфли… (подробности освобождения Горбачева)

Сейчас, с течением дней, в этом странном деле становится важным все. Все приобретает значимость. До мельчайших подробностей. До деталей быта, до прически и выражения глаз действующих и даже, на непросвещенный взгляд, вполне бездействующих лиц этого уникального спектакля (в том смысле, в каком Шекспир считал нашу жизнь театром), этого фарса с трагическим исходом…

И вроде все уже известно о том, что происходило в стране в эти жуткие августовские дни 1991 года — с 19-го по 22-е. Ну, кажется, уже все непосредственные участники столь необычной для советского человека детективной операции под кодовым названием «вызволение президента» высказались и устно, и письменно. Но теперь, оказывается, важно уже не столько, ЧТО там было, сколько — КАК. Как именно, какой походкой шел поверженный, еще несколько минут назад такой грозный шеф КГБ Крючков? Как в первые минуты вел себя изобличенный в предательстве, бывший еще недавно таким всесильным маршал Язов? Как держал себя (или вовсе не держал) наш законно избранный президент Горбачев? Как он был одет? Как выглядела первая леди страны Раиса Максимовна в той иррациональной для нее ситуации? И так далее. От этих деталей — кто знает, — может быть, будет зависеть в будущем установление истины в этом до сих пор еще довольно мутном факте переворота.

По всему по этому, несмотря на, казалось бы, имеющуюся у нас картину самого процесса освобождения Горбачева из лап путчистов, я решил поделиться с читателем теми подробностями, которые мне удалось «выудить» у одного из непосредственных участников проведенной акции «вызволения», тогдашнего народного депутата РСФСР Владимира ЛЫСЕНКО.

Как формировалась российская делегация для поездки в Крым?

— Она формировалась Руцким (тогдашний вице-президент России. — Г. К.). Он применил, надо сказать, этакий традиционный пролетарско-крестьянский принцип: составил список, в котором должны быть представлены все категории — кто-то от рабочих, кто-то от автономий… и так далее. Меня вообще не хотели включать туда… Я слышал, что сначала вроде и Александр Николаевич Яковлев хотел поехать…

— И Шеварднадзе?

— Нет, мне сказали, что Шеварднадзе отказался, мотивируя тем, что в его поездке, как он считал, нет необходимости. По-видимому, у него сейчас какие-то сложные взаимоотношения с Михаилом Сергеевичем. Примаков с Бакатиным позвонили, выразили желание поехать, академик Шаталин позвонил, начал давать советы, как там нам надо поступать, но сам решил не ехать… Любимов тоже где-то потерялся… И в конечном итоге оказалось, что депутатов осталось всего четыре человека. Яковлев в последний момент, по-моему, опоздал. Самолет уже начал заводиться, а туг Примаков с Бакатиным бегут, их удалось забрать. А Сергей Адамович Ковалев опоздал, и его уже не пустили в самолет.

В каком состоянии вы нашли узника по прибытии в Форос?

В общем-то, в нормальном состоянии. Он к этому времени уже, видимо, был хорошо подготовлен. Дело в том, что путчисты, а также Ивашко (Владимир Ивашко — заместитель генсека КПСС Горбачева) и Лукьянов (Анатолий Лукьянов — председатель ВС СССР) вылетели в Крым примерно в 14 часов, а в 16 они приземлились на местном аэродроме Бельбек, что рядом с дачей Горбачева. К этому времени связь, у президента была уже вновь налажена, он уже многое знал о происходящем, имел возможность пообщаться с внешним миром, в том числе и с заграницей. Принять прибывших заговорщиков он наотрез отказался. Они сидели в комнате для гостей. Горбачев через некоторое время получил по своей связи сообщение, что к нему направляется российский самолет с Силаевым, Руцким и депутатами на борту. Когда мы сели в том же аэропорту Бельбек, нас встретил… первый секретарь Крымского обкома КПСС. В соответствии со старой «доброй» традицией… Он тут же проводил нас к Горбачеву. Нас попросили располагаться и немного подождать в комнатах для гостей. Я ходил по этим комнатам, там было множество дверей, я открыл одну из них и вдруг увидел… Крючкова, Ивашко, Лукьянова, Тизякова, Бакланова. Мне стало как-то не по себе от такого нелепого зрелища, и я быстро закрыл дверь…

Я успел заметить, что, однако, Язова там почему-то не было. Мне потом сказали, что он ушел в комнату к генералу, который командовал охраной Горбачева. По-видимому, Язов решил от остальной компании как-то отмежеваться. Кстати, механик, который встречал их самолет в аэропорту, сказал мне, что из самолета первым вышел Бакланов, а последним Язов. Выглядел он, по его словам, как размазня, если говорить по-русски. Он, наверное, был уже в очень плохом состоянии, его чуть «кондрашка» не хватила…

Итак, как вас встретил президент?

Держался он, я считаю, нормально. Беседа с нами длилась почти два часа, он часто улыбался, шутил даже. То есть вел себя в привычной своей манере. Не производил совершенно впечатление раздавленного обстоятельствами человека. Выглядел хотя и усталым, но не подавленным и не испуганным. Одет он был в свитер, пижамные брюки, на нем были импортные туфли, если вам это интересно.

Он, как вы думаете, ожидал именно такого исхода?

Не знаю… Во всяком случае, он не ждал такого скорого освобождения. Они с семьей уже, видимо, настраивались на самое худшее: с Раисой Максимовной случился удар… Смотреть на нее было очень тяжело.

— Когда это случилось с ней?

— Когда им стало известно из сообщения какой-то западной радиостанции, что Лукьянов сказал кому-то, что Горбачев настолько плох, что в этом состоянии его даже нельзя показать по телевизору. Она туг же представила себе, что теперь от них можно ждать самого страшного, что они постараются сделать все для того, чтобы и в самом деле довести его до такого «состояния», подогнать задним числом действительность под сказанное Лукьяновым…

…Мы стояли в комнате, где он с нами беседовал, как вдруг по лестнице к нам стала спускаться Раиса Максимовна. Ее трудно было узнать. Она шла очень медленно, была еще очень слаба. Она подошла к каждому из нас, со всеми поздоровалась за руку, поблагодарила за помощь, а с Примаковым расцеловалась.

— Как вел себя Крючков?

— А Крючкова близко я увидел уже тогда, когда была отдана команда «по машинам». Тут для меня была неожиданность: там стояло несколько черных машин, и я думал, что все их займет команда Горбачева, семья его, охрана, но… Вижу, что к одной из этих черных машин идет… Крючков! Причем кто-то из охранников, смотрю, любезно так провожает его к машине, и он садится в нее один, без какой-либо еще охраны. То есть в той же свите, в которой ехала команда Горбачева, ехал и Крючков…

Все остальные преступники, видимо, ехали за нами в другой машине.

Охрана осталась верна Горбачеву?

Да, абсолютно. И Горбачев очень много раз подчеркивал это. Он сказал, что этих людей надо обязательно наградить. Они заверили его, что будут верными ему до конца, будут защищать президента, если даже придется положить всю дивизию. Он неоднократно повторил, что охрана была его последней надеждой.

Как вы возвращались в Москву?

Я летел в российском самолете. Там три салона: один — правительственный, где находилась семья Горбачева. Силаев отдал ему этот свой салон, он как бы несколько изолирован от двух других салонов, а в тех летели мы с Силаевым и Руцким. По прилету Силаев вышел через задний люк (а передний был пока закрыт), чтобы выяснить, какова ситуация на аэродроме. Я шел через этот люк последним и мог наблюдать, как в салоне подошел к Крючкову один человек в штатском из охраны Горбачева и еще двое в военной форме — из команды Руцкого и объявили: «Вы арестованы, просьба следовать за нами». Крючков безвольно встал с кресла и, совершенно не сопротивляясь, покорно пошел за ними. По словам многих, Крючков был одним из самых умных из всей бравой восьмерки.

— А Язов?

Язов вышел из Ил-62, который приземлился через 10 минут после нас. Он шел первым, держался прямо, как генерал, а за ним — вся команда Руцкого с автоматами наперевес. Внешне в этот момент он держался наиболее достойно. Команда Руцкого, мне кажется, готова была наброситься на Язова в любой момент и растерзать его. Такое было впечатление. Но он спокойно дошел до здания аэропорта, а там какие-то люди в штатском, видимо, горбачевская охрана, оттеснив ребят Руцкого, завели Язова в какую-то комнату вместе с его заместителем (не помню его фамилию), и с ними еще пошел наш, российский, министр внутренних дел Баранников, и они там еще в течение часа что-то выясняли.

— Как Горбачева встретили в Москве?

— Ну… Его встретили аплодисментами, уж не знаю, искренними или нет… Но, во всяком случае, каких-то расшаркиваний с его стороны по отношению к встречающим я не заметил. Все свои слова благодарности он сказал в основном в адрес России, в адрес москвичей, в адрес народа. По моим наблюдениям, он был счастлив. Такая деталь: когда Примаков тащил его к машине, чтобы скорее уехать с аэродрома, он ему несколько раз повторил: «Подожди, я хочу еще подышать свободным воздухом Москвы». То есть он вдруг совершенно четко почувствовал, что весь кошмар для него кончился. Что раз он на этой земле, в окружении людей, которые его уже будут охранять, он в полной безопасности. Он сказал туг же, что полк КГБ, который находится в Кремле, своим приказом вывел из подчинения органам и что полк этот будет теперь находиться в непосредственном подчинении президента СССР.

Вот и вся эпопея…

Москва, «Белый дом» России, на рассвете

22 августа 1991 г.

Всем — спасибо!

Думал, что такого не бывает…

В канун второй годовщины августовского, 1991 года, крючковско-язовского сумасшествия отметили меня медалью. Называется — «Защитнику свободной России». Отметили вполне публично. Сначала во Владимирском зале Кремля. Потом показали крупным планом в «Вестях» на всю страну. Хотя и переврали чуть-чуть всё на свете в титрах телевизионщики, но внешняя узнаваемость всё же осталась. И все уважаемые телезрители свободной России, друзья, сослуживцы, родственники со стороны жены и она сама могли воочию лицезреть, как вместе с ещё чёртовой дюжиной коллег-журналистов (в отличную, кстати, компанию я попал!) получил я почётную награду из рук самого Президента Ельцина. Борис Николаевич минуты три корпел над моим лацканом, лично прикалывая медаль журналисту. Вот это — прикол! С ума сойти!..

А журналист-то этот, представьте, ещё и речь вознамерился сказать в ответ. Президенту!.. Мол, спасибо Вам за такое неслыханное внимание ко мне, отдельно взятому. Честь, конечно, безмерная, что и говорить. Хотя… Если честно, может, и не вполне заслуженная: никакой я не «защитник» (в смысле — не боец на баррикадах), а просто — р а б о т а л. И оказался в «Белом доме» в те дни и ночи, не потому, что намеревался отважно лечь под танки Язова, сразиться с «Альфой» Крючкова и спецназом Пуго, а опять же — р а б о т а л. И если мы, журналисты, и защищали что-то, то, конечно, не здание Верховного Совета, не спикера и не вице-президента, удачно прикинувшихся тогда «своими», «демократами», и даже не Вас, Президента, извините уж…

А защищали мы тогда — так, по крайней мере, считали — правду от вранья. Потому что угроза правде была самая взаправдашняя. И спасибо вам, — кажется, ещё сказал я, — что Вы не только тогда были с нами и с правдой, а и сейчас — с нами же и с ней же.

И, кстати, спасибо тем, которые тогда «прикинулись». За то, что перестали в конце концов прикидываться и оказались такими, какие уж есть. Спасибо, что стало наконец-то ясно как день, от кого и что теперь надо защищать… Ведь в «Белом доме» спустя два года после тех августовских событий — совсем другая компания: кого там только не встретишь, гуляючи, в сытных буфетах да теплых туалетах: Хасбулатова да Лукьянова, Зюганова да Руцкого, Анпилова да Стерлигова, Алксниса да Когана… И нет им нынче нужды никем прикидываться: все — свои! Всё смешалось в «Доме».

Хотя нет, не смешалось. Наоборот, всё встало наконец на свои места. Теперь ясно, где правда, а где… «Правда». Вот за это всем — спасибо.

Москва, август 1993-го.

Не хотелось, а всё же …

18 августа 1993 года президент Борис Ельцин вручал в Кремле группе журналистов медали «Защитнику свободной России» за участие в событиях августа 91-го. Года. Среди награждённых был и автор этих строк. После вручения и речей раздали шампанское. Появился редчайший случай выпить с самим президентом.

Подхожу с бокалом к главе государства:

— Борис Николаевич, а что всё-таки, по-вашему, будет с Верховным Советом? (А как раз это был период жаркой схватки Ельцина с Хасбулатовым и компанией).

— С Верховным Советом? — Борис Николаевич хитро сощуривается и, подумав, выговаривает:

— Ну… знаете… Разгонять — не-хо-те-лось-бы!..

…Через месяц после этого, 21 сентября 1993 года, вышел знаменитый Указ № 1400 о роспуске Верховного Совета.

Хотя и не хотелось, но…

Нет, не напечатают…

Шла сессия того ещё Верховного Совета Союза ССР. Пока все депутаты в зале, в коридоре пустынно, стоит гулкая тишина. За одним из столиков в фойе, спиной ко мне, сгорбившись, сидит известный тогдашнему электорату парламентарий, диссидент-историк и говорит по телефону, зная, что вокруг никого нет:

— А ты что, всё ещё с этим пьяницей Ельциным?.. Да он же запойный!.. Все знают!

…Через пару дней другой известный депутат, маршал, распространил среди избранников народа письмо с такими словами: «…новый глава России, пьяница Ельцин»…

…У меня вызрела в голове тема о сплетнях и наветах в депутатской среде. Я решил предложить её редакции «Крокодила». Зашёл к заму главного редактора Владимиру Свиридову, чтоб заранее обговорить будущий материал. Зам, выслушав, понимающе закивал головой:

— Да-а, ужасно. Дикость какая-то!

Потом спросил меня:

— Ты сейчас-то прямо оттуда? С сессии? Ну, как там наш Борис Николаевич?

— В каком смысле?

— Ну… как он вообще?.. Трезвый?

Я понял, что материал мой в журнале не напечатают…

А ну, президент, дыхни!

До того октября 1993-го, когда российский Верховный Совет был за ненадобностью ликвидирован выстрелами в упор из танков, там кипели страсти. Страсти увлекательной борьбы на уничтожение между спикером всея Руси и президентом России. В омут политических разборок с удовольствием ринулись и председатель Конституционного суда, и вице-президент, и все депутаты разом, хотя и по разные стороны баррикад…

И вот последний, как потом выяснилось, съезд народных депутатов. Ехидные обвинения спикера в адрес главы государства, мгновенные хлёсткие ответы на публике литературно подкованного президентского пресс-секретаря Вячеслава Костикова, «чемоданы с компроматом» вице-президента, «миротворческие» пассы конституционного судьи Валерия Зорькина, нервные ёрзанья тогдашнего спикерского зама Николая Рябова то в одну, то в другую сторону между воюющими, улюлюканье коммунистической оппозиции от всех микрофонов сразу…

Вдруг, как снег на голову для заседантов, увлекшихся борьбой с отсутствовавшим противником, — и в зал после перерыва входит… Президент страны Борис Ельцин и просит внеочередного слова. А как не дашь? По регламенту положено. Дают.

Президент по-хозяйски выходит на трибуну и начинает активно, без всякой бумажки, выговаривать избранникам за их несговорчивость и склонность к интригам. В зале — шок, мёртвая тишина.

Но постепенно, по мере выступления Хозяина по рядам начинается сначала лёгкий шумок, потом гул, недоумённые перешёптывания, злорадные усмешки… Причина? Непривычный внешний вид главы государства на трибуне. В самом деле: где его прекрасно сидящий костюм? Почему сбит набок галстук?

Где всемирно знаменитая укладка седой президентской шевелюры? Почему вместо неё — растрёпанные, спадающие то и дело на лоб волосы? Почему, наконец, у президента такое красное лица?.. Да и речь-то, если внимательно прислушаться, какая-то… сбивчивая, негладкая…

«А-а, всё я-а-а-асно!» — моментально догадалась обрадованная оппозиция, потирая руки от предвкушения грядущего скандала и окончательного загнания Хозяина в угол…

…Тем временем Хозяин завершил короткую эмоциональную речь и решительно покинул зал: разбирайтесь, мол, сами, а я своё сказал.

А в коридоре, у дверей зала, президента, естественно, уже караулила вездесущая пресса. Мы кинулись к Ельцину, вытягивая ему навстречу свои диктофоны. Наши вопросы — его ответы. Один из коллег-газетчиков набрался смелости:

— Борис Николаевич, извините, но… Тут такое дело… Скажите, почему вы вдруг так неожиданно пришли на съезд, хотя вроде не собирались? Вон даже Костиков, говорит, ничего не знал… И вообще, вы сегодня как-то…

— Ну, вы же журналист! — говорит ему Ельцин. — Чего ж вы не спросите прямо: Борис Николаевич, а ты не пьян ли? А? Вы ведь именно это хотите узнать, да? Ну, подходите ближе, а я — дыхну! Подходите, что же вы! — повторил он к ужасу охраны.

Что ж, подошли мы. Президент дыхнул. И… ничего плохого не выдыхнул!

А просто, оказывается, был в бане, и ни на какой съезд действительно не собирался. Но вдруг услышал по своему транзистору, какую депутаты на него «бочку катят», не выдержал, наскоро прибрал себя и — на высокую трибуну.

Какая уж тут причёска, когда такие страсти…

«Ельцина так и тянет на печку»

В одной из бесед с известным белорусским писателем-публицистом, депутатом первой демократической волны Алесем Адамовичем (ныне покойным) зашла у нас речь о президенте Ельцине. Спрашиваю Адамовича:

— Александр Михайлович, как вы вообще относитесь к Борису Ельцину?

— Знаете, некоторые из моих друзей-интеллигентов говорят и пишут так: «Ельцин?.. Ну, ведь он же не читал Шопенгауэра! И Достоевского наверняка не прочитал всерьёз…» И так далее. И по этой причине смотрят на Ельцина свысока. Что тут можно сказать? Да, наверное, он многого не читал, что читали мы… Но все мы, читавшие, уверен, на его месте, на его посту очень мало чего бы стоили. У него перед всеми нами есть неоспоримые преимущества: он прежде всего человек дела, волевой, нацеленный и по-хорошему самолюбивый. Кроме того, что немаловажно, — упрямо честный: действует методом «проб и ошибок» и если ошибается, то признаётся в этом открыто, честно…

— С вашей точки зрения, каких качеств не хватает Ельцину-президенту?

— Кто-то про него сказал: «Он слишком русский»… А я вот и представляю себе такого русского, как Илья Муромец, который тридцать три года лежал себе на печке, а потом слез с неё и пошёл добиваться блага для Руси и защищать её интересы. Так вот, как я вижу, в Ельцине есть эти симпатичные черты былинного Ильи Муромца, которого, помните, всё время… тянет на печку. Вот он сделал дело, так сказать, закрутил колесо, оно пошло-поехало, а он — на печку, с чувством исполненного долга. Так и Ельцин: ему иногда не хватает желания д о ж а т ь какие-то начатые им действия — ЕГО ВСЁ ВРЕМЯ ТЯНЕТ НА ПЕЧКУ!.. Помните, как после августа 1991-го он, сделав главное дело, преспокойно уехал себе в отпуск… Есть такие решающие моменты, когда нашему Илье Муромцу ни в коем случае нельзя лезть на печку!..

Услуги историка

За несколько минут до начала очередной сессии Верховного Совета того еще СССР стою себе недалеко от входа в зал заседаний: может, на удачу, схвачу кого-то на интервью…

Вижу: спешащего в зал Евгения Примакова, тогдашнего влиятельного члена горбачевского Политбюро ЦК КПСС и одновременно председателя Совета Союза — одной из палат парламента (будущего начальника российской разведки, затем министра иностранных дел и еще в течение восьми месяцев — аж премьер-министра России…), останавливает в коридоре известный в те времена депутат-историк и бывший диссидент Рой Медведев. А я оказался случайно с ними рядом и слышу вдруг такой текст:

— Евгений Максимович, давно хотел вам сказать, — тихо и почему-то озираясь, говорит историк-депутат члену Политбюро. — Если вам понадобится что-то про Ельцина, — всегда к вашим услугам: у меня есть на него полное досье…

Услышав такое, стоя спиной к говорящим, пытаюсь незаметно включить лежащий в боковом кармане диктофон (еще бы — упустить такую сенсацию!), но, видимо, делаю это неуклюже: тут же ощущаю сильный толчок в спину и слышу такой знакомый всем нам голос академика Примакова:

— Ну, вы! Что вы тут торчите?! Идите отсюда, идите, ну!!!

В общем, чуть ли не вытолкал взашей корреспондента…

«Нас, например, не приглашают»…

Плановая пресс-конференция Жириновского в Государственной Думе, как всегда, по пятницам. Уже за полчаса до начала Малый зал заполнен до предела: десятка полтора аккредитованных в Думе журналистов, остальная публика — члены фракции ЛДПР, сочувствующие, друзья, родственники, жена — подруга жизни вождя партии… Полное впечатление аншлага, битком набитого зала, небывалого интереса прессы к откровениям Владимира Вольфовича.

Сам вождь задерживается. Это тоже заведенный ритуал, часть продуманного спектакля — церемония ожидания появления Самого… Первым в зал входит и садится за стол пресс-секретарь Жириновского генерал-майор в отставке Виктор Филатов. Он нарочито медленно, загадочно вынимает из своего портфеля огромную пачку очередного пресс-релиза фракции ЛДПР и раздает бумаги присутствующим: «Читайте нашу правду!» Кстати, тут же помощники лидера ЛДПР всучивают корреспондентам и «Правду Жириновского», печатный орган партии. Причем, прежде чем дать газету, выясняют дотошно — кого представляет корреспондент. «Врагам» не дают… Только своим, единомышленникам, друзьям, родственникам, жене вождя…

А вождя все еще нет… Генерал Филатов по привычке заполняет паузу (напомню, что это тот самый генерал Филатов, который до распада СССР был главным редактором скандально знаменитого «Военно-исторического журнала» Министерства обороны, в коем опубликовал отрывки из гитлеровской «Майн камф»… Естественно, вылетел с треском из журнала, исчез на короткое время. Потом вдруг всплыл в коридорах хасбулатовского Верховного Совета России в качестве пресс-секретаря известного оппозиционера и борца за права русских Сергея Бабурина и руководимого им «Российского общенародного союза». Редактировал газету, в которой публиковал свои откровенно антисемитские редакционные колонки. Что-то не поделил с Бабуриным и перебрался к Жириновскому. Видать, сошлись на платформе «русской идеи»).

На пресс-конференциях Владимира Вольфовича то и дело подсказывает вождю еврейские фамилии, имена и отчества — часто им самим придуманные — членов российского правительства, подстрекая В.В.Ж. на монологи о засилье агентов Израиля в верхушке русского государства…

После очередного моего фельетона о нем в журнале «Столица» генерал Филатов, заполняя паузу до прихода шефа, бросил мне в зал:

— Нас вот, например, президент не приглашает на свои тусовки, а вон Крошина — все время!.. Как ни посмотришь в телевизор — где президент, там обязательно и журналист Крошин крупным планом…

— Неужели завидуете? — спрашиваю.

— А чего ж мне завидовать-то? С вами, Крошин, все ясно: вы же ельцинская подстилка!

Смех в зале.

— Можете, конечно, смеяться пока что… Но посмотрим, господин Крошин, как будете смеяться, когда мы придем к власти.

Да… какой уж тут смех.

«Все — козлы!»

Жаркие дни августа 1991-го. Внутри Белого дома — некоторое облегчение: утром 21-го получена информация о том, что якобы путчисты отступили, армия перешла на сторону Ельцина, и, стало быть, вот-вот будем праздновать победу демократии. Сподвижники российского Президента вышли на балкон Белого дома и радостно объявили об этом по микрофону многотысячной толпе защитников, дежуривших всю ночь. И сказали им, что можно постепенно расходиться по домам, так как дело сделано и, мол, спасибо всем…

Люди, усталые защитники демократии, стали медленно уходить с площади перед Белым домом, обнимаясь и приветствуя друг друга. Вдруг — по внутреннему «белодомовскому» радио прозвучало экстренное сообщение:

«Со стороны Ленинградского шоссе замечены танки, двигающиеся в направлении Белого дома»…

Неужели опять путчисты?

Внутри Белого дома — паника: забегались начальники демократов, депутаты, журналисты… Значит, что же, напрасно скомандовали толпе защитников расходиться?..

Среди всеобщего замешательства внутри здания вижу: пулей, срываясь через три-четыре ступеньки, по боковой лестнице «черного хода» летят вниз, как ошалелые, два депутата-демократа, питерцы — бывший милиционер Игорь Кучеренко и народный артист Олег Басилашвили. Летят вниз сосредоточенно, сурово насупившись… Слышу знаменитый голос любимца публики Басилашвили, мчащегося мимо меня:

— Ну, козлы! Ну, козлы!!!..

Грудь уже не нужна

Как-то на улице, встречаясь с народом в предвыборную кампанию, президент Борис Ельцин, иллюстрируя, видимо, мысль о том, что теперь всё в жизни зависит от самого человека, сказал:

— Вон, у нас мэр города Москвы Юрий Лужков две коровы держит у себя, его жена за ними ухаживает. Я у него беру молоко. У меня внук родился, уже вырос, грудь ему уже не нужна…

…На заседании Совета Федерации, членом которого по должности является Лужков, подхожу к мэру Москвы:

— Юрий Михайлович, это правда, что у вас есть две коровы и что сам Ельцин у вас молоко берёт?

— Конечно! А кроме двух коров у меня ещё есть и свинья!

— Что, и свинину у вас президент берёт?

— Нет, свинину не берёт пока. А молоком моим президент пользуется. И мне это очень приятно!

Ещё бы.

«Встретимся взасос!»

Год 1990-й. Ещё СССР. Ярославль, час ночи с пятницы на субботу. Мы с коллегой только что сошли с ночного московского поезда. В это время суток даже на привокзальной площади довольно пустынно. Редкие случайные прохожие, почти нет машин, в том числе и такси. Озираемся по сторонам, пытаясь сориентироваться в ситуации, решаем, как добираться до гостиницы, вдруг…

Тишину ночного Ярославля взрывает шумная компания, появившаяся неизвестно откуда. Компания — человек пятнадцать взрослых обоего пола — явно навеселе, бегут по пустынной площади вприпрыжку, преувеличенно громко хохочут, перекрикиваются друг с другом, обмениваясь репликами, возятся, гоняются один за другим, но… при этом ведут себя как-то странно: оглядываются то и дело на одного из своей компании — высокого стройного, с узкой талией мужчину в папахе и кожаном расстёгнутом пальто, и кричат время от времени одно и то же: «Махмуд! Махмуд, давай сюда!»… Мужчина, однако, внимания на них почти не обращает, а, делая руками всевозможные пассы, танцующей походкой движется к центру площади, прямо на нас с приятелем, одиноких на этой площади командированных с кейсами, растерянно озирающихся по сторонам в поисках такси…

— О-о! Какая встреча, ребята! — обращается мужчина в папахе к нам. — А мы только что с концерта. Знаете, очень хорошо принимали! Меня, правда, всегда очень хорошо принимают, верно ведь!?

— Конечно, ещё бы, — сказал я, неожиданно узнав в танцующем знаменитого народного артиста СССР Махмуда Эсамбаева.

— Да? Правда? Вы ведь меня узнали, правда!?! О-о, постойте, постойте, так мы ж с вами знако-омы! Скажите на милость, кого только не встретишь в час ночи в провинции! Мы ж с вами, кажется, по Кремлю вместе прогуливаемся, я вас запомнил, ха-ха-ха!!! А вы?

— Ну, конечно, — успокоил я народного артиста, лауреата всех премий и депутата всех созывов. Собственно, близко увидел я его впервые именно как депутата. Народного депутата СССР, члена Верховного Совета, Героя Соцтруда…

— А вы-то, братец, как здесь оказались? Ночью? В Ярославле? Мы-то хоть обязаны — хочешь не хочешь, надо танцевать, раз ты артист, а вы-то…

— Мы с коллегой приехали в командировку.

— Но мы же с вами знакомы! По Кремлю. Вы там-то что делаете, в Кремле? Я вас часто вижу, лицо знакомое…

— Я парламентский журналист, аккредитован на ваших съездах и сессиях…

— А-а, журналист, ясно… Я люблю журналистов. Я вообще добрый человек. Ха-ха-ха! Да-а… А чего я там вообще делаю, в этом Кремле, и сам не знаю. Выдвигают меня везде, вот я и иду, заседаю… Но я же там — вы ж прекрасно знаете — только себя показываю, свою походку, помните? Смех, ха-ха-ха!.. В перерывах хожу на высоких каблуках взад-вперёд по фойе, помните, несу свою роскошную фигуру, а?! Ха-ха-ха!!! — Он был определённо в отличном настроении после концерта, да ещё явно успел чуть «подогреться»… Вдруг наклоняется ко мне и, хитро сощурившись, шепчет:

— А хотите, журналисты, сейчас народ ко мне сбежится?

— Так нет же вокруг никого, да и поздно…

— Сейчас нет, а захочу — все сбегутся! Спорим?!

— Конечно, если сам Махмуд Эсамбаев станет танцевать… — пытаюсь отшутиться.

— Не верит он мне, — крикнул Махмуд куда-то в темноту, где продолжали шуметь его веселящиеся попутчики. — Ну, журналисты, смотрите, сейчас толпа соберётся…

И вдруг он тут же, народный артист СССР, депутат Верховного Совета Советского Союза, Герой Социалистического Труда и прочая, и прочая… скинул с себя на землю роскошное кожаное пальто. Потом — пиджак, потом своими знаменитыми на весь мир руками стал… расстёгивать брюки, всем своим видом показывая, что вот-вот разденется догола, и тогда…

— Махмуд… — Я попытался как-то удержать депутата от необдуманных шагов, но… тут он расхохотался на всю площадь.

— А-а, вы, значит, поверили, что я им сейчас покажу тут всё своё богатство?! Ха-ха-ха!!! Мальчики, что вы, милые, вот им всем! А ведь все бы сбежались, точно? Или всё же не верите?

— Конечно, конечно, верю, точно бы сбежались. Ещё бы не сбежаться — сам Махмуд Эсамбаев раздевается на площади, — поспешно поддержал я его шутку, чтоб, не дай бог, она не воплотилась в реальность…

— Ладно, мальчики, пошутили и хватит. Нам тоже пора спать. У нас был очень тяжёлый день сегодня. Счастливо вам в Ярославле!

— Спасибо, и вам успехов!

— А мы с вами ведь в понедельник встретимся, правда? Там же, в Кремле. Я опять буду там прохаживаться в перерыве. Ха-ха-ха! Мы с вами теперь встретимся взасос, верно?

— Конечно, Махмуд. Всего вам доброго!

— Встретимся взасос! Взасос!!!

И, накинув пальто, народный депутат всех созывов, 66-лет-ний чародей танца Махмуд Эсамбаев, раскинув крыльями свои всемирно знаменитые руки, затанцевал в темноту ярославской площади к своей компании.

Бить или не бить?

Вот в чём вопрос. Возник он у Галины Старовойтовой — нынешнего депутата Госдумы, одного из лидеров движения «Демократическая Россия», бывшего советника Президента России и депутата парламента во времена существования Верховного Совета, потом, как известно, успешно расстрелянного… А тогда известная своей регулярной «объективностью» газета российских коммунистов «Советская Россия» напечатала статью, разоблачающую крупного политика-демократа Галину Старовойтову, изрядно покопавшись в её грязном белье… Спустя день народный депутат ответила на эту публикацию, выступив в прямом эфире московского радио:

— Конечно, я могу подать на газету в суд за клевету. И, безусловно, выиграю процесс, но, с другой стороны… Знаете, я считаю имею полное право — с точки зрения женщины — не в суд подавать, а просто-напросто… дать главному редактору «Советской России» Валентину Чикину по физиономии. Так что — предупреждаю вас, Валентин Чикин, не попадайтесь мне на глаза!

Ещё через два дня, в кулуарах съезда народных депутатов (а Валентин Чикин тоже являлся народным избранником) встречаю Галину Старовойтову:

— Галина Васильевна, удалось исполнить угрозу? Дали пощёчину Чикину?

— Да нет пока… Говорят, он сидит в зале, но здесь, в фойе, не показывается. Боится меня, что ли… А внешне я его не знаю.

— А вон он, Чикин, — показывает один из журналистов. — У стены стоит, с какими-то бумажками, видите?

— Ах, так это тот, сутулый, седой? Спасибо, что показали мне…

— Что, прямо сейчас будете бить? — журналисты оживились, чуя сенсацию.

— Вроде надо бы, но… чтоб вот так просто подойти и ударить… Пока я не готова, кажется. Но вообще-то — дело стоящее.

Сорвалась сенсация.

Зюганов с прессой не шутит

На одной из пресс-конференций задаю лидеру коммунистов Зюганову шутливый вопрос:

— Геннадий Андреевич, а ваша семья ещё не сошла с ума от ваших речей и программ?

Думал, и ответит лидер соответственно вопросу, иронично. Ан нет:

— Да-а-а… А вы всё со своими анекдотами. И нас в анекдот пытаетесь превратить… Моя семья полностью поддерживает мои взгляды. И даже кот, и тот внимает моим словам, не волнуйтесь, никто ещё не сошёл с ума.

В другой раз, перед началом пресс-конференции, Геннадий Зюганов идёт к столу, плотно окружённый свитой. Вокруг, естественно, масса журналистов. Один из них, с фотоаппаратом, — к вождю коммунистов:

— Геннадий Андреич, один кадр для «Московских новостей»!..

— Прекратите сейчас же! — становится красным лицо коммуниста.

— Ну почему, Геннадий Андр…

— Уходите, говорю вам! Ваша газета так меня снимает всё время, что страшно смотреть. Специально такие ракурсы выбираете, чтобы унизить человека!

Действительно, кто дал право искажать светлый образ?..

«Нет у нас такой национальности»…

Какова страна, таков и её парламент. Эту истину довелось мне усвоить за десятилетие работы в советском, потом российском «демократических» парламентах в качестве парламентского корреспондента журналов «Крокодил», «Столица», «Итоги» и Радио Свобода. И тут чуть ли не главным вопросом, время от времени будоражившим избранников народа, был и, увы, остаётся тот самый: кто виноват, «если в кране нет воды»… Вот несколько страничек из впечатлений разных лет из коридоров российской власти.

Сионисты задавили!

В коридорах российской Государственной Думы оживление: лидер ЛДПР Владимир Жириновский, обняв за плечи, ведёт в зал пресс-конференций своего дорогого гостя, закадычного немецкого друга и единомышленника, коллегу лидера карликовой германской националистической партии — Немецкого народного союза — миллионера Герхарда Фрея. Известно, что в самой Германии эта партия Фрея пользуется дурной репутацией шовинистов-правоэкстремистов, гонителей иностранцев в своей стране, приверженцев у неё мало и в бундестаге она пока, слава богу, не представлена.

Однако вождь российских националистов Жириновский всячески подчёркивает свою солидарность с «гонимой» властями ФРГ партией «истинных немецких патриотов», то и дело приглашая Фрея в Москву, в Госдуму, к журналистам.

…После взаимного обмена комплиментами, награждения друг друга эпитетами «великий политик», «выдающийся организатор» и проч., театральными похлопываниями по плечу и объятьями «на публику», пресс-секретарь Жириновского отставной генерал Филатов предоставил слово гостю из Германии. Тот минут двадцать на все лады рекламировал журналистам вождя ЛДПР и всю его «могучую партию», ругая при этом на чём свет стоит своих собственных германских лидеров государства, изо всех сил мешающих, по его словам, его партии развернуться в полную силу…

Один из корреспондентов спросил:

— Господин Фрей, а каково влияние вашей партии на политическую жизнь Германии?

Фрей замешкался, делая вид, что неточно понял вопрос…

— Да никакого! — крикнул кто-то с места. А сидевший рядом со мной депутат-жириновец из Санкт-Петербурга Кузнецов наклонился ко мне и доверительно прошептал:

— Да ему ж там евреи не дают ходу.

— Какие евреи? — не понял я сразу.

— Ну какие… обычные евреи. Сионисты задавили! Понимаете?

…Ещё бы не понять…

Всех — в Израиль!

Аккредитованную прессу в зал заседания не пускают. Только на балкон. Но, как выяснилось, это даже лучше: нам сверху видно всё. Видно и слышно, на что и как именно реагируют избранники, как общаются в зале друг с другом…

Неприметный депутат от аграрной партии Балалаев в зале очень активен, хотя в стенограмме вы его речей не найдёте. Он — по другой части…

— Слово предоставляется депутату Памфиловой, — объявляет, к примеру, спикер.

— Отправить её в Израиль! — кричит с места Балалаев. — Всех демократов — в Израиль!!

— Ты что, с ума сошёл? — кричит ему коллега по партии, сидящий впереди. — При чём тут… Памфилова — и Израиль?!..

— А ты что, не знал? Так она же еврейка!

… — Слово — депутату Льву Пономарёву, — объявляет спикер следующего оратора.

— В Израиль его, в Израиль! — опять орёт Балалаев. — Лёву — в Израиль! Всех Лёвов — в Израиль!!!

— Что-о?! — выкатывает глаза сосед-аграрий. — И Пономарёв — тоже… из этих?!

— А ты думал!.. В Израиль! — уже не остановить Балалаева, — В Израи-и-иль!!!

…В самом деле: а куда ж ещё-то?.. «Правильно тебе рожу били!»… — — кричит через весь зал заседания депутату-националисту Николаю Лысенко «депутат Балтики» от ЛДПР Вячеслав Марычев. В тот день он был в очередном маскарадном костюме: поверх пиджака надел бутафорские голые женские груди…

— Причем тут эти груди, господин Марычев? — спрашиваю у избранника народа в перерыве.

— Заостряю проблему проституции в стране. Вызываю тем самым омерзение у депутатов и телезрителей. После этого наверняка уже никто не будет смотреть по ТВ ночную порнуху.

— И вы не смотрите сами, конечно?

— Конечно. Зачем мне это? Один раз только смотрел. Чтоб узнать, чем дело кончится. Он её там так драл, избивал, насиловал, снимал штаны, орал!.. Поэтому я так и оделся в Думе и протестую против порнографии.

— Есть мнение, — говорю, — что весь этот ваш ежедневный маскарад в парламенте — это неуважение к коллегам-депутатам…

— Наоборот, я абсолютно всех коллег уважаю! Всех. Без исключения!

— И Николая Лысенко, которому сейчас в зале кричали?..

— Кроме Лысенко. Кроме этого подонка! Он — вставленный депутат.

— Что это значит — вставленный? Кем?

— Внедрён сюда явно. Органами, видимо… Выполняет з а — д а ч у. Печётся вроде о русских, а на самом деле — дискредитирует нас, русских, русскую идею своим откровенным антисемитизмом. Ну, скажите, чем ему евреи-то помешали?!

— А вам-то не мешают?

— Абсолютно не мешают! Я ни одного еврея в своей жизни не тронул! У меня вообще много друзей евреев: Вот Лёва Урицкий, например. Я у Лёвы дома был, ел то же, что и он, и — ничего! Вкусно. И Юлия Соломоновича Гусмана уважаю. Нормальный мужик, мой коллега — я директор клуба и он директор Дома кино… И Аллу Гербер тоже уважаю — нормальная бабка! Критик, писатель. Ну и что же, что она назвала себя еврейкой? Это её вопрос, не мой… Всех я уважаю, всех. Кроме этого Лысенко, негодяя…

А завтра родину продаст?

На заседании Верховного Совета России — ещё при Хасбулатове — идёт утверждение на посты министров в правительстве. Обсуждается кандидатура Леонида Арнольдовича Бочина на должность главы Госкомитета по антимонопольной политике. Поначалу всё вроде шло гладко, по обычной схеме: зачитывались отличные профессиональные характеристики соисканта, свидетельства авторитетов отрасли о его безупречной прошлой деятельности, заслушали — для порядка самого кандидата, вяло задали несколько обязательных вопросов, вяло выслушали столько же обязательных ответов. Видно было, что всё идёт по инерции, для проформы…

Спикер всея Руси Руслан Хасбулатов монотонным голосом, как заученную роль, предлагает поставить кандидатуру на голосование, так как всё, дескать, и так ясно, вопросов нет… Вдруг голос с места:

— Есть вопрос! — кричит депутат-коммунист Любимов (ныне он — член Совета Федерации, губернатор Рязанской области). — Вопрос к кандидату.

— Ну, что-о-о-о вы, ей-богу! — недовольно ворчит спикер. — Что, такой уж важный вопрос, так, понимаете, ну?.. Ну, ладно, Любимов, пожалуйста, зада-а-айте, так…

Депутат выбегает к микрофону в зале:

— Я вот тут запросил вчера материал на кандидата. Из Иркутска, где он в своё время университет кончал. Так вот у меня вопрос такой к вам: а какая была в то время фамилия у вас, товарищ Бочин?

Шум в зале. Смех без причины. Потом — тишина… Бочин отвечает:

— Тогда была отцовская — Ройзберг.

— Ага-а! — как-то даже обрадовался депутат-коммунист. — А почему же сейчас другая?..

Как будто депутат не знает, почему…

Шум, выкрики, смех. Спикер говорит в микрофон:

— Ну, так… думаю, в общем-то, так, уважаемый кандидат, если он, так… не желает, может и не отвечать на подобные вопросы, так…

— Нет, почему же, — говорит Бочин, — я отвечу. Всё просто: отец от нас ушёл, развёлся с матерью, я и взял её фамилию. Всё сделал официально, по закону.

— Ну, вот, хорошо, — сказал Хасбулатов, — вот всё и разъяснилось, так…

… Ничего, оказывается, хорошего. И ничего не разъяснилось депутатам. Снова шум, крики из конца в конец зала, перепалка демократов с коммунистами…

Один за другим стали выбегать к микрофонам ораторы. Один говорит, что тут для него что-то подозрительное, что-то, мол, не так:

— Как это можно — фамилию сменить!? Не женщина же!..

Другой поддерживает:

— Как же я могу доверять министру, если он — СМЕНИЛ ФАМИЛИЮ!?

Третий добавляет с патриотическим пафосом в голосе:

— Сегодня он предал родного отца, а завтра — РОДИНУ ПРОДАСТ!?!..

Четвёртый вообще поставил под сомнение все представленные документы на кандидата…

Лишь один депутат-демократ робко попытался намекнуть на истинные причины, побуждающие в этой стране менять фамилию Ройзберг на русскую, и подоплёку столь активного неприятия депутатами-коммунистами кандидата, оказавшегося неожиданно евреем…

Правда, в конце концов кандидатуру всё же утвердили.

Хасбулатов, как всегда, дожал депутатов. С пятого голосования…

Розенбаум? Проходи …

После одной из пресс-конференций беседуем с известным политическим деятелем, учёным, специалистом в области межнациональных отношений, в своё время председателем Совета национальностей Верховного Совета России (при Хасбулатове ещё), потом — замом спикера Совета Федерации, вице-премьером правительства России, сейчас — снова сенатором Рамазаном Абдулатиповым. И бросил вскользь Рамазан Гаджимурадович такую фразу, что, мол, кавказцы сегодня вызывают большую неприязнь среди русского населения, чем все остальные малые народы. И что, к примеру, именно кавказцы — мфические «лица кавказской налиональности» — в каком-то смысле даже отодвинули на второй план извечный «еврейский вопрос» в России, помогли его решить…

— Кавказцы — еврейский вопрос? — пытаюсь врубиться.

— Именно! — хитро улыбается Абдулатипов. — Те самые «лица кавказской национальности» — теперь главный объект пристального внимания в России По крайней мере в Москве… Не верите? Приведу вам совсем свежий пример. Мой друг, аварец из Дагестана, гостит в Москве. Так вот, идёт он как-то вечером по улице, его останавливают два милиционера: «Ваши документы, гражданин»… Он, конечно, удивился: «Какие документы, если я выскочил на полчаса из дома купить сигарет. Иду вот обратно. Вот сигареты»… А они опять: «Документы, пожалуйста, предъявите. Паспорт или что другое». «Но зачем?!» «Хотим посмотреть фамилию вашу и прочее»… Тут мой аварец всё сообразил и говорит им: «Моя фамилия — Розенбаум, зовут Александр. Я — Александр Розенбаум!»… Милиционеры переглянулись между собой и тут же ему: «Ох, извините, пожалуйста. Проходите. Всего вам доброго. Просто мы подумали — кавказец»…

— А его фамилия действительно Розенбаум?

— Что вы, ничего похожего! Просто ему здорово повезло: он и на самом деле внешне — вылитый певец Розенбаум: чёрный, лысый, с усами… Вот я и говорю: мы, «лица кавказской национальности», отвлекли на себя сегодня гнев населения, отодвинув тем самым евреев на второй план… Ха-ха-ха. Смешно? По-моему, не очень…

По-моему — тоже.

И тут этот «пункт»?

Последний съезд народных депутатов доживающего своё Союза ССР. Председательствующий на заседании — «директор Верховного Совета» Анатолий Лукьянов (ныне — уже дважды думец и снова, как и прежде, один из вождей коммунистов в партии Зюганова), как всегда по-хозяйски дирижирует залом, ловко дозируя предоставление слова избранникам в зависимости от их и от собственной политической ориентации.

Идёт обсуждение по пунктам очередного съездовского постановления. В зале у самого дальнего микрофона давно стоит с вытянутой рукой, прося слова, шумный активист русскоязычных в тогдашней Эстонии Евгений Коган:

— Ну Анато-о-о-олий Ива-аныч! Вы что же, не видите, что я тут уже полчаса стою?!

— А-а, — наконец-то отреагировал Лукьянов, — депутат Коган… А вы — по какому пункту?

Коган замешкался с ответом.

— Коган — по «пятому пункту»! — со второго ряда громко выкрикивает академик Арбатов.

Взрыв хохота…

Я вам разработаю!

На съезде народных депутатов России объявлен перерыв. В Георгиевском зале Кремля, где проходили эти съезды, окружённый солидной толпой народных избранников, — завсегдатай всех последних депутатских форумов (тогда ещё лишь в качестве гостя или аккредитованного корреспондента газетки «Либерал», а не так, как сейчас, — дважды депутата и дважды кандидата в президенты России) лидер Либерально-демократической партии Советского Союза В. В. Жириновский.

Гость вещает своё, а среди избранников народных то и дело хохот. Слышу:

— И Жванецкого не надо, когда есть Жириновский, верно?..

Подхожу поближе.

Оказывается, главный либерал-демократ всего Союза читает избранникам-россиянам популярную лекцию о том, какой должна быть, по его разумению, новая Конституция Российской Федерации. Не устраивает Жириновского ни «ельцинский» вариант, ни «хасбулатовский», ни «румянцевский»…

— А вы посмотрите, — разошёлся уже В. В., — к т о разрабатывает вам р у с с к у ю Конституцию! Смех, да и только! Смотрите: ответственный секретарь комиссии кто — Румянцев, да? Но как его зовут, помните? Во-во: Олег Германович! Г е р м а — н о в и ч!!! А я разработаю вам истинно р у с с к у ю Конституцию. А не ту, что Олег Г е р м а н о в и ч, — пообещал депутатам В л а д и м и р В о л ь ф о в и ч…

«Не за этих, конечно» …

Последний, доживающий своё, съезд КПСС, 1991 год. Последний пункт повестки дня — выборы в высшие партийные органы — ЦК, Политбюро и так далее. Только что закончилось голосование, делегаты вышли в фойе, ожидая результатов выборов.

Я случайно оказался рядом с группой высших генералов, среди которых без труда можно было узнать одного — Игоря Родионова, недавнего «героя» кровавой расправы с демонстрантами 9 апреля в Тбилиси (потом — уже в новой России — министра обороны). Поневоле становлюсь свидетелем разговора генералов:

— Ну, Игорь Николаевич, за кого ты голосовал-то? — спрашивает Родионова один из военных начальников.

— За кого надо. Конечно, не за этих… Шеварднадзе, Гельманов и Гинзбургов… — смеётся «герой».

Тот ещё смех.

Коровьи таблетки для Руцкого

В бытность свою вице-президентом России нынешний губернатор Курской области генерал Александр Руцкой, которого одно время президент Ельцин — с глаз долой — бросил на подъём сельского хозяйства, встречается как-то с российскими народными избранниками в Белом доме. Щедро делится своими планами мгновенного и резкого подъёма села. Говорит зажигательно, демонстрируя залу графики и расчёты, но депутаты-аграрии слушают его как-то недоверчиво…

— Александр Владимирович, — спрашивают сельские начальники ехидно, — а что вы-то п р а к т и ч е с к и лично делаете? Конкретно?

Они, избранники, вероятно, полагали, что у боевого генерала не найдётся ответа. А он-то как раз и находится:

— Ну, вот, смотрите, — вице-президент откладывает в сторону указку. — Один только пример. Мои специалисты-консультанты сказали мне недавно, что в Израиле разработали и собрали любопытный кормоуборочный комбайн: он косит траву любой высоты, тут же прессует её в брикеты и выдаёт — готовые большие таблетки! Их потом остаётся только развести в тёплой воде — и корми своих коров сколько душе угодно.

— Так то ж, Александр Владимирович, в Израиле, не у нас!..

— Да, в Израиле! Ну и что с этого!? — генерала не смутить такой мелочью. — А тут, как нельзя кстати, я узнаю, что наш знаменитый певец Иосиф Кобзон собирается туда с успешными гастролями. Я встречаюсь с ним и говорю: «Иосиф Давыдыч, не попросишь ли заодно для меня у израильтян на пробу хотя бы несколько штук этих самых кормовых чудо-таблеток?» Кобзон, конечно, соглашается. И после своей успешной поездки привозит мне аж целый два мешка этих замечательных таблеток! Ну, едем мы с ним в одно знакомое село, у меня там в приятелях председатель колхоза, даём его чахлым, дышащим на ладан коровам израильские таблетки, предварительно разведённые в тёплой воде…

Так, что бы вы думали? Эти несчастные голодные коровы нас всех чуть с ног не посбивали в драке за корм! А запах какой!.. Как настоящая трава, ни больше ни меньше!

… Вот так, с одной стороны, удалось наконец с пользой применить талант певца Кобзона, а с другой — приобрести ценный опыт мгновенного подъёма сельского хозяйства, который в то время, однако, так ничего и не дал, но наверняка пригодится теперь бывшему вице-президенту, бывшему узнику «Матросской тишины», а ныне — губернатору в практической реализации неосуществлённых в своё время грандиозных планов преобразования российского села.

Закулиса пришла

Как-то в Москву по приглашению российской Госдумы приехал тогдашний председатель израильского парламента (кнессета) господин Шевах Вайс. В день его посещения российской нижней палаты на центральном фасаде здания Думы вывесили, как это и полагается по международному протоколу, два государственных флага — российский и израильский. Обычное вроде дело. Однако…

…С самого начала пленарного заседания перевозбудились думцы-жириновцы. Выкрики с мест:

— Почему это над русским парламентом — флаг Израиля?!

— С какой стати русская Дума работает под чужим флагом!?!..

— При входе в наш парламент — толпа разгневанных избирателей, — берёт слово лидер фракции Жириновский. — Они возмущены! Я прошу снять сейчас, в период обострения обстановки, этот флаг. Если он не будет снят, то во время выступления спикера израильского парламента фракция ЛДПР покинет зал!

Сказал своё и ждёт реакции от председательствующего Рыбкина. Нет реакции. Тогда ещё один жириновец просит слова. Юрий Кузнецов:

— Это очень символично: Россия кончилась. Мировая иудо-ростовщическая закулиса пришла к власти и здесь! Снять этот флаг, а только после этого продолжать заседание!..

… Никакой реакции. Заседание продолжается, флаг висит.

— Позвольте пригласить на трибуну господина Вайса, спикера парламента государства Израиль, — объявляет председательствующий Рыбкин. — Прошу вас, господин Вайс.

В зале шум, Жириновский встаёт с места, оборачивается к своей фракции и, словно, политрук, поднимая солдат в атаку, поднятой рукой даёт команду выходить из зала: «Все, все, все, пошли, пошли, у нас срочное заседание фракции! Все, давайте, давайте»… Уходят.

— Уважаемый председатель, уважаемые депутаты Думы, — начинает речь господин Вайс.

Места, занимаемые в зале жириновцами, опустели — несколько пустых рядов. Один остался сидеть, хотя и нервно озираясь…

Присматриваюсь, с балкона — кто этот один? А-а, узнаю, знаменитый психотерапевт Кашпировский… Надо же, думаю, какой принципиальный и смелый: о д и н из всей жириновской фракции остался!

Потом мне рассказали: ещё накануне он вдрызг разругался с Жириновским, вышел из фракции. А кроме того, собирается на днях на гастроли. В Израиль…

«Дурачок ты!»…

В Думе идёт дискуссия по вопросу о войне в Чечне. Член фракции «Выбор России» Анатолий Шабад предлагает срочно вывести федеральные войска из Чеченской Республики, прекратить массовое нарушение прав человека, что и записать а постановлении Думы.

У микрофона — заместитель председателя парламентского Комитета по обороне, член фракции Жириновского, офицер-депутат Логинов (это, кстати, то самый, про которого другой избранник, член «Выбора России» Осовцов сказал как-то: «Ну, если уж Логинов не антисемит, то я тогда — Майя Плисецкая»). Завершает свою речь Логинов так:

— А Дума идёт на поводу у всяких там шабадов…

Бдительный спикер Иван Рыбкин бросает реплику:

— Не «всяких там», а «депутат Шабад»!

— Я, — кричит в уже выключенный микрофон жириновец-офицер, — гражданин России, а это — Иуда!

— Дурачок ты!.. — не выдерживает с места тишайший «выбороссовец» Михаил Молоствов.

Дискуссия на этом, впрочем, не заканчивается. К трибуне — от имени фракции «Выбор России» выходит заместитель Гайдара Борис Золотухин:

— Если депутат Логинов офицер, а не трус, пусть докажет свою правоту в суде!

Офицер Логинов на это с места:

— Я вас со штыка кормить буду!

— Объявляется перерыв до 16 часов, — говорит в микрофон спикер Рыбкин и уходит в буфет.

Врача вызывали?

Люди, похоже, уже разобрались, какая развлекаловка этот парламент. Оттого и наметился устойчивый поток, даже очередь за алкаемым депутатским мандатом среди профессиональным лицедеев, киношников, циркачей, крупных и мелких инженеров и старших инженеров человеческих душ и прочих прорабов духа в виде публичных гипнотизёров и предсказателей особого пути России — здесь и певец-бизнесмен Иосиф Кобзон, и директор «поля чудес» Леонид Якубович, и телерепортёр Александр Невзоров, и массовик-затейник Вячеслав Марычев, и КВН-щик-телевизионщик Юлий Гусман, и танцор Махмуд Эсамбаев, и кинозвёзды Лидия Федосеева-Шукшина, Наталья Гундарева, Станислав Говорухин, Никита Михалков, и народные целители всего и вся Джуна и Кашпировский, и много кто ещё.

Правда, как мы уже знаем, не все из них добились алкаемого мандата, не всем подфартило перейти с творческих вольных хлебов на депутатские подневольнае, хотя и немаленькие. Не говоря уж о том, что в пылу политической борьбы они напрочь утратили профессиональное чувство лёгкого жанра…

А, если судить, по прошлому составу российской Госдумы, держится в жанре один лишь Юлий Гусман, 53 года, врач-психиатр по первому образованию, кинорежиссёр и директор московского Дома кино по последнему месту службы, «весёлый и находчивый» по натуре, Соломонович по паспорту… Причём — бакинский.

Он настолько держится в жанре, что, кажется, по кусочку, по ломтику, того гляди, окончательно и бесповоротно отнимет хлеб у первого любимца тугоДУМСКОЙ публики — лидера ЛДПР Жириновского.

Чего стоит, например, знаменитое обращение от микрофона Юлия Соломоновича к Владимиру Вольфовичу:

— Я обращаюсь к вам как православный к православному!..

Или, как сейчас вижу: припоздавший на заседание Думы депутат и экс-психиатр Гусман входит в зал и громко спрашивает:

— Врача вызывали?

Пациенты нервно хохочут… Занавес.

Нет у нас такой национальности…

В Париже, беседуя с бывшим мэром Санкт-Петербурга и бывшим депутатом союзного Верховного Совета, а потом и российского Совета Федерации Анатолием Собчаком о нравах российской власти, о сегодняшних политиках, о Государственной Думе, зашла речь на тему антисемитских тенденций, проявляющихся уже в открытую даже на самом высоком уровне, в частности, в стенах парламента… Я спросил Собчака:

— Является ли это для вас неожиданным? Это ведь было и в ваше время в союзном парламенте, но, кажется, впервые — столь откровенно?

— Действительно, такое было и при нас, но — не в таком явном, неприкрытом виде. Для меня это не является неожиданностью, потому что процессы публичного оживления фашизма, национализма, антисемитизма начали происходить сразу после 1991 года. И, к сожалению, мы здесь здорово запоздали, ничего серьёзного не сделали в законодательном порядке и, главное, — в практике применения. Если бы всех этих баркашовцев и прочих хоть раз придавили бы как следует — запретили их партию, кого-то посадили за фашистскую пропаганду и так далее — они бы уже исчезли, уверен.

— Почему же этого не делают? Закона такого нет? Но он, вроде, есть…

— Да есть все законы! А не применяют их потому, что они, «законники», вся система прокуратуры, милиции и суда с о — ч у в с т в у ю т этим людям. Они сами — антисемиты и националисты. Поэтому они и не ведут этих дел. Я же в своё время пытался возбудить несколько дел против тех, кто, скажем, распространял антисемитские книги у нас в Петербурге, книги Гитлера, Геббельса и тому подобные. Мне же суд и прокуратура трижды отказали в возбуждении уголовного дела! Они оправдали этих людей.

— По каким признакам?

— По простым признакам: это, мол, деятельность издательская и торговая, а не идеологическая. Они, дескать, издавали Гитлера не потому, что он фашист, а потому, что они хотели на этом заработать… Попробовали бы вы в Германии таким образом рассуждать. А у нас — абсолютная бездеятельность и полнейшее попустительство власти.

А в последние годы, у меня вообще такое впечатление, что… ВЛАСТЬ ЭТО ПОЛОЖЕНИЕ УСТРАИВАЕТ. Потому что этот фашистский клапан снимает негативные настроения народа, направляя их не против власти, а в другую сторону.

— Если уж сама Генеральная прокуратура отказывается от возбуждения подобных дел…

— Именно! А вы знаете, кстати, как отказала Генпрокуратура в возбуждении уголовного дела против Макашова? В документе, направленном в Думу (это мне показала моя жена, депутат, которая при этом присутствовала на заседании в Думе) и подписанном генпрокурором (не знаю уж, самим ли Скуратовым или его тогдашним замом), было сказано, что возбудить уголовное дело по развязыванию националистической пропаганды нет возможности, потому что — слушайте внимательно! — такой национальности, как «жиды», в России не существует…

По данным последней переписи населения ни один российский гражданин не написал, что он… жид (!?!). Поэтому, мол, слово «жид» никого не может оскорбить…

Такое ведь в голову может прийти только махровому антисемиту. Того, кто это написал, надо самого привлекать к уголовной ответственности…

Телефоны — те же!

… — Старик, привет, сколько лет, сколько зим?! Ты откуда?

Я с чемоданом и сумками наперевес ковыляю по «зелёному» коридору Шереметьева-2 на выход и… сначала даже не соображаю, что этот возглас обращён ко мне. Потом только, когда кто-то дотрагивается до моего плеча, останавливаюсь: чёрт побери, так это же Вячеслав Волков — бывший мой «клиент», частый герой моих регулярных репортажей из жизни «хасбулатовского» Верховного Совета в те ещё годы, один из активистов-демократов, стойкий «ельцинист», которого однажды в моём присутствии (и ещё десятков двух депутатов и журналистов) сам Рамазан Абдулатипов, тогдашний глава Совета национальностей, послал по-русски… «куда подальше».

Что Вячеслав и сделал потом, после расстрела российского парламента в 93-м году, удачно выпрыгнув из горящего Белого дома на Старую площадь под крылышко бывшего своего шефа по парламенту, вице-спикера, а к тому времени уже — главы президентской администрации Сергея Филатова самым первым его замом и став таким образом тоже ба-альшим начальником… С тех пор, со времени назначения в президентскую администрацию, Вячеслав стал уже, естественно, не таким доступным для прессы, виделись мы с ним крайне редко и случайно…

…Всё это промелькнуло в моей памяти при взгляде на Вячеслава, который совсем не изменился внешне. Я всегда удивлялся: и как им ТАМ удаётся так сохраняться?!..

— Так ты откуда? — спрашивает.

— Я — из Дюссельдорфа прилетел. А ты что здесь?

— Да вот, дочку встречаю, тоже прилетает сейчас…

— Ты всё там же?

— Конечно! — он широко улыбнулся в усы. — Звони мне в любое время, старик!

— Спасибо, но… твой телефон, — я полез было в карман за ручкой, так как до этого вообще-то никогда ему не звонил…

— А телефоны у меня всё те же! Все — те же самые!

— Ничего, значит, у тебя не изменилось? — уточняю, так как донеслись до меня слухи, что вроде после ухода его шефа Филатова над ним тоже сгущались тучи…

— Да не-ет! А что ж может измениться! Всё по-прежнему! Всё нормально. Телефоны — те же!!! Звони!..

Мы попрощались. Я в очередной раз подивился про себя их непотопляемости. «Телефоны — те же!» — это знак времени. Хотя…

… Буквально через два дня я узнал, что новый глава президентской администрации Валентин Юмашев уволил половину своих советников и помощников, в том числе и моего знакомца Вячеслава Волкова… Во время нашей встречи в Шереметьеве приказ о его увольнении, оказывается, был уже подписан, о чём он знать не знал.

А, может, всё для него и не так уж драматично? И телефоны ему опять оставили те же? Всё может быть. Пути номенклатуры неисповедимы.

ТугоДумские встречи

После полуторагодичной разлуки с народными избранниками я не мог не посетить высокое учреждение, бывшее совсем еще недавно моим (и их, само собой) постоянным рабочим местом — местом аккредитованного в Государственной Думе парламентского корреспондента. И убедился, к своему немалому удивлению, что в ней… ничего не изменилось: по этажам и коридорам власти всё так же скучающе слоняются народные и не народные избранники, всё так же дёшево и обильно кормят в двух думских столовых (правда, доступна-то эта «халява» не каждому — в Думе кто не работает, тот не ест…)…

Всё так же, выпятив для солидности живот, в форменном зелёном френче (оказалось, — костюмчик-то «от Саддама Хуссейна») начальственно, на этот раз в неопознанном военном френче, обходит думские владения сам Владимир Жириновский в плотной компании своих мощнотелых охранников, которые по совместительству — депутаты его фракции… Натыкаемся с коллегами на своего давнего знакомца — лидера ЛДПР:

— Что это у вас сегодня за форма, Владимир Вольфович?

— Обычная форма самых высших руководителей Ирака. Этот костюм мне и пошили в Ираке, откуда, как вы знаете, я только что прилетел.

— Они что же, знали ваши размеры?

— Сам удивляюсь! Никто вроде меня заранее не обмерял, выслать мои размеры в Ирак тоже никто не просил… Понятия не имею, как они угадали. Но костюм получился, вы же видите, как влитой!

— А кольца на ваших пальцах — это где вы купили?

— Чтоб вы знали — Я НИКОГДА НИЧЕГО НЕ ПОКУПАЮ. Мне всё дарят! Всё! Вот так меня там встречают. Не верите, да? Журналисты никогда не верят мне… Так вот, если хотите знать, один иракский прохожий увидел меня на улице, узнал, конечно, и — тут же подарил часы! Другой — вот это кольцо… И вообще, если бы я сейчас всё надел на себя, что мне дарят, вы бы сразу же сказали, что Жириновский хвастается… Поэтому не ношу.

… Иду по лестнице, чувствую, кто-то догоняет, оборачиваюсь: мой старый знакомец ещё с российского Верховного Совета и частый герой фельетонов — душка Сергей Бабурин собственной персоной, вице-спикер Госдумы, лидер Российского общенародного Союза, только что объявивший себя будущим кандидатом в Президенты России:

— О-о! Господин Крошин, куда ж вы пропали? Вы — здоровы, с вами всё в порядке?

— Да вроде ничего, Сергей Николаевич, спасибо… Я сейчас…

— Ну вот и хорошо, главное — чтоб было здоровье! А больше мне и не надо ничего знать про вас, я и не спрашиваю…

Ну и хорошо, что не надо. Он побежал было дальше, но вдруг обернулся:

— А где вы сейчас?

— В русской газете. В Германии.

— А-а… Ясно. Всё. Нет вопросов — и побежал было, но снова обернулся: — А где в Германии-то?

— В Дюссельдорфе.

— А-а, ясно. А я вот в Дюссельдорфе не был. Я в Мюнхене был. Хорошая страна!

Побежал дальше.

Меня окликает Гдлян, тот самый, который, помните, Гдлян-Иванов:

— Привет, что-то вас давно не было видно.

— Я в Германии работаю, — говорю. — Тельман Хоренович, а что это я только что на объявлении прочёл — завтра ваша пресс-конференция на тему о… военном сотрудничестве России с Грецией. Вы, что же, теперь Грецией интересуетесь?

— А знаете, это оч-чень важная сегодня проблема — военное сотрудничество с Грецией!..

Гдлян — занимается Грецией!?.. Скучно…

Выхожу в конце дня из здания Думы. В бюро пропусков — ещё один старый мой «клиент» — отец Глеб Якунин, один из лидеров чахнущего движения «Демократическая Россия», в каком-то потёртом зипуне, весь скукоженный, стоит, бедняга, в длиннющей очереди, ждёт пропуска. И — креста на нём нет. Говорят, отлучили…

— Здрасте, Глеб Палыч, — говорю. — Как жизнь?

— Да, бросьте, какая это жизнь! Знаете, что будет? Я точно вам скажу, вот увидите: кончится этот разбой тем, что дядя Боря станет в третий раз царём, и будет полный кошмар… Вспомните мои слова! Тихий ужас!..

… Идёт мимо Сергей Юшенков, в прошлом составе Думы — председатель Комитета по обороне, сейчас — рядовой член этого Комитета. Спрашиваю:

— Серёжа, что это вы такой тихий стали? Чем занимаетесь в теперешней Думе?

— А чем тут сейчас нам, демократам, можно заниматься-то? И главное — какой смысл? Всё равно всё провалят, что ни предложишь… Скука.

— И что же делаете как депутат?

— Ничего особенного. Как депутат. Газету вот выпускаю. Как журналист. Ваш коллега… Купите? Или подарить экземпляр по дружбе?

— Лучше подарите.

Ску-у-учно…

… А в перерыве утреннего заседания того же дня — пресс-конференция Константина Борового. Приоткрываю дверь в зал, где проходит его встреча с прессой, слышу ехидный голос известного оппозиционера-депутата:

— Это воровской Закон, воровское правительство!

Смотрю — в президиуме четверо думцев, а в зале — человек семь журналистов…

Ску-у-у-у-у-у-у-у-у-у-учно!..

Мэрские запискисвидетеля

Лужков не дремлет…

Самыми скучными докладами не удаётся усыпить мэрскую бдительность. Особенно чуток Сам к всяческой туфте. Вранья почему-то терпеть не может. Странный какой-то…

На одном из заседаний в присутствии нас, падкой на сенсации прессы, министр финансов Москвы Юрий Коростелёв промямлил как бы между прочим, надеясь, может быть, что мэр чуть задремал: мол, налогов в свой бюджет город получает лишь процентов 60–70, не больше… Хотя и тихо сказал, но — оказалось, Лужков не дремлет:

— Всё ты, значит, уже подсчитал? Или от фонаря лепишь?

— Нет, Юрьмихалч… Это я из прессы…

— Ага! А пресса спрашивает у Коростелёва: сколько, по-вашему, Юрий Викторович… и так далее. А он ей, прессе то есть: кажется, процентов 60–70… И пошла эта цифра гулять как официальная! Так, что ли?! Или точную цифру знаешь?

— Ну… Точно, конечно, Юрьмихалч, сказать не могу, но…

— А не можешь — так и скажи: не могу! А то путаешь здесь всех. И прессу эту… Ясно?

Куда ж яснее. Министру финансов ясно, что врать нехорошо, раз начальник сказал…

А вот другому министру — главе Департамента экономической политики Валерию Жарову, видать, не вполне ещё ясно… Тот с трибуны, с радостными нотками в голосе:

— Если Москва по доходам не выполнила бюджет на полтора процента, то в целом Россия — аж на все 25!.. Мы, город, всё-таки легче пережили этот финансовый кризис!

В общем, полное ура, да и только.

— А-а, — тут же повернулся недремлющий мэр к трибуне, — значит, что же, нам легче оттого, что у соседа корова сдохла?

— Нет, Юрьмихалч, не потому легче, что сдохла, а потому, что… — заметался министр, но вовремя вывернулся, — а потому, что подходы московского правительства дали результаты!

Ну, слава богу, вроде опять ура…

Правда, не для мэра:

— Нет, вы посмотрите, у него корова сдохла, продолжает лепить художественный образ мэр Лужков, а он на будущий год отрезал у себя кусок мяса…

— … не один кусок, Юрьмихалч, — мямлит своё министр.

— … причём не у твоей коровы, — увлёкся в лепке образности мэр, медленно жертвуя смыслом, — а уже пошёл шарить по твоему тщедушному телу.

— Ну, если бы ещё по моему, — сделал вид, что обиделся на начальника Жаров, — было бы не так плохо. Но ведь помимо коровы в виде российского бюджета резня началась уже и по бюджетам москвичей… Судите сами: в целых 16 раз выросли тарифы на пассажирском транспорте… В 7–8 раз — цены на тепло и электроэнергию… Мы вынуждены были выплатить субсидии на компенсацию этих подорожаний 100 тысячам семей москвичей!..

В этом месте мэр не просто окончательно проснулся — буквально подскочил на месте:

— Откуда у вас такие данные — 100 тысяч семей?

— Но… Юрьмихалч… это по нашим данным…

— А по н а ш и м — совсем другое! Это всё враньё!!!

Вот так-то, господа министры. Врать нехорошо, думая, что хозяин спит. А он не спит. Даже не дремлет. Он — всегда «на стрёме». Бдит. И — не надейтесь.

«Пустышечку тянем, господа!»

Московское правительство обсуждает вопрос о малоэтажном, коттеджном строительстве. Скучный доклад Кочкова, зама главы Департамента развития московского региона. Скучные сидят министры за полукруглым столом: никаких вопросов докладчику не задают… Ску-у-учно приглашённым гостям. Но — с Лужковым не соскучишься:

— Что, господа, неужели вопрос настолько очевиден, что не вызвал у вас никаких эмоций вопросительного толка? — как обычно, вполне витиевато начал мэр.

Полный молчок. Никаких эмоций. Вопросительного толка…

— Хорошо. Тогда у меня есть вопрос, — пошёл в атаку шеф правительства. — Что город получил в результате вашей работы?

Видно, что докладчик готов к такому вопросу. Рапортует бодро, как в армии, назубок:

— Юрьмихалч, в результате этой работы город п о к а ничего не получил!

— Ладно, спрошу по-другому, — как ножом к горлу пристал настырный премьер. — Что город п о л у ч и т в результате этой вашей работы?

Похоже, и к такому повороту докладчик готовился:

— В результате этой… э… работы, Юрьмихалч, да? — тянет время бедный Кочков. Больно на него смотреть…

— Да-да, — не отстаёт хозяин, формулируя свою ударную мысль в таком тексте: — Какой, скажите, экономический эффект будет нанесён городу?

Нервный смех в зале: он ведь так и сказал — «какой э ф — ф е к т будет н а н е с ё н»?

— Ну, Юрьмихалч… Мы получим… э-э… прибыль порядка 25–30 процентов… — бурчит себе под нос несчастный Кочков, явно пытаясь замотать вопрос в словесно-цифровой невнятице. Но Лужкова не проведёшь. Допытывается:

— Что мы получим?

— Ну как что, Юрьмихалч… То, о чём мы… вы… сейчас вот пытаемся…

— Ответ нужен, господин Кочков! Ответ, а не слова! Вы вообще представляете разницу между ответом и произнесёнными с трибуны словами? Итак: что мы получим и что получили уже?

— Юрьмихалч… — постепенно смелея, — в связи с ранее принятым, Юрьмихалч, неправильным (выговорил и испуганно смотрит реакцию шефа), Юрьмихалч, постановлением… все наши акционерные общества уже мертвы, кроме одного, которое ещё живёт и ищет поиски (так и сказал: «ищет поиски»)…

— Нет, всё же скажите — каков наш интерес, интерес города? — не унимается хозяин.

— Ну, я думаю… — Кочков думает… Надумал: — Процентов тридцать наверняка!

— Реально — ноль, — кричит с места Ресин, первый зам Лужкова.

— Ясно всё с вами, присаживайтесь, — подводит итог шеф и завершает, как всегда, монологом. — Что же мы имеем? А ни-чего! И всё это настолько скучно, что мой сосед Шахновский вообще плюнул на этот вопрос и читает себе что-то более интересное, видимо, спортивное… А я один отдуваюсь тут за всех членов правительства, которые, приехав из Соединённых Штатов Америки, видимо, успокоились, убедившись, наверное, что у нас всё лучше, чем там… ПУСТЫШЕЧКУ ТЯНЕМ, господа члены правительства! — Лужков перевёл дух и… вспомнил о чём-то ещё: — А в это самое время «Российская газета» сообщает, что, оказывается, Лужков строит дачу для себя. Где же? В какой-то деревне Подушкино, о существовании которой я вообще впервые узнал из этой прекрасной газеты, спасибо ей за эту новость… Ну, я, правда, подаю на газету в суд, — собрал бумаги и почти уже покинул зал, но вдруг повернулся к министрам: — Так кто из вас строит дачу в Подушкино, которую приписывают мне?..

Молчат министры, вспоминают, видимо… А мэр, оказывается, ещё не сказал главного:

— Кстати, о Департаменте господина Кочкова. Такой департамент нам не нужен. Превратим его в хозрасчётную структуру, и если выживет в такой ситуации, пусть работает. Если не сможет — пусть умирает!

А что, в самом деле? Пусть умирает. Жалко, что ли.

Страсти по котлете

Как-то встал на повестке дня в правительстве горячий вопрос — как накормить школьников? Чем? На какую примерно среднюю сумму в день? Глава социального Департамента Сырников доложил, что в предлагаемой на утверждение правительства смете запланировано на одного ребёнка в школе сумма из расчета стоимости одного обеда в день, равная 1200 рублей…

Тут прямо подпрыгнул в кресле Малышков, министр торговли:

— Да вы что это — 1200 на обед?!.. Мы тут всем своим департаментом считали и вышло: о д н а КОТЛЕТА стоит сегодня в Москве больше, чем весь ваш обед, — 1300 рублей! Мы ж на ваши деньги не только не накормим ребёнка, но и даже компотом его не напоим!

Видимо, для подкрепления аргументов в пользу школьной котлеты слово предоставляется руководителю Департамента образования Любови Селявиной. Женщина сходу выкладывает главный аргумент:

— Ю-урий Михалыч! Когда приходишь в школу и видишь, Ю-у-у-урий Михалыч, как одни дети едят «сниккерсы», а другие подъедают яблоки, которые брошены первыми, то…

— Не по-о-онял! — грозно прерывает тираду Лужков. — Вы бросьте здесь давить на нас такой жалостливой нотой!

Члены правительства, с места: «Странно!»… «Позорище!»… А префект Ищук даже встал почему-то:

— Просто обывательское выступление какое-то, Юрьмихалч! Обидно даже!..

А женщину, плачущую на трибуне, уже не остановить:

— Может, моё выступление и обывательское, но это — жизнь!

— Значит, так, — обрывает рыдания чиновницы мэр. — Вы, вместо того, чтобы огрызки собирать по школам, систему бы предложили, как выходить из создавшегося положения. А вы начинаете тут долбать нас таким конъюнктурно-жалостливым моментом, связанным с тем, что кто-то там подбирает огрызки от брошенных яблок! Отвратительно!

Куда уж отвратительней, если дети огрызки чужие доедают… А женщина-то, оказывается, ещё на трибуне. И — к мэру:

— Ю-у-урий Михайлович! Спасибо вам ба-а-альшое! Именно это я и хотела от вас услышать!

Смех чиновников. Действительно, никогда не знаешь, чего ждать от женщины. А смущённый такой реакцией Лужков, крепко подумав, выдал под занавес такое:

— А то буквально в режиме путаницы в трёх соснах не предложен правительству вариант, который решает проблему…

Все всё поняли? Подождите, Сам ещё не кончил, главная начальственная установка впереди. Вот она:

— Мы должны, конечно, накормить школьников на тот период, который обозначен медициной…

А сволочам всё — до люстры!

И в выходные не сидится московскому мэру Лужкову дома.

Тут в одну из суббот, как уже повелось, объезжал мэр со своей свитой новостройки. Пришли на «Малый Манеж», что в Георгиевском переулке, рядом с Госдумой. Входят. Видят — люстра висит. Обычная красивая люстра, ничего особенного.

И далее такой происходит у мэра диалог со строительными начальниками:

— Где заказывали люстру? — интересуется городской голова.

— В Австрии, Юрьмихалыч.

— Почему в Австрии?

Молчат начальники.

Тогда мэр поворачивается к главному проектировщику:

— Ты что же, не мог составить образ люстры и заказать её в Москве?

Молчит проектировщик.

— А знаете, — осенило, кажется, мэра, — что у вас здесь происходит? Не знаете? Так я вам скажу.

И сказал-таки Лужков свою мэрскую правду:

— Сволочи вы! Сволочи! Поняли?

Молчат сволочи. Поняли, кажется. Но мэр всё равно объясняет суть:

— Вам нужно было поехать в Австрию, да? Шматьё себе купить? Да ещё за этот заказ вы там какую-то мзду с австрияков получили мимо кассы! Потому что заказ-то интере-е-е-есный!.. Что молчите?

Молчат сволочи… А что тут скажешь?

… А спустя три дня, на заседании правительства Москвы, премьер Лужков завершил сюжет с люстрой:

— С этой люстрой надо разобраться. Создать специальную Комиссию. Пусть расследуют, кто там, в этой Австрии, у главного проектировщика из родственников есть.

И точка.

«Усилим работу на уровне нас»…

Скулы начало сводить сразу. Прямо с десяти ноль-ноль.

Сперва у префектов, министров, вице-премьеров, собравшихся за мэрским полукруглым столом и делавших для приличия вид, что погрузились — все разом — в углублённое штудирование кучи бумаг… Наконец одним из последних сдался мэр: хотя и победил в конце концов в неравной борьбе со сном, несколько раз прикрыл-таки ладонью энергичный начальственный зевок…

Естественное сведение скул вызвал доклад зампрефекта Центрального округа. Правда, несколько раз, при словах «Юрьмихалч», мэр нервно вздрагивал, но снова зевал, однако не теряя при этом контроля над ситуацией в городе.

Победоносный свой рапорт начальству докладчик завершил оптимистично:

— Сделаем, Юрьмихалч, всё, чтобы по мелочам москвич не обращался к нам и к правительству Москвы с нехорошим словом!

Ура, да и только. Правда, с каким именно нехорошим — не уточнил. Забыл слово, видать.

— Юрьмихалч, учитывая, что принять сегодня решение о сносе дома в несколько раз дольше, чем снести его, вношу такое предложение: может быть, Юрьмихалч, мы будем… СНАЧАЛА СНОСИТЬ, а потом — принимать решение?..

Смех. Все проснулись. Мэр Лужков развернулся в кресле:

— Да-а… Ты что-то забрёл не туда.

— Забрёл, Юрьмихалч… Но… я же, может, это в порядке шутки… — не на шутку испугался зампрефекта.

— Вы так, пожалуй, — по-мэрски витиевато выдал хозяин, — можете дёрнуться в область, где правопорядок… как бы… может сильно пострадать. А работы от вас — никакой. Одно мельтешенье. Пока вам не продолбишь какой-то частный вопрос — он не решается. А долбанёшь — реализуется!

— Я могу сказать одно, — сказал одно докладчик. — Как говорит Юрий Михалыч: когда нас долбанут — будем заниматься…

Смех чиновников. Дошло.

— Тогда есть предложение, — завершает дискуссию мэр-премьер. — Поручить Ресину, как первому вице-премьеру, каждый день с утра долбать префектов.

— Давай попробуем, — как всегда, согласен с начальником Ресин. — Усилим работу на уровне нас…

Приукрашенные воспоминания. О себе любимом…

Диагноз: щитовидка…

Школу я окончил, как все дети из интеллигентных семей, с медалью. С серебряной, конечно. Причем неожиданно для меня самого. Учился себе и учился. Автоматически, без напряга. Шло как-то всё само собой. А в 10-м уже, в один из первых дней третьей четверти, то есть за полгода до выпускных экзаменов, подходит ко мне на большой перемене в коридоре Вера Ивановна, завуч наш, и кладет руку на плечо:

— А ты, Гриш, молодец, на медаль идёшь.

— Куда я иду? — Я не сразу врубился.

— На медаль, куда ж ещё, — непривычно по-доброму говорит завуч. Мне стало не по себе:

— На какую медаль, Вериванна?

— К сожалению, на серебряную, — вздохнула она и посмотрела на меня, мне показалось, с некоторым разочарованием. — Но ничего, это всё равно для школы хороший показатель. Опять будем висеть на доске почета! На золото у нас есть уже три кандидата, мы их ведём… Так что давай и ты, не расслабляйся. А мы, если что, всегда поможем.

После этого разговора я достал свой дневник, полистал его, прикинул и… действительно: получается, что у меня могут в годовые выйти почти все пятёрки. Дуриком. Если, конечно, экзамены сдам соответственно. Кроме, пожалуй, зоологии, по которой у меня чуть ли не трояк за год будет… Уж очень мне противно лягушек резать.

Правда, я слыхал, что всё зависит от сочинения на экзамене. Если по нему будет «пять», то остальное в крайнем случае натянут… Тем, кто идёт на медаль. Завуч же намекнула, что помогут, «если что»…

…За сочинение я получил «отлично». Маяковский в который раз выручил: я почти весь текст из его цитат составил. А это очень тогда ценилось: мол, хорошее знание материала… А потом и с зоологией утряслось: натянули мне годовую четвёрку, и получил я в результате «серебро», на которое и «шёл». Не испортил показатель родной школе. Висеть её и впредь на доске.

А «серебро» давало льготу сдавать в институт не все экзамены, а только два.

Я сначала намылился поступать в иняз (а был это 1956 год, только что покойника Сталина Хрущёв отважно раздолбал, и я раскатал губы: мол, оттепель!..). Но моя мудрая еврейская мама, узнав про это, выразительно покрутила пальцем у виска:

— Ты что, сыночек? С нашей-то анкетой тебе только в иняз соваться… Не выдумывай!

Я решил не выдумывать и, не теряя времени, сдал документы — заявление, аттестат, анкету, характеристику, медицинскую форму 286 — в геолого-разведочный. Меня давно увлекала минералогия, тем более как раз в последние летние каникулы ездил я с геологами в экспедицию, или, как они говорили, в партию. В Крым, где, как считалось, мы «искали воду». Меня взяли на должность коллектора. Но это только так красиво называлось — «коллектор», а на самом деле я должен был таскать за геологами рюкзаки с камнями, которые они называли образцами и собирали с научной целью. Работа моя была, конечно, не из самых легких, но мне нравилась профессия геолога, казалась очень романтичной. Тем более, начальник партии под конец дал мне блестящую характеристику для института. Мол, я и любознательный сверх меры, и толковый, и надёжный, и живо интересующийся будущей профессией, и самоотверженно проявивший себя в суровых полевых условиях реальной экспедиции… и так далее в том же духе — с рекомендацией непременно принять меня в институт.

Все бумаги я сложил в папку-скоросшиватель и принёс в приёмную комиссию института. Угрюмая тётка в синем лабораторном халате, пролистав мои бумаги, тут же направила меня на медкомиссию. А назавтра, когда я пришёл за результатами, та же тётка, не глядя на меня, протянула мне мою папку:

— Сдавайте в другой вуз. Нам вы не подходите.

— Как это… не подхожу? — Я растерялся. — Почему? У меня же и характеристика отличная есть. От геологов! Да и медаль… Правда, серебряная…

— Вот с этой медалью и поторопись, — она неожиданно перешла на «ты», что, видимо, должно было означать её участие в моей будущей судьбе. — А то опоздаешь, сроки пройдут.

— Нет, извините, я всё-таки не понимаю, — вдруг упёрся я, как баран. — Почему же мне к вам-то нельзя?! Вот и характеристика, и медаль, хотя и серебряная, но…

— Да хоть бы и бриллиантовая! — Тётка продолжала упорно не смотреть мне в глаза, а куда-то то ли в пол, то ли мне в область живота… Может, она косая?.. — По здо-ро-вью не подходишь! По результатам медкомиссии, ясно? Геологу, знаешь, какое здоровье требуется? То-то! А у тебя вон… щитовидка! Щитовидная железа! Щ и т о в и д к а у тебя, ясно? Как же будешь по горам-то целыми днями шастать? Со щитовидкой!

— Какая ещё щитовидка?.. Я же преспокойно шастал уже, аж целых три месяца, и именно по горам! Да ещё мешки эти неподъёмные с булыжниками ихними таскал за ними, как идиот, с научными целями! Воду мы искали! Правда, не нашли пока… Но характеристика вон какая, вы прочтите!

— Вот тоже заладил: характеристика, характеристика! — Тут тётка вздохнула и впервые подняла на меня глаза. Нет, оказалась не косая. В её совершенно нормальных глазах была глубокая печаль. Она почему-то огляделась по сторонам и зашептала: — Ну, как же ты не п о н и м а е ш ь ничего!..

— А что я должен понимать-то?

— Ну это… То, что ты… Что у тебя… ну… в бумагах непорядок.

— В каком смысле непорядок? Чего-то не хватает?

— Всего у тебя хватает. Даже лишнее… Ну… это… тут… в общем… ЩИТОВИДКА, одним словом! Щитовидка! Такой тебе диагноз стоит. А у нас с таким диагнозом тут очень строго. Всё. Извини, мне работать надо. По-хорошему советую: беги скорей в другой какой вуз, а то опоздаешь везде с этой своей медалью, льготу потеряешь, все экзамены придётся сдавать, обидно же…

…Ещё бы не обидно. Как в воду смотрела тётка: я опоздал с медалью. Пока с этой щитовидкой разбирался, сроки действия льготы для медалистов прошли. Пришлось сдавать все экзамены. А поступать я на этот раз пришёл в строительный: мама присоветовала, сказала, что строителям быстрее квартиры дают… Кстати, в тамошней приемной комиссии мою форму 286 и смотреть не стали. Сотрудник, молодой парень, видимо студент-старшекурсник, взял мою папку и, спросив фамилию и отметив у себя что-то, не развязывая тесёмок, засунул папку в ящик стола, бросив мне привычное:

— Первый экзамен через две недели. Привет!

Я опешил:

— Погодите… Что значит «привет»!?.. А как же медкомиссия?

— Какая медкомиссия? Ты что, б о л ь н о й?

— В принципе нет, но… Всё же посмотрите меня повнимательней. Чтоб потом разговоров не было… Может, у меня что не так в организме? Ну, с вашей… со строительной точки зрения. Что может помешать мне в дальнейшем в полную силу целыми днями по стройкам шастать и вообще… строить и жить…

— Чего-чего-о?! — Сотрудник, кажется, не всё понимал.

— Ну, может, обнаружится у меня, допустим, какая-нибудь… щитовидка? Или… я не знаю… сердце, там, почки… Да мало ли что ваши врачи найдут, а уже поздно будет…

Парень странно окинул меня с головы до ног, даже чуть отодвинулся на стуле. Может, подумал, что у меня в организме что-то не так с мозгами и, видимо, чтоб не связываться, от греха подальше, выписал какую-то бумажку. И дал её мне:

— Иди в подвал, комната 17.

На двери комнаты 17 висела табличка «Медпункт». Там, взяв бумажку, мне предложили раздеться до трусов, постучали молоточком по коленке, послушали, заставили подышать, потом вообще не дышать, смерили давление, сняли кардиограмму, взяли кровь и мочу. Сказали: за результатом завтра в приёмную комиссию.

Назавтра тот же сотрудник пролистал при мне мои бумаги:

— И чего панику порол? Ничего у тебя нету. Здоров как бык.

— И щитовидка? — уточняю на всякий случай.

— Какая щитовидка?

— Железа такая. А сердце как, почки?

— У-фф! Нету, говорю, у тебя ни-че-го! Ни щитовидки, ни сердца, ни почек! Не-ту! Всё чисто!

— Я же и кровь им сдавал, и мочу…

— И уже жалеешь?.. Вот заключение врача: всё у тебя о-кей, понял! И кровь отличная, а моча вообще — ха-ха-ха! — пальчики оближешь! Всё, абитуриент. Привет!

…Привет. Экзамены я сдал. В строительный поступил. И только потом уже, окончательно успокоившись, кажется, понял, почему меня не приняли в геолого-разведочный: они, видимо, не могли мне в глаза вслух выговорить истинный диагноз — «еврей», и сказали просто: «щитовидка»…

Следите за карманами

Довелось-таки и мне тут энное время назад с немецкой медициной впервые вплотную познакомиться. То есть в немецкую больничку легонько загреметь не на шутку. В одно из посещений моего «домашнего врача», он при ближайшем рассмотрении меня в микроскоп обнаружил в моём бренном теле несколько совершенно лишних элементов… Наличие оных, по его словам, хотя и никогда и ни в коей мере не повредят моему богатырскому хрупкому здоровью, но, говорит, лучше всего их поскорее извести, пока не поздно. Притом извести не чем иным, как оперативным вмешательством в мою личную жизнь. И мне назначен был Termin (то есть день и час), когда явиться на операцию в больничку.

А накануне операции ко мне зашёл сосед по лестничной клетке, Herr Manfred (на русском называется герр Манфред), мой старый немецкий друг, «тёртый калач» в делах больничного быта (раз десять провалялся на больничных койках). Он заговорщически огляделся по сторонам, отвел меня в дальний угол моей жилой комнаты, при этом почему-то продолжая озираться, будто опасался, что тайные сведения, каковые он собирался мне сообщить, кто-нибудь, не дай бог, может подслушать.

— Я узнал, — прошептал на немецком сосед, — что вы завтра ложитесь на операцию, да?

Я молча кивнул на русском. Герр Манфред ещё раз огляделся по сторонам:

— Будьте оч-чень осторожны в больнице. И, главное, — внимательны!

— В каком смысле? — честно, я испугался. — Неужели ваши врачи могут под шумок удалить из меня что-то не то, пока я зазеваюсь под общим наркозом? Или вообще… бросят меня недорезанным?

— Не-ет. Не думаю… Это вряд ли, — как-то не очень уверенно успокоил меня сосед: такой исход ему, видимо, вообще не пришел в голову… — Ничего не берите туда с собой ценного — ни денег, ни драгоценностей, ни документов, ни вещей.

— А что такое может случиться? — не понял я. Я, кстати, вообще-то и сам не планировал брать в больницу ни бриллиантовое колье, которое приснилось жене Любе после того, как она увидела его на цветной обложке журнала «Bunte», ни толстую пачку купюр, которых нам с ней ни разу не удалось увидеть даже во сне… И не червонцы на взятки нянечкам: меня предупреждали уже, чтоб я выкинул из головы свой ценный российский опыт, так как здесь, мол, на цивилизованном Западе, оказывается, Вась, не берут в открытую…

— Как что?! Все могут украсть!

— Где украсть? В больнице??!

— Именно!

— Кто? Неужели врачи??

— О-о! Опять вы о врачах… Скажу вам по секрету: по больнице ходят не только врачи! Кто угодно может зайти в вашу палату, когда вас, к примеру, увезут на очередную процедуру, или засядете в туалет…

Наутро, собираясь в больницу, я послушно выложил деньги, газету с кроссвордами, авторучку и очки. И что ты думаешь, Вась: войдя в больничное фойе, я сразу же уткнулся глазами в огромное объявление, на котором черным по белому прочел:

«Пожалуйста, постоянно следите за своими карманами и держите сумки закрытыми —

ВО ИЗБЕЖАНИЕ ВОРОВСТВА!»…

Похоже, герр Манфред не зря озирался и шептал…

Это не замедлило подтвердиться ещё через пару минут. Любезная регистраторша, где меня «оприходовали», чтобы затем направить в мою палату, задала мне стандартные вопросы, вводя в компьютер данные на нового пациента. А потом машинально, с очаровательной улыбкой спросила: «Всё ценное, конечно, оставили дома?»… Я подумал, что она решила под конец нашей беседы пошутить: мол, все остальные органы, кроме подлежащего операции, я оставил дома?.. Я кивнул в знак понимания её шутки.

Потом только, выйдя из регистратуры, понял, что она и не собиралась шутить. В сопровождении медсестры мы с женой Любой вошли в мою будущую палату. «Битте, — сказала мне сестра, — вот это ваши соседи, это ваша кровать, а это — ваш шкаф с ключиком, сюда будете складывать свои вещи». И, перед тем как уйти, обернулась: «Надеюсь, ценных вещей среди них не будет? Всё оставьте жене, пусть унесёт домой».

«Да-да, — сказал я, уже готовый к возможности большого ограбления в больнице. — Никаких ценностей уже и нет. Ну, разве что кольцо обручальное»…

«Кольцо тоже отдайте жене, — твёрдо бросила сестра. Но, видя наше недоумение, подошла поближе и пояснила шепотом: — Всё, буквально всё здесь могут у вас украсть, разве не знаете?». И мы все понимающе улыбнулись друг другу…

Я тут же, при медсестре, чтоб не сомневалась во мне, с трудом содрал с пальца кольцо, отдав его жене Любе. Потом, когда уже ушла из палаты медсестра, я, озираясь на моих новых соседей, быстро переоделся в халат и в белые тапочки, а всё снятое с себя аккуратно сложил в мой шкаф, запер его на ключик, а ключик… машинально отдал жене Любе: пусть спрячет дома — мало ли… От греха подальше.

Теперь, понятно, что все последующие пять дней моего пребывания в больнице — до операции и после неё — я был предельно, ежесекундно бдителен и вообще практически никуда не отлучался из палаты (кроме, естественно, нескольких часов, проведённых в состоянии общего наркоза, после чего, впрочем, тщательно проверил свои оставшиеся драгоценности тела: всё, к счастью, было на месте, помимо удалённых хирургами — и предварительно согласованных со мной — лишних элементов организма).

Придя за мной в день выписки из больницы, жена Люба, к моей несказанной радости, принесла мне свежий номер русской газеты и очки — я ведь не видел газет все эти дни. А также ключик от шкафа и обручальное кольцо. В ответ на её страдающий вопросительный взгляд я сразу же её успокоил: «Не волнуйся, дорогая. Операция прошла очень удачно: НИ-ЧЕ-ГО НЕ УКРАЛИ!»…

Уже выходя из больницы, я вспомнил, что на столе в общем холле, что рядом с палатой оставил недочитанную русскую газету и очки. Не хотелось, конечно, возвращаться, но уж очень соскучился по чтению на родном языке, да и без очков, ты же знаешь, я не человек.

Вернулись к лифту. Поднялись на восьмой этаж, вышли в холл, подошли к столику — ГАЗЕТЫ НЕ БЫЛО. Очков тоже…

Меня схватили за руку

Халлё!.. Так здесь говорят во многих случаях, не только по телефону. Например, когда хотят окликнуть кого-то, с кем не знакомы… Ну, не дотумкают они никак, что проще, яснее и, главное, выразительнее обращаться к человеку (будь он хоть женщина, хоть кто) так, как мы привыкли: «Эй, мужчина!» или «Женщина! Вас здесь не стояло!»… Так нет же, тут и там только и слышишь: «Халлё, халлё»… Опять со мной приключилось нечто странное, никак не привыкну…

А началось с того, что меня, на днях просто… схватили за руку! Прямо на месте застали. Не отходя от кассы. От билетной кассы нашего главного вокзала. И это, заметь, спустя столько времени после моего приезда в эту страну… В прошлую субботу (эту подробность запомним, она нам ещё пригодится дальше).

Итак, подходит, значит, моя очередь, всовываюсь, как всегда, в окошко:

— Энтшульдиген, — членораздельно, как учили на курсах, говорю кассирше. И, конечно, при этом улыбаюсь во весь рот, как у них тут принято.

Она тоже улыбается, как её научили, смотрит на меня вопросительно. Видимо, ждёт, что я ещё какие-нибудь слова знаю… А я молчу, как назло. Что-то меня заклинило, начисто текст забыл, что друзья научили…

— Bitte?.. — Она мне. Мол, смелее, Herr, я вся внимание, говорите уже наконец что-нибудь, дорогой вы мой, чёрт бы вас побрал: — Bitte?!..

— Я хотел бы… — начинаю вспоминать текст, как научили, — цвай карте… туда и обратно… на сегодня… Дюссельдорф — Франкфурт… (Решили мы с той же Любой на денёк во Франкфурт смотаться с познавательными целями прикупить чего-нибудь).

Вижу, несмотря на тот лепет, что из меня выдавился, она всё же смысл ухватила довольно близко к тексту: пальцы её проворно забегали по клавиатуре компьютера и, машинально взглянув на экран, она нажала ещё какую-то важную кнопку, после чего из аппарата сбоку медленно выползла бумажка. Она протянула её мне:

— Bitte, — похоже, других слов для меня у неё не было. А на бумажке с немецким текстом я прочёл главное: 140 евро… Я довольно быстро перевёл в уме эти цифры с немецкого на русский и полез в карман за бумажником, как всегда, тяжело вздохнув от природной прижимистости… Поэтому процесс отдавания денег у меня каждый раз проходит мучительно долго. Наконец, я вынул две сотенные бумажки и уже было протянул их кассирше, но…

Но как раз в этот ответственный момент расплаты, меня и… схватили за руку:

— Entschuldigung! — строго сказал мужской голос на немецком, а потом и на русском с явным гэдээровским акцентом (учил, видать, в школе): — Почему вы платить?!

Я, честно признаюсь, испугался не на шутку: всего-то без году неделя в стране, а уже такая слежка за тобой… Вернее, за мной.

— Но, энтшуль… то есть простите… — Я не знал, чем и на каком языке оправдаться. — Вы же видите, — я кивнул на виноватую кассиршу в окошке, — она сказала, что с меня 140 евро…

— Она сказала richtig… То есть… sie sagte правильно!.. Но вы не знать — сегодня же SAMSTAG!.. То есть — heute СУББОТА!..

— Ну и что с того, что суббота?! — Я почувствовал, что у меня тихонько «едет крыша»…

— Никс понимайт!!!.. — Он сделал круглые глаза, как бы ища сочувствия у стоявшей за нами очереди. — Суббота — это WOCHENENDE! А в такой дня — другой карте. Платить nur 35 евро!!! А не 140! Понимайт?

— Но нас же двое, — промямлил я, — я и моя жена Люба. — И добавил зачем-то: — От третьего брака…

— Гу-ут! На один карте ехать вместе с тебя может ещё три жены от брака! Пять людей и собака с велосипед!!! Всего 35 евро. Почему платить 140?!!

За нами стояли в очереди уже человек двадцать, но… Можем ли мы себе такое представить?.. НИ ОДИН из них не выражался матерно вслух, не кричал, что если на каждого русского недоумка тратить по полчаса… и так далее!!! От этого мне было не по себе, непривычно. Ещё минут семь эта неправдоподобная очередь вежливо-нервно переминалась с ноги на ногу, пока гэдээровский спаситель моих денег, махнув на меня рукой, сам не попросил у кассирши для меня новые билеты, действующие в выходной день для 5 человек с собакой на велосипеде…

…Не успел я вволю погулять на сэкономленные 105 евро, как получил очередную взбучку от другого представителя коренного населения страны. Правда, на этот раз — от своего нового приятеля. Я позвонил ему в середине дня, чтобы договориться о вечерней встрече в кафе. Однако мой новый немецкий друг повёл себя как-то странно: едва я сказал в трубку пару слов — адрес кафе и час встречи, — и собирался из вежливости расспросить его о здоровье его супруги, о его внуке и четырёх дочерях, он, сухо попрощавшись, положил трубку… Может, обиделся? Но на что же?!..

…Не успел я войти вечером в кафе, как он набросился на меня, сурово сдвинув брови:

— Ты что, Херр Рокфеллер, нет? Или, Entschuldigung, Херр Абрамович? Почему телефонировать днём? Почему не вчера вечер, после девять? Ведь после девять вечер — дешевле!

До меня вдруг дошло: он экономил мне мои деньги… И не только он.

…А в почтовом отделении женщина, вся увешанная сумками с продуктами, уже уйдя от окошка, специально вернулась, заметив, что я — от незнания почтовых тарифных тонкостей — пытаюсь отправить газету дорогой бандеролью, хотя это можно сделать значительно дешевле и в другой форме…

…А в моём доме «хаусмайстер» (типа домоуправа на общественных началах), пенсионер, видя, что я плохо разбираюсь в здешних финансовых хитросплетениях, то и дело сам предлагает мне помочь заполнить те или иные бумаги, чтоб я — не дай бог! — никакому чиновнику не переплатил лишнего…

И постепенно, не поверите, я стал привыкать к тому, что окружающим совсем небезразлично, даже больно, когда на их глазах пусть совсем чужие люди глупо теряют деньги… Впрочем, вообще-то для нас тоже это, пожалуй, не открытие Америки. Помнится, нас в школе учили: «Копейка рубль бережёт», «Деньги любят счёт», «Социализм — это учёт»… Получается, что и капитализм — это учёт, что ли?

Только для нас!

Вот в который раз убеждаюсь: с нами тут ох как непросто!.. Мы оказались для местного неподготовленного населения крепкими орешками. То есть им, окружающим нас со всех сторон аборигенам, не всегда удается в нас таких успешно интегрироваться. Ну… не с первого раза. Как я его, аборигена, понимаю! Ему ведь, несчастному коренному жителю, приходится делать над собой нечеловеческие усилия. Например, эту чуждую кириллицу постигать, по-русски грамотно выражаться. Он русский бы выучил, только — за что? Вроде бы ему и ни к чему…

Посему наблюдается в этом деле еще много недоработок. Например, на мусорном контейнере с непонятными иероглифами «PAPIER» аккуратно наклеенная бумага, на которой крупными буквами вроде бы по-нашему:

«ЗДЕС БРОСАТ БУМАГ! НЕ НАДА БУТЫЛЬКА»…

Ну, смешно, ей-богу. Кто ж так по-нашему пишет, правда? В шести словах столько грамматических ошибок. Прямо неприятно читать на чистейшем родном языке. Из-за этого нам вообще становится непонятно, чего это они, местные да коренные, от нас хотят, верно? То есть: что конкретно «бросат нада», а что — «не нада»? А раз так — будем пока бросат как мы понимайт… Бутылька, бумаг, кольбаса, пинжак — все в одну контейнера. Пока не научатся грамотно по-нашему выражаться, верно?

Хотя, знаешь, с другой стороны, и собственная гордость к горлу незаметно подступает: все же, как-никак, не мы по-ихней фене ботаем, а они — по нашей кириллице за нами тянутся. Тоже приятно. И, что удивительно, вижу, все чаще и чаще в общественно доступных местах общего пользования всяческие поясняющие объявления (по-здешнему, «шильды») исключительно на нашей с тобой кириллице как раз и вывешиваются. Представляете — ТОЛЬКО ДЛЯ НАС!!! Это чего-нибудь да стоит, а! Больше ни для кого. Остальные, мол, нацменьшинства как хотите устраивайтесь, а вот русским — всегда пожалуйста, почет и уважение особое, битте-дритте.

На днях на главном вокзале захожу в киоск интернациональной прессы, с радостью обнаруживаю — только по-русски объявление, и тоже, как на мусорном контейнере:

«ПРОЗБА ГАЗЕТ НЕ ЧИТАЙТ!»…

Представляешь? Да еще так удачно совпало: «шильда» эта оказалась аккурат… на стенде с нашими родными газетами. Больше, что интересно, ни на каком другом стенде ничего такого нету подобного, только на н а ш е м! Вот уж везуха так везуха. То есть, всем лицам остальной национальности, приходящим в киоск, не будет понятно, как им быть с ихними газетами, «читайт» их или, как и нам, совсем «не читайт», а вот для нашего с тобой удобства (и, следовательно, еще лучшей адаптации в обществе) с п е ц и а л ь н о разжевано: ни в коем случае эти газеты «не читайт»!.. Западный сервис, ничего не скажешь.

Не всем, правда, нашим пока еще доступен к пониманию. Слышу, интересная беседа завязалась за моей спиной. Киоскерша (на непонятном немецком): «Неужели вы не видите, мадам, для вас же, уважаемых русских, специально написано, что здесь газеты не читают, а, пожалуйста, покупают, битте!»… В ответ, со стороны углубленно читающей нашей публики — гордое молчание на чистейшей кириллице. Киоскерша (орет уже чуть громче на весь вокзал, по-прежнему на хох-дойче): «Я же именно к вам, битте, мадам в желтой нелепой шляпе, черт вас возьми, обращаюсь! Вы уже здесь полдня стоите, все русские газеты перечитали, ничего не покупаете, хотя объявление висит именно по-русски, что не положено читать, надо покупать!!! Неужели трудно прочесть объявление? Или вы, мадам, совсем глухая?»… Ноль внимания. Мадам в шляпе, видать, действительно попалась вполне глухая. Вернее, выборочно глухая: не видит только объявление. И читать его, по причине глухоты, не может. Только газеты, чтоб побесплатнее вышло. А, может, еще и немая. Молчит по-ихнему, но говорит, слышу, по-нашему под себя шепотом вслух на весь киоск:

«Сволочи… Газету уже несчастному иммигранту не пролистай, подумаешь. Жлобы проклятые. „Пол-дня стои-ите!“… Да всего-то полтора часа как пришла сюда… Капиталисты, сволочи. Нужны мне эти ваши газеты, да подавитесь ими!»…

И продолжает читать. А чего? Обращать внимание на все эти ихние «положено — не положено»? И что же: за все платить прикажете, сволочи-капиталисты-грабители-народа? Ну, НЕОХОТА…

И в самом деле, чего пристала? НЕОХОТА, и все тут. НЕОХОТА вчитываться в эти ихние распорядки, запреты, рекомендации, указания, просьбы, напоминания… НЕ-О-О-ХО-ТА! Что мы, маленькие, что ли? Поздно нас перевоспитывать. Туда, видишь ли, не клади грязные ноги на сиденье в трамвае, сюда не плюнь мимо пепельницы, там не переходи дорогу на красный, сям не ори громким голосом в три часа ночи в своей квартире, на этих прохожих не бросай окурки и пивные банки с балкона, на других — не лей кипяток из окна… С ума сойдешь с ихними порядками. Да пошли они! У наших собственная гордость. НЕОХОТА вчитываться во все эти предписания да объявления с «шильдами». Хотя вроде и с большим пиететом к нашему брату. То есть исключительно на вроде бы понятном только для нас языке, крупными буквами да на кириллице. Спасибо, конечно, но…

…Но вот читаю в лифте одного из домов, где наших много поселилось:

«ЖИЛЦЫ! ПАЖАЛСТА! НЕ ПИСАТ НА СТЕНА!!!»…

И опять — ничего непонятно! И снова — из-за ихней вопиющей безграмотности! Где ударять-то это самое «ПИСАТ»?.. То есть все-таки, что конкретно просят нас не делать «НА СТЕНА»? Не писать, ударяя на И? Или — на А?… Или что же — и то, и другое, что ли, нельзя делать «НА СТЕНА»?… Вообще, значит, нам, русскопроживающим, получается, здесь НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ???.. Ну, вы, коренные ребята, даете!

Скажу проще: ихняя, аборигенов, безграмотность рождает в ответ наше непонимание.

Теперь, надеюсь, понятно, что очень многое еще надо им, этаким из себя местным да коренным, предпринять для скорейшей интеграции в нас таких. В очень непростых крепких орешков — лиц советской национальности. Если помниие, классик марксизма-ленинизма сказал, что надо нам всем друг у друга «учиться, учиться и учиться». Или, может, — лечиться… Не помню, что он точно имел в виду…

Как я был в независимом жюри

Звонит мне как-то Лёша, мой знакомый по жене моей Любе:

— Старик, ты не против в жюри поработать? Честным членом?

— Честным?.. Не знаю, честным еще не пробовал… А что за жюри?

— Фестиваль у нас намечается. Любительских театров.

— А что, есть такие? — уточняю мягко, чтоб его не обидеть.

— Обижа-аешь, — говорит Лёша. Я вообще-то слышал, что он свой театр тут создал. — А в фестивале жюри полагается. Поработаешь?

— А я-то при чем, Лёш? Я ж не театрал какой. Просто зритель.

— Не скромничай! В самодеятельности же играл? В художественной.

— В малохудожественной… А что делать-то в жюри?

— Ничего. Просто смотреть и честно оценивать спектакли. Награждать участников. Делов-то! Да ты ж не один там будешь.

— Что, еще кто-то?

— Еще четверо. Достойные люди. Знаменитая режиссерша специально из Москвы прибывает — Такая-то! Надеюсь, слыхал?

— Не-а…

— Вот-вот, она самая и есть. Еще — известный драматург-кукольник из Потсдама. Еще — очень популярный здесь массовик из Киля. Ну и одна поэтесса, автор множества книг по мистике. Вот, теперь ты всех знаешь. Хорошее жюри, скажи.

— Никого из них, извини, знать не знаю, но жюри хорошее. Ладно, согласен.

— Спасибо, старик. Как тебя представить публике?

— Меня?.. Просто, по имени. Можешь и фамилию назвать.

— Не-ет, так не годится. Остальные все уже мне про себя сказали. Москвичка — чтоб обозначил ее «самым успешным режиссером всей России», кукольник из Потсдама — мол, он «лауреат Общеафриканского фестиваля марионеток», поэтесса-мистичка — что она «один из основателей всемирного ПЕН-клуба», а массовик из Киля — чтоб не перепутали, что он — «доктор наук, маститый писатель, сценарист, член союза композиторов и заслуженный собаковод Кара-Калпакии». А ты — «по имени»? Несолидно.

— Ну, чтоб солидно было… объяви меня… «обладателем премии Оскар за роль третьего плана»…

Так и порешили. Напоследок он строго-настрого предупредил:

— Вмешиваться я, конечно, в дела вашего жюри ни в коем случае не буду, сами решите, кого чем награждать. Надеюсь, и мой театр не обидите… Ха-ха-ха!.. Шучу, шучу! Жюри должно быть честным, объективным и независимым, верно?

— Еще бы, — говорю, чтоб его не обидеть.

На фестивале было 7 русских театров. Все разные, один разнее другого. Непонятно было, кого и за что награждать. Чтоб честно было… Но мы долго спорили, ругались. Я растерялся даже, стараясь, как и обещал Лёше, быть честным и объективным. Но, кажется, я один старался. Смотрю, остальные как-то не очень стараются. Массовик — доктор наук, замечаю, все из какой-то бумажки под столом свои предложения вычитывает.

— А что это там у вас? — спрашиваю его при всех и вслух, чтоб всё честно было. Сохраняя при этом объективность из последних сил.

— Это, — мямлит, — мой конспект.

— А если честно?

— А-а, если честно, то… не совсем конспект. Вернее, не совсем мой…

— А чей?

— Мм… Лёша передал мне это мнение его театра, по призам… Сказал, можете не учитывать, просто вот такое мнение коллектива…

— Какое еще мнение?! Они же участники. А мы — ж ю р и! Объективное и независимое, помните?

— Как сейчас помню. И еще — честное. Но… Лёша просто предложил…

— И кого же, интересно?

— Он… правда… почему-то только своих…

— Ничего себе! — Я аж задохнулся. — Кто из нас жюри-то: мы или Лёша?

— Ну, чего вы раскипятились? — вступила режиссер всея Руси. — Необязательно это учитывать. Не берите в голову. Не было его. А что, если попробовать оценивать объективно и независимо, а?

— Это идея! И — честно! — поддержали ее основатель ПЕН-клуба и лауреат африканских марионеток.

— Ладно, — говорю. — Предлагайте, кого награждать. Вот тут мой расклад премий по номинациям.

Потом каждый предложил свой. Стали голосовать. Почти за все варианты было 4 против 1. Один — это я… Всё правильно: они ж все профи, один я — дилетант из малохудожественной самодеятельности.

По итогам решения жюри все Дипломы получил… театр Лёши. Его актеры и он были, конечно, довольны этой нашей объективностью.

Правда… Уже после фестиваля мне — а может, и остальным четверым — посыпались возмущенные письма, смс и звонки. Обвинения в коррупции и угрозы… Участники, не получившие премий, были в бешенстве от несправедливости жюри. А один из них — Петя Райский, режиссер театра «М и Ж», который должен был принимать у себя в городе следующий фестиваль, спрашивает меня:

— Старик, будешь в нашем жюри?

— Я-а?!.. Но мы же не оправдали надежд на объективность.

— Ты оправдал. Мои люди донесли, какой был у вас там расклад. Тебе мы доверяем. Ты явно — объективный и независимый.

— И еще честный, — напомнил я, чтоб он не забыл.

— Да, и еще честный.

— А что еще твои люди донесли?

— А еще, что Лёшка — хозяин вам свой вариант награждений подсунул. Это ваащще — ни в какие ворота! Я у себя на фестивале такого давления на жюри не допущу! Согласен на эти условия?

— На эти — еще бы, — говорю. — А кто еще в жюри? Те же все?

— Не-ет, что ты. Та же будет лишь режиссерша всея Руси (она, кстати, в моем театре спектакль ставила). Остальные члены — новые. Правда, будет тот же кукольник. (его пьеса у нас идет). Но зато все остальные — новые: Такая-то — балерина, жена кукольника. Ну и еще ты. В общем, независимое жюри подобралось, скажи?

— Что правда, то правда, — киваю. — Жюри совершенно независимое.

В первый же день второго фестиваля Петя Райский нас, жюри, жестко предупредил:

— Никаких мнений ни от кого из участников и посторонних не принимать! Будем сурово пресекать любые попытки влиять на жюри. И я, как хозяин, лично прослежу, чтоб никакой возможности давить на вас не было: запрём вас в туалете. Чтоб все было честно. И больше того: моему театру можете вообще ничего не давать! Никаких премий! Чтоб исключить всяческие кривотолки.

Мы просмотрели 12 спектаклей театров, все разные, один лучше другого. Было кого награждать. На этот раз мы в жюри были совершенно свободны и независимы. Никто не давил на жюри, не мешал своими советами, не подсовывал пожеланий под дверь туалета. Мы точно следовали напутствию хозяина Пети Райского. Предельно точно: его театру «М и Ж», как он и отважно предлагал, не присудили никаких Дипломов! Словом, объективность была соблюдена.

А перед отъездом с фестиваля у меня раздался звонок:

— Старик, спасибо за работу, — волнуясь, сказал Петя. — Представляю, как вам было трудно. Знаешь… Я, конечно, не хочу на тебя давить, но… Я не за себя. Мне за моих актеров обидно. Всех, плачут, наградили, а нам — ничего! Что ж мы, хуже всех, что ли?..

— Сочувствую, Петь. Но ты же сам предлагал ничего не давать твоим, — мягко так намекаю ему, чтоб не обидно.

— Обидно! Я ж предлагал фигурально! Короче: ты не возражаешь (а с остальными членами жюри я уже договорился), если мы допечатаем еще Диплом — «театру „М и Ж“ за лучший спектакль фестиваля»? Ведь мы действительно одни из лучших, правда? По-моему, это будет объективное решение.

— Еще какое, Петь. И главное — независимое…

На ком поставить крест?

У нас с женой Любой все хорошо. А вот-вот станет еще лучше: тут снова выборы! Теперь — в Совет «Товарищей по счастью». И откуда ни возьмись, навалом кандидатов в эти товарищи поднабралось. Ну, которым туда невтерпеж попасть. Медом им там намазано, что ли… Ну, да ладно, не будем о грустном. И, что удивительно, все ведь достойные люди, эти кандидаты в товарищи: Ветеринар-бизнесмен, Парикмахер-мозолист, Стоматолог, Юрист-охранник! Симпатичные на первый взгляд, успешные, как они считают, владеющие языком, как своим, так и чужим. И все стремятся, как тут интеллигенты выражаются, «кандидироваться». Ну, если по-простому, — баллотироваться. Чего только не делают, чтоб их избрали. То есть чтоб их фамилии в бюллетенях крестом пометили. И борьба предвыборная не на шутку пошла, за каждый голос драчка идет. Вот и за мой, представь, тоже…

Тут на днях, на одной тусовке, Ветеринар-бизнесмен, вроде, я слыхал, спец по болезням свиней с опытом общественной работы, отводит меня в уголок и шепчет, чтоб конкуренты — товарищи по борьбе за голоса, не подслушали:

— Дело есть. Ты не мог бы мне помочь?

— Я? — удивляюсь вроде. — Я ж в свиньях-то ни рылом…

— При чем свиньи, я о людях. Избраться в Совет не поможешь?

— Я-а? — снова не врубаюсь как бы, а сам просто время тяну.

— Ну, у тебя же друзья есть, знакомые, соседи по улице, жена Люба… Есть ведь?

— Есть, есть. А жена-то при чем Люба?

— Сагитируй их всех на мне крест поставить. В бюллетене. Делов-то! Крест, закорючка всего лишь — и порядок. А я буду тебе оч-чень благодарен.

— А им?

— Что им?

— Ну, друзьям моим, соседям по улице, жене Любе. Будешь благодарен? Они-то за что должны горбатиться на тебя. Задарма, думаю, вряд ли станут.

— Им, передай, тоже заплачу: по 20 евро. Каждому.

— По 20?.. Ого! Ничего себе. Ты что, Ротшильд? За такой пустяк, можно сказать, за ни за что — 20 евро…

— Ну, а тебе, соответственно, вдвое — 40 евро!

— А жене Любе?

— Хорошо, пусть и ей 40. Ну что, по рукам?

— Странно… мне — аж 40!?.. За сущую мелочь. И не жалко тебе такие деньги на ветер?

— Я ж не жмот, а серьезный бизнесмен и будущий политик. Лишь бы выбрали, а там — еще добавлю. А потом и… пенсию вам пробью! Всем. Вот увидишь. И от налогов освобожу. От всех.

— Правда, что ли? За такую безделицу — еще и пенсию? И налоги?? Неужели правда — целых 40 евро отвалишь???.. Наличными?

Он кивнул. А я задумался. Ишь ты, принимает меня за лоха… Быстро прикинул в столбик: 20 мне надо на белые тапочки, старые прохудились, 15 — на футболку, 30 — на новый бачок в туалете, подтекает… Получается 65, не меньше…

— Слушай, — говорю, — а почему, собственно, 40-то? Мне вообще-то 65 надо.

— Теперь ты шутишь? Я ж тебе и жене по целых 40 евро плачу и ведь в самом деле, если вдуматься, — ни за что!?.. За крест на мне, а ты еще торгуешься.

— Ни за что-о-о?!.. Ха! А друзей уламывать, соседей по улицам рыскать, жене про тебя лапшу на уши вешать — это как тебе? Впрочем, как хочешь, тебе ж надо, не мне… Знаешь, давай не будем торговаться из-за ерунды. Пойду тебе навстречу, черт с тобой: 60 и — по рукам. Идет?

— Извини, 50, больше не могу.

— 60 и ни евро меньше.

— 60?.. Погоди… — Он отвернулся и, вижу, в телефоне тоже прикидывает в столбик. На калькуляторе. Бизнесмен все-таки. Чувствую, боится проторговаться. — Знаешь, мне надо подумать, посоветоваться с моим избирательным штабом… Дашь мне два дня?

Мне что, жалко? Я дал. Некуда спешить.

Через два дня звонит:

— Я тут прикинул, посоветовался, взвесил и… В общем, согласен!

— На 70? — уточняю на всякий случай.

— Какие 70?!.. Ты ж говорил 60 евро!

— Так 2 дня же прошло.

— И что?

— Он упал.

— Кто упал?

— Евро упал.

— Куда упал? Ха-ха-ха!.. Брось хохмить.

— Ну, нет так нет. Дело хозяйское. Другие кандидаты за мой голос кое-что посолиднее предлагают — например, Стоматолог поклялся, если его изберем, все мои зубы протезами заменить. Задаром, прикинь!

— Своим голосом, значит, вовсю торгуешь, — говорит мне обиженно.

— А не-ет, не только своим, не только! И голосами друзей моих, и соседей, и знакомых, и жены Любы — помнишь?

— Да помню. А ты, видать, дока в торговле, но ни в политике, ни в психологии людей, вижу, ни гу-гу…

— А ты? Ты ж ветеринар. Только в психологии свиней и сечёшь!

— Люди — те же свиньи.

— Не понял, — теперь вроде обиделся я. — В смысле?

— Ну, известно же, что для трансплантации органов людей лучше всего подходят именно свиные почки, печень, сердце… Ясно?

— Ясно. Иди ты ко всем свиньям! Пусть они на тебе крест ставят.

— Погоди ты, не лезь в бутылку. Ладно. Согласен я на твои 70 евро, пока они снова не упали куда-нибудь. По рукам?

— По рукам.

А Парикмахер-мозолист, безуспешно «кандидировавшийся» уже подряд на третьих выборах, за мой крест на нем пообещал мне — если его, конечно, выберут — каждый месяц бесплатно стричь меня наголо. А если не выберут — один раз после выборов… А потом — еще два раза, но уже за полцены.

Словом, похоже, жизнь налаживается! Скоро и деньжат с Любой срубим и, даст бог, пенсию Ветеринар-бизнесмен пробьет, если не врет, и постригусь задарма, и дорогущими зубными протезами разживусь на халяву… Всё будет путём. Дело за малым. Вернее, за этими малыми, на которых надо поставить крест. В бюллетене.

Да, совсем забыл: еще бывший Юрист из краснодарского ЖЭКа, он здесь лет пять уже охранником в русском клубе, посулил мне за мой голос за него, пробить мне престижное и уютное местечко на кладбище. Дело стоящее. И верняк — с его-то связями! Правда… одно меня смущает. А что, если ему это престижное местечко — тьфу-тьфу-тьфу! — раньше меня потребуется?.. Как быть? Кто ж мне-то его пробьет? У меня же нет таких связей…

Вот так: столько достойных вокруг товарищей по счастью — прям не знаешь, на ком же поставить крест? Проблема выбора. Демократия в действии.

Из подслушанного и подсмотренного

«В мире мудрых»:

Михаил ГОРБАЧЕВ (в Волгограде):

«Надо вылезать, надо вылезать! Я не знаю как, но у меня есть план»…

«Пьянка была везде. И на производстве, и на кафедрах. Это я знаю по работе Раисы Максимовны»…

«Надо, чтобы президент работал в духе мандата от народа»…

«Я как раз думаю, что это всё многое связано с президентской администрацией. Я думаю там. И она очень, там, так сказать, с разных углов. Она вот остаётся старой в значительной мере, кроме, там, тех, кого он взял непосредственно, и там вот разыгрывают, каждый хочет в свою употребить президента, и у президента непростая ситуация»…

«И в этом случае позиция президента — она мне понятна, она правильная, я разделяю её. Но её надо ему занять»…

Он же (Жириновскому): «Володя, мы знаем с тобой, кто в Думе самые продажные депутаты»…

Он же (о предвыборной тактике Социал-демократической партии России): «Мы не пойдем кому-то в подручные, а если и пойдем, то на равноправной основе»…

Борис ЕЛЬЦИН (в Ярославле):

«Рожаете вы плохо. Я понимаю, сейчас трудно рожать, но… все-таки надо постепенно поднатуживаться»…

«Мы, конечно, всё, что можно, со своей стороны делаем, но не всё можем. То есть мы можем, но совесть нам не позволяет»…

Владимир ЖИРИНОВСКИЙ:

«У меня два брата коммунисты. Один умер, другой еще живет. Но он тоже скоро умрет: он старше меня»…

«Восстановите гимн, и страна скажет: „Не нужно зарплаты!“…»

«Помню, одна девушка подбежала ко мне. Она в меня влюбилась. Я её понимаю, но сделать ничего не могу»…

«О какой демократии вы говорите, если 65 процентов территории России — вечная мерзлота»

Он же (о действиях США и их союзников в Ираке): «У этих людей руки по колено в крови».

«Зачем придираться к тому, кого выдвинула ЛДПР? А что, Харитонов — великолепная фигура с его больными ногами? Он инвалид реальный, а этот человек (Олег Малышкин, кандидат в президенты от ЛДПР) может устроить бои без правил и показать вам, что такое современный рукопашный бой»…

«У меня в основном всё дарёное. Меня люди любят, уважают за прямоту, за откровенность, и иногда, раз в год, кто-то рубашку подарит, кто-то галстук. Вот так я и перебиваюсь… А так я бедный»…

«Я откровенно всегда всем говорил, что, если я вхожу в Кремль, я заранее предупреждаю, я оттуда не уйду»…

«Гражданин, когда вступает в партию, значит, он разделяет идею партии. А когда он состоит в двух партиях — это что, он одновременно две разные идеи поддерживает? Это напоминает какую-то двуполость. Лучше, если человек всю жизнь прожил с одной партией. Смысл в том, что гражданин вступил в эту партию и желательно, чтобы он с этой партией и умер»…

«Никакие евреи Макашову не нужны. Он сам не русский: Альберт Моисеевич Макашидзе, грузинский еврей»…

Геннадий ЗЮГАНОВ:

«Я по стулу чувствую — тут Жириновский сидел»…

«Своими руками в сапогах всё это будем разгребать» (о ввозе в РФ ядерных отходов)

«Золото разворовывали безнаказанно, однако с приходом Цветкова к власти этот процесс был поставлен им под контроль»…

«Мне грустно смотреть телевизор: всё только комик Хазанов или пародист Иванов. Где русские?!»

Юрий ЛУЖКОВ:

«Допустимо ли оставаться в стороне от процесса, который ведет нас в пропасть?»…

«Нелитературные выражения я употребляю не для того, чтобы выругаться, а чтобы связать части предложения»…

«Я вручил ключ директору зоопарка и хочу ему пожелать — получше следить за слонами и сделать так, чтобы в скорейшем плане там появилось новое потомство»…

«В Германии население в среднем потребляет 130 л воды на человека в сутки, а в Москве — 384 литра. Мы что, на столько грязнее немцев?»…

«Я очень хорошо представляю себе всё, что я говорю»…

Альберт МАКАШОВ:

«Я не могу быть антисемитом, потому что я член арабо-российской дружбы»…

Владимир ЯКОВЛЕВ, губернатор:

«В нас, губернаторах, нет какого-то различия между женщинами и мужчинами»…

Александр ЛУКАШЕНКО:

«Наш белорусский народ будет жить трудно. Но — недолго!»…

«Я родился на этой земле, это моя земля, здесь я умру. Чего бы это мне ни стоило»…

«И порой, когда у нас стопорится процесс, то это из-за непонимания российской стороной, что все-таки белорусы не в дровах найдены, а это древний народ»…

(Из речи в Большом театре, обращаясь к Путину): «…Мы, волею вашей судьбы ставшим Президентом»…

«Нам не надо там… автоматизированная система фальсификации выборов. Не надо. Мы создадим государственную»…

«Я перетрахивал наш парламент и буду перетрахивать»…

«Это должен быть самый лучший смотр наших Вооруженных сил. Вы должны показать даже того, чего мы никогда не видели и не умеем делать»…

«Нам нужно строить Союзное государство исходя из собственных интересов, как учит господин Буш»…

«Я вам гарантирую и обещаю, что ответы будут искренними и честными, в чём меня, по-моему, никто заподозрить не может»…

«Для нас русский человек — и вы знаете мою политику, — это наш человек. Это белорус»…

«Скоро у каждого белоруса на столе будут нормальные человеческие яйца»…

Геннадий ЧУРКИН:

«Меня часто хотят использовать не как депутата Государственной думы, а иначе»…

Владимир ПУТИН:

«Между Россией и Германией далеко не всегда были страницы черной истории. Нас очень многое всегда объединяло. Ярче примера, чем Янтарная комната, трудно найти»…

«То кровосмешение между русскими и украинцами, которое происходило на протяжении столетий, не оставляет нам никакого выбора»…

«Есть некоторые принципы, которые должны объединять вот этот многонациональный народ, который зафиксирован у нас»…

«Если человека все устраивает, то он полный идиот»…

«Страна с трудом переживает изобилие» (о рекордном урожае)…

«Если в туалете их поймаем, то и в сортире — замочим»…

Дмитрий МЕДВЕДЕВ:

«Денег нет. Но вы держитесь»…

Валерия НОВОДВОРСКАЯ:

«Секс — это занятие не слишком увлекательное. Это скучно. Я читала»…

«Может быть, у нас вообще нет ни единого шанса, но по клятве Гиппократа мы обязаны бороться за эту страну до последнего патрона»…

(о молодёжной акции «Идущие вместе») «Чтоб на Васильевском спуске бегали десять тысяч хунвейбинов! Такого даже Гитлер себе не позволял»…

Анатолий ЧУБАЙС:

«Я встречаюсь с людьми, с их жёнами, которые тоже от этого не в восторге»…

Василий ШАНДЫБИН:

«Вы случайно не еврей? А то я к евреям не очень»…

«Еврейская мафия захватила банки, все природные ресурсы за добычу газа, нефти, золота. Русской мафии остались заводы… такие… маленькие»…

«Если мне кто-то предложит взятку, я сразу по роже дам»…

«В советское время была очередь в Мавзолей Владимира Ильича Ленина. А сейчас такая очередь — ко мне. Идут и бедные, и нищие, и больные… И все просят защиты у меня»…

«Я стою на определенных позициях: ни Родине, ни жене никогда не изменял»…

Юрий СКУРАТОВ, генпрокурор:

«Пойду в политику и политическими методами буду бороться за то, что считаю вообще неприемлемым для России»…

«…Это и зам главы администрации Тверской области. Мы там пересадили всех, по существу. Много таких. Но — меньше, чем хотелось бы»…

Константин БОРОВОЙ (о покушении на Путина):

«Покушение возможно, но маловероятно, что оно будет успешным. Потому что Путин такой маленький, худенький, в него трудно попасть»…

Павел БОРОДИН, исп. секр. Союза России и Белоруссии:

«Я люблю очень дисциплину: шаг вправо, шаг влево — выстрел в затылок»…

«Я почему строю Союзное государство? Потому что у меня жена из Белоруссии. Я мог жениться на немке. Сейчас бы с Германией союзное государство строил»…

Владимир БРЫНЦАЛОВ:

«Ну не идет в горло кость, когда кругом неустроенность»…

«Вот моя жена говорит: „Володя, ты должен мне давать деньги и трахать через день“. А я… и деньги зажимаю, и второе тоже».

Борис ГРЫЗЛОВ, глава МВД:

«За два года нам удалось оторвать милицию от преступного мира».

Сергей ДАРЬКИН, губернатор Приморского края:

«Взрывы на складе боеприпасов находятся под контролем»…

Аман ТУЛЕЕВ:

«Каждого, кто идет в правительство, нужно проверить с внутриутробного возраста»…

Он же (об обвинении в подготовке покушения на него биатлониста Тихонова): «У меня отношение к Тихонову самое хорошее. Я его вообще не знаю»…

«Если заработают фабрики, заводы, задымят трубы, тогда появятся деньги — зеленые, российские»…

«Мне надоело, когда одна часть стоит с лозунгами „Ленин жив!“, а другая — „Ельцин здоров!“»…

Геннадий СЕЛЕЗНЕВ:

«Налоговый закон должен быть один для всех. Чтоб ему подчинялся и Анатолий Борисович, и Борис Ефимович. И любой другой Яков Моисеевич»…

«Вы меня, пожалуйста, в честности не упрекайте»…

«Фракции будут выступать в том алфавитном порядке, который мы сами им утвердим»…

Сергей ШОЙГУ:

«У меня обнаружилось 370 одноклассников, причём все сидели со мной за одной партой»…

Владимир УСТИНОВ, генпрокурор:

«Законодатель у нас один — Дума, Совет Федерации и Президент»…

Николай ФЁДОРОВ:

«Зайдите в туалеты этих заводов — вот с этого начинается в том числе духовное возрождение»…

Геннадий РАЙКОВ:

«Мы все депутаты — глупый народ депутаты. Мы все одинаковые абсолютно. Каждый депутат — личность»…

Владимир ЛЫСЕНКО:

«Я думаю, что Чечня как породила Путина, так она может в общем-то Путина и закопать назад в землю»…

Дарья МИТИНА:

«Я всегда с Ельциным в критические дни»…

Виктор РАТИЕВ, верховный атаман казаков:

«Казаки поддерживают Путина не потому, что сегодня модно! А потому, что они видят в нём Минина и Пожарского!»…

Владимир РЫЖКОВ:

«В Красноярском крае новую водку прозвали „Ленинская-Шушенская“. Потому что после первой рюмки человек начинает картавить, после второй — лысеть»…

Леонид ФИШКИН, вице-президент Международного кинологического союза:

«Наверное, самое прочное, что после развала Советского Союза осталось, это связи между собаками и собаководами»…

Владимир ПЛАТОНОВ, зам. спикера СФ:

«Везде существуют жесткие законы, которые люди боятся, как правило, совершать»…

Георгий ПОЛТАВЧЕНКО, полпред президента:

«Из художественной литературы предпочитаю произведения Шолохова и Лермонтова. Из иностранных писателей — Н. В. Гоголя»…

Виктор ПОХМЕЛКИН:

«От водки у нас очень многое зависит. Например, моя фамилия приносит мне полтора-два процента голосов на выборах»…

Константин ПУЛИКОВСКИЙ, полпред президента на Дальнем Востоке:

«Из русских блюд Ким Чен Ир больше всего любит суп харчо»…

Николай ХАРИТОНОВ:

«Пятнадцать дней мы работать не будем! Вы не представляете, что происходит в свиноводостве и овцеводстве!»…

«Вы говорите об Олимпиаде — у меня в душе такой поднимается ком, прямо к горлу. Вот это радость!»…

«Очень сложно в жизни ночь переспать и невинность сохранить»…

Константин КАРАХАЛИН, зам. председателя новосибирского профсоюза авиадиспетчеров:

«Для того чтобы военные заменили гражданских диспетчеров, они должны знать английский язык. А насколько нам известно, военные знают только одну фразу: „Хенде хох“, да и то на немецком»…

Илья КЛЕБАНОВ, вице-премьер правительства:

«Мы хотим, чтобы все, что у нас летает, плавает, бегает, ползает, ходит, могло эффективно воевать круглые сутки»…

Николай КОНДРАТЕНКО:

«Мы остаемся безразличными, когда видим по телевидению обнаженные половые акты»…

Юрий КОПЫЛОВ, мэр Владивостока:

«Постоянно возникают ситуации по прихоти и похоти отдельных руководителей»…

Александр КОТЕНКОВ (представитель Президента в Госдуме):

«Несколько губернаторов сядут сразу, несколько — чуть позже»…

Мих. ЛАПШИН:

«Вы спросите: а как же с Хакамадой? Ну, что же… может, придется и с Хакамадой»…

Екатерина ЛАХОВА:

«Презерватив — это то, что необходимо нашим, в общем-то, людям»…

Александр ЛЕБЕДЬ:

«Генерал-демократ — это все равно что еврей-оленевод»…

«Я не понимаю, как может болеть голова? Чему там болеть-то? Это ж кость!»…

«Всем, кто умеет решать такие задачи с лету… можно ставить памятник: по пояс закопать — остальное побелить»…

Виктор ЧЕРНОМЫРДИН:

«Принципы у всех есть. Принципы, которые были принципиальны, были непринципиальны»…

«Мы продолжаем то, что мы уже много наделали»…

«Мы помним, когда масло было вредно. Только сказали — масла не стало. Потом яйца нажали так, что их тоже не стало»…

«Я не из тех людей, чтобы доводить до мордобоя, я извиняюсь за это слово. И мордобой-то опять не они же бы, не их же! Если бы им там навесить — это бы с удовольствием! А те мордобой-то, в мордобое люди же бы участвовали: народ как всегда»…

«Чем мы провинились перед Богом, Аллахом и другими?»…

«Вот что может произойти, если кто-то начнёт размышлять»…

«И кто бы сегодня нас ни провоцировал, кто бы нам ни подкидывал какие-то там Ираны, Ираки и еще многое чего — не будет никаких! Никаких не будет даже поползновений. Наоборот, вся работа будет строиться для того, чтобы уничтожить то, что накопили за многие годы»…

«Вот мы там все это буровим, я извиняюсь за это слово, Марксом придуманное, этим фантазером»…

«Чего я буду в темную лезть. Я еще от светлого не отошёл»…

«В нашей жизни не очень-то просто определить, где найдешь, а где потеряешь. На каком-то этапе потеряешь, а зато завтра приобретешь, и как следует!»…

О Зюганове: «Умный нашелся! Войну ему объявить! Лаптями! Его! Тоже! И это! Сразу как это всё! А что он знает вообще! И кто он такой! Еще куда-то и лезет, я извиняюсь»…

«Мы надеемся, что у нас скоро не будет запоров на границе»…

«На любом языке я умею говорить со всеми, но этим инструментом я стараюсь не пользоваться»…

«Мы сегодня на таком уровне экономических реформ, что их не очень видно»…

«Сейчас историки пытаются преподнести, что в тысяча пятьсот каком-то году что-то там было. Да не было ничего! Все это происки!»…

«Сейчас идут мощные такие объяснения: что, почему, как. Черномырдин и Чубайс, вот… Кого-то Чубайс, кого-то Черномырдин. Все это не так, далеко не так. Даже очень далеко не так»…

«Правительство — это не тот орган, где, как говорят, можно только языком»…

«Россия со временем должна стать еврочленом»…

«Нельзя думать и не надо даже думать о том, что настанет время, когда будет легче»…

«Много денег у народа в чулках или носках. Я не знаю где — зависит от количества»…

«Есть еще время сохранить лицо. Потом придется сохранять другие части тела»…

«Правительство поддерживать надо, а мы ему по рукам, по рукам, все по рукам. Еще норовим не только по рукам, но еще куда-то. Как говорил Чехов»…

(о своем депутатстве в Думе) «Никак еще не могу это для себя понять. Где я? Куда я попал?»…

«Моя жизнь прошла в атмосфере нефти и газа»…

«Я нигде и никогда, по сути дела, не ошибался»…

«Что, похоже на меня, что можно взять Черномырдина и загнать или нагнуть?»…

«Если поймем, что нужно работать, тогда, я думаю, вреда особого не будет и не так уж много потеряем»…

Об аресте Павла Бородина в США: «Пригласили погулять товарища, на прием, на ужин… И, по сути дела, устроили вот… Где он ужинать-то будет теперь?..»

«Я могу работать с Селезнёвым. Но с членами его отдельными? Я их видеть вблизи не могу!»

«Некоторые думают, что правительство — это тот орган, к которому каждый может прикоснуться определённым местом. Ошибаются!»…

«…А то взяли моду, кому не лень, и каждый ещё и больше норовит… А раньше где были? Когда думать было надо, а не резать сплеча семь раз… А сейчас спохватились, забегали. И все сзади оказались. В самом глубоком смысле. А Черномырдин предупреждал. И не просто, а не просто… Потому что знал и видел, как в воду. И что? Да ничего. А у нас ведь как? Сегодня ничего, завтра ничего, а потом спохватились — и вчера, оказывается, ничего. И не надо: Черномырдин то, Черномырдин сё. Черномырдин никогда и нигде, а всегда и везде… И всем. И когда надо было, пять лет бессменно, между прочим, а не то что… А эти, которые больше всех, где они? Сказал бы, этими вот, как говорится, руками. И до сих пор, и всегда буду, есть и был… Хотя иной раз бываю»…

«Я не сторонник сегодня влезать с распростёртыми объятиями»…

«Тут у многих между прочим лежит. Ну и пусть лежит. Вот у тебя лежит? Ну, значит, он тебе не нужен — если нет нужды его использовать»…

«Я не могу это ещё раз — я не знаю и не хочу этого. Это не значит, что нельзя никого. Ну, наверное, кого-то, может быть, и нужно. Кого-то вводить, кого-то выводить»…

«Клинтона целый год долбали за его Монику. У нас таких через одного. Мы ещё им поаплодируем… Но другое дело — Конституция. Написано — нельзя к Монике ходить — не ходи! А пошёл — отвечай. Если не умеешь. И мы доживём. Я имею в виду Конституцию!»…

«Если я еврей — чего я буду стесняться?! Я, правда, не еврей»…

«Я не знаю тут, кого имел Лившиц — какие у него монстры. У нас у всех сейчас они тоже есть. Не думаю, что сегодня какой-то один монстр может влиять на экономику России»…

(О Примакове) «Его реакция — она всегда. Увидим, будет этот или не будет. Если не будет — значит, такая реакция. Если будет — то никакая реакция»…

(О Лужкове) «Все его высказывания, взбрыкиввания там… ещё даже пенсионером где-то, говорят, обозвал. Я не слышал. Но если я пенсионер, то он-то кто?! Дед тогда обычный!»…

«…„Правое дело“? Нет такого дела!»…

«Вопрос: когда мы похороним импортные продукты в России? Ответ: Почему-то немцы не хоронят! Пьют французское вино — и никто из них из-за этого не стал французом»…

«И в Швейцарии у нас есть организованная преступность, и нам надо вместе работать»…

«Мы все делаем в наших отношениях, чтобы и россиянам, и украинцам жилось».

«Я занимался делом, был депутатом Госдумы. Так что ничего надо мной не висело. Ну, по крайней мере, я никаких действий не предпринял. Да и незачем было».

«Многое может сбыться и сбудется, если не будем ничего предпринимать»…

«Я не буду долго говорить, а то ещё чего-нибудь скажу»…

~

КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА «АЛЕТЕЙЯ» МОЖНО ПРИОБРЕСТИ

в Санкт-Петербурге:

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «ПОДПИСНЫЕ ИЗДАНИЯ»

Санкт-Петербург, Литейный пр., 57 (c 10:00 до 22:00)

8 (812) 273 50 53 www.podpisnie.ru

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «ВСЕ СВОБОДНЫ»

Санкт-Петербург, ул. Некрасова, 23 (с 12:00 до 22:00)

8 (911) 977 40 47 www.vse-svobodny.com

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «КНИЖНАЯ ЛАВКА ПИСАТЕЛЕЙ»

Санкт-Петербург, Невский пр., 66 (с 10:00 до 22:00)

8 (812) 640 44 06 www.lavkapisateley.spb.ru

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «СЛОВО»

Санкт-Петербург, ул. Малая Конюшенная, 9 (с 11:00 до 20:00)

8 (812) 571 20 75, 8 (812) 312 52 00 www.slovo.net.ru

ДУХОВНО-ПРОСВЕТИТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЙ ЕПАРХИИ «НЕВСКИЙ, 177»

Санкт-Петербург, Невский пр., 177 (с 10:00 до 20:00)

8 (812) 643 77 43 www.vk.com/dpcspbe

в Москве:

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «МОСКВА»

Москва, ул. Тверская, д. 8, стр. 1 (с 09:00 до 24:00)

8 (495) 629 64 83, 8 (495) 797 87 17 www.moscowbooks.ru

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «ФАЛАНСТЕР»

Москва, Малый Гнездниковский пер., 12/27 (с 11:00 до 20:00)

8 (495) 749 57 21, 8 (495) 629 88 21 www.falanster.su

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «ЦИОЛКОВСКИЙ»

Москва, Пятницкий пер., 8 (с 11:00 до 22:00)

8 (495) 951 19 02 www.primuzee.ru

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «БУКВЫШКА»

Москва, ул. Мясницкая, 20 (пн. — пт. с 10:00 до 20:00, сб. с 10:00 до 19:00) 8 (495) 621 49 66, 8 (495) 628 29 60 www.bookshop.hse.ru

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «БИБЛИО-ГЛОБУС»

Москва, Мясницкая ул., д. 6/3, стр. 1 (пн. — пт. c 9:00 до 22:00, сб. — вс. с 10:00 до 21:00)

www.biblio-globus.ru

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «У КЕНТАВРА»

Москва, ул. Чаянова, 15 (пн. — пт. с 10:00 до 19:30, сб. с 10:00 до 17:00)

8 (495) 250-65-46 www.rsuh.ru/kentavr

в Минске, Киеве, Варшаве, Риге:

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «ЭПОСЕРВИС»

Минск, ул. Казинца, 123, оф. 4

+375 17 338 95 23 www.tregross.com

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «КНИЖНЫЙ БУМ»

Киев, Вербовая ул., 8 (вт. — вс. с 11:00 до 17:30)

+38 067 273-50-10 www.academbook.com.ua

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН при «Centrum Nauczania Języka Rosyjskiego w Warszawie»

Ptasia 4, 00-138 Warszawa

+48 22 826 17 36 www.jezykrosyjski.com.pl

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «Intelektuāla grāmata»

Kr. Barona iela 45/47, Rīga (пн. — пт. с 10:30 до 19:00, сб. с 11:00 до 18:00)

+371 67315727 www.merion.lv

Электронные книги:

ДИРЕКТ-МЕДИА www.directmedia.ru

ЛИТРЕС www.litres.ru

Интернет-магазины:

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «МОСКВА» www.moscowbooks.ru

OZON www.ozon.ru NATASHA KOZMENKO BOOKSELLERS www.nkbooksellers.com

ESTERUM www.esterum.com

БУКВОЕД www.bookvoed.ru

ЧИТАЙ ГОРОД www.chitai-gorod.ru

MY-SHOP.RU www.my-shop.ru

КНИЖНЫЙ БУМ www.academbook.com.ua

Выходные данные

Крошин Григорий Максович

УСЛУГИ ИСТОРИКА

Из подслушанного и подсмотренного

Главный редактор издательства Игорь Александрович Савкин

Дизайн обложки И. Н. Граве

Оригинал-макет О. Ю. Марусова

Корректор Д. Ю. Былинкина

ИД № 04372 от 26.03.2001 г. Издательство «Алетейя»

Заказ книг: тел. +7 (921) 951-98-99,

e-mail: fempro@yandex.ru, Савкина Татьяна Михайловна

192029, г. Санкт-Петербург, пр. Обуховской Обороны, д. 86 А, оф. 536, 532

Редакция: e-mail: aletheia92@mail.ru

www.aletheia.spb.ru

Content

Григорий Крошин
Услуги историка. Из подслушанного и подсмотренного

Попытка мемуара

Процент с перебором

В коммуналке

А у нас во дворе,

В школе

В институте и дальше

В журналистике

На свободном Западе…

«Газета — Во!» (58 лет по маршруту: МК — «Крокодил» — МК…)

Одно слово в литературе

В очереди

«Вы же помните, как меня встречал народ!»

«ЮМОРИНА-76»

Строгая эпиталама и др

О болельщиках

«Вон из Москвы…»

Сканда-а-ал!

Письмо в «Клуб ДС»

Голос сверху

Суповое мясо для Евтушенко Три встречи с Поэтом

«Спутница»

«О, суповое мясо!»

«Ну, прямо для „Крокодила!“»

«Крокодил» в перестройку

Власти-мордасти…

Это начиналось так…

Депутат Ролан Быков не хочет…

Без шапки по кругу

Михаил Горбачёв: «„Крокодил“ — мой любимый журнал!», или Как я обманул охрану Горбачева

Горбачёв лежал на столе

Всем — спасибо!

Не хотелось, а всё же …

Нет, не напечатают…

А ну, президент, дыхни!

«Ельцина так и тянет на печку»

Услуги историка

«Нас, например, не приглашают»…

«Все — козлы!»

Грудь уже не нужна

«Встретимся взасос!»

Бить или не бить?

Зюганов с прессой не шутит

«Нет у нас такой национальности»…

Сионисты задавили!

Всех — в Израиль!

А завтра родину продаст?

Розенбаум? Проходи …

И тут этот «пункт»?

Я вам разработаю!

«Не за этих, конечно» …

Коровьи таблетки для Руцкого

Закулиса пришла

«Дурачок ты!»…

Врача вызывали?

Нет у нас такой национальности…

Телефоны — те же!

ТугоДумские встречи

Мэрские запискисвидетеля

Лужков не дремлет…

«Пустышечку тянем, господа!»

Страсти по котлете

А сволочам всё — до люстры!

«Усилим работу на уровне нас»…

Приукрашенные воспоминания. О себе любимом…

Диагноз: щитовидка…

Следите за карманами

Меня схватили за руку

Только для нас!

Как я был в независимом жюри

На ком поставить крест?

Из подслушанного и подсмотренного

«В мире мудрых»:

~

Выходные данные