Жан-Ноэль Лио

Натали Палей. Супермодель из дома Романовых

© Bartillat, 2005

© М. С. Кленская, перевод на русский язык, 2013

© А. А. Васильев, предисловие, фотографии из личного архива, 2013

© Палимпсест, 2013

© ООО «Издательство «Этерна», издание на русском языке, 2013

* * *

Предисловие к русскому изданию

Судьба русских красавиц в Париже через призму истории княжны Натали Палей

Их мириады. Они красивы. Они голодны! Русские беженки от ужасов революции бесправны в Европе. К тому же они бедны и застенчивы. Но им требуется работа, срочная и оплачиваемая, чтобы прокормить себя и своих родителей, потерявших все в эти годы. В период 1910–1920 годов наблюдался мощный подъем женской эмансипации и профессионализма. После веков женского бесправия, когда даже в цивилизованной Европе женщины были лишены всякого права голоса на выборах, наконец-то женский труд стал востребован. Только одна Франция потеряла в Первой мировой войне около трех миллионов мужчин. Для восстановления страны и для тяжелой физической работы были нужны свободные рабочие руки. А тут в 1917 году в России под руководством воевавшей с нашей страной Германии был совершен октябрьский переворот, дабы подписать поскорее сепаратный мир на Восточном фронте, потому что обессилившая Германия не могла одновременно воевать и на Западе и на Востоке. Пришедшие к власти в России ортодоксальные коммунисты уничтожали население своей страны целыми классами. Спасая свою жизнь и жизнь своих детей от рук этих бездушных убийц, около 10 миллионов россиян всех сословий покинули нашу страну, дабы выжить. Эмиграция шла на Север через Финляндию, провинцию Российской империи, которая вовремя отсоединилась и не признала большевистскую антинародную власть. Эмиграция шла на Восток через Харбин, Маньчжурию и Шанхай. Эмиграция шла на Юг через Констанцу, Варну и Константинополь, где Голгофу изгнания прошли сотни тысяч русских беженцев. Бежали от большевиков и через Западную границу – Польшу, Берлин, Прагу…

В 1923 году в Турции к власти пришел Мустафа Кемаль Ататюрк, и условия для жизни большинства русских беженцев в этой стране стали невыносимыми. Многие искали въездную визу в другие страны, и Франция, как я писал выше, где общество нуждалось в рабочей силе, давала их. К тому же царская Россия была союзницей Франции в Первой мировой войне. Отношения между этими странами были самыми радушными. Десятки тысяч французов работали в старой России, многие француженки мечтали о месте бонны или гувернантки в русской семье. Русские платили щедро и были тогда гостеприимными, культурными и воспитанными людьми. Владение французским языком было обязательным в аристократической элите России. Все, окончившие в России гимназию, знали французский язык, и поэтому французы учитывали, что принимая у себя в стране на заводы и фабрики дешевую рабочую силу из России, языкового барьера у них не возникнет. А также не будет ни воровства, ни мародерства. Русские были честными, верующими и праведными людьми, борцами с бесами. И вот с этим огромным потоком беженцев во Франции появились и русские женщины. Жены, дочери и сестры тех, кому удалось получить долгожданную визу в начале 1920-х годов.

По окончании Первой мировой войны модный бизнес Парижа постепенно расправлял свои крылья. Американские клиенты вновь потянулись в многочисленные дома за моделями от кутюр. Инфляция обесценила французский франк, и доллары имели очень высокий курс на валютной бирже. Модные дома росли, как грибы после дождя. Все искали нового, оригинального, свежего, экзотичного. Такой послевоенной экзотикой стали русские дома моды, которые внезапно открылись в Париже 1920-х годов. Их хозяйками стали предприимчивые и одаренные дамы из первой волны эмиграции, часто знавшие секреты высокой моды, будучи в прошлом клиентами богатых парижских домов. Чаще всего основательницами этих «домов» были аристократки и столбовые дворянки, представительницы древнейших родов Руси – Рюриковичи, Гедиминовичи, Романовы. Все они получили художественное образование в Петербурге или в Европе, обладали хорошим прирожденным вкусом и имели навыки рукоделия. А ведь в начале века домашние работы поощрялись обществом, и выпускницы Институтов благородных девиц, Смолянки, учились шить и вышивать. К тому же у них не было необходимости заботиться о хлебе насущном, что давало немало свободного времени.

В Париже было несколько главных русских домов моды. Дом вышивки «Китмир», основанный кузиной Императора Николая II, великой княгиней Марией Павловной, сводной сестрой княжны Натали Палей. Дом моды «Ирфе», основанный княжеской четой самых богатых людей России Феликсом и Ириной Юсуповыми. Дома моды «Итеб», в котором суждено было дебютировать героине этой книги, принадлежал баронессе Бетти Гойнинген-Гюне. Дом моды «Тао», основанный княжнами Трубецкой и Оболенской совместно с госпожой Анненковой, Дом моды «Поль Каре», основанный княжной Лобановой-Ростовской, Дом моды «Арданс», основанный баронессой Кассандрой Аккурти и несколько других. С ними конкурировали и более маленькие, домашние ателье, которые назывались «увруары русских женщин», дома белья, дома шляп… Все эти заведения, большинство из которых продержались всего несколько сезонов из-за отсутствия коммерческих навыков в дворянской среде, нуждались в манекенщицах для показов своих моделей. Слово «манекенщица» – уже советского разлива. В Париже русские дамы, занимавшиеся этим ремеслом, называли себя «манекенами». Случалось часто так: мама шила для какого-то русского, а часто и французского дома, а дочь – показывала модели.

Русские девушки в 1920-е годы славились белизной кожи, голубизной глаз, высокими скулами. Мода на блондинок пришла лишь после 1929 года, вот почему вовсе не удивительно в те годы обилие грузинок-манекенщиц на парижском рынке: княжна Дадиани, княжна Шервашидзе, княжна Челокаева. Требовались брюнетки, и закавказские красавицы оказались очень востребованными. Полных тогда было мало – еще бы! Пережив революцию, гражданскую войну и беженские лишения трудно быть пухленькой. Поэтому старались все же выбрать длинноногих и стройных. Средний рост манекенщиц в те годы был 160 см – мода на очень высоких пришла лишь в конце ХХ века.

Отмечу, что в этой профессии заведомо не было никакого престижа. Это был тяжелый, полурабский труд, не слишком хорошо оплачиваемый. Манекенов делили на разные категории: самой распространенной были «домашние манекенщицы», которые своей фигурой подходили для постоянных примерок. Часами они простаивали на столах, пока им равняли подолы, драпировали и закалывали на них муслины, тюли и креп-марокены. Другой категорией были «манекены-кабины» – штатные единицы в каждом доме, которые регулярно показывали созданные домом модели. Как правило, большие дома моды позволяли себе шесть-восемь «кабинных» манекенщиц. А маленькие обходились двумя – тремя девушками. Понятия «языка» или «подиума» не существовало, и показы проходили в салоне-гостиной каждого дома. Ежедневно проходило по три показа и к определенному часу, например, к 11–00, 14–00 и 17–00 дамы из числа возможных клиенток и покупательниц приходили в свой любимый дом моды, чтобы посмотреть новинки сезона.

В каждом парижском доме моды работало по две-три русских девушки. В процентном отношении количество русских манекенщиц на парижском рынке к 1929 году составило около 30 %. Манекенщицы приходили на работу утром и размещались в «манекенской кабине» – их гримерной, где красились и причесывались. Дома моды выдавали им по паре шелковых чулок и золотистых парчовых туфель, подходящих ко всем моделям. Над девушками была начальница – шеф кабины, которая следила за опозданиями, фигурой и поведением девушек. В модельных платьях пить кофе или курить строжайше запрещалось! Не поощрялись и знакомства с мужьями клиенток, за что вылетали с места в три счета!

Профессия манекенщиц в эпоху ар деко была «говорящей». Манекенщицам часто приходилось рассказывать своим клиенткам об особенностях ткани, кроя или отделки моделей, которые они носят, на нескольких иностранных языках. Вот почему именно русские полиглотки, с детства знавшие по три языка очень ценились. А главное – манеры…

Профессия манекенщицы была придумана в середине ХIХ века основателем искусства высокой моды англичанином Чарльзом Фредериком Вортом. Именно ему пришла идея показывать новые модели сначала на своей жене, Марии Ворт, а потом на хорошеньких дамах, клиентках или актрисах. Однако работать для моды было делом полусвета. Для дамы из общества выставлять себя напоказ считалось зазорным и малопривлекательным. Часто в модели, а их требовалось очень мало, шли кокотки, танцовщицы, большие и малые «горизонталки»!

Модная фотография появилась уже в 1870-е годы, и, постепенно развиваясь, стала настоящим бизнесом в Париже в 1900-е годы… Сохранилось множество блестяще выполненных фотографий ателье Ретланже, где невысокие пикантные красотки с заретушированной белилами непомерно узкой талией демонстрируют шедевры от кутюр из ирландского гипюра, шелкового фая или мальтийского кружева. Все великие дома моды «бель эпок» – Ворт, Пакен, Дусе, Дреколь, сестры Калло, Дейе – пользовались услугами таких фотомоделей. Они требовались и для открыток, вошедших в моду в викторианскую эпоху. Этот период знал уже своих великих звезд нового бизнеса и красавиц: бельгийскую танцовщицу Клео де Мерод, итальянское сопрано Лину Кавальери, французскую актрису кабаре Эмильенн д’Аленсон. Они были, бесспорно, прекрасны, чего не скажешь об их репутации и основных источниках их доходов. Некоторые дома моды выбирали себе «звездочек», которых постоянно одевали, и так рекламировали себя в прессе. Например «лицом» знаменитого дома Пакен была французская актриса Арлетт Доржер.

Первой известной русской фотомоделью в Париже в 1910-е годы, еще до революции, стала актриса варьете красавица Наталья Труханова, впоследствии вышедшая замуж за военного атташе российского посольства графа Игнатьева.

Идея показа моделей в форме дефиле моды принадлежит, бесспорно, Полю Пуаре, который устраивал в 1910 году показ моделей своего дома в саду собственного особняка в Париже, где модели выстраивал вереницей. Именно Поль Пуаре был первым организатором профессионального показа моды в Москве и Петербурге в 1912 году, куда он приезжал с целью покорить царскую Россию своими лишенными корсета новинками моды с завышенной талией. Тогда Пуаре вновь встретился в Москве с выдающейся русской создательницей моды Надеждой Петровной Ламановой, бывшей на его показе и запомнившей некоторые приемы работы. Благодаря таланту его французских манекенщиц, Пуаре продал в России свои модели, а русский свет надолго запомнил это блестящее зрелище. В Петрограде, столице России в то время, первый показоялся 14 мая 1916 года в «Палас-театре». Среди участниц была знаменитая дягилевская балерина Тамара Карсавина, показавшая модель красного вечернего платья по эскизу Бориса Анисфельда; красавица Ольга Глебова-Судейкина, показавшая модель красного манто по эскизу своего мужа, художника Сергея Судейкина; балерина Мариинского театра Людмила Бараш-Месаксуди, показавшая модель из старинных русских набивных платков по эскизу князя Александра Шервашидзе.

Этот исторический показ можно смело считать началом, первым показом моды отечественных дизайнеров у нас в стране! Он не прошел даром, запомнился надолго, и, приехав несколькими годами позже в Париж, русские барышни, которые из-за нужды пришли в большие дома французской моды, уже знали о показах Пуаре в России и вечере русской моды в «Палас-Театре». И приходом своим в эту профессию постепенно сделали ее престижной. Еще никогда княжны, графини и баронессы мод не показывали… Русские модели обладали прекрасным воспитанием, красотой, манерами, а вдобавок еще и громким титулом, сводившим с ума парижан. Об этих первых русских моделях с ностальгией и гордостью писал парижский журнал «Иллюстрированная Россия» 22 января 1932 года: «И вот в этот город – мир греха прежних русских поколений – робкой поступью вошла русская эмигрантка: в свое время ее мать и бабушка одевались у Ворта, Пуаре и Бешофф-Давид, а эта юная русская женщина только что вырвалась из ада революции и гражданской войны! Еще недавно служила она сестрой милосердия на фронте у Деникина и в английских госпиталях в Константинополе. Она вошла в столицу женской элегантности и постучалась в двери роскошного maison de haute couture. И массивные двери перед ней открылись, и она покорила все сердца…».

История невероятного успеха княжны Натали Палей, чья судьба стала темой этой блестящей биографии, вышедшей из под легкого пера французского литератора и историка моды Жана Ноэля Лио, началась именно в те довоенные годы. Пережив вместе с матерью и сестрой все невзгоды и тяготы, выпавшие на долю русской эмиграции, прекрасная княжна Наталья Павловна Палей впервые испробовала себя профессионально на поприще манекенщицы в русском доме моды «Итеб», которым руководила баронесса Бетти Гойнинген-Гюне, в замужестве Буззард. Мне представляется, что приход княжны Натали Палей именно в этот дом был не случаен. Ее сводная сестра – великая княжна Мария Павловна, тоже занималась модами и держала в Париже прекрасный дом вышивки бисером и шелком для модельных платьев под названием «Китмир». Хозяйка «Итеб», баронесса Гойнинген-Гюне, сестра знаменитого фотографа моды, тоже петербурженка, благодаря своему отцу, занимавшему высокий придворный пост в Зимнем Дворце была близка к придворным кругам. Естественно, она знала об отце княжны, великом князе Павле Александровиче, дяде императора, и о его шумном романе с Ольгой Валерьяновной Пистолькорс, урожденной Карнович. Несмотря на неоспоримый факт работы княжны Палей манекенщицей у «Итеб», о чем свидетельствует опубликованная фотография из американских архивов, на которой княжну Натали Палей легко узнать, семья до последнего отрицала ее причастность к карьере манекенщицы.

Лично я был знаком с племянником княжны Натали Палей, сыном ее сестры Ирины, князем Федором Федоровичем Романовым, жившим в Биаррице. В письме, адресованном на мой парижский адрес, он настойчиво просил не называть тетку Наталью бывшей манекенщицей и просил вспоминать о доме Романовых «как о рыцарях копья, а не рыцарях иголки».

Первые фотографии княжны Натали Палей, сделанные еще в конце 1920-х годов, показывают нам хрупкую и застенчивую русскую эмигрантку, которой трудно преодолеть чувство стыда и смущения перед камерой. Ее можно понять! Воспитанная в придворной семье во дворцах, с детства окруженная любовью родителей и прекрасными произведениями искусства, собранными ими, она мечтала о другой судьбе. Водоворот революции отнял у нее страну, отчий дом, отца и брата, которых расстреляли большевики. Вероятие всего, она сама была изнасилована солдатами при взятии ими дворца Палей в Царском Селе, построенного с тончайшим французским изысканным вкусом. Именно поэтому вынужденная работа манекенщицей казалась княжне чем-то достаточно низким и не аристократичным. И вправду, мир моды бывал и бывает сейчас очень жестоким!

Финансовые трудности, которые переживал дом «Итеб» в эпоху экономического кризиса, судя по всему, заставили княжну Натали Палей перейти работать манекенщицей в более крупный и крепко стоявший на ногах парижский дом моды «Люсьен Лелонг». Все перипетии, связанные с домом моды Люсьена Лелонга, очень подробно описаны в этой книге и не требуют добавлений. Именно с этого Дома моды и начинается слава княжны Палей. И теперь всякий раз, когда я вижу на аукционе платье из шелка или манто с белым мехом работы Дома «Люсьен Лелонг», я невольно думаю, а не носила ли этого платья княжна Натали Палей, не видела ли она его?

Впервые я был очарован образом княжны Палей в Париже в начале 1980-х годов, когда в старых журналах Vogue и Harper’s Bazaar увидел ее одухотворенное и прекрасное лицо… Пытаясь узнать о ней больше, я общался с парижской портнихой Натальей Петровной Бологовской, встречавшей княжну Натали Палей ранее, так как ее сводная сестра тоже служила манекенщицей у «Итеб». Затем мне попались книги знаменитого историка русской эмиграции во Франции Жака Феррана, где были опубликованы фотографии матери княжны Натали Палей, Ольги Валериановны Пистолькорс – в замужестве княгини Палей. Как выяснилось позже, мой друг той эпохи художник общества «Мир искусства» Дмитрий Дмитриевич Бушен был в родственной связи с Ольгой Валериановной, и ее дочери от первого брака приходились Бушену кузинами. Затем мне удалось прочесть дневники самой Ольги Валериановны. Я упорно искал, жива ли княжна Натали Палей? Тогда не было интернета, поиски были долгими и кропотливыми, но вот, с помощью моей парижской знакомой Сони Ардашниковой, часто отдыхавшей в Биаррице, мне удалось найти почтовый адрес ее сестры, княгини Ирины Павловны Романовой. Так я узнал о кончине Натали Палей в США в 1981 году. Неожиданностью стал для меня и каталог выставки «Париж – кутюр 1930-х годов», на обложке которого был портрет Натали Палей в меховой шубе.

Постепенно моя личная коллекция стала пополняться фотографиями Натали Палей, мне удалось посмотреть фильмы с ее участием и даже встретится с людьми, лично знавшими ее. Так, в 1980-е годы в русском старческом доме в Монморанси под Парижем жила тогда манекенщица дома «Люсьен Лелонг» Мария Петровна Аверьино. Долгое время она отказывала в личной встрече, но вела длинные телефонные беседы со мной, так как была прикована к инвалидному креслу. Работая в доме у Лелонга под сценическим псевдонимом Монна Аверьино, она часто встречала там Натали Палей, и рассказывала, что она держалась несколько надменно и отстраненно и не сходилась близко с другими русскими манекенщицами. Еще бы – она тогда была уже супругой владельца дома. Несмотря на этот явный мезальянс по меркам русской эмиграции 1930-х годов, было трудно понять все наверняка. Пал ли низко Лелонг, взяв себе в жены беженку из России, либо просчиталась княжна Палей, вышедшая замуж не за принца крови, а за какого-то кутюрье?

О встречах с Натали Палей мне рассказывали еще три дивы моды 1920-х – 1930-х годов – леди Ия Абди, работавшая одно время в Доме у Коко Шанель, звезда дома «Ланвин», манекенщица Тея Бобрикова и полугрузинская красавица и манекенщица Лидия Зеленская, звезда журнальной съемки для Эльзы Скиапарелли и Шанель. Все отмечали элегантность и чувственную тонкую красоту княжны Палей, или, как ее тогда называли, «принцессы Палей». Неслучайно, именно ее в 1930-е годы выбрали «самой элегантной парижанкой» – а этот титул стоил много. Особенно подробно мне пришлось заняться биографией Натали Палей, когда я писал свой первый бестселлер – «Красоту в изгнании», выдержавший, кстати, уже 17 переизданий.

Именно в этот период, в середине 1990-х годов, я познакомился в Париже с молодым и талантливым писателем и историком моды Жаном Ноэлем Лио. Нас познакомила историограф парижского Музея моды и костюма во дворце Галлиера Франсуаза Виттю. Он знал, что я ищу сведения о русских красавицах 1920-х–1940-х годов, и я невольно стал соучастником создания этой книги, о чем автор и пишет в благодарностях, мило называя меня «русским Сесилом Битоном». Но только по прочтении этой прекрасной работы я узнал о романах Натали Палей с Жаном Кокто, с Эрихом Ремарком, с Сержем Лифарем… Роман с Сержем Лифарем продолжался два года, и сохранились их совместные фотографии, сделанные на пляже в Лидо в Венеции. Столько в них грации и красоты!

Как гласит легенда, Серж Лифарь встретил Натали Палей в 1930-м году в Венеции у могилы Сергея Дягилева. В его личном собрании хранился потрясающий портрет Натали работы художника Павла Челищева, проданный 30 ноября 2010 года на аукциона Sotheby’s в Лондоне. Лично я был достаточно близко знаком с «вдовой» Сергея Лифаря, шведской графиней Лилиан Альфельд-Луарвиг. Зная, что письма Натали Палей находятся у нее в квартире в Лозанне, я предпринял тщетную попытку ознакомиться с ними. Увы, графиня отвечала мне, что скорее порвет и уничтожит эти письма к Сереже, так как они, по ее словам, были очень частными. А вот письма писателя Антуана де Сент-Экзюпери к прекрасной княжне Натали Палей были уже в XXI веке опубликованы на русском языке и доступны читателю.

Уверен, что исследования жизни этой прекрасной, но достаточной скрытной «русской принцессы Палей», музы стольких талантов ХХ века, преподнесут нам еще много неизведанного. Знаю точно, что каждый, прочтя эту книгу, будет по-настоящему очарован ее судьбой и красотой, и откроет для себя еще одну русскую музу и икону стиля, чей образ продолжает волновать наших современников.

Александр Васильев,

Москва-Париж, 2013

К читателю

Имя княжны Палей произносили и писали по-разному: Натали, Наталья или Наташа. За исключением цитат, где из уважения к авторам сохранено оригинальное употребление ее имени, в этом произведении, согласно ее собственному желанию, читатель встретит только один вариант – княжна Натали Палей.

Предисловие

Олицетворение трагической судьбы семьи Романовых, актриса голубой крови, работавшая у Марселя Л’Эрбье и Джорджа Кьюкора, женщина – «произведение искусства», лесбийский символ того времени… Эти образы и, конечно, неизбежные стереотипы связаны с именем Натали Палей.

Почитатели превозносят ее красоту, неподвластную забвению, и всегда говорят о том, что ее образ привлекал великие умы, и особенно писателей. Жан Кокто спустя годы после бурного романа обессмертил ее в принцессе Фафнер в «Конце Потомака», а утонченного Ноэла Кауарда она вдохновила на создание Джоанны в «Смехе сегодня». Она была музой Поля Морана и Антуана де Сент-Экзюпери… Эрих Мария Ремарк поклонялся ей и отомстил за это в последнем романе. Дружба таких людей была ей необходима…

Дружеские отношения всегда были важнейшей частью ее жизни. С начала 1930-х до конца 1950-х годов, еще от времен Старой Европы и до послевоенного нового мира, круг ее друзей и почитателей, ее «двор» – а она принадлежала к роду царицы Екатерины II – задавал тон во всех областях творческой жизни. И никто не мог устоять перед меланхолическим очарованием этой женщины, напоминавшей героиню романов своего друга Морана и фильмов Висконти.

Но это ледяное совершенство («Она – шедевр», – говорила всегда точная Мари-Лор де Ноай) разрушали тревоги и душевная смута. Постоянные приступы необъяснимого страха, словно эхо ужасных событий ее юности, неистовое самолюбование, питавшееся безумным поклонением обожателей, неспособность быть счастливой… Судьба блистательной Натали Палей, чья жизнь кажется игрой в прятки между вымыслом и реальностью, трогательна и печальна.

Введение

Париж, 10 августа 1927 года. На лестнице православного храма Святого Александра Невского на улице Дарю толпятся любопытные. Представители прессы – журналисты, фотографы и иллюстраторы с планшетными папками в руках, приглашенные и просто зеваки… У всех на устах самая громкая свадьба этого сезона: Люсьен Лелонг, знаменитый кутюрье, женится на княжне Натали Палей, внучке царя Александра II. Удивительный союз… Никто еще не забыл, как незадолго до этого барон Морис де Ротшильд на вопрос о том, пригласил ли он к себе на бал супругу ювелира Луи Картье, ответил: «Я никогда не приглашаю к себе своих поставщиков!» Можно представить, как относились в обществе к таким союзам. Для конца 1920-х годов эта свадьба была необыкновенной смелостью! Их брак стал притчей во языцех для всей белой аристократии в изгнании, тем более что, по слухам, королева Мария, супруга короля Георга V Английского, была так очарована красотой и манерами Натали, что рассматривала возможность ее обручения со своим сыном Альбертом, будущим Георгом VI.

Когда на пороге храма появились молодожены, со всех сторон засверкали вспышки фотоаппаратов. В толпе началось волнение. Какая необычная пара… Новобрачная казалась полупрозрачной, невесомой в платье покроя времен Ренессанса, без сомнения, марки Лелонга, и капоре из серебристых кружев с тюлевой фатой, которую удерживали жемчужные ленты. Букет белых лилий был словно драгоценное украшение для этого наряда. Рядом с ней стоял с победоносным видом невыносимо элегантный Люсьен Лелонг, которому тогда исполнилось уже тридцать семь лет. Рядом с юной женой, которая едва достигла совершеннолетия, он выглядел почти слишком строго. Некоторые до сих пор удивляются, чем же так очаровал Натали этот внешне ничем не примечательный, можно даже сказать, некрасивый человек, что она решила выйти за него замуж. Конечно, он был героем войны 1914 года, награжден орденом Почетного легиона и крестом «За боевые заслуги», им восхищались все – и его работой, и человеческими качествами. Он был богат – это вульгарное слово, но оно хорошо объясняло выбор утонченной и уязвимой княжны, ищущей материальной защищенности, – знаменит, образован… «Можно ли мечтать о большем?» – усмехались циники. Были и такие, что в своей жестокости опускались до мысли, что Натали всего лишь прекраснейшее из сокровищ в королевстве Лелонга. Разве он не был известным ценителем искусства, славившимся своей интуицией и вкусом? Сначала – уникальный китайский фарфор и русский хрусталь, а теперь – княжна из дома Романовых. Париж совершенно разбушевался. Но в конце концов даже для горстки самых непримиримых слепцов или правдолюбцев стало очевидным то, что это был просто брак по любви.

Казалось, Натали замкнулась в себе и никак не участвовала в этом спектакле, где была главным действующим лицом. Она искала ободряющий взгляд матери, перед которой благоговела. В этой увядшей женщине, сломленной жестокими испытаниями – а ей тогда было всего шестьдесят два года, – немногие бы узнали прекрасную искрометную Ольгу, графиню фон Гогенфельзен и княгиню Палей, одну из первых фигур светской и культурной жизни довоенного Парижа. В ее доме в Булонь-сюр-Сен можно было встретить дипломатов, художников, ученых, светских львов и коронованных особ. Скрывая лицо под полями шляпки клош, княгиня будто скрывалась от назойливых любопытных взглядов… В тот день она без колебаний оставила работу в своем комитете помощи русским беженцам и организацию большого благотворительного бала, который устраивала каждый год в Биаррице, и полностью посвятила его младшей дочери.

Конечно, замужество Ирэн, старшей сестры Натали, было гораздо более «приемлемым»; такого союза обычно и ожидают от внучки, племянницы и кузины царя. Ее брак с князем Федором Александровичем никак нельзя было назвать мезальянсом. Строгая, ответственная, благородная Ирэн… не имеющая представления даже о значении слова «пустяки». Она бы никогда не связала свою судьбу с кутюрье, даже с таким «приличным», как Люсьен Лелонг. А вот Натали, сосредоточенная на себе (с годами это качество приобрело просто угрожающие формы) и не очень чувствительная к тревогам других, если только это не было связано с искусством, казалось, никогда не покинет свою башню из слоновой кости. Сейчас новоиспеченная мадам Лелонг, выходящая из церкви Александра Невского – ее меланхолический взгляд не оставлял равнодушными даже самые черствые сердца, – еще не знает, что через десять лет уже станет легендой. О чем думала она тогда, проходя с отсутствующим видом сквозь толпу? О своих трагически пропавших близких – отце, великом князе Павле и обожаемом брате Владимире? О бегстве из России, куда больше никогда не вернется? О своей новой жизни, в которую она вступала с такой неуверенностью? О детстве, столь близком и уже далеком?

Часть первая

1

С XVIII века Булонь-сюр-Сен было местом, где любила селиться аристократия. Здесь располагаются прекрасные усадьбы, разбитые на французский манер парки оживляются где оранжереей, где маленьким домиком… Охотничьи угодья славятся превосходной дичью, и всегда здесь уединение, покой и тишина вдалеке от суеты придворной жизни. Идеальное убежище для тайных романов. Людовик XV встречался здесь с мадам де Форкалькье, одной из своих фавориток, загородный дом которой располагался рядом с лесом. Император Наполеон I поселил тут свою польскую любовницу Марию Валевскую с их ребенком и приезжал к ним в перерыве между двумя войнами. Что касается принца Наполеона и его бурной связи с Жанной Детурбей, будущей графиней Лионской, то и они жили в этих местах на уединенной вилле, вдалеке от любопытных глаз. В течение сорока лет графиня принимала у себя в Булони салонную армию воздыхателей, среди которых был и Гюстав Флобер. Романтизм и дух запретного – к этому питали страсть родители Натали Палей. Таким ей с детства и запомнился этот город.

В 1895 году в Петербурге великий князь Павел Александрович[1] встретил Ольгу Валерьяновну Карнович. Она уже довольно давно, с 1884 года, была замужем за кавалергардом Эрихом фон Пистолькорсом, адъютантом великого князя Владимира, и матерью троих детей: Александра, Ольги и Марианны, родившихся в 1885, 1888 и 1890 годах. Великий князь Павел, сам отец двоих детей, Дмитрия и Марии, к тому времени много лет был вдовцом. Он сразу полюбил ее, и чувство его было взаимным. Князь мечтал обвенчаться с ней и открыл свое намерение вдовствующей императрице, но получил самый решительный отказ. Окружение князя разделяло негодование императрицы: непозволительно, чтобы разведенная дама с тремя детьми ненадлежащего происхождения стала одной из семьи Романовых. Немыслимо!

Между тем Ольга родилась – 14 декабря 1865 года – в благородной семье венгерского происхождения, чей род был известен с 1543 года. С XVI века ее предки состояли на русской службе. Разве не ее отец был камергером Александра II? Великий князь не желал отступать. Почему недоступны ему мирские радости, освященные перед алтарем? До недавнего момента вся его жизнь была цепью жестоких испытаний. Он был свидетелем ужасной агонии своей смертельно больной матери, царицы Марии Александровны[2]. К тому же, как вспоминает его дочь Ирэн, старшая сестра Натали, «мой отец последний раз видел своего отца, императора Александра II, так: тот лежал прямо на земле под покрывалом, насквозь пропитанным кровью – у него больше не было ног…»[3] Царь Освободитель умер от ран, полученных в результате покушения на его жизнь в марте 1881 года.

И наконец, всего через два года после свадьбы, Павел потерял молодую жену, княжну Александру Греческую, умершую при родах сына Дмитрия.

Теперь он решил защищать свое счастье, чего бы это ни стоило.

9 января 1897 года Ольга произвела на свет сына Владимира, плод своей связи с Павлом. Разразился грандиозный скандал. Ей тут же был предоставлен развод, и со всех сторон посыпались упреки в том, что она бросила мужа и детей – двенадцати, девяти и семи лет – и до основания разрушила жизнь великого князя. Последний же, не боясь пересудов, поспешил обвенчаться с ней в Ливорно, в Тоскане, 10 октября 1902 года, несмотря на усилия императорской тайной полиции, старавшейся не допустить этого союза. Спустя некоторое время в Риме не кто иной, как старший брат князя, Сергей, сообщил ему о наказании, наложенном царем Николаем II, его племянником. Государь, предварительно предав его публичному осуждению, лишив военного звания и наград, отправлял великого князя в изгнание. Мария и Дмитрий были отданы на воспитание Сергею и его супруге Елизавете. У Павла теперь осталась только Ольга – ее жизнелюбие, радостный взгляд на мир и ее любовь.

Этот приговор был тем более несправедлив, что для царской семьи морганатические браки не были редкостью[4]. Сам Александр II, отец Павла, женился на Екатерине Долгоруковой 3 июля 1880 года, спустя всего шесть недель – столько официально длился траур – после смерти царицы. Популярная литература, а позже и кинематограф сделали из их союза романтическую идиллию[5]. При этом все помнили, что юная Катя – на устах звучало именно ее уменьшительное имя – была круглой сиротой и воспитывалась в Смольном институте для благородных девиц, где обучались девушки из аристократических семейств за счет царской казны. В шестнадцать лет она официально стала любовницей Александра и родила от него троих детей. Можно еще вспомнить историю Алексея Александровича, женившегося при схожих обстоятельствах на барышне Жуковской, дочери знаменитого поэта, а также и то, что великий князь Михаил Александрович, единственный брат Николая II, связал судьбу с женой одного из своих офицеров, Натальей Вульферт, получившей у первого мужа развод. Как говорит с истинно славянской горячностью одна из приближенных к императорской семье, «цивилизация дала им прекрасное воспитание и образование, но под внешним лоском русские, по сути, остаются варварским народом, не умеющим сдерживать своих страстей. Они следуют лишь стремлениям сердца. Неважно, много ли детей рождается в браке – они легко идут на развод, оставляя позади все в поисках нового счастья»[6].

Она также пишет, что сами великие князья «венчались с избранницами сердца в православных греческих церквях, где священники не подчинялись русским законам и могли “поженить” их как простых смертных. Тем не менее в России такие браки считались недействительными»[7].

Для жизни в изгнании молодожены выбрали Францию. Сначала они поселились в Париже, в доме номер 7 на улице д’Иена, а затем в небольшом частном пансионе в Булонь-сюр-Сен на улице Виктора Гюго[8]. С 1855 этот дом был парижской резиденцией княгини Зинаиды Ивановны Юсуповой, чья красота была прославлена современниками, – весь Париж Второй империи собирался у нее. Сам Наполеон III «не остался равнодушным к ее чарам и пытался завоевать ее расположение, правда безуспешно»[9]. Всем была известна любовь княгини к молодому революционеру, за которым она последовала в Финляндию, когда он отбывал заключение; она купила виллу напротив тюрьмы, где он содержался, чтобы днем и ночью видеть окна его камеры. После смерти княгини в 1897 году французский особняк был заброшен, пока там не поселился великий князь Павел. После ремонта и перепланировки великий князь перевез в дом жену и детей: сына Владимира и дочь Ирину, родившуюся 21 декабря 1903 года. А 29 октября 1904 года Ольга получила от короля Баварии титул графини фон Гогенфельзен, перешедший ей по старшинству[10].

Наконец, после долгих месяцев мытарств, наступил покой, и ссылка оказалась не так страшна. 5 декабря 1905 года[11] в любящей и абсолютно счастливой семье родилась графиня Наталия Павловна фон Гогенфельзен[12].

2

«Наше детство было прекрасно, потому что родители очень любили друг друга», – признается княжна Натали Палей в 1990 году историку Жаку Феррану[13]. До восьми лет, по ее собственным словам, Натали росла, окруженная любовью и нежностью, как хрупкий цветок, за которым ухаживают заботливо и умело.

Большой дом в Булони напоминал неприступную крепость. Дела вели шестнадцать работников; супружеская пара, Гюстав и Жозефина, занимались садом, беррийская гувернантка Жаклин Торо воспитывала Натали с рождения. Не стоит забывать и о мисс Уайт, английской наставнице, – все они опекали маленькую Наташу, защищая от невзгод большого мира, бушевавшего за воротами дома. Даже окружающий усадьбу сад казался любезным и воспитанным. Каждое утро там подметали дорожки, подстригали кусты и поливали цветочные клумбы. Бесконечная сказка, ничем не нарушаемые покой и порядок… Великая княгиня Мария, сводная сестра Натали, вспоминала: «Мой отец и мачеха вели там простую жизнь обычных людей, общались, с кем хотели, и делали то, что нравится. …Для меня всегда было приятной сменой обстановки приехать туда и на две-три недели ускользнуть от строгого дворцового этикета. Кроме того, я испытывала огромную радость, чувствуя себя, пусть и недолгое время, частью этой счастливой семьи, потому что они действительно были очень счастливы все вместе…»[14]

Их жизнь в изгнании во Франции была плодом горькой свободы, но оба знали, на что шли, нарушая императорский запрет. Это во многом объясняет такое невероятное внимание к детям, которое им уделялось. Если бы они остались в России, великий князь Павел был бы занят на военной службе и не смог бы заниматься воспитанием детей. Не стоит забывать и о его слабом здоровье: по словам врачей, он долгие годы страдал нарушением функции печени, но скорее всего, у него была язва желудка. Ему было предписано много времени проводить на воздухе и не перенапрягаться.

Каждое утро отец водил Ирэн и Натали в Булонский лес, расположенный всего в нескольких метрах от дома. Хотя он старался и не показывать этого, старшая дочь была его любимицей, и он даже называл ее своей невестой; а младшая всегда забавляла остроумными ответами. Когда старшая дочь Мария бывала во Франции, она ходила на прогулки вместе с ними, прихватив с собой старого фокстерьера Мартцка. В то время в Булонском лесу еще можно было встретить ланей, скрывающихся в зарослях.

Их жизнь, протекавшая вдалеке от сурового дворцового протокола, подчинялась, тем не менее, довольно строгим правилам. Каждое утро вся семья собиралась в маленькой столовой, и все рассаживались на стульях, обитых желтым шелком. Столовая была предназначена исключительно для них самих: для приемов стол накрывали в другой комнате. Солнечные лучи проникали в комнату сквозь большие окна и золотили драгоценные китайские вазы, стоявшие на камине. Дети болтали с матерью, наслаждаясь кофе с молоком и бриошами. А великий князь Павел пил чай из большого стеклянного стакана с золотым подстаканником, на котором были выгравированы его инициалы. День был посвящен занятиям с детьми и прогулкам.

Графиня фон Гогенфельзен ездила на примерки к самым известным кутюрье – Пуаре, Ворту, Пакену или сестрам Калло. С многочисленных фотографий 1902–1914 годов на нас смотрит элегантная женщина в большой шляпе «Веселая вдова», на создание которой модельеров вдохновило бессмертное произведение Франца Легара. Костюмы для прогулок, вечерние платья из шелка цвета слоновой кости, голубого крепдешина от Ланвен или кружев цвета бледной розы, перламутра или нежного бисквита… Она словно сошла с полотен Джованни Болдини. В начале века у дам ее круга туалеты были невероятно изысканными – костюмы для верховой езды заказывали у Редферна, где в салоне стояли чучела коней, чтобы клиентка могла подобрать амазонку в тон масти своей лошади.

В половине первого – великий князь Павел был всегда очень точен – семья снова собиралась вместе за обедом. В то время это было редкостью – дети обычно ели отдельно от родителей. Великая княгиня Мария с любовью вспоминает эти часы. «Когда мы садились за стол, всех охватывало легкое беспокойство и нетерпение, потому что суфле из пармезана ждать не могло! Но рядом с отцом стоял пустой стул его жены, который так и оставался пустым почти до середины обеда. Мачеха никогда не могла собраться вовремя. Отец в конце концов с этим смирился»[15].

Наконец Ольга появлялась – сияющая и немного смущенная, с многочисленными пакетами в руках. «Она съедала только немного холодной ветчины и салат. Она очень боялась поправиться, поэтому почти ничего не ела за столом, зато перекусывала в течение дня. Обед продолжался. Девочки сидели рядом с гувернантками и очень старались вести себя примерно. Сводный брат Володя сильно шумел и задавал бесконечно много вопросов. Бесполезно было делать вид, что занят беседой, и так же бесполезно было стараться заставить его замолчать»[16].

В конце дня дети покидали детскую на втором этаже и спускались вниз, чтобы перекусить с родителями. Каждый день повар баловал их бутербродами и мягкими булочками, которые заказывались утром к чаю «файф-о-клок». Затем недолгая прогулка в саду, визиты друзей – и уже приближался час ужина. Только ужин проходил для Ирэн и Натали в одиночестве. Сестры довольно рано поднимались к себе в комнаты на последнем этаже; решетчатые воротца при входе на лестницу всегда после этого запирали, чтобы девочки, проснувшись ночью, ни при каких обстоятельствах не ступали одни на скользкие крутые ступени. Великий князь с супругой, если их не призывали светские обязанности, проводили вечера дома, в маленькой библиотеке. Павел читал вслух, а Ольга, одетая в домашнее платье tea-gown, вышивала. Потом они уходили в рабочий кабинет Павла, чтобы записать события дня в дневник – записную книжку, сделанную в России, с переплетом из лакированного дерева и фермуаром из позолоченного металла. Память семьи в изгнании.

Всю свою жизнь Натали была окружена великими людьми, которые были ее близкими друзьями, – писатели, музыканты и художники. Библиотека отца, где сотни томов на всех языках ждали заинтересованного читателя… Коллекция живописи, где были собраны полотна Шардена, Буше, Греза, Ван Дейка и Робера… Музыкальные вечера в большой гостиной, где царствовал клавесин, принадлежавший королеве Марии Антуанетте… Все это сплелось воедино в характере и вкусах девочки. Золотое детство! Страстная увлеченность искусством всегда была их семейной чертой. Екатерина II была покровительницей философов Просвещения, а Николай I принадлежал к близкому кругу писателя Вальтера Скотта; он поддерживал Глинку, Иванова и Гоголя.

Наставником Александра II был не офицер царского полка, как было тогда принято, а знаменитый русский писатель-гуманист В. А. Жуковский. В решении отменить крепостное право 19 февраля (по ст. ст.) 1861 г., безусловно, сказалось влияние воспитателя. Неудивительно, что великий князь Павел, в свою очередь, стал меценатом и покровителем искусств. Например, когда Сергей Дягилев решил показать в Париже «Бориса Годунова» Мусоргского, отец Натали был первым в списке щедрых дарителей[17]. Премьера этой оперы за границами России произвела фурор весеннего театрального сезона 1908 года и позволила Дягилеву с триумфом вернуться в следующем году со своими Русскими балетами. Теперь известно, что и легендарный Федор Шаляпин, певший любимые арии в гостиных Булони, и художник и иллюстратор Леон Бакст, и танцовщики Анна Павлова и Нижинский – все в те годы изгнания были гостями графини фон Гогенфельзен. Общение с такими людьми было для ребенка возраста Натали ценнее всех уроков мисс Уайт.

Хотя великий князь очень ценил разнообразие и покой жизни во Франции, но изгнание тревожило его. «Он никогда не выказывал никакой нетерпеливости и беспокойства; тем не менее он довольно тяжело переносил иногда бездеятельность и вынужденную праздность. Его жизнь в кругу семьи была чрезвычайно счастливой, но он тосковал по родине»[18]. В присутствии детей он редко говорил о России, и еще реже вспоминал о своей семье. «Все же однажды вечером мы с сестрой (Натали) осмелились расспрашивать его, – рассказывает Ирэн. – Он с радостью рассказывал нам об играх с братом Сержем… В императорском парке для них соорудили маленький порт, где они запускали в ручье игрушечные флотилии. Затем он погрустнел, задумавшись, без сомнения, о трагической смерти отца и о брате. Увидев, к чему привело наше любопытство, мы больше никогда не спрашивали его о детстве»[19].

Воскресенья все ждали с нетерпением. Утром семья отправлялась в русскую церковь на улице Дарю. Великий князь с домочадцами входили через боковую дверь и в одиночестве стояли на службе в уголке около алтаря. Так они могли слушать богослужение, которое вел старый священник, крестивший Натали, незамеченные прихожанами. «В моей жизни было много разнообразных событий: радостных и трагических, важных и суетных, но все было подчинено некоему плану, не совпадавшему с обычной жизнью, – вспоминает великая княгиня Мария. – Эта обычная жизнь была мне совершенно незнакома, я понятия не имела о тех отношениях, что существуют между простыми смертными»[20]. Натали могла бы сказать то же самое и о себе. Домашнее образование, вдалеке от шумных школьных классов, куда внучке царя ходить не пристало, расторопная прислуга, родители-эрудиты и изысканность окружения… Их духовная жизнь не знала никаких посторонних нежелательных вмешательств.

После обеда графиня принимала приходящих с визитами at home, между пятью и семью часами вечера. В течение всех двенадцати лет ссылки ее салон с успехом конкурировал с посольством императорской России во Франции. И маркиз де Сегюр из Академии художеств, и король испанский Альфонсо XIII часто приходили полюбоваться нежным цветком из дворцов Санкт-Петербурга. Великий князь Павел и его супруга с момента переезда во Францию стали настоящими столпами культурной и светской жизни Парижа. Не было ни одного большого бала, театральной премьеры или благотворительного базара, который бы они не почтили своим присутствием. Можно назвать один только вечерний прием, устроенный принцессой Эдмон де Полиньяк в своем отеле на улице Анри-Мартен в мае 1908 года, чтобы стало понятно, как проходила их светская жизнь! После обеда гостям был показан спектакль в саду – актеры разыгрывали сцены из офортов, выполненных в манере Обри Бердслея, ставшего знаменитым после выхода его иллюстраций к «Саломее» Оскара Уайльда. Все это сопровождалось театральными интерлюдиями и чтением стихов.

Популярность княжеской четы была столь высока, что журнал «Фигаро» 10 июня 1911 писал: «Великий князь Павел, без сомнения, – самый утонченный из парижан. Он живет здесь в течение почти всего года, окруженный почтением, так же как и графиня де Гогенфельзен, его жена, одна из самых прекрасных женщин Парижа. Эта благородная дама, и по происхождению и по свойствам ума и щедрого сердца, любезна со всеми и всеми обожаема!» Говорили еще, искренне и жестоко, что графиня вдохновила Марселя Пруста на создание одного из персонажей «Поисков», что «она, так же как и герцогиня де Германт, упорно добивалась того, чтобы ее называли “великой княгиней”»[21].

В детстве для Ирэн и Натали религиозные праздники были важнейшими событиями. На Рождество девочки разыгрывали небольшие пьесы, написанные специально для них братом Владимиром, которого они перед домашними называли Володя или Бодя. «Мы ставили сценку в большой гостиной, отделив пространство сцены от зрительного зала ширмами из детской. Занавесом и драпировками служили все одеяла и пледы, которые были в нашем распоряжении. Эта сложная конструкция в самый ответственный момент не выдерживала и обрушивалась на головы актерам. Следующие несколько дней Володя не уставал повторять, что его сестры все еще малышки»[22].

Пасхальные празднества были самыми торжественными. Семья в полном составе истово отстаивала все богослужения Святой недели. После полуночной литургии накануне зари Христова Воскресения, проходившей в храме на улице Дарю, большой обед, на котором в Булони собиралась не одна дюжина гостей, знаменовал конец Великого поста. Пасха, творожный торт в форме пирамиды, украшенный буквами «ХВ» из цукатов и миниатюры на масле в виде пасхальных агнцев, не давала детям забыть о своей стране самым вкусным способом.

Человеком, который сильнее всего повлиял на детские годы Натали, был ее брат Владимир. Его образ стал для нее в конце концов олицетворением мужского совершенства. Всю свою жизнь она искала двойников Боди почти во всех своих друзьях. «Он читал нам пьесы Эдмона Ростана, “Синюю птицу” Метерлинка, отрывки из Рабиндраната Тагора и, конечно, свои собственные произведения, – вспоминает княжна Ирэн Палей. – Он писал для нас маленькие пьески, рисуя к ним костюмы, придумывая декорации и выставляя свет. Он часами играл для нас на фортепьяно музыкальные пьесы собственного сочинения». По словам Жака Феррана, в данном им кратком портрете князя[23] сначала можно увидеть лишь ребенка с неестественным поведением и позера, хотя на самом деле речь шла о необыкновенной зрелости, очень нехарактерной для его возраста.

Его родители и, в особенности мать, с которой они были очень близки, всячески поощряли его редкие дарования. В детстве он писал стихи, за которые родителям не приходилось краснеть перед гостями.

«Некоторые из его произведений могут сравниться со стихами Пушкина», – уверяет князь Феликс Юсупов[24]. Владимир прекрасно рисовал и виртуозно играл на фортепьяно. Идеальный старший брат! Если к этим интеллектуальным качествам прибавить внешность Нарцисса, то вы получите о нем полное представление. В своих воспоминаниях[25] графиня де Гогенфельзен, ставшая впоследствии княгиней Палей, с восторгом говорит о том, как выглядел сын, которому тогда исполнилось семнадцать, на одном из балов-маскарадов. «Заказали мы ему наряд времен царя Алексея Михайловича: белый, шитый золотом камзол. Сидел он на стройном юноше восхитительно. Дополняли эту роскошь широкие панталоны голубого шелка, мягкие красные сафьяновые сапожки и белая матерчатая шапка с собольей оторочкой. Графинины гости обомлели от восхищения. В один голос все заявили, что Бодя – самый красивый на балу мужчина. Художник Леон Бакст, бывший тут же, подошел ко мне и сказал: “Ваш сын, княгиня, – Иван-царевич из сказки”. Потешила в тот вечер я свою материнскую гордость».

Владимир был источником радости для всех. Даже сам великий князь Павел, так часто полностью погруженный в свои мысли, в его присутствии много смеялся. Он любил листать альбом карикатур, нарисованных Бодей, который всегда замечал человеческие странности, и в первую очередь свои собственные. Что же касается Ирэн и Натали, то о них он говорил откровеннее всего и делал очень психологически точные замечания о той глубокой связи, что была между ними[26]. «В тот год Ириша впервые соблюдала пост. Она поехала с нами в церковь без Наташи, которая не знала, чем заняться дома. Ее вывели на прогулку, но, казалось, ей было скучно. Ириша всегда была “заводилой” в играх, и Наташе было не по себе оставаться без старшей сестры, к тому же они и не привыкли расставаться. Если одна из них болела, другая грустно слонялась по дому, как тень. Когда они играли вместе в саду, то непременно ссорились, но через пять минут игра продолжалась как ни в чем не бывало. Как говорится в пословице: “Вместе тесно, а врозь – скучно”».

До 1913 года, когда Натали исполнилось восемь лет, Бодя разделял с родителями изгнание, но потом, с позволения царя Николая II, он вернулся в Россию для обучения в Пажеском корпусе[27]; выбора у него не было… По традиции мужчины их семьи становились офицерами. С тех пор его сестры с нетерпением ждали, когда он приедет в Булонь на каникулы, одетый в темно-синюю форму с золотыми петлицами и в каске с белым султаном. Однако никто не ожидал, что обучение вдалеке от дома так повлияет на Владимира; все изумлялись тому, как он изменился. В выборе такой формы образования чувствуется рука великого князя Павла, который, в противоположность своей супруге, «относился довольно равнодушно к тем качествам, за которые так ценили его сына»[28]; более того, «эти богемные склонности изумляли его и, возможно, немного тревожили»[29].

Время показало, что он был прав. Боде, оказавшемуся в разлуке с родными, вдалеке от обожания, которым окружали его мать и сестры, пошло на пользу общение с мальчиками своего возраста и строгая дисциплина Пажеского корпуса. Его поведение стало естественней и проще, но при этом он не оставлял своих прежних увлечений.

Его отъезд стал первым серьезным переживанием для маленькой Натали.

3

В январе 1912 года великий князь Павел вновь обрел милость императора Николая II. Спустя почти десять лет после изгнания царь решил, по случаю празднования трехсотлетия династии Романовых, простить непокорного дядю, единственного на тот момент оставшегося в живых брата своего отца Александра III. Для того чтобы окончательно узаконить свое решение, он специальным указом назначил его почетным шефом 79-го пехотного Куринского полка[30]. Естественно, что после этого великий князь хотел покинуть Францию, чтобы окончательно вернуться с семьей в Россию. В том же году он отправился в Царское Село, чтобы построить там дворец. Он проектировал его, вдохновленный своим поместьем в Булони, и украшал привезенными из Франции произведениями искусства. Дворец еще не был полностью закончен даже ко времени их переезда в мае 1914 года.

«Мебель из парижского дома, картины, витрины, все вещи, купленные во время двух путешествий по Италии и Германии, привозили на грузовом поезде…»[31] Натали уже исполнилось тогда почти девять лет, и до этого момента она никогда не уезжала из Булони, кроме как летом на воды в Виши или в Баварию, в Биарриц – каждый год они подолгу жили на своей «Кокетливой Вилле», поэтому для нее переезд стал настоящим приключением! Из привычного окружения с ними в новую жизнь отправились только мадемуазель Теро и мисс Уайт. Она совсем не была готова ко встрече с Россией, страной очень отсталой и одновременно очень развитой. Однажды они, к своему ужасу, увидели впряженных в упряжь бурлаков на Волге, которые еле-еле тащили за собой баржу; на следующий день, вернувшись с санной прогулки по полям, сверкающим от снега, они с удивлением обнаружили, что их встречает слуга, единственной работой которого было стряхивать снег с одежды господ специальной, только для этого предназначенной щеткой…

Легко можно вообразить, с каким восторгом Натали узнавала Санкт-Петербург, где сразу после приезда они жили во дворце отца – дом 68 на Английской набережной, в ожидании переезда в Царское Село. Город, построенный ее предком Петром Великим в 1703 году, с 1712 года был постоянной императорской резиденцией. Это строительство ознаменовало конец византийского стиля: наступало время архитектуры Центральной и Западной Европы. Так возник очень декоративный стиль, вошедший в историю архитектуры под названием «русское барокко». Самые известные архитекторы того времени – Трезини, Валлен де ла Мот и Растрелли – годами работали в России, отдавая городу все свое воображение и вкус. Дворец Академии изящных искусств в малом Эрмитаже, собор Казанской Божией Матери – массивное серебро иконостаса и парапетов было изъято у наполеоновской армии, разграбившей московские церкви, – крепость Адмиралтейства и, конечно, статуя всадника Петра I Фальконе… Этот город с набережными розового гранита вдоль Невы, пестреющей мозаикой качающихся на волнах лодок, без сомнения, поразил воображение такого чувствительного ребенка, каким была Натали.

В Царское Село они приехали из Санкт-Петербурга на поезде по первой железной дороге, построенной в России в 1837 году. Там еще живы были воспоминания о Пушкине; молодой поэт прочел здесь 8 января 1815 года в присутствии писателя Гавриила Державина свою знаменитую поэму «Воспоминания о Царском Селе». Здесь находился легендарный Летний дворец, окруженный красивейшим парком, – за его бело-синим с золотом фасадом проходили когда-то музыкальные вечера под руководством Иоганна Штрауса… Поместье великого князя Павла, вокруг которого разбили французский сад, было обнесено решеткой из темного металла с бронзовыми медальонами с инкрустированной буквой «П», написанной кириллицей над императорской короной. Наступал вечер, и фонари, украшенные акантовыми листьями, – город был первым в Европе, где провели электричество, – отбрасывали на снег радужные блики… Анфилады комнат… В будуаре в стиле «розовая гостиная» графиня де Гогенфельзен собрала все свои любимые вещицы. В парадной столовой «серебряная посуда и хрусталь XVII и XVIII веков поблескивали в стеклянных шкафах-витринах»[32], гулко отдавалось эхо в большом зале для приемов и балов, который все время пустовал… И конечно, просторная библиотека! Таким был новый дом, в котором теперь росла Натали.

После возвращения в Россию она обнаружила, что у нее очень много родственников, почти незнакомых: бабушка по матери, Ольга Васильевна Месарош, которую все называли Бабакой, сводные сестры Марианна и Ольга, их брат Александр и кузины – великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия, дочери императора Николая II. В свете дальнейших событий очень интересно, что Натали и великая княжна играли вместе. А ведь «загадка Анастасии» стала одной из самых таинственных историй ХХ века! Они встречались в церкви или на прогулке в садах Александровского дворца, где в недавнем прошлом обитали лоси и кабаны, предназначенные для царской охоты, или в парке к западу от Большого Екатерининского дворца – среди елей там стоял очаровательный красно-золотой китайский театр, каприз Екатерины II…

В первые же недели после переезда жизнь вошла в привычное русло. По воскресеньям Натали с родителями, как всегда, ходили на утреннюю службу, чаще всего в Федоровский собор, куда ходила и царская семья. Там девочка встречалась со своим крестным, великим князем Николаем Михайловичем, и со многими старинными знакомыми родителей. В течение недели мисс Уайт смогла вернуться к прежнему расписанию ежедневных занятий. Натали, бегло говорившая на французском и английском, должна была срочно заняться совершенствованием русского языка. Как и Бодя, которого сразу после приезда в Пажеский корпус с трудом понимали наставники и товарищи и который быстро преодолел эти сложности, она делала уверенные успехи в овладении языком предков.

Как и в Булони, занятия прекращались для перерыва на традиционный чай «файф-о-клок»; в гостиной они встречались с гостями родителей, которые часто оставались на ужин. Среди приезжавших с визитами были самые разные люди: даже сам царь («У нас бывал император»[33]) или их кузен[34], загадочный князь Феликс Юсупов, чье имя неразрывно связано с историей России.

В одном существе слились воедино размашистый характер боярина XVI века, изысканная небрежность воспитанника Оксфорда, славянская чувствительность ко всему мистическому и странная сексуальность – «большие светлые прозрачные глаза и фигура подростка делали его похожим на ангела, не имеющего пола»[35] В Петербурге ходили разные слухи о ночных похождениях этого самого известного в городе человека. Эксцентричный, богемный и с очень широкими взглядами – среди его ближайшего окружения были и король Мануэль Португальский, и известная куртизанка Эмильенн д’Аленсон, – многих приводящий в смущение… таким был князь Юсупов. В своих воспоминаниях он охотно пишет о визитах в их дворец. «Они были нашими ближайшими соседями в Царском Селе. Две дочери великого князя Павла разыгрывали перед гостями прелестные спектакли. Их брат Владимир был настолько одарен, насколько это вообще возможно. Если бы он не был зверски убит в Сибири (…), то стал бы одним из лучших поэтов нашего времени. Его сестра (…) Ирэн, красивая и умная, была очень похожа на свою бабку, императрицу Марию, супругу Александра II (…). Самая младшая, Натали, юная и изящная, была грациозна и нежна, как ласковый котенок»[36]. Если судить по фотографиям того времени – перед нами маленькая розовощекая девочка с ангельским личиком, в муслиновых белых платьях с воланами, – сравнение с хрупким котенком, доверчивым и мечтательным, кажется самым правильным. Но беззаботная жизнь в кругу любящей семьи длилась недолго. В августе 1914 года, спустя всего три месяца после переезда в Россию, началась Первая мировая война.

4

Никто уже больше не отрицает, что убийство наследного эрцгерцога Австрии сербом-патриотом в Сараево было лишь последней каплей: к драматическим событиям лета 1914 года привело множество причин. Россия, связанная с Сербией договором, официально заняла позицию против могущественной Германии. Тем не менее царь сделал все возможное, чтобы образумить кузена, императора Вильгельма II, объявив о решении защищать это маленькое славянское государство от несправедливого нападения. Торжественное чтение Военного манифеста проходило в Казанском соборе. Члены правительства, русские и иностранные сановники, Императорский совет, Сенат, чиновники, офицеры императорской гвардии в парадной форме… здесь были все. Когда появились Николай II и великие князья, воцарилась полная тишина. Морис Палеолог, посол Франции в России и близкий друг великого князя Павла и его супруги, стоял прямо перед царем, а митрополит медленно читал манифест. Когда была произнесена последняя фраза, государь воскликнул низким голосом: «Перед Богом клянусь, что мир не наступит, пока хоть один враг остается на земле империи. А теперь я хочу благословить своих солдат!»[37] Толпа, упав на колени, запела национальный гимн.

Для Натали война означала расставание с родными; в первую очередь это касалось трех ее братьев. Владимир, которому не исполнилось еще восемнадцати, до срока окончил Пажеский корпус и в декабре был зачислен в Императорский гусарский полк. В день отъезда мать и сестры пошли вместе с ним на службу в шесть часов утра; кроме них и царицы Александры Федоровны, в Знаменской церкви не было ни души. Впоследствии за проявленное на фронте мужество и за преданность своим солдатам он был награжден орденом Святой Анны IV степени. В течение долгих недель, проведенных в окопах, он не прекращал рисовать и писать – в 1915 году вышел первый сборник его стихов на русском языке.

Что касается Александра фон Пистолькорса, старшего сына графини де Гогенфельзен, он вступил в «Дикую дивизию» и сражался с австрийцами в Карпатах. После двух долгих лет врачи настояли на его демобилизации. В декабре 1916 года его с почетом отправили служить в главный штаб генерал-губернатора Финляндии. Наконец, Дмитрий, которого маленькая Натали очень любила, 4 августа вступил в кавалерийский полк и принимал участие в кровопролитных боях в Восточной Пруссии. Во время выполнения одного особенно опасного задания, когда погибла половина офицеров, он спас раненого солдата и отвез его в лагерь на своей лошади. За проявленное мужество Дмитрий получил крест Святого Георгия. И только великий князь Павел, здоровье которого было всегда очень слабым, оставался в Царском Селе.

Женщины в семье тоже не сидели без дела. Великая княжна Мария пошла на курсы медсестер и получила диплом в 1916 году, а графиня превратила бальную залу в швейную мастерскую, чтобы помогать пленным. «Что касается императрицы (…), мы встречали ее с детьми в больнице, где она и две старшие дочери работали медсестрами, – вспоминает княгиня Ирэн Палей. – Две младшие, как потом и мы, приносили раненым сигареты и пытались успокоить»[38]. Нетрудно себе представить, как тяжело было Натали переносить почти ежедневные встречи с молодыми инвалидами, особенно после того, как братья ушли на фронт.

Присутствие великого князя Павла очень помогало дочерям сохранять душевное равновесие в это трудное время, тревожные телеграммы приходили одна за другой… Натали встретила первую зиму в России, и великий князь часто водил их кататься на лыжах в Павловский парк, чтобы как-то отвлечь. Он привязывал девочкам деревянные лыжи кожаными ремешками к войлочным сапожкам и следил, как они скользят вниз по крутым, поросшим деревьями склонам. Но даже мысли о том, что они могут испытывать страх, не допускалось! Когда погода была очень морозной, он энергично растирал им носы, щеки и подбородок шелковым платочком. Дома их ждала графиня с горячим самоваром. Война изменила ее; она была утомлена работой и подавлена тревогой за уехавших сыновей. Тем не менее в августе 1915 года произошло событие, крайне обрадовавшее ее: царь пожаловал ей титул княгини Палей, переходящий и детям. Это было безусловным знаком признания, не требующим никаких комментариев.

Война разгоралась. Великий князь Павел, не выдержав двухлетнего бездействия, вопреки предписаниям врачей, двадцать седьмого мая 1916 года принял командование над 1-м Гвардейским корпусом. Армия отняла у Натали последнюю опору и поддержку. Единственным утешением княгини Палей и двух ее дочерей стало известие о том, что после двадцати месяцев в окопах Бодю назначили адъютантом отца. Вместе им было легче переносить одиночество и лишения. Великий князь, которому в ту пору было уже пятьдесят шесть лет, не обладал крепким здоровьем, но шел на все риски, связанные с новым назначением. Когда его генеральный штаб, располагавшийся в Сокуле, на линии Волынского фронта, бомбили – за десять часов было сброшено семьдесят бомб, – мужество князя, стоявшего рядом с солдатами, и его сила духа восхитили всех.

5

«Начну рассказ не с темного царства 1918 и 1919 годов, а со светлого воспоминания о несказанном счастье, о нашем житье в Крыму в октябре 1916-го», – пишет княгиня Ольга Палей на первых же страницах своей книги. Изнуренная месяцами работы в мастерской, устроительницей и директрисой которой она была, супруга великого князя Павла покорилась настоятельным советам личного врача своего мужа уехать на отдых. К тому же она была очень обеспокоена здоровьем Натали, перенесшей затяжной грипп. На три недели княгиня уехала вместе с дочерьми и слугами в Крым, на русскую Ривьеру, любимый курорт императорской семьи. «Те, кто воображает себе Россию страной туманов и холода, будут сильно удивлены, увидев южные крымские пейзажи даже зимой»[39]. Кстати, Ялта расположена на той же широте, что и Ницца. Прозрачный воздух, средиземноморское солнце, пустынные пляжи и деревни, где соседствуют русские, татары, украинцы и евреи в странном круговороте акцентов, цветов и запахов… И конечно, надежда встретить великого князя и Бодю, которым дали отпуск на два дня. После кровавых месяцев на фронте это казалось вечностью.

Из тринадцати миллионов, призванных на фронт, два миллиона человек уже погибли в сражениях, еще четыре миллиона вернулись домой инвалидами. Великий князь Павел и его сын быстро осознали, что, охваченная патриотическим порывом, Россия вступила в войну с армией, которая была ослаблена Русско-японской войной 1904–1905 годов. Существующее железнодорожное сообщение для огромной территории страны было недостаточным, а зимы очень суровыми. Мало-помалу среди офицеров стало расти недовольство, и насмешки над некомпетентностью монарха, находящегося под каблуком жены-немки (что в той ситуации вызывало особенные издевательства), стали обычным делом на фронте. Долгое время любимой шуткой был предполагаемый разговор маленького кузена Натали, царевича Алексея, и генерала пехоты. Старый солдат якобы увидел, как царевич рыдает в одном из уголков Царского Села, и поинтересовался почему. Мальчик ответил: «Когда Россия побеждает, плачет маменька, а когда проигрывает – папенька. Надо и мне поплакать!» Нет смысла говорить, что такие байки дискредитировали царя сильнее всякой дворцовой клеветы. В то время как все критиковали Николая II, включая Бодю, который однажды воскликнул, призывая беду на голову монарха: «Ты этого хотел, Жорж Данден!»[40], великий князь Павел оставался верен ему, забыв горечь прошлого.

Они совершали вместе долгие автомобильные прогулки, но не ездили дальше Ялты, где аристократия лакомилась у «Флорина» французскими пирожными, часто отправлялись в Ливадию, где Николай II с супругой построили дворец, проект которого придумали сами. Оттуда открывался незабываемый вид на Черное море, а парк, где росли редкие виды растений и деревьев, очаровывал любого гостя. Но сам дворец в старомодном мавританском стиле поражал безвкусием: тяжеловесная архитектура, английская мебель Людовика XVI и аляповатая массивная отделка под мрамор… Это смешение стилей заставляло забыть, что вы находитесь в императорском дворце. Приятно выделялся только очаровательный итальянский дворик, вымощенный плиткой из черного и белого мрамора. Недалеко от дворца находилось поместье, где великий князь Павел жил с родителями, когда был еще ребенком. Именно здесь его брат, Александр III, провел последние дни жизни. Кресло, в котором он почил, так и осталось стоять на том же месте, и о кончине монарха напоминал маленький черный крест, инкрустированный в паркет. Это было немного тяжелое путешествие для великого князя. Но для Натали эта поездка – погружение в историю страны, первозданная красота пейзажей и встреча с отцом и братом – героями войны – стала незабываемой.

«Владимир и девочки с увлечением фотографировали восхитительную землю Тавриды (…). И погода в тот октябрь удалась, дни стояли по-летнему жаркие, ночи теплые. И луны нигде не было ярче, чем здесь, серебристой, блещущей в темно-синей воде. Шорох прибоя нежил как ласка… Что ни вечер, мы выйдем из комнат, благоухающих цветами, – и любуемся. Дивное зрелище – крымская ночь!» Последние их счастливые дни… «А время летело, и райский уголок скоро пришлось покинуть»[41].

На неделю семья собралась снова вместе и забыла о бушевавших в стране бедах: о брошенных домах, волнениях в кругах интеллигенции, недовольстве рабочих, растерянности власти, нищете в городах и деревнях и слабости режима… Великий князь Павел знал, что в течение вот уже десяти лет ситуация в стране становилась все хуже, – многолетняя ссылка позволила ему лучше понять все несчастья, от которых страдала Россия. 1905 год навсегда остался одним из самых страшных в памяти русских. Гибель флота в мае на Цусиме… «Кровавое воскресенье», когда сотни невинных безоружных людей погибли перед Зимним дворцом… Восстание на броненосце «Потемкин»: матросы сбросили за борт офицеров и подняли красный флаг… Первый съезд большевиков в Лондоне, стачки, сожженные дома и потерянные урожаи; а еще убийство великого князя Сергея, дяди Натали, генерал-губернатора Москвы, террористом Иваном Каляевым. Царь был вынужден пообещать народу свободу совести, слова и собраний. Предложенные им законопроекты должны были изучаться и одобряться выборной депутатской палатой – Государственной думой. Впрочем, все эти меры помогали мало. В конце 1916 года общество винило во всех бедах страны Григория Распутина. Его судьба так тесно связана с трагедией, которую пережила Натали Палей, что требует отдельного рассказа.

6

Все, от простого крестьянина до князя, не уставали обвинять во всех грехах Григория Распутина. Развратный хитрый карьерист для одних, для других он был святым. Равнодушным не оставался никто; за несколько лет его персона стала обязательной темой для разговора по всей стране. О нем ходили самые противоречивые слухи, и сложно вынести однозначное мнение об этом загадочном человеке.

Он родился в 1869 году в селе Покровское Тюменского уезда в крестьянской семье. В детстве находился под сильным влиянием отца – алкоголика и мелкого жулика. Прозвище Распутин, которое ему дали в пятнадцать лет, говорит само за себя. Слово «распутник» по-русски одновременно означает «дебошир, негодяй, растлитель». Этот неотесанный юноша обладал, несомненно, глубоким религиозным чувством и, как бы сейчас сказали, экстрасенсорными способностями. Он обратился к религии, странствовал, встречался и завязывал контакты со многими представителями духовенства. Результаты далеко превзошли его ожидания.

Больше склонный к мистической стороне веры, чем к изучению теологии, Григорий присоединился к религиозной секте хлыстов, которые заявляли, что напрямую общаются с Богом, служа воплощением его сына, Христа. Чтобы достичь этого, они должны были взять на себя жертвенно Благостный Грех, предаваясь всевозможным сексуальным излишествам[42]. Это вполне соответствовало характеру молодого Распутина, известного в округе своими любовными похождениями.

Григорий бродил по губернии, толкуя Евангелие и рассказывая притчи. Необузданное воображение, дар к иносказанию, но также благоволение небес и сила характера помогли ему прославиться. В 1903 году он знакомится с архимандритом Феофанием, ректором Санкт-Петербургской академии богословия и духовником императрицы, и уже в 1904 году тот устроил Распутина на занятия к лучшим преподавателям этого почтенного учебного заведения. Эти люди, известные блестящим умом, безупречной репутацией и обширными познаниями в теологии, в свою очередь, заявляли, что Распутин обладал поразительным даром провидения и магнетической силой, а также был крайне набожен.

Богоизбранный… Не будет ли неразумно и наивно полагать, что один человек мог так долго вводить в заблуждение столь блистательных ученых с совершенно разными характерами и судьбами?

Архимандрит Феофаний, радея о своем протеже, представил его двум влиятельным при дворе дамам, великим княгиням Милице и Анастасии, дочерям короля Черногории, женам великого князя Петра Николаевича и князя Романовского, герцога Лихтенбергского. Знакомство лицом к лицу с «черногорками», чья крайняя религиозность зиждилась исключительно на разнообразных суевериях, стало решающим в судьбе «старца»[43]. «Как можно верить суждениям женщин, вертящих столы, чтобы воскресить усопших близких?» – вопрошали в салонах Санкт-Петербурга. Тем не менее сестры, приближенные к царице, в 1905 году представили Распутина семье Николая II. Императрица была крайне озабочена болезнью сына. В надежде излечить его от гемофилии[44], она обращалась ко всем медикам, знахарям, целителям и чудотворцам, каких можно было найти в стране. После одного случая обострения, которое было купировано Распутиным (он прикладывал к ранам маленького Алексея кору дуба и громко читал молитвы), Александра Федоровна уверилась, что Григорий сможет спасти ребенка. В октябре 1906 года она умолила его поселиться в Царском Селе подле них, невзирая на все пересуды. Вокруг твердили, что Распутин играет с сердцем любящей матери, чтобы достичь своих целей…

Фрейлина и доверенное лицо императрицы Анна Вырубова стала самой верной последовательницей «старца». Ее сестра в 1908 году вышла замуж за Александра фон Пистолькорса, сводного брата Натали. Вырубова, будучи человеком набожным, суеверным, эмоционально неустойчивым, стала для Распутина легкой добычей, его поклонницей, преданной ему душой и телом. Несколько лет с помощью Вырубовой ему удавалось манипулировать царицей. Молодая женщина доверяла Распутину «самые интимные тайны монархов, и именно она помогала ему постоянно вмешиваться в государственные дела»[45]. Другим драгоценным помощником стал целитель, врач тибетской медицины Петр Бадмаев, которого Григорий использовал, чтобы проникнуть в самые разные круги общества Санкт-Петербурга. Монгол, как называли Бадмаева, поставлял русской аристократии под видом лекарственных трав разнообразные наркотики и афродизиаки самого сомнительного свойства; но названия, которые он давал своим снадобьям – Тибетский Эликсир, Эссенция Черного лотоса, Пудра Нефертити и тому подобное, – отвечали тяге его высокородных клиентов ко всему таинственному, и вскоре он стал при дворе незаменим. Распутин, которого теперь называли «крестьянский канцлер» и «царь над царями», достиг своей цели: он управлял поступками и мыслями верхушки российского общества.

Многие, в том числе и великий князь Дмитрий Павлович, сводный брат Натали, пытались предостеречь Николая II и его супругу; но все усилия были тщетны. Александра Федоровна при малейшей неприятности сразу обращалась к старцу и слушала только его советы. А он везде похвалялся своим влиянием на нее. Естественно, что такие привилегии вызывали невероятную зависть, не говоря уже о революционной пропаганде, активно использующей всеобщее негодование.

Что касается родителей Натали, то их связь с Распутиным остается загадкой. Семьдесят лет спустя княгиня Ирэн Палей заявляет, что ее отец был очень удручен властью старца над императрицей. «Я хочу подчеркнуть, что он никогда не переступал порога нашего дома. Я видела его только один раз у постели Ани Вырубовой»[46]. Напротив, княгиня Стефания Долгорукая, известная мемуаристка, правдиво описавшая царскую Россию до революции, пишет в своих воспоминаниях, что «госпожа Вырубова и Распутин были очень благосклонны к великому князю Павлу и его жене. O tempora! O mores!»[47] Однако несомненно и то, что в течение месяцев, предшествовавших падению монархии, отец Натали делал все возможное – мы настаиваем на этом, – чтобы разоблачить перед племянником преступления Распутина.

7

По истечении десяти дней великий князь Павел должен был покинуть Крым, поскольку его ожидало назначение командующим Гвардейским корпусом. Семья сопровождала его. Можно сказать, что для Натали это путешествие в неизвестность стало концом счастливого детства – она понимала, что отец с братом опять надолго покинут их, чтобы противостоять новым опасностям. На обратном пути, 14 ноября 1916 года, в Киеве, они были в числе восьмидесяти приглашенных на торжественном обеде по случаю юбилея императрицы-матери Марии Федоровны, вдовы Александра III с 1894 года. В последний раз вся семья собиралась вместе. На следующий день после этой встречи близкие Павла решили, что он, как старший в семье, должен был образумить царя. И в самом деле, каждый день приносил новые тревожные признаки упадка. Народ открыто выказывал приверженность революционным идеям, имя Керенского[48] было для всех символом надежды и благих перемен. Великий князь Александр Михайлович, генерал-инспектор авиации, говорил, что Распутин, чья власть тогда была невероятной[49], был причиной всех бедствий. Для революционеров старец стал прекрасным предлогом, чтобы дискредитировать монархию.

Вдалеке от этих бурь княгиня Палей с тремя детьми устраивали у себя роскошный чайный прием для императорской семьи. «Наш прекрасный повар приготовил по этому случаю сотню видов сэндвичей и пирожных в маленьких печках, установленных специально для этого. А мы с Владимиром пытались найти редкие тогда конфеты и фрукты, – читаем мы в “Воспоминаниях о России”[50]. – Владимир, как всегда, был душой общества и придумывал разные маленькие забавы и игры. Не чувствовалось ни малейшего смущения или напряжения. Дети кричали и смеялись, и милый цесаревич, кажется, невероятно веселился. Но его родители к семи часам вечера выглядели так, будто несли на себе страдания всего мира». Натали еще не знала, что больше никогда не увидит царскую семью.

Великий князь Павел не забыл своего обещания. 3 декабря, в семнадцать часов, он пошел к Николаю II, и в течение двух часов говорил с ним, пытаясь предостеречь против опасностей, грозящих династии. Тщетно. Царь отказывался вводить конституцию, чего хотели даже члены его собственной семьи. Наконец, когда отец Натали заговорил с императором и его супругой о роковом влиянии старца, его прервала императрица. «Она говорила долго и с чувством, приложив руку к груди, словно у нее болело сердце. Для нее Распутин был только жертвой завистников, жаждавших занять его место. Это был друг, молившийся Богу о ней и ее детях (…). Итак, миссия великого князя полностью провалилась, поскольку он получил решительный отказ по всем пунктам»[51].

Слепота императорской четы и уверенность некоторых влиятельных людей в царском окружении в том, что Распутин был немецким агентом[52], послужили причиной убийства Распутина в Юсуповском дворце[53], в котором главную роль сыграли кузен и сводный брат Натали. Многие считают именно это событие истинным началом революции.

В самый разгар этой бури в стране оставались еще люди, отчаянно пытавшиеся спасти свою родину. «Всякая надежда открыть глаза монархов на происходящее была оставлена. Какое еще средство оставалось, чтобы избавить Россию от ее злого гения? Этот вопрос задавали себе, кроме меня, великий князь Дмитрий и депутат Думы Пуришкевич, – пишет князь Феликс Юсупов. – Еще не обсуждая этого, мы все трое пришли к одному убеждению: Распутин должен исчезнуть, даже если придется его уничтожить»[54]. С тех пор молодой человек и его товарищи стали тщательно готовить исполнение своего плана. Для начала нужно было, чтобы Феликс вошел в окружение старца и стал его другом – а подозрительность Распутина была притчей во языцех, – чтобы иметь точное представление о его притязаниях. Великий князь Дмитрий был ему постоянной опорой – заклятый враг Распутина, он был убежден, что исчезновение старца укрепит императорскую власть.

«Никому в юности не было дано больше, его ждала легкая и блестящая жизнь… – пишет о своем брате Дмитрии великая княжна Мария. – Наследник огромного состояния, освобожденный от каких-либо обязательств, наделенный физической красотой и необычайным обаянием, он был любимцем царя. Еще до окончания обучения и вступления в конную гвардию он был самым известным в Европе молодым принцем (…). Его путь был усыпан розами, он был всеми обласкан и любим. Его будущее казалось даже чересчур блистательным, и, размышляя о том, что готовит ему судьба, наш отец озабоченно качал головой»[55].

Этот золотой мальчик часто приезжал в Булонь на каникулы и развлекал свою маленькую сестренку Натали смешными розыгрышами. Но за этой веселостью скрывался мальчик, лишенный детства, настоящего дома и строгого воспитания, которое было бы для него благотворно. Тем не менее Дмитрий, избежав худшего – «из-за слабости характера он легко поддавался чужому влиянию»[56], – был мальчиком, чьи зрелые суждения удивляли многих. «Он был очень хорошо информирован обо всем, что касалось военных действий и того, что происходило в генеральном штабе. Наделенный удивительным умом, способностью улавливать мельчайшие детали происходящего и делать выводы, этот молодой человек двадцати пяти лет был (…) прекрасным наблюдателем»[57], – вспоминает мать Натали.

Его дружба дала Феликсу Юсупову силы побороть свое отвращение к старцу. Потеряв всякую надежду на то, что он добровольно покинет Россию, двое молодых людей – «каждый визит к Распутину вновь убеждал меня в том, что он и был причиной несчастий России»[58], – задумали одно из самых известных убийств в мировой истории.

17 декабря, на одном из вечерних приемов, прозвучала новость, поразившая всех, как удар молнии… Распутин исчез. Народ в Петрограде[59] ликовал; гостиные Царского Села бурлили. Все обсуждали события прошлой ночи. Князь Юсупов пригласил старца к себе во дворец на Мойке. Приняв внушительную дозу цианида, Распутин все еще оставался жив, и тогда князь выстрелил ему в сердце из револьвера Дмитрия. Старец, все еще живой, выбрался в сад, где Пуришкевич выстрелил ему в спину и в голову. Потом Феликс набросился на него и бил дубинкой, пока Распутин не потерял сознание. Наконец – тело было уже одной сплошной раной – великий князь Дмитрий перетащил его на Петровский остров, где утопил в ледяных водах Малой Невы.

К несчастью для заговорщиков, выстрел в Юсуповском дворце привлек внимание полиции. Страшная тайна мгновенно превратилась в главную тему для споров по всему миру. Смерть Григория Распутина вовсе не способствовала стабилизации политической ситуации в стране, а, наоборот, ускорила падение царизма. Что касается виновных – по всей стране горели свечи в честь «заступников», – они немедленно были отправлены в ссылку по приказу императрицы Александры Федоровны, которая сохранила окровавленную рубаху Распутина как священную реликвию. Дмитрий был отправлен на персидский фронт, что и спасло ему впоследствии жизнь после начала революции в России, а Феликс – в свое имение Ракитное Курской губернии. Царица возложила ответственность за действия сына на великого князя Павла; вплоть до марта 1917 года она отказывалась принимать его в Александровском дворце.

8

В конце января 1917 года народные волнения достигли пика. Великая княгиня Мария, сводная сестра Натали, как-то воскликнула на одном из приемов: «Разве можно ждать перемен к лучшему? Императрица полностью управляет государем, а сама слушает только Протопопова, который каждую ночь советуется с духом Распутина! Я жду самых страшных несчастий»[60]. Вскоре после этого, в феврале, разразилась революция.

Убийство Распутина раздуло скандал, который терпеливо ждали враги режима. Более того, с провалом «княжеского заговора», целью которого было удалить императрицу от власти, Дмитрий решительно отказался отступиться от клятвы верности императору. Семья Романовых лишилась последней возможности исправить ситуацию. К несчастью, заговорщики возбудили в кругах петроградской элиты, да и в Царском Селе, вкус к бунту, и назад пути не было. Революционерам ничего не стоило добиться того, чтобы армия перешла на их сторону. Во всем обвиняли семью Николая II.

Заседания в Думе проходили все яростней… А великий князь Павел и его семья жили уединенно в своем дворце, наблюдая оттуда за перипетиями происходящего. В Петрограде шли забастовки, был поднят первый красный флаг… Натали же в это время занималась с мисс Уайт в своей классной комнате. А совсем недалеко от их мирного дома, в городе, на морозе почти в сорок три градуса, стояли огромные очереди за мукой, и провокаторы шныряли между людьми, разжигая недовольство. Каждый день приносил какие-нибудь страшные новости. Когда Петропавловская крепость пала под натиском повстанцев, всякая надежда была потеряна. Забастовки на железных дорогах, «Международный женский день», студенческие выступления, митингующие толпы в пятьдесят тысяч человек… На улицах пели «Марсельезу», а казаки – единственные, кто еще до этого оставался верен государю, – выступили против полиции на стороне повстанцев.

Народ в Петрограде, оставшийся без лидера – Троцкий был тогда в Нью-Йорке, Сталин в Сибири, а Ленин – в Цюрихе, – истощенный голодом и кровопролитной войной, сметал все на своем пути. В воскресенье, 26 февраля, убитых считали уже дюжинами. Тем же вечером двор, словно не желавший ничего знать об этом, веселился на цыганском балу у княжны Радзивильской. Это был последний бал царской России. За несколько следующих дней произошел окончательный раскол армии, а Государственная дума была распущена. Зимний дворец, символ царской власти, был захвачен революционерами.

За несколько часов новости достигли Царского Села, и великий князь Павел предпочел спрятать семью у друзей. Им следовало немедленно покинуть страну, тогда эта возможность еще оставалась. Но они не захотели оставлять свой дворец и коллекцию произведений искусства на поживу мародерам. Эта роковая ошибка стоила жизни половине семьи. 3 марта, после отречения Николая II, было уже поздно что-либо менять. Великий князь отказался покинуть близких в тяжелейших обстоятельствах, а княгиня Палей, без малейших колебаний, осталась подле мужа.

Для Натали наступило время самых ужасных испытаний за всю ее жизнь. Обыски – машину ее отца выбрали для «почетной» миссии встречать Ленина из ссылки, постоянные унижения, клевета, мелкая месть, спешные ночные сборы и бегство… Тогда же нашли труп ее дяди Сержа, младшего брата княгини Палей, убитого солдатами посреди ночи. Ее сводного брата Александра революция застала в Гельсингфорсе, в Финляндии. Утром 4 марта повстанцы ворвались к нему в комнату и ударами прикладов выгнали его на улицу. Он видел убийство многих своих товарищей, но сам смог ускользнуть с места бойни. Что касается членов императорской семьи, заключенных под стражу в Александровском дворце, то их ждала страшная судьба.

«Как-то в конце марта шла я мимо дворца. У ограды толпились люди. Мужчины, женщины, солдаты сбежались поглазеть на государя (…). Я подошла и прижалась лицом к прутьям решетки. Солдаты зубоскалили. Меня передернуло от их слов: “Так-то, Николка, долби теперича лед… Довольно чужой кровушки попил… Нынче лед, а завтра еще чего… Это тебе не шашкой махать (…)” В этих насмешках было что-то сатанинское, – пишет мать Натали. – Государь оглядел толпу и увидел меня. В глазах его была боль. Я сложила руки, как в молитве, и попыталась мысленно выразить ему все!..»[61]

Им стало немного спокойнее, когда великий князь Павел, лишенный командования гарнизоном Царского Села, и демобилизованный Володя вернулись домой. Бодя очень быстро возобновил занятия живописью и литературой – писал стихи и сатирические рассказы. Весной 1917 года их жизнь почти вошла в привычное русло. Только в середине лета они узнали о ссылке государя и его семьи в Сибирь. Вскоре после этого великий князь Павел и его близкие были заключены под домашний арест по указу Временного правительства – телефон отключен, все входы охраняются. Когда народный комиссар по фамилии Кузьмин предложил Ирэн и Натали «жить на свободе» в одном из крыльев дворца при условии, что общаться с родителями и братом они не будут, девочки с негодованием отказались и сказали, что останутся с нами.

«Ишь какие революционерки!» – пробормотал Кузьмин.

«Мы так и не поняли, похвала это или осуждение»[62].

Два года спустя Натали рассказала близким друзьям об одном мрачном, но завораживающем эпизоде этого странного времени. Один из их тюремщиков, такой же грубый и неотесанный, как и его товарищи, неожиданно был очарован девушкой-подростком, игравшей на фортепьяно. Он заставлял ее играть без остановки часами и шумно дышал, стоя за ее спиной. А она, испуганная и истощенная тем напряжением, которое царило в комнате, продолжала играть. Сцена словно из рассказа Борхеса…

Тогда же произошел еще один инцидент: как-то ночью солдаты забрались к ним в погреб и стали в саду выливать содержимое бутылок. «Через пять минут сотни жителей Царского Села были здесь с ведрами, которые они наполняли этой жуткой смесью вина, грязи, снега и осколков! Едкий запах распространялся по всему дому»[63]. Неужели Натали, видевшая эту сцену, смогла бы забыть такое скотство? Несмотря ни на что, ее мать, ставшая теперь «гражданкой Палей», пыталась сделать все возможное, чтобы рождественские праздники принесли хоть немного тепла и утешения. Через несколько дней Боде исполнялся двадцать один год – сестры разыграли пьесу его сочинения, L’Assiette de Delft. Но это была только короткая передышка.

Из-за холода – а дров было не достать – жить в большом доме стало невозможно, – и в начале 1918 года все они переселились в маленький уютный английский коттедж великого князя Бориса, стоявший на выезде из города. Только Бодя отказался уезжать из своей квартиры, где у него под рукой были фортепьяно, книги, пишущая машинка и кисти. Натали больше никогда не будет жить во дворце родителей, который правительственным указом превратился в 1918 году в «народный музей». Хранительницей музея сделали ее мать, которая должна была два раза в неделю превращаться в гида и позволять посетителям, в основном солдатам и их женам, свободно разгуливать по своему дому. Только таким образом княгиня Палей могла проследить, чтобы никто не нарушал в доме хрупкую гармонию, созданную ею с таким вкусом и тщательностью. По крайней мере, какое-то время…

В июле 1918 года из семидесяти четырех слуг, работавших в доме до войны, осталось трое, в декабре – только один. Княгиня, чье мужество не знало границ, когда речь шла о благополучии родных, научилась вместе с Натали и Ирэн печь хлеб и, впервые в жизни, занялась домашним хозяйством. Все ценности были конфискованы – одни только драгоценности княгини стоили пятьдесят миллионов золотых франков, и она проявляла чудеса изобретательности, чтобы хоть как-то облегчить существование мужа, все более мучительное день ото дня. Однажды, прогуливаясь с дочерями по саду, великий князь Павел впервые заговорил с ними как со взрослыми. «Он долго говорил о том, скольким обязан матери, о том, как много она дала ему и что для него значила»[64]. Княжна Ирэн Палей, вспоминая эту сцену в 1990 году, была уверена, что отец тогда хотел поручить мать их заботам, понимая, что скоро его уже не будет рядом. До последних дней Ольги Натали достойно исполняла его завет.

Но худшее было еще впереди. После того как Бодя отказался письменно отречься от своей семьи, новые власти без объяснений сослали его в Вятку. Княгиня писала ходатайства, но помилования не добилась. Юноша навсегда расстался с отцом, матерью и сестрами утром 22 марта. Уничтожение семьи Романовых только начиналось. В то время великий князь Павел еще мог бы спастись. 6 (18) июля, после объявления о казни царя, Марианна, дочь княгини Палей от первого брака, предложила ему бежать из России, прибегнув к помощи посольства Австрии. Ответ был решительным. «Я предпочту скорее умереть, чем хотя бы и на пять минут надеть австрийскую форму»[65].

Вечер 30 июля прошел очень тихо. Великий князь как всегда прочел вечернюю молитву с Ирэн и Натали, и все разошлись спать. В три часа ночи – новый обыск. «Входят с дюжиной вооруженных солдат. Эти буквально грохочут прикладами и сапогами. (…). Вот мисс Уайт, Жаклин и горничная. А вон вышли мои малышки в ночнушках, голоножки, держатся за руки и смотрят испуганно»[66].

Был отдан приказ арестовать великого князя Павла. «Девочки бросились на шею к отцу, хрупкие тельца сотрясались от рыданий. Павел гладил детские кудряшки и едва сдерживался, чтобы не зарыдать»[67]. Прежде чем покорно навсегда переступить порог дома, он печально сказал жене: «Позаботься о малышках. Это твой долг. И моя воля тоже…»[68]

С этого момента княгиня стала искать возможности освободить мужа. Она добивалась приема и часами ожидала людей, имеющих влияние при новом режиме, например Максима Горького, стойко перенося оскорбления и унижения. Каждый день она носила передачи в тюрьму, чтобы муж не умер там с голоду. Трамваи ходили только в центре Петрограда, и ей приходилось добираться пешком по сугробам. Это было тем более мучительно, что она жестоко страдала от опухоли в груди. Дочери всячески стремились облегчить ее страдания, и она несколько раз принимала их помощь, но после того, как Ирэн сбила машина и водитель даже не остановился, она не хотела больше подвергать их такому риску.

Жизнь в России становилась слишком опасной. «Ложась спать, мы никогда не были уверены, что проснемся утром живыми и здоровыми», – писал их кузен Феликс Юсупов[69], и княгиня Палей решилась устроить бегство дочерей. Как вспоминает великая княжна Мария, «Ирэн и Натали – пятнадцати и тринадцати лет – жили в постоянном страхе. Отец был для них всем, и его арест их ужасал. Кроме того, им самим грозила опасность. Часто солдаты врывались к ним в дом, особенно по ночам. Мачеха больше не знала, что делать»[70].

9

С начала лета Ирэн и Натали жили в настоящем кошмаре. Они не получали никаких вестей от Боди, были разлучены с отцом – последний раз они видели его в окне камеры тюрьмы на Шпалерной 22 ноября 1918 года – и воспитательницами, потому что мисс Уайт и Жаклин Торо спешно выслали каждую на свою родину. Они лишились и последнего пристанища – из дома великого князя Бориса их тоже выселили, прямо посреди зимы. Почти каждый день они подвергались вымогательствам – большевики забрали у них даже носильные вещи и обувь. Они безумно переживали из-за болезни Ольги. Она же посвящала все время великому князю Павлу и чувствовала себя виноватой, оставляя дочерей одних. Старшая дочь Марианна познакомила ее с Сержем де Гершельманом, капитаном артиллерии, тоже подвергавшимся нападкам властей, который тайно переправлял беженцев в Финляндию. Княгиня решила, что это шанс спасти детей и полностью посвятить себя освобождению мужа.

Марианна и ее друзья до мельчайших деталей продумали их бегство и старались хоть немного успокоить княгиню. Чтобы не вызвать подозрений, девочки должны были поменять паспорта и выдавать себя за дочерей госпожи Петровой, белошвейки их матери, которая тоже ехала с ними. Бежать решили 4 декабря. В этот день, в три часа дня, после службы в Казанском соборе, где они просили у Бога помощи в пути, Марианна привела сестер в квартиру помощника капитана. Вскоре за ними должен был прийти и сам капитан. Здесь началось самое кошмарное путешествие в их жизни.

Марианна ушла, а беглецы отправились на Охтинский вокзал. После первого четырехчасового переезда они спрятались в фургон, перевозящий скотину. Туда приходили финские крестьянки, чтобы подоить коров и на следующий день продать молоко в Петрограде. «Эти женщины пели такие печальные песни, что Ирэн и Натали, которые все время думали о своем отце, томящемся в тюрьме, и о матери, терпящей лишения, расплакались»[71].

Через полчаса поезд неожиданно остановился, им пришлось взять вещи и прыгать в снег. Капитан Гершельман, возглавлявший путешествие, нашел узкую тропинку, которая привела их к какой-то избе, где им посчастливилось раздобыть сани. Сначала сели два иностранца – англичанин и швед, потом Ирэн и их спаситель и, наконец, Натали и госпожа Петрова. В три часа утра, совершенно продрогшие, они добрались до почтовой станции, где новых лошадей им не дали. Начиналась оттепель. Единственным выходом было пройти пятнадцать верст, а это около шестнадцати километров, которые оставались до финской границы, пешком. «В валенки и под одежду забился снег, и силы понемногу покидали их. Вещи несли капитан и проводник, но даже несмотря на это, они часто падали на землю от усталости и жадно ели снег. Они умоляли капитана оставить их умереть там (…). И только мысль о том, что, если их поймают, это повлияет на судьбу отца, заставляла сестер идти вперед»[72].

К несчастью, погода становилась все хуже. «Дорогу им преградил глубокий ручей, покрытый тонким льдом. Как же перейти его, чтобы не провалиться в ледяную воду? Швед, увлекавшийся спортом, был самым сильным из них, он лег поперек ручья и стал для них живым мостом»[73]. Сестры шли по сугробам тридцать шесть часов. Испытание было тем ужаснее, что они должны были прятаться от пограничников. Они перешли по льду Ладожское озеро, накрываясь белым покрывалом, когда прожектор со сторожевой вышки светил в их сторону.

Наконец они добрались до финской границы. Благодаря капитану Гершельману Ирэн и Натали не попали в карантинную зону, а были отправлены в санаторий в Раухе, где должны были ждать приезда родных. Одиночество, уныние и страх – все это они испытали в избытке. Особенно грустно было обнаружить вскоре после приезда в Хельсинки, что драгоценности княгини Палей, которые каким-то чудом удалось утаить от большевиков, украдены. Когда они жили в английском коттедже великого князя Бориса, Ирэн и Натали, несмотря на опасность, пробрались в свой дом через слуховое окно и забрали некоторые украшения матери.

Убедившись, что дочери благополучно выбрались из страны, княгиня Палей продолжала без устали добиваться освобождения великого князя. Она дневала и ночевала в Смольном монастыре, переделанном теперь в застенки петроградского ЧК, и у тюрьмы на Шпалерной. Великий князь отказывался бежать оттуда, не желая оставлять трех своих кузенов. Сам он с грехом пополам выживал в тюремном госпитале на Голодай-острове. Неутомимая Ольга в одиночку боролась с болезнью. Несколько раз в неделю пересекала она весь город в надежде увидеть мужа; запреты множились, и частые посещения ей уже не позволялись. «Она стояла на улице, на морозе, пыталась заглянуть в окно, чтобы увидеть мужа, и совсем не боялась охранников, которые отгоняли ее, бранясь и толкая в грудь прикладами»[74].

Княгиня в последний раз увидела мужа 25 декабря 1918 года, на Рождество. 17 января 1919 года она снова обратилась за помощью к Максиму Горькому, но узнала об убийстве великого князя. Его расстреляли на Монетном дворе Петропавловской крепости. Один из свидетелей утверждал потом, что слышал, как перед смертью он сказал: «Прости им, Боже, ибо не ведают, что творят…» Его тело вместе с остальными тринадцатью казненными было сброшено в общую могилу.

Неделю спустя княгиня уже рассматривалась большевиками как неудобный свидетель творившихся в стране зверств – новое правительство решило уничтожить всех представителей дома Романовых, невзирая на пол и возраст. Другого решения быть не могло: отслужив заупокойную службу по мужу, Ольга бежала из страны. Силы ей давала только надежда снова увидеть детей. Их встречу может описать только она сама.

«В раухском санатории навстречу вышел доктор Габрилович.

– Я буду поблизости, – сказал он. – Если что, у меня валерьянка и эфирный спирт наготове (…).

Сердце заколотилось. Я сняла шляпу с черной вуалью, чтобы не испугать дочек, и тихонько открыла дверь. (…) Заслышав шаги, они оглянулись и бросились ко мне с радостным криком: “Мама, мама приехала!”

Через мгновение Ирина спросила:

– А папа? Где папа? Почему его нет?

Задрожав и прислонясь к двери, я ответила:

– Папа болен. Очень болен.

Таша заплакала. Ирина побледнела. Глаза ее заблестели лихорадочно, губы побелели. Она закричала:

– Папа умер!

– Папа умер, – повторила я шепотом, и обе бросились мне на шею»[75].

10

Княгиня медленно приходила в себя после хирургической операции, на которую она решилась, чтобы остановить развитие опухоли в груди… А 25 марта 1919 года, на Благовещение, она получила письмо, из которого узнала о смерти Боди. К письму, написанному супругой великого князя Константина, трое сыновей которой были убиты в одно время с Владимиром, был приложен отчет британской военной миссии при армии Колчака – там описывались все подробности этого коллективного убийства. «До сих пор мачеха старалась держаться мужественно, но этот последний удар совершенно сломил ее. Все было потеряно, жизнь закончена, она молила небеса о смерти…»[76] Страшно даже представить, какое впечатление производило ее состояние на хрупкую психику Натали.

В ночь с 4 на 5 июля 1918 года, спустя двадцать четыре часа после убийства царской семьи, Бодю и его собратьев по несчастью, сосланных в Алапаевск, после того как «их пытали с нечеловеческой жестокостью»[77], повели в лес. «Теперь они знали, куда и зачем едут, и всю дорогу до угольной шахты пели. Первой сбросили в шахту великую княгиню Елизавету Федоровну. Великий князь Сергей Михайлович оказал сопротивление и был убит выстрелом в голову. Остальных скинули живыми. Вслед каждому летели дрова и камни. Потом бросили кучу динамита, впрочем, не взорвавшегося – потому и нашли тела»[78]. Жители близлежащей деревни уверяли, что после того, как палачи ушли, стенания и пение молитв доносились из шахты еще долго. А большевики цинично пытались представить это преступление как попытку побега заключенных.

Позже останки Боди были переправлены Белой армией в русскую православную миссию в Пекине. Зимой его личные вещи – фотографии родителей и письма, некоторые из которых были написаны Натали, – переслали семье. Княгиня Палей знала, что в заключении он не переставал работать над биографией великого русского поэта Михаила Лермонтова, чье творчество, особенно жестокий и печальный роман «Герой нашего времени», всегда очаровывало его. Но рукопись эту, однако, так никогда и не нашли. «Все, что раньше меня интересовало, – писал он в последнем письме, – эти блестящие балеты, эта декадентская живопись, эта новая музыка – все кажется мне теперь пошлым и безвкусным. Ищу правды, подлинной правды, света и добра…»[79]

Тело тети Натали, великой княгини Елизаветы Федоровны, было найдено подле Боди. Близкие рассказывали, что княгиня была бесконечно добрым и привлекательным человеком. Она была старшей сестрой последней царицы и сочеталась династическим браком с великим князем Сергеем[80], после чего без увлеченности вела светскую жизнь согласно своему положению в обществе. Приемы у нее во дворце, выходившем окнами на Невский, были самыми популярными и многолюдными во всем Санкт-Петербурге. Вскоре после переезда в Москву ее муж был назначен генерал-губернатором города, и «тетя Элла» взяла на воспитание Дмитрия и Марию, которых великий князь Павел должен был оставить по приказу царя из-за женитьбы на Ольге. Смерть мужа в феврале 1905 года от руки террориста Ивана Каляева, метнувшего в него ручную бомбу, потрясла ее.

«Великая княгиня была в швейной мастерской, которую открыла в Кремле (…). Услышав взрыв, она тотчас выбежала на улицу, даже не накинув манто. На площади она увидела раненого кучера и двух мертвых лошадей. Тело великого князя было в буквальном смысле разорвано в клочья, и его останки были разбросаны по снегу. Она собрала их своими собственными руками и отвезла в часовню дворца»[81]. Сила духа княгини и то, как стойко она переносила страдания, ошеломляло многих. Она попросила отвести ее в тюрьму и долго молилась в тишине, стоя рядом с убийцей. А потом написала письмо Николаю II с просьбой помиловать его. После похорон мужа Елизавета Федоровна осталась в Москве и занималась исключительно благотворительностью. В 1910 году она продала все свои драгоценности и основала Марфо-Мариинскую обитель, где стала настоятельницей.

«Ее все знали и любили за то, что она посвятила свою жизнь подвижничеству и благотворительности»[82]. Она спала на досках, все время проводила подле неизлечимо больных, окружая их самой нежной заботой. «Толпа встречала ее, преклонив колени. Люди целовали ей руки или край одежды, когда она выходила из машины»[83]. Во время ареста большевиками она сохраняла спокойствие и благость и последовала за тюремщиками без возражений.

«Тетя никогда не одобряла второго брака отца и не интересовалась судьбой детей, родившихся в этом союзе, – пишет великая княгиня Мария, – и вот судьба распорядилась так, что тетя Элла и Володя провели свои последние месяцы жизни на этой земле вместе, что их очень сблизило и научило ценить друг друга. Своей долгой и невыносимо мучительной смертью они скрепили свою дружбу, которая стала утешением для них обоих во время выпавших на их долю тяжких страданий…»[84]

Когда останки убитых были найдены, то обнаружилось, что раны лежавших в шахте были перевязаны лоскутами ее апостольника…

Гроб с телом великой княгини перевезли в Иерусалим: она погребена под храмом равноапостольной Марии Магдалины в Гефсимании. «Во время перевозки из Пекина в Иерусалим в стенке гроба великой княгини появилась трещина, и через нее стала вытекать прозрачная благоуханная жидкость. Ее тело осталось нетленным, и у ее гробницы происходило много чудесных исцелений»[85].

11

Княгиня Палей с дочерьми очень скоро уехали из Финляндии в Швецию, где они прожили до весны 1920 года. Тогда Ольга задумала снова вернуться во Францию – предстояло решить множество проблем, связанных с их домом в Булонь-сюр-Сен, где так же, как и во дворце в Царском Селе, в 1914 году проводилось много работ по благоустройству. И когда княгиня, проведя все лето в Швеции, приехала в Париж, на нее, как она и предполагала, накинулись подрядчики.

В тот период она сильно сдала. «Она была почти прозрачна, мертвенно бледное лицо пересекали глубокие морщины. Казалось, вся она как-то уменьшилась, будто съежилась под черным платьем вдовы, – вспоминает ее падчерица. – Горе совершенно преобразило ее; теперь это было жалкое, сломленное судьбой создание, которое с трудом могло говорить и думать. Ее великолепная уверенная манера держаться, ее спокойствие и невозмутимость полностью исчезли. Она самозабвенно, со страстью отдавалась своему несчастью»[86].

Чтобы расплатиться с долгами, княгиня продала свой дом на улице Виктора Гюго, где прожила двенадцать самых прекрасных в жизни лет. В этом доме разместилась знаменитая школа Дюпанлу[87]. Она была уверена, что оставшиеся деньги помогут составить небольшой капитал, который будет поддерживать семью. «Денежные хлопоты вывели ее из оцепенения, и оказалось, что из нас всех она – самая успешная деловая женщина. Ей пришлось стать такой из-за дочерей, которые столь в ней нуждались. Но раны ее не затягивались, и она жила так, будто все произошло только вчера»[88].

После переезда из Швеции княгиня Палей решила заняться образованием дочерей – ведь в течение трех последних лет ни о каких занятиях не шло и речи. Ирэн и Натали согласились поступить в колледж скрепя сердце. После всего, что они пережили, было очень тяжело оказаться в школьном классе. «Я так отличалась от остальных! В двенадцать лет французские девочки играли в серсо, читали Робинзона Крузо и ходили на фильмы Дугласа Фэрбенкса, – вспоминает Натали время, проведенное в колледже Фенелон. – А я в двенадцать лет носила хлеб отцу, томящемуся в тюрьме. Как могла я походить на своих маленьких подружек? Я была молчалива и не любила игры. Зато много читала. Я видела смерть так близко: мой отец был расстрелян, мой брат, кузены и дяди – расстреляны. Моя юность была омыта кровью Романовых… Я понимала смысл печали и любила поэзию – эту холодную сверкающую приемную смерти. Вскоре мои товарки поняли это и приняли то, что я была совсем на них не похожа»[89].

«Пережитые события так сильно потрясли сестер, что им было очень сложно вновь обрести душевное равновесие – это занимало много времени. Они были совершенно замкнуты в себе, казалось, что внутренне они готовятся к войне со всем миром»[90]. Душевное состояние Ольги также накладывало на них свой отпечаток; Натали провела юность рядом матерью, которая всегда была подавлена и несчастна. «Я хотела обрести радость в физических ощущениях, – писала она в своих воспоминаниях. – Это чувство осталось со мной на всю жизнь: когда я вдыхаю аромат цветка, чувствую на лице теплые солнечные лучи, когда откусываю кусочек сочного фрукта, то говорю себе, что не имею на это право после всех страданий, которые они пережили»[91].

Унижение, чувство вины, отсутствие мужской поддержки, одиночество… Ирэн и Натали избегали близких, отказываясь встречаться даже со старыми друзьями. Когда сводная сестра захотела вывести их из этого состояния, ее попытка закончилась полным провалом. «Как-то раз я устроила для них небольшую простенькую вечеринку, на которую пригласила несколько молодых русских одного с ними возраста, но им это не доставило ни малейшей радости: они сидели с глазами, полными слез, и за весь вечер они ни разу не улыбнулись. Я бесконечно жалела, что, не желая того, подвергла их такому испытанию»[92].

Время шло, и мало-помалу девочки, казалось, обретали душевное равновесие. Но в их глазах навсегда застыла печаль, а меланхолическое выражение почти никогда не покидало их лиц.

Когда денежные затруднения оказались, наконец, позади, княгиня Палей купила маленькую гостиницу в доме XVI века, на улице Фезандери, недалеко от Булонского леса. Теперь она могла полностью посвятить себя обществу «Париж – Биарриц», которое создала в память о муже сразу после возвращения во Францию, чтобы оказывать помощь русским беженцам. Ирэн была матери надежной опорой, вдвоем они усиливали натиск на власти, добиваясь государственного субсидирования. Она участвовала в разнообразных демонстрациях, в том числе за границей, чтобы собирать и частные пожертвования. Ее усилия были не напрасны: французское правительство указом министра иностранных дел от 12 апреля 1922 года внесло комитет в список «благотворительных организаций военного времени», признанных государством. Чтобы собирать средства на нужды комитета, княгиня устраивала благотворительные ярмарки, взывая к щедрости высшего общества. Ротшильды были одними из первых знаменитостей, кто вступил в комитет; модные дома Ревийон, Ворт, Картье и Лелонг тоже были в числе верных сторонников. Именно в этот период Натали, нимало не интересуясь судьбой русских в изгнании – «она не одобряла той жизни, которую вели эмигранты с их вечными “и на нашей улице будет праздник”, “дожить бы до завтра” и “тоской по прошлому”»[93],– постепенно отдалилась от сестры. Отчуждение росло, и в конце концов их дороги разошлись окончательно.

Биарриц был связан для княгини с памятью о великом князе Павле, и в 1923 году она продала последние драгоценности и купила там небольшое имение Балиндус, в котором собиралась потом вся семья. Здесь, в Биаррице, любимом курорте русской аристократии, состоялся по традиции первый выход в свет Натали, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Ее появление в костюме Коломбины, персонажа из итальянской комедии дель арте, на маскараде, устроенном мадам Карлос де Озкабаль, стало главным событием летнего сезона 1924 года! Бледная, отчужденная, словно не от мира сего, если судить по фотографиям, сделанным тогда, она произвела настоящий фурор на этом блестящем празднике.

В июле и августе Ольга любила ездить с детьми на баскское побережье, а на Рождество – в Париж. «Она собирала нас всех вокруг елки, чтобы вспоминать. Самые острые переживания были позади, но горе оставило свои неизгладимые следы. Она теперь совершенно не заботилась о своей внешности, за которой следила раньше так тщательно, располнела… Утром она, одетая в старый капот, семенила по дому в стоптанных туфлях; растрепанные волосы ниспадали на усталое, но все еще красивое лицо. Живость ее была и тогда еще просто удивительна»[94].

Ей посчастливилось дожить до свадебных торжеств своих детей. В 1922 году, во Флоренции, ее дочь Ольга фон Пистолькорс вышла замуж за князя Сергея Владимировича Кудашева. Годом позже Ирэн обвенчалась с князем Федором Александровичем, племянником царя Николая II. А великий князь Дмитрий, к которому княгиня относилась как к собственному сыну, женился в ноябре 1926 года на очаровательной Одри Эмери, богатой американской наследнице. Наконец, в 1927 году, к счастью или к несчастью, Натали стала мадам Лелонг.

Часть вторая

1

Разоренная революцией русская община в Париже вынуждена была выживать любыми средствами. Благодаря популярным пьесам, вроде «Товарища»[95], сформировался неверный стереотип о том, что русские аристократы с тех пор превратились в шоферов такси, камеристок и гардеробщиков в модных кабаре. Это представление совершенно не отражает истинного положения дел. Русских эмигрантов во Франции поглотили самые разнообразные занятия. Во-первых, дамы должны были начать работать, что давалось им с трудом. «В Париже все мы превратились в обычных граждан, – рассказывает сводная сестра Натали. – До этого времени я никогда не носила с собой денег и не выписывала чеков. Счета всегда оплачивались кем-то другим (…). Несмотря на то что мне было двадцать восемь лет, в практической жизни я была совершенным ребенком. Мне всему надо было учиться с нуля, в точности как ребенку, который учится правильно переходить улицу, прежде чем отправиться в школу одному»[96]. Эти слова могли бы сказать о себе и все ее подруги.

С помощью благотворительных вечеров и адресных книжек большинство из них устроились в парижские дома моды. В зависимости от возраста, внешних данных и устремлений они становились манекенщицами, консультантами, мастерицами или рисовальщицами. Те, кому удалось спасти свой капитал, предпочитали открывать собственные ателье. Так сделали почти все близкие подруги Натали, начиная с великой княгини Марии. По совету мадемуазель Шанель, для которой она работала многие годы, она основала мастерскую ручной вышивки, очень известную в Париже в двадцатые годы. Она называлась «Китмир» по имени легендарной собаки из персидских мифов. А ее кузены Юсуповы открыли в 1924 году очень престижный модный салон «Ирфе» в доме номер 19 на улице Дюфо[97]. Княгиня Ирина – «воздушная, легкая, в струящихся шелковых платьях (…), с лицом без возраста, как и у ее мужа, похожая на камею»[98], – естественно, стала лицом их Дома моды. Она представляла их творения в модных журналах и позировала для рекламы духов с истинно царственной отстраненностью и небрежностью, которую невозможно повторить тому, в жилах чьих предков не текла три века королевская кровь. Вскоре Натали пошла по стопам своей блистательной кузины, тем более что финансовое положение не оставляло ей широкого выбора. Внучка Александра II была вынуждена искать занятие, которое бы достойно оплачивалось.

Ее холодная и отчужденная красота – она напоминала гуаши своего соотечественника Эрте[99], утонченное космополитическое воспитание и романтически печальный образ Романовых в изгнании, – все это не могло не покорять кутюрье. Она дебютировала в 1925 году в Доме моды Yteb, принадлежащем баронессе Бетти Гойнинген-Гюне[100]. Предки баронессы участвовали в крестовых походах; ее отец, обер-шталмейстер последнего царя, считал всех Гогенцоллернов, мягко говоря, выскочками. Согласно другим источникам, она сразу поступила в дом Лелонга. Но самое главное, что «русская манекенщица» произвела фурор, и сама Натали приложила немало усилий, чтобы добиться популярности. Перед ней не устоял ни один кутюрье, начиная с Мадлен Вионне и заканчивая Шанель, Пуаре и Молине. Последний приглашал на показы графиню Елизавету Граббе, помощницу великой княгини, которая все время прерывала дефиле, приседая в глубоком реверансе, как было принято при императорском дворе в Санкт-Петербурге. Великая княгиня каждый раз при этом целовала ее в лоб.

Натали довольно часто встречалась с Люсьеном Лелонгом и до помолвки. Он был знаком с княгиней Ольгой Палей, ведь это было время, когда, по словам Филиппа Жюлиана[101], «кино и мода стали приняты в свете». Лелонг оказывал ее комитету по делам помощи беженцам самую щедрую поддержку и активно участвовал в организации благотворительных балов, которые она устраивала каждый год в Биаррице. «Русские гулянья» четвертого сентября 1926 года, за год до его свадьбы с Натали, были почти полностью оплачены Лелонгом. Он устроил грандиозное дефиле от-кутюр и вещевую лотерею – выигравшие могли выбирать из дюжины туалетов, которые демонстрировали красивейшие женщины Парижа. Любезный, рыцарственный и преданный, он жил только своей работой, однако не был смешон, как многие «люди моды», и старался расположить к себе хрупкую испуганную девушку. Лелонг был не только творцом, но и настоящим героем войны, которым все восхищались. Все три года, с августа 1914-го по май 1917-го, пока из-за ранения он не был вынужден демобилизоваться, его мужество на фронте по достоинству смогли оценить соратники и сослуживцы. Он ушел на войну простым солдатом, а в январе 1915 года был произведен в офицеры и получил крест за военные заслуги. Когда его Дом моды снова открылся после войны, в сентябре 1918 года, Лелонг встречал первых клиентов еще в форме.

Часто говорят, что Натали, выйдя замуж за кутюрье и презрев все общественные запреты, проявила большую смелость. К тому же он не был дворянином и, по слухам, развелся с первой женой ради брака с ней[102]. Неодобрение многих можно легко понять, учитывая, что сводный брат Натали, Дмитрий, за семь лет до этого имел любовную связь с Габриэль Шанель. «В русской общине ходят слухи, что эта великая аферистка намеревается выйти замуж за принца крови, – возмущалась княгиня Долгорукая. – Но тени предков, должно быть, явились великому князю и шепнули: “Вспомни, что наше место в мире завоевано мечом, а не ножницами!”»[103].

Сама мысль о том, что Шанель может выйти замуж за этого молодого человека, на которого вся монархическая эмиграция смотрела как на будущего императора новой России, вызвала бурю негодования. А обстоятельства их знакомства добавляли к этой напряженной ситуации легкий аромат серы. Прелестная оперная певица Марта Лавели, культивировавшая свое удивительное сходство с Мадемуазель, заметив интерес Габриэль к Дмитрию, который был тогда ее любовником, написала ей в письме: «Если он интересен тебе, бери – он для меня слишком дорог!»

В конце лета 1920 года у двадцатидевятилетнего Дмитрия начался роман с Шанель, которая была на одиннадцать лет старше. Это был один самых ярких периодов творчества Коко. Именно тогда появилась бижутерия в византийском стиле, которая очень напоминала украшения старой России, и знаменитые № 5, первые духи, где сочетались компоненты растительного или животного происхождения с синтетическими веществами. Она придумала рубашки: одежда русского мужика превратилась в блузы-туники для чаепития в «Ритце»; гусарские венгерки, достойные московских зим… Шанель повторяла, что у Дмитрия удивительный вкус к роскоши, что в ее глазах было главной добродетелью. Из-за него она отказалась от поездок в Монте-Карло и Биарриц, предпочитая маленький домик Ama Tikia в окрестностях Аркашона, вдалеке от нескромных глаз. Внук царя и гениальная дочь овернского торговца… такая алхимия порождает мощные взрывы.

Наконец, сама великая княгиня Мария последовала примеру брата, став возлюбленной обворожительного Жана Пату, известного не только Домом моды на улице Сент-Флорентан, но и своими экстравагантными празднествами.

Эти события недавнего прошлого были против Натали, хотя в ее жизни все случилось по-другому. Казалось, ей нравилось провоцировать соотечественников, чьи старомодные взгляды и беспардонный интерес к чужой жизни она не одобряла. Никто, и уж тем более они, не мог помешать ее браку с Люсьеном Лелонгом. Гражданская церемония состоялась девятого августа 1927 года в мэрии шестнадцатого округа. Венчание же прошло, как мы рассказали в начале этой книги, на следующий день, в русской церкви на улице Дарю.

Очевидно, что Натали не была влюблена без памяти в джентльмена кутюрье. Тем не менее он мог обеспечить ей заботу и уход, предоставив при этом полную свободу. Это была лампа Аладдина, которую стоило только потереть, чтобы появился добрый гений, исполняющий любые желания. Что до Лелонга, то благодаря княжне он стал самым популярным человеком в столице.

2

Люсьен Лелонг родился 11 октября 1889 года в Париже. Детство он провел за дорожкой подиума в Доме моды своего отца, основанном в 1885 году, на улице Мадлен, 18. Он разделял страсть отца к созданию женской моды, ему нравилось в этом деле все: выбор тканей, ателье, медленная и тщательная работа над каждой моделью. Самой знаменитой клиенткой дома «А. Е. Лелонг»[104] была не кто иная, как королева Виктория! После обучения в Высшей коммерческой школе целеустремленный и амбициозный молодой человек быстро понял, что если его отцу удалось сделать их имя символом респектабельности, то его задача – добиться такого признания, какого до сих пор не знал их салон. Его мечта? Чтобы их имя стало так же знаменито, как имена Ворта и Ланвен. Он учился у родителей и в 1907 году создал свою первую коллекцию. Терпеливо преодолевая все препятствия, Лелонг перевел семейный бизнес в дом 16 на улице Матиньон, в частный отель XVIII века. По случаю открытия он организовал пресс-конференцию. По официальной версии, он хотел представить избранному кругу французских, английских и американских журналистов свое новое приобретение – старинное жилище графов Лагиш, куда он должен был переехать, так как бизнес все разрастался. Но его истинные намерения многих удивили.

«Господа, – спокойно объявил он, – я собрал вас для того, чтобы услышать критику, а не восхваления»[105]. Стоя перед изумленной публикой, тридцатипятилетний Лелонг говорил, что его работа перестала быть простым ремеслом портного и стала настоящим искусством, а «живое искусство не должно опираться на платную рекламу». Он настаивал на появлении критики моды, на такой критике, которая уже существовала для театра, изящных искусств и литературы. Он предложил опубликовать во французской прессе свою статью, в которой отвергал традиционно хвалебный тон бессмысленных популярных заметок о моде, в которых обычно ничего не говорилось о новых коллекциях. Все присутствующие главные редакторы были против. Лелонгу пришла в голову мысль пригласить лично Колетт[106] для краткой речи, в которой она очень изящно не оставила камня на камне от современной моды в общем и от него самого в частности. Выступление имело невероятный успех, что примирило его с появлением многочисленных злопыхателей. К тому же отныне и навсегда он пользовался самым сердечным расположением писательницы.

Между 1918 и 1927 годами Жанна Ланвен, Габриэль Шанель, Жан Пату и Люсьен Лелонг, каждый на свой лад, обыгрывали стиль «гарсон», ставший невероятно популярным. Нечеткая линия талии и груди, короткая юбка и чулки с поясом, короткая стрижка «шлем» и шляпка-клош – этот легкий изящный силуэт обрел бессмертие на страницах «Вог» благодаря художнику Жоржу Лепапу. Женщины нового времени – пережившие войну, оставшиеся без мужчин и почти полностью сумевшие заменить их в обществе – подбирались теперь к мужскому гардеробу: шили строгие мужские рубашки, но только из белого шелка, которые носили с галстуком и открытыми свитерами из жаккарда. Им нравилось солнце и море; они часами загорали на пляже Эстерель и добивались того, что кожа становилась темного оттенка «земля Сиены»[107]. Они были без ума от узких муслиновых платьев, отделанных металлической нитью, которые натягивались через голову. По вечерам «флапперы»[108] отправлялись танцевать блэк ботом, терки трот, шимми, банни баг, касл уок и другие виды чарльстона. Последний штрих – помада «Этернель Блессюр» (она буквально разлеталась с прилавков), и вот современные Золушки растворяются в ночи, обутые, правда, в туфельки из золоченой акульей кожи, а не из хрусталя. Они любили обезьяний мех, игру в маджонг, музыку укулеле и издательство «Шекспир & К°», печатавшее Джеймса Джойса, Синклера Льюиса, Эзру Паунда и Гертруду Стайн. Мода проникала во все аспекты светской жизни: «Черный круиз» Андре Ситроена, выставка декоративного искусства (18 июля 1925 г. открытие прошло прямо посреди строительных лесов, и ее тут же окрестили выставкой строительного искусства), мюзик-холлы и кинотеатры. Новыми дивами были Жозефина Бейкер и Луиза Брукс, а хорошо продавались только такие романы, как «Мальчишка» Виктора Маргеритта или «Человек на “Испано”» Пьера Фронде.

Лелонг как никто умел улавливать новые веяния. В 1924 году он стал устраивать дефиле на настоящей театральной сцене, и там собирались все модницы Парижа. Он сам настраивал невидимые зрителям осветительные приборы, заставляя вечерние туалеты искриться в свете люстр или имитируя солнечные лучи для «городских платьев». Журналист Люсьен Франсуа с иронией вспоминал этот «салон в мюнхенском стиле, похожий на большой сундук, обитый черным: все было одного цвета, включая простой ковер, люстру, диваны и стены. Все это было в стиле Ж.-К. Гюисманса и декоратора А. Мухи. Люсьен Лелонг объяснял моей матери, как выгодно можно осветить прожектором платья, выставленные в этой роскошной покойницкой»[109].

Лелонг был увлечен работой настолько, что бесконечно переосмысливал и комментировал свои достижения. Комментарии, аналитические заметки о влиянии разных направлений культуры, исторические справки или хвалебные отзывы… Он оставил целый свод мыслей, правил и наблюдений, самые известные из которых напечатаны в сборнике «Прославление индивидуальности», изданном зимой 1931 года. Лелонг всегда чувствовал веяния времени и умел опережать моду: одним из первых он понял, что дома моды могут заниматься косметикой и духами, – в период с 1926 по 1947 год им было выпущено двадцать семь парфюмов. Именно он первым высказал мысль, что мода – это чистое искусство, и понимал, что и косметическая продукция не будет интересна без какой-нибудь поэтической нотки. Подруга Колетт одарила его волшебством своего пера, приняв участие в уникальной для этого жанра рекламной кампании.

«Смородина для блондинки;

Клубника для брюнетки;

Русоволосой – персик…»

«Снова и снова моя дочь пыталась подобрать названия для румян, придуманных Люсьеном Лелонгом, и наслаждалась музыкой обманных слов. Эти названия, эти фруктовые цвета: нежный крем, словно из мякоти банана, масло золотисто-зеленых оттенков шартреза, молочные куски мыла, похожие на большие пряники и вишнево-красные палочки помады, – как рекламировать все это? Только как лакомства!

Не были забыты и духи Дома “Лелонг”, представленные в трех дополняющих друг друга вариантах.

Первые, Tout Lelong B, напоминают о спортивном отдыхе на природе: зеленые, древесные, свежие.

Tout Lelong A похожи на сумрак теплой южной ночи: в сладострастной полутьме спальни поблескивают зеркала. Скользит на пол шелковое белье цвета глицинии и коралла, смяты батистовые простыни…

Наконец, Tout Lelong C, цветочные, “юные”, созданные для стройной лани, такой хрупкой, почти бесплотной; ничто не останавливает ее смелый танцующий шаг… Красавица 1927 года»[110], чей образ, смеем добавить, был вдохновлен не кем иным, как самой мадам Лелонг.

3

Модница начала тридцатых курила сигареты «Примроуз». «Это была мечта о странах Востока, где смуглые женщины с мастерством, которое шлифовалось веками, выбирают самые ароматные листья из редких сортов табака» – так писали тогда в рекламе. Она подводила глаза тушью «Персидская ночь», читала Эдит Ситвелл и Ивлина Во в подлиннике, ездила за рулем «делажа», использовала «Маску с кувшинками» от Хелены Рубинштейн, читала об Азии в путеводителе «Круазьер жон», обмирала от восторга, услышав в «Манон Леско» запись Ля Феральди… У нее была прическа «грум», вошедшая в моду благодаря герцогине Кентской, а подкладка платья из крепдешина от Мило надушена… Никакого интереса к политической и общественной жизни она не проявляла и оправдывала свой эгоцентризм эстетическими устремлениями.

Жизнь Натали во многом соответствовала этому образу, пусть и немного стереотипному, но была конечно же намного сложнее. Ее преследовали тени прошлого, от которых она так и не смогла избавиться. Княжна полностью посвятила себя наслаждениям исключительно духовным. Она вышла замуж не просто за человека, а за целую империю, и с двадцати одного года была избавлена от материальных забот. Сознавая свою притягательность, она стремилась к столичной богеме, к людям, о которых говорили fashionable. Их еще называли Café Society: это был круг, в который входили образованные аристократы и люди искусства. Натали очень быстро стала душой этого общества и превратилась в настоящую легенду Парижа той эпохи, что разделяла две мировые войны. Ее поклонники, в числе которых были такие удивительные люди, как Жан Кокто, Мари-Лор де Ноай, Серж Лифарь, Жан-Мишель Франк и Кристиан Берар, в большинстве своем принадлежали к интеллектуальной элите и прославились своим мастерством, оригинальностью мысли и частной жизнью, лишенной каких-либо табу. Дерзкие, неотразимые, наивные и чувствительные, они могли пожертвовать всем ради красивой фразы, но вот парадокс – как никто они были способны на глубокое нежное чувство. Все обладали редким врожденным талантом, который невозможно купить, – изящным вкусом.

Лучше всего это время можно описать словами еще одного почитателя Натали, Сесила Битона[111]. Он считал, что двадцатые и тридцатые годы были настоящим расцветом творческой жизни. «Литература подарила нам О. Хаксли, В. Вульф, Е. М. Форстера, Ф. Фицджеральда, У. Фолкнера, Э. Хемингуэя и Т. Уайлдера; кино – Грету Гарбо, Глорию Свенсон, Чарли Чаплина – звезд, чье величие так никому и не удалось затмить. В живописи появились дадаизм, кубизм Пабло Пикассо, Пауль Клее, немецкий экспрессионизм и Константин Бранкузи. В спорте блистала теннисистка Сюзанна Ленглен – такая роскошная в тунике, едва доходящей до колен, и тюрбане цвета закатного неба. Театр породил Ноэла Кауарда, Гертруду Лоренс, Хелен Хейс, Луиджи Пиранделло и Эжена О’Нила»[112]. Идеальная атмосфера для Натали и ее друзей – имена многих встречаются в этом описании, – которые боялись лишь одного – посредственности.

Многие русские представители белой эмиграции так же, как и княжна, стремились к развлечениям в попытке забыться. «Эта жизнь была немного безумна, безусловно, из-за нашей своеобразной неуравновешенности: все мы были охвачены желанием избавиться от ужасов недавнего прошлого и воспоминаний об этих кошмарных днях», – признается кузен Натали, князь Юсупов[113]. Но почти все мало-помалу достигли стабильности и устроили свою жизнь – и профессиональную, и семейную. Натали же искала забвения. Читая одно из ее интервью, испытываешь сочувствие и тревогу, узнав, что молодая женщина «очень мало спит и ведет крайне активную жизнь. Мадам Лелонг никогда не останавливается и никогда не отдыхает, каждый вечер у нее занят. Она появляется на открытии каждой новой выставки, на каждой театральной премьере или показе нового фильма, не пропускает ни одной танцевальной вечеринки и ни одного концерта (…). Между тем она находит время заниматься коллекциями и участвовать в показах прекрасных моделей Лелонга…»[114] Так ей было легче спастись и от воспоминаний о растоптанной юности, и от супружеской близости. Она не переносила одиночество и в поиске недостижимого забвения устроила свою жизнь так, чтобы постоянно сменяющие друг друга впечатления не давали ей оставаться наедине с собой. Со временем Лелонг стал поддерживать эту игру и прекрасно справлялся с ролью «принца-консорта».

Кутюрье заставил ее забыть о его физической непривлекательности – он был образован, деликатен, внимателен и изящен во всем. Он принадлежал к тем мужчинам, которые появляются в опере или на балете только во фраке и в цилиндре, оставляя смокинг для театральных представлений и обедов в кругу друзей. За ними охотились фотографы и журналисты, ими все восхищались – супруги всегда выглядели так, словно появились из бонбоньерки. Но Лелонг, обремененный работой, стремился к более легкому союзу, и он довольно быстро оставил Натали наедине с ее страхами и печалями. Впрочем, желающих его заменить был целый легион. Воздыхатели обоего пола с удивительным постоянством сопровождали ее в многочисленных поездках из Парижа в Венецию, из Сан Моритца в Лондон, из Зальцбурга в Нью-Йорк. В основном это были люди искусства – самые талантливые писатели, художники, композиторы, хореографы, ювелиры и декораторы. Чтобы завоевать их, Натали занялась созданием колдовского и хрупкого творения – самой себя, постепенно превращаясь из прелестной молоденькой девушки, которой она была до замужества, в незабываемо прекрасную женщину. У каждого поколения есть свои богини, образ которых становится олицетворением притягательной красоты, перед которой невозможно устоять. В тридцатые годы это были Миллисент Роджерс, Диана Купер, Мона Харрисон Уильямс, Дейзи Феллоуз, Диана Мосли, Ли Миллер, Бабб де Фосини-Люсанж и Натали Палей.

4

Романовы всегда славились правильными чертами лица. Натали не была исключением. Овальное лицо славянской мадонны, нежная грусть во взгляде, что многие принимали за лирическое к себе расположение, пепельно-светлые волосы, казавшиеся иногда прозрачными и светящимися, грация колибри… Все вспоминают ее необыкновенную стройность: ни одна модница Парижа не могла позволить себе такой размер платьев. Полвека спустя виконт Шарль де Ноай, когда ему было уже восемьдесят шесть лет, все еще восторгался ее руками. «Это были самые прекрасные руки, какие я когда-либо видел. Она вообще была чудно сложена»[115]. Выразительные кисти, с длинными тонкими пальцами, казалось, сотканными из какого-то неземного материала, она унаследовала от отца. Княжна Ирэн Палей вспоминает смешной случай. «Однажды, еще перед Первой мировой войной, художник Даньан-Бувере написал замечательный портрет великого князя и пригласил своего друга посмотреть на него. Друг долго изучал портрет и, наконец, сказал: “Сходство, конечно, замечательное, поздравляю. Но меня немного смущает то, что ты одарил великого князя слишком изящными руками, они даже напоминают женские”. – “Знаешь ли, приходи ко мне завтра, – ответил художник. – Придет моя модель собственной персоной, и мы посмотрим, что ты скажешь!” Когда приятель художника увидел моего отца, то сразу признал свою ошибку»[116].

Но Натали интуитивно понимала, что физическая красота и очарование, не обрамленные узнаваемым неповторимым стилем, не оставляют следа в сердцах и памяти. Некоторые считали ее поведение суетным, неразумным или даже вызывающим раздражение, а другие видели в ее манере самое мощное оружие… Казалось, в создании собственного культа она черпала силы для того, чтобы бороться с воспоминаниями.

Элегантность княжны была «острой», словно она сошла с гравюры. Ей еще не исполнилось двадцати пяти лет, но она полностью оставила все, традиционно связанное с женственным обликом: роскошный мех, набивные ткани, пастельные цвета, рюши и вышивку – то есть непременные атрибуты стиля Society Ladies, дам из общества в тридцатые годы. Она ввела в моду строгий стиль и простой силуэт без излишеств, подчеркивающий изгибы фигуры. Все туалеты принадлежали Дому «Лелонг». Днем – твидовые рединготы, почти по-военному суровые, со строгим кружевным воротником а-ля Медичи, вечером – жакеты, брючные костюмы, гладкий мех, театрально контрастирующие с необычной шляпкой или венчиком из тюля. Любимые цвета? Черный и белый, но иногда появлялись и яркие оттенки красной герани, папский фиалковый или прусский синий. Любимые ткани? Бархат, тонкое сукно, прозрачный креп – строгие, мужественные материалы, создающие идеальный силуэт. В современной прессе с восторгом отмечали каждое ее появление в свете. «…На коктейле у мадам Альфред Фабре-Люк блистала мадам Люсьен Лелонг в очень узком пиджаке из черного бархата, образующем две полукруглые складки на талии…»[117], «На танцевальном вечере у виконтессы де Ноай мадам Люсьен Лелонг была в черном шелковом платье с ассиметричным декольте, оставлявшем одно плечо обнаженным…»[118]

Драматург Анри Бернстайн[119] лучше кого бы то ни было говорил о ее загадочном очаровании со страниц журнала «Вог», хотя в то время в этом журнале печатались такие знаменитости, как Габриэль Колетт, Жан Кокто, Анри де Монтерлан, Луиза де Вильморин или Жан Жионо. «Что касается Европы, то здесь много сомнений! Женщины здесь скрытны по натуре, они неуловимы, они скрывают свою загадочную душу от посторонних, даже от самых близких посторонних… Они помнят, что если мужчины следуют за ними, то их ведет надежда прочесть все секреты. Они не дают этой надежде умереть.

Они знают, что те небесные светила, что окружены сиянием, притягивают людей и что поэты мечтают достичь глубин океана, потому они недостижимы. Они усвоили урок звезд и окутывают себя неясной дымкой. Отважная амазонка, светлая всадница, превращается в томную египетскую альму. (…) Этой зимой в Сан Моритце мадам Люсьен Лелонг позволила всем ясно увидеть этот контраст. Перед обедом, в лыжном костюме, со слегка растрепанными светящимися волосами, она казалось юной охотницей – хрупкой, но неутомимой… Два часа спустя она была уже в очаровательном черно-белом туалете, напоминавшем длинный, неясных очертаний сосуд, чье драгоценное содержимое еще не обрело окончательной формы, но скоро появится на свет во всем блеске…»[120]

Натали особенно внимательно относилась к аксессуарам. У нее была настоящая страсть к шляпам, они подчеркивали ее прелестный профиль и прекрасно оттеняли аскетичное изящество гардероба. Маленькие шляпки «биби», шляпы с широкими мягкими полями или дамский вариант мужского фетра – любой из ее головных уборов тут же становился предметом живейшего обсуждения в модной прессе.

«Никогда еще мадам Люсьен Лелонг не была так очаровательна! В шляпке от Марии Ги[121] из черной шерсти с шелковой белой лентой, закрывающей половину лица, в которой она появилась на концерте Тобера, в зале Плейель…»[122]

«…у Ребу мадам Люсьен Лелонг выбрала шляпку-ток и шарф из малинового бархата…»[123]

«…каракулевый берет (…) с бархатными цветами… она чередует с изящными флорентийскими шляпками, только что вошедшими в моду»[124].

Дом «Ребу» выразил свою признательность – она была одной из самых преданных клиенток и много сделала для процветания и славы ателье, выпустив зимой 1935–1936 года берет из коричневого фетра под кротовый мех «Княжна Палей». Единственным украшением был силуэт голубки сбоку. Невероятный успех. Покупая эту шляпку, клиентки чувствовали, что вместе с ней к ним переходит и частичка пресловутой элегантности княжны, которая стала уже иконой стиля своего времени. Таким же важным аксессуаром, как шляпы, были для Натали и перчатки – из замши, шевро, тонкой кожи лани или газели, а также обувь, которую шили для нее по заказу такие знаменитые мастера, как Андре Перуджа. Если сравнить фотографии княжны 1928–1936 годов со снимками ее не менее известных современниц, немедленный контраст говорит сам за себя. Какая-нибудь знаменитость той эпохи, скажем Флоренс Гулд[125], вся усыпанная бриллиантами и закутанная в струящийся мех рыси или норки, выглядит вычурно и безвкусно.

Победа интеллектуального над спонтанным и эмоциональным таила в себе некоторую опасность. У Натали, очень чувствительной к бесконечному обожанию поклонников, стремление к совершенству скоро превратилось в одержимость. Тот факт, сколько сил она отдавала, чтобы каждый день творить чудо из собственного облика, вызывает даже недоумение. Очень странно, но она согласилась поделиться с читательницами модного журнала[126] своими «секретами красоты», рискуя сорвать с образа кумира моды тот мерцающий покров тайны, который и делает его столь соблазнительным. Разве им нужно знать, что знаменитый меланхолический взгляд достигается с помощью «глазных капель “Аргироль Барнс” утром и вечером»? Когда первое изумление прошло, всем стало ясно, что ни один секрет не был раскрыт – эти советы напоминали заклинания из колдовской книги. Ни одна из читательниц не могла поставить себя на ее место и следовать ее примеру. К тому же становится понятно, до какой степени Натали была захвачена творением собственного образа. Из интервью как бы между прочим мы узнаем, что ее косметолог, мадам Марсиано, отбеливает ей кожу теплым отваром ромашки, что в Институте Франс Фокс ей моют волосы в специальном травяном растворе и что парикмахер Раймон укладывает ее прямые непослушные волосы, завивая кудри в стиле пажа. И наконец, что два раза в неделю она посещает маникюршу мадам Милль, которая растирает ей руки ценным маслом мимозы; а вечером она наносит крем, рецепт которого держится в строгом секрете, и спит в специальных перчатках. «Она очень мало ест» и «предпочитает утренние часы для примерок». Каждый день «в полдень ее ждет сеанс японского массажа у итальянских массажистов, который длится примерно полчаса или три четверти часа. Ни одной сигареты до завтрака, никаких физических нагрузок в течение недели. По воскресеньям она иногда недолго играет в гольф. В Венеции, куда она ездит на два месяца каждое лето, избегает солнечных ванн и очень редко прибегает к морским купаниям. Зимой она проводит месяц на горнолыжном курорте в Сан Моритце».

5

Превратившись в официального представителя Дома «Лелонг», Натали позировала в туалетах, на создание которых модельера вдохновлял ее образ, Гойнингену-Гюне, Дорвину, Битону, Дурсту, Хорсту и Меерсону. Все они поддерживали легенду о принцессе – «произведении искусства». Впервые ее фотографии, сделанные Эдвардом Стайхеном, появились на страницах журнала «Вог»[127], вскоре после замужества. «Узкий круг самых элегантных женщин стал, как и фотографы, художники или декораторы, диктовать правила модного света – в эпоху императрицы Евгении такого не было, – замечает журналистка Мередит Этерингтон-Смит. – Эти женщины, в некотором смысле, узурпировали роль арбитра в мире моды, которая всегда принадлежала только кутюрье. Дамы, появлявшиеся в журнале “Вог”, пользовались огромным влиянием, что показывает мощь журнала, для которого они работали и на страницах которого в тридцатые годы часто появлялись их фотографии. Этот триумвират составляли Мари-Лор де Ноай, известная покровительница искусств, княжна Натали Палей – олицетворение красоты и вкуса, и, наконец, Бабб де Фосини-Люсанж, которая говорила, что она выше любой моды. Сотни читательниц “Вог” копировали их наряды, украшения и обстановку их жилищ, а кутюрье даже немного волновались, ожидая, что же они скажут о новых коллекциях. Эти дамы из “Вог” заставляли светить солнце или вызывали дождь в мире моды, и это часто раздражало: то, что им шло, обычно не подходило другим женщинам, потому что они добавляли частичку своего безумия ко всему, к чему прикасались»[128].

Эдвард Стайхен, известный своими портретами людей искусства (Огюста Родена, создающего Мыслителя, Джорджа Бернарда Шоу, Айседоры Дункан), был американцем, родившимся в Люксембурге и выросшим на европейской культуре. Он стал знаменит в 1911 году, когда в журнале «Ар э Декорасьон» была напечатана серия его снимков моделей Поля Пуаре. Благодаря ему и барону де Мейеру гламурная фотография превратилась в высокое искусство. Когда он познакомился с Натали, ее знаменитый образ новой женственности еще не обрел полного совершенства. Их совместная работа очень интересна – она дала направление, в котором формировался потом образ Натали, – но все же назвать эти снимки незабываемыми нельзя. Ей надо было дождаться Гюне, чтобы навсегда обессмертить свое имя.

Он был гораздо старше нее – барон Георгий Гойнинген-Гюне родился в 1900 году в Санкт-Петербурге. Но несмотря на разницу в возрасте, они сразу стали друзьями. Сестра барона, Бетти, управляла Домом «Итеб», где Натали начала работать манекенщицей. Он происходил из очень старинного балтийского рода, и его детство тоже нельзя назвать иначе как привилегированным. Его мать была дочерью полномочного министра и специального посланника Соединенных Штатов при дворе царя Александра III и с юных лет воспитывала детей так, что сделала из них настоящих globe-trotters – истинных путешественников. Одежду покупали в Париже, к дантисту ходили в Берлине, а каникулы проводили в Италии… Летом эта потрясающая женщина, душой принадлежавшая всему миру, все-таки соглашалась приезжать в семейное имение в Ноосте, в Эстонии. В их владениях были французские сады, теннисное поле и конюшни с чистокровными скакунами. Остальную часть года она жила в Санкт-Петербурге, в особняке недалеко от Зимнего дворца. И это было очень важно для формирования характера и выбора пути будущего фотографа. Благодаря одному из друзей родителей, хранителю Эрмитажа, Гюне с детства наслаждался самыми редкими произведениями искусства. Его преподаватель по истории искусства всегда подчеркивал ценность классических идеалов – размер, гармония, величина и умеренность – и отмечал восприимчивость своего юного ученика. Годы спустя в его портретах угадывалось влияние великих мастеров прошлого.

Как и у Натали, его жизнь ужасным образом изменилась после революции. После того как все их имущество было конфисковано, Гюне вынуждены были бежать из России в Скандинавские страны и на Северное море, а потом тоже поселились в Париже. Чтобы заработать на жизнь, Георгий сменил несколько занятий: работал в киномассовке, иллюстрировал модные журналы вместе со своим другом Меном Реем и, наконец, в 1926 году стал фотографом «Вог» и проработал там почти десять лет. «Среди дам, которые больше всех восхищались им, можно назвать княжну Натали Палей и ее сводную сестру Марию Павловну, очаровательную Мари-Луиз Буске, Жозефину Бейкер, Сюзи Солидор и Коко Шанель, которая была очень близка ему любовью к роскоши и шику и осознанием того, что она сама создает их»[129]. Забавно представлять знакомство небесно-возвышенной мадам Лелонг и раблезианки мисс Солидор, чьи сапфические отношения с Ивонной де Бремон д’Ар, владелицей знаменитого антикварного салона, будоражили читателей светской хроники. Сюзи, которая в младенчестве лежала в коробке для обуви вместо колыбели, позировала ван Донгену, Кислингу, Домергу, Пикабиа и Мари Лоренсен[130] и была притчей во языцех благодаря скандальным появлениям на пляже в Довилле одетой в рыбачью сеть вместо купального костюма.

Натали унаследовала от отца удивительное самообладание и никогда не показывала своих чувств на людях. Никто не мог и представить себе, что в узком кругу она могла совершенно неожиданно разразиться приступом неудержимого смеха и поражала близких удивительно переменчивым настроением. Ее мнимая невозмутимость и ледяная изысканная северная красота создавали образ существа возвышенного и надменного. И если некоторые люди понимали, что за этой маской отчужденности скрывается чувствительная и хрупкая натура, то другие начинали буквально задыхаться в ее присутствии. Гюне конечно же принадлежал к первой категории. Ее холодность, произраставшая из несокрушимой решимости не дать волю чувствам, как писал Бодлер, стала источником вдохновения для самых прекрасных его работ. Роскошный образ светской дивы не мог спрятать взгляда, полного неизбывной печали. Настоящий рентген души! «Хороший портрет, – сказал он однажды, – это естественный результат привязанности»[131]. Судя по безупречной сложности ее фотопортретов, его расположение к Натали очевидно.

Гюне были свойственны понимание человеческой природы и мудрость, почти научный подход к тем выразительным возможностям, которые открывала фотография. «Замечательный мастер и талантливый художник, Гюне научился создавать сложные образы, добиваясь с помощью черного, белого и нежных полутонов соблазнительной светлой дымки, – говорит Уильям Э. Эвинг. – Какое изощренное воображение… Год за годом он играл со светом и тенью на лице Натали, умело добавляя то драматическую нотку, то неуловимую двусмысленность. Каждый из них был охвачен маниакальным вниманием к деталям. Ресницы, палец, кольцо – даже ноготь – могли превратить среднюю работу в шедевр»[132].

Иногда требовались часы, чтобы воплотить очередную идею. Желая сберечь силы Натали, он прибегал к помощи дублеров, что позволяло не спеша решать возникающие технические проблемы. Она должна была позировать только один, последний раз. Терпеливый, предупредительный, но непреклонный, он помогал ей отвлечься от окружающего мира и полностью погрузиться в необходимую им атмосферу, забыв о многочисленных ассистентах. Они смахивали «на роботов, одетых в черные комбинезоны, в толстых кожаных перчатках, защищавших руки, и огромных очках, похожих на мотоциклетные. Передвигаясь совершенно бесшумно, они наблюдали за светом в студии»[133].

Натали, в чьем присутствии ему всегда лучше думалось, охотно соглашалась со всеми его идеями и фантазиями. В 1933 году он выбрал ее для серии дружеских пародий на работы своих коллег. «Гюне виртуозно изобразил величественные композиции Хилла, пафос обезличенности Мейера, цветочные бури Битона, искусную простоту Стайхена, дымку распада Мена Рея и детерменизм Лерски, – писал журнал “Вэнити Фер”[134]. – Неужели он фотографирует одну и ту же даму, используя такие разные техники? Можно ли сказать, что стиль фотографии скрывает истинный характер модели? Можно ли назвать фотографию искусством?»

На последний вопрос Гюне, без тени сомнения, ответил бы утвердительно. Отвергая идею моды как легкомысленного развлечения, считая одежду и украшения отражением культуры, он был страстно увлечен вещами, в которых человеческий гений и стремление создать произведение искусства выражались особенно ярко. В его композиции чувствуются аллюзии на греческую скульптуру, картины Рембрандта, Шардена и Тинторетто, которыми он так восхищался в детстве в залах Эрмитажа. По воле его фантазии Натали становилась то Афродитой, то живым полотном одного из почитаемых им мастеров Кваттроченто. В таком тоне женские журналы комментировали эти портреты. «Мадам Лелонг в маленькой фетровой шляпке, сделанной специально для нее у “Ребу”, воскрешает в памяти некоторые поразительные полотна итальянского Возрождения. Бархатная накидка от Люсьена Лелонга закрепляет это впечатление»[135]. Вскоре Жан Кокто сам утвердил этот образ женщины-идола, прекрасного произведения искусства, недоступного простым смертным, изобразив сфинкса, у которого было лицо Натали – он поместил на место головы ее профиль из портрета Гюне. Рядом рукой поэта были приписаны единственные слова статуи из пьесы «Адская машина»: «Тишина! Здесь я приказываю».

Большинство художников – фотографы, живописцы или иллюстраторы, – которым удалось лучше всего показать измученную душу Натали, были гомосексуальны. Это не случайно: Гойнинген-Гюне, конечно, и его любовник Хорст П. Хорст, а также Сесил Битон[136], «Бебе» Берар[137], Павел Челищев, Оливье Мессель и, разумеется, Жан Кокто, не говоря уже о других. Все они были духовно близки ей и привлекали тонким умом и изящным сочетанием легкости и глубины восприятия мира, что отличало даже их самые незначительные поступки. Натали очаровывала этих эстетов – талантливых, хрупких и чувствительных, можно сказать, что ее воздействие на них было гипнотическим. Все они испытывали необыкновенную привязанность к своей восхитительной подруге, которая понимала их, никогда не осуждала и любила за то, какими они были. Ее жизнь, где переплетались гламур и драма, возбуждала воображение в той же степени, как и жизнь других кумиров культуры однополой любви: харизматичных и разочарованных, как Мария Антуанетта, Людовик II Баварский и его кузина Елизавета Австрийская, Петр Чайковский и Оскар Уайльд. Взаимное восхищение, преданность, совместное творчество… Эти связи были нерушимы.

Из всех фотографов, которым она позировала, особенную нежность Натали испытывала к немцу Хорсту, с которым Гюне познакомился в 1930 году на террасе кафе. После обучения в школе прикладных искусств в Гамбурге молодой человек приехал во французскую столицу для стажировки в проектном бюро Ле Корбюзье. Это было смертельно скучно, и он быстро сбежал, предпочитая отдаться очарованию и соблазнам города. Свободный, обворожительный, открытый для любых форм творчества, он не мог не привлечь внимания Гюне. Они сразу стали неразлучны. Хорст – благодаря барону стал дружен также с Жюльеном Грином и Эрихом Марией Ремарком – помогал с декором и светом, служил моделью и работал для одного Гюне, пока тот весной 1931 года не познакомил его с Мехмедом Ага, художественным директором «Вог». Тот сразу же нанял Хорста работать на французское издание, хотя он и не проявил в своей жизни ни одного негатива. Хорст оправдал доверие: с тех пор он делал блистательные фотопортреты самых значимых людей десятилетия: Ноэла Кауарда, Ивонны Принтам, Коула Портера, Эльзы Скиапарелли и мадам Люсьен Лелонг, которая очень быстро стала его близкой подругой.

Для Хорста, сына удачливого торговца скобяными изделиями, Натали была воплощением того элегантного и просвещенного Парижа, который так его восхищал. Под предлогом сеансов позирования, он часто сопровождал ее на обед или на вечеринку, смакуя каждое мгновение, проведенное подле нее. В середине шестидесятых годов, когда он сам уже стал живой легендой, Хорст с восторгом вспоминал, как они появлялись в ресторане «Максим» перед пресыщенной столичной публикой: все замирали, очарованные его спутницей. У Натали была способность, словно по волшебству, изменять все там, где она появлялась. Позже он охотно признавался, что в то время для него самыми важными женщинами в жизни были Натали, Элеонора фон Мендельсон, внучка композитора, и Габриэль Шанель. Хорст никогда не забывал о той нежности, с которой княжна относилась к нему, невероятную скромность и простоту и то, что она стремилась как можно быстрее ввести его в волшебный круг близких ей людей.

Гюне, влюбленный в красоту в любом ее проявлении, снял их в 1932 году вместе в короткометражном фильме. «Фильм не только не был оригинален, но вообще не имел ни сюжета, ни даже названия – он никуда не вписывался»[138]. К несчастью, найти его сейчас невозможно. Известна только бессмертная сцена в кинопавильоне, где Хорст – Пракситель в черной коже, сжимает в объятиях Натали – Ундину, с растрепанными кудрями. Мы знаем только, что речь шла о реалистической современной драме, в которой участвовали два персонажа – выходцы из среднего класса, ставшие жертвами большого города, лишающего людей индивидуальности. В одной сцене Натали готовит что-то в жалкой каморке, а в другой – одетая в черный тренч и берет (за шесть лет до Мишель Морган в «Набережной туманов») – чудом избегает смерти под колесами машины, спасенная Хорстом. Идет проливной дождь.

Не стоит забывать, что молодой немец, в свою очередь, был очень важной фигурой в жизни Натали – он превратил княжну из рода Романовых в «шедевр». В 1991 году критики писали о «постоянном обращении к живописи» в его фотографиях, «о дани уважения этому искусству иллюзии, столь богатому всевозможными метафорами – со времен творений Иеронима Босха, так что старинная римская фреска проступает из мрака времен сквозь прекрасное мечтательное лицо Наташи Палей…»[139]

6

Люсьен Лелонг, без сомнения, много выигрывал от славы своей супруги. Благодаря нарциссизму Натали его дом был всегда на виду. Есть веские основания полагать, что именно он подталкивал жену и дальше идти по этому довольно опасному пути. Каждый месяц в прессе появлялись хвалебные статьи и рисунки, принадлежавшие Рене Буэ-Вилломезу, Жану Паже или Сесилу Битону, который делал прелестные акварельные портреты Натали, а также фотографии княжны. Самая эффективная реклама! Качества администратора в Лелонге были так же блестяще развиты, как и талант кутюрье, и он всегда ставил во главу угла процветание своей империи. Он внимательно следил за работой своей дизайнерской студии, поручил ее тщательно отобранным модельерам, которым помогала Натали[140].

На самом деле она была не только живым воплощением фирменного знака дома, Натали наравне с ним участвовала и в создании коллекций. Каждое утро она уезжала из их дома в Сен-Клу[141] на работу, в контору на авеню Матиньон, где она исполняла обязанности художественного директора и директора по подбору персонала. Вкус у нее был безупречный.

Первые годы их брака совпали со значительными изменениями в мире женской моды. Стиль «ля гарсон», возникший на волне политических потрясений двадцатых годов, уступал место силуэту, где элегантность больше не была агрессивна. Модный свет следовал новым веяниям, проникавшим в искусство и повседневность. На смену неистовым танцам пришли квик-степ и ритмы «Гарлемского джаза», стали популярны нежные романтические мелодии Коула Портера, Ирвинга Берлина и Ноэла Кауарда. Высокая мода тоже следовала за этими изменениями. Появился косой крой Мадлен Вионне, при котором одежда подчеркивала фигуру, но не стесняла движений, вечерние туалеты от Жанны Ланвен, украшенные серебряной вышивкой с кораллами, были воздушными и полупрозрачными. Сама мадемуазель Шанель, которая прославилась искусством превращать женщин в «маленьких недокормленных телеграфистов», по выражению Пуаре, предложила в новом сезоне парчовые платья, напоминающие золотые слитки[142]. А Эльза Скиапарелли попросила придумать мотивы и аксессуары для новой коллекции своих друзей – Кокто, Дали и Берара. Коллекция в неожиданном ярком розовом цвете стала сенсацией: бабочки, автографы актеров, греческие статуи, морские глубины, шахматы, цирк, итальянское Возрождение… Наконец, Люсьен Лелонг смог удовлетворить самые взыскательные вкусы, мягко соединив изысканность и практичность – стиль, ставший знаменитым благодаря его супруге.

Было бы несправедливо причислять Натали к тем светским бездельницам, что вечно ищут новых удовольствий, постоянно испытывая разочарованность, поскольку не имеют в жизни никаких целей. Все-таки Дом «Лелонг» был обязан ей почти всей своей славой. Полностью поглощенная светской жизнью, она не могла уделять своим новым обязанностям больше двух-трех часов в день, но и этого времени хватало, чтобы в работе оставался ее неповторимый стиль. Это впечатление подтверждается Монной Аверино, одной из сотрудниц дома[143]. Она вспоминает, что Натали, которую никто не осмеливался называть иначе, как мадам Лелонг, сидела в кресле и комментировала эскизы-образцы с «врожденным чувством шика». Многие модели были созданы под ее руководством. Например, платье-футляр из крепа цвета шоколада с огромным шарфом в виде капюшона, ее пальто цвета «древесного угля», которое напоминало фраки музыкантов венгерского оркестра… Или вечернее платье, самое прекрасное из тех, что никогда не покидали ателье Лелонга, – из черного шелка, с глубоким вырезом на спине и скрепленное на плечах маленькими цепочками из позолоченного металла; рукава с верхним разрезом расходились от локтей двумя свободно спадающими складками, образуя нечто вроде шлейфа. Не стоит забывать и про простенький двусторонний дождевик – большой успех 1933 года – из черного, очень блестящего атласа с одной стороны и нежного белого шелка, напоминавшего бархатистые, но плотные лепестки камелии, – с другой. Представьте себе, как она появляется в подобном туалете на вернисаже в Оранжери в сопровождении знаменитого дизайнера Шарля де Бестеги и Бориса Кохно, соратника Сергея Дягилева!

Влияние Натали чувствовалось везде, и Лелонг, сознавая ценность того, что делает жена, во всем предоставлял ей карт-бланш. Например, когда в 1934 году она предложила полностью изменить обстановку их Дома моды, он с огромным интересом воспринял все ее идеи. Она не была меценатом в строгом смысле слова, как родители или ее подруга Мари-Лор де Ноай, но всегда старалась поддержать друзей-художников, заказывая свои портреты Павлу Челищеву или Оливеру Месселю, расхваливая Кристиана Берара. «Костюмы Бебе великолепны! Возможно, в них слишком чувствуется влияние Майнбохера, к моему огромному сожалению, но я хочу заказать себе один», – писала она Жану Кокто в ноябре 1932 года из отеля «Эксельсиор» в Риме[144]. Она отзывалась хвалебно и о Фулько ди Вердуре и Жане Шлюмбергере и была одной из первых дам, носивших их украшения. Чтобы обновить частный отель на улице Матиньон, княжна обратилась к своим приятелям Жан-Мишелю Франку и братьям Альберто и Диего Джакометти. Сейчас виртуозное мастерство Франка незаслуженно предано забвению. Тонко чувствующий художник и ясновидящий, он был одним из самых преданных друзей Натали. В творчестве он обретал силы и душевное равновесие, помогавшие ему справиться с личной трагедией. Дело в том, что вскоре после гибели двух своих сыновей во время Первой мировой войны отец Франка выбросился из окна, а мать окончила дни в сумасшедшем доме. Сам он тяжело переживал свою гомосексуальность, и справляться с суицидальными порывами ему помогала только работа[145].

Знаменитая строгость его стиля – он использовал «дорогие и редкие материалы, и казалось, что его интерьеры необитаемы»[146], – нравилась клиентам, космополитам и эстетам. Эти обезличенные комнаты, стены которых были обтянуты каучуком или бежевой кожей, зачаровывали. В честь Натали он создал такой интерьер, который идеально соответствовал ее стилю. Интерьер – это отражение души, и Бальзак неспроста придавал ему такое значение, повторяла мадемуазель Шанель. Холл был настоящей симфонией белого цвета, украшенной барельефами из специальной смеси пеньки, цемента, гипса и глицерина. Их этого материала были сделаны муляжи архитектурного орнамента, за которыми искусно скрывались лампы – свет в помещении создавал эффект аквариума. Справа от двери располагался «салон парфюма» – просторное восьмиугольное помещение, тоже украшенное драпировками из этого же материала, из-за которых лился мягкий свет. В середине комнаты братья Джакометти – они же работали и над освещением – устроили нишу, настоящий фонтан света, в котором купались сверкающие флакончики с драгоценным содержимым. Наконец, в большом бело-золотом зале на первом этаже из-за белоснежного бархатного занавеса появлялись манекенщицы. Вокруг подиума Франк поставил стулья, обитые бледно-голубым, желтым и розовым шелком. Во время показов здесь сидела сама Натали, между Колетт и Марлен Дитрих.

Снобизм всегда был необходимым средством рекламы, однажды сказал их друг, композитор Франсис Пулен. Люсьен Лелонг первым сумел оценить верность этих слов. Он сам видел, как за десять лет благодаря его супруге дом моделей стал одним из самых известных в Париже. Несмотря на невероятное количество заказов, он соглашался создавать костюмы для театра, кино и многочисленных балов-маскарадов. Кроме того, ни одно престижное мероприятие – например, торжественный спуск на воду теплохода «Нормандия» в 1935 году – не обходилось без него. Известность Лелонга измерялась количеством роскошных женщин, которых он одевал: Ниме Элуи Бей, черкеска невероятной красоты; экзотическая Бабб де Фосини-Люсанж, венецианки Ники и Мадина Арривабене, невестки Лукино Висконти, мадам Коул Портер, гречанка Лилия Ралли, Мона Харрисон Уильямс или Ия Абди, кузина Тургенева, которую подозревали в шпионаже. Но самым большим успехом княжны было то, что она сделала клиенткой дома свою подругу Марлен Дитрих, с которой стала близко общаться в начале тридцатых годов. «Великолепные узкие платья-футляр из черного бархата, созданные для нее Лелонгом, украшены мягкими складками на плечах, и кажется, что у нашего “голубого Ангела” и правда появились темные крылья», – писал «Вог» в августе 1933 года.

7

В начале 1928 года Натали узнала, что личные вещи и коллекции ее родителей, конфискованные Советами десять лет назад, выставляются на распродажу в Лондоне. Княгиня Ольга Палей и ее дочери знали, что вскоре после национализации их поместья в Царском Селе, вещи, не имевшие специальной исторической ценности – серебро, фарфор, меха, – были разворованы и проданы в разные страны, включая Соединенные Штаты, при посредничестве одной нью-йоркской галереи. На этот раз преступление выглядело куда более явным. На самом деле до сих пор новое правительство не осмеливалось сотворить то же самое с картинами, мебелью и дорогой посудой, включая и бесценный нефрит из «красной гостиной». Вдова великого князя Павла, описавшая в 1922 году в мемуарах бесчинства правящей партии большевиков (они были опубликованы на французском языке), не могла вынести того, что они продали ее сокровища французским и английским торговцам. При поддержке детей она использовала все пути, чтобы этому помешать. Узнав, как и где будут грузить контейнеры с вещами – она даже знала их точное количество, – мать Натали отправилась в Англию, нашла «преступный» корабль и потребовала у британских властей установить наблюдение за грузом, а потом подала жалобу на всех ответственных лиц.

Натали Палей, 1934

Павел Александрович

В кругу семьи

Великий князь Павел Александрович и графиня Ольга фон Гогенфельден с детьми, ок. 1910 г.

Владимир Палей, 1916

Княгиня Ольга Палей, 1912

Княгиня Ольга Палей в последние годы жизни

Свадьба Натали Палей и Люсьена Лелонга, 1927

Духи «N»

Натали с Сержем Лифарем в Венеции, 1930

Люсьен Лелонг и Натали Палей, 1928

Натали Палей в платье Дома моды «Итеб», 1928

Натали Палей, Париж, 1934

Фрагмент картины П.Ф. Челищева «Портрет принцессы Натали Палей»

Натали Палей в платье от Люсьена Лелонга, 1930

Натали Палей в каракулевом жакете от Дома моды Люсьена Лелонга. Париж, 1932

Натали Палей с Шарлем Буайе в к/ф «Ястреб», 1933

Натали Палей в к/ф «Ястреб»

Натали Палей в Голливуде

Натали Палей в Голливуде к/ф «Новые люди», 1936

Натали Палей с Габриэлем Синьоре в к/ф «Новые люди»

Натали Палей в «Private Life of Don Joan», 1937

Жан Кокто

Антуан де Сент Экзюпери

Эрих Мария Ремарк

Со вторым мужем Джоном Чапманом Уилсоном

Натали Палей. Париж, 1936

Натали Палей. Париж, 1937

Натали Палей в к/ф «Prince Jean», 1939

По ее мнению, речь шла не просто о личных нападках, поскольку ее враги и до этого часто продавали отдельные ценные вещи, принадлежавшие и частным лицам, и государству. Но продавать предметы из культурного наследия страны оптом – такое было в первый раз. «Княгиня надеялась создать прецедент, сделав такие распродажи в будущем невозможными. Как и прежние ее начинания, это предприятие было до крайности дерзким, предполагало трату сил, времени и значительных средств, которых было у нее не так много»[147].

Процесс, назначенный на начало осени, после многочисленных ходатайств наконец начался в ноябре. Но все старания далекой от юриспруденции Ольги закончились неудачей; она снова подала в суд и снова проиграла дело. «Это стоило ей ужасающего разочарования и страшных финансовых потерь», – свидетельствует сводная сестра Натали[148]. С тех пор аукционы от Парижа до Берлина и от Лондона до Нью-Йорка были переполнены уникальными коллекциями, отобранными у законных владельцев. О причинах этого невообразимого и откровенного преступления рассказал кузен Натали Феликс Юсупов, сам ставший жертвой подобных варварских распродаж. «Большевики заявили, что, согласно декрету от 19 ноября 1922 года, правительство Советов конфисковало все имущество эмигрировавших из России по суверенному праву и что правосудие не должно вмешиваться»[149].

Вскоре после этих тягостных событий княгиня Палей, чтобы похоронить прошлое, рассталась со своим домом на улице де ла Фезандери, где жила одна после замужества Натали. На вырученные от продажи деньги (наследники издателя Фаяра, которым уже принадлежал дом номер 48, объединили два особняка в один) Ольга построила в Нейи дом в андалузском стиле. Но насладиться новым жилищем ей не удалось: последняя битва с убийцами великого князя Павла вызвала рецидив рака, с которым ей удалось справиться девять лет назад[150]. Хирургическое вмешательство на этот раз было бы бесполезно. Ей оставалось жить несколько недель. Натали, постоянно находившаяся рядом с матерью, убедила ее переехать к себе.

«Расставание с княгиней Палей было для меня самым горестным, – рассказывает великая княгиня Мария о своем отъезде в Соединенные Штаты. – Мне не хватало мужества, чтобы поехать к ней на выходные в Сен-Клу, к Наташе. Мы встретились в Доме “Лелонг” в Париже. Сама Наташа, присутствовавшая при нашей встрече, вышла из комнаты, чтобы мать не увидела слез, которые она не могла сдержать»[151]. Последние часы княгини были мучительны для всех, кто ее любил. «Мачеха умерла в начале ноября 1929 года. Она страстно желала смерти уже многие годы; но когда пришел этот час, ее сильная от природы натура отчаянно боролась за жизнь. Наконец, ее хватка ослабла, но она не сдавалась до последнего момента, пока физические силы ее полностью не оставили»[152]. Ей было всего шестьдесят четыре года.

Ее хоронили в среду, 5 ноября, в русской церкви на улице Дарю, где с 1902 по 1914 год праздновалось столько радостных событий – крестины, Рождество, Пасха… Каковы бы ни были отношения Натали с мужем, следует признать, что он всегда был крайне предупредителен по отношению ко всем родственникам жены. Он настоял на том, чтобы княгиню Палей похоронили в усыпальнице семьи Лелонг на кладбище Коломб. Натали никогда не забывала этого. Она относилась к маленькой Николь, его дочери от первого брака, как к своему собственному ребенку, ежедневно выказывая ей и мужу свою безграничную признательность.

Уход матери не уменьшил отчуждения, которое давно уже существовало между Ирэн и Натали. В то время, когда младшая сестра стала королевой богемного Парижа, старшая, занимавшаяся исключительно школой для русских девочек из семей беженцев, изредка принимала у себя только близких друзей. Например, философа Николая Бердяева, труды которого переводила, доктора Бандалина, знаменитого онколога, или Жюстена Годара, создателя центра по борьбе с раком и известного миротворца. Тем не менее они продолжали время от времени видеться, и князь Михаил Романов, сын княжны Ирэн Палей, вспоминает, что тетя, похожая на добрую фею, появлялась на Рождество с восхитительными подарками из «Голубого гнома», известного бутика на улице Сент-Оноре; каждая их игрушка теперь – музейный экспонат. «Даже спустя шестьдесят лет я помню, как вдыхал запах ее духов, “Индискре” Лелонга, когда она брала меня на руки».

Различие во взглядах сестер на беды соотечественников требует пояснений. С одной стороны, все в окружении Натали утверждают, что в противоположность Ирэн она не заботилась об испытаниях, выпавших на долю эмигрантов, и считала себя француженкой. Так было и во время ее союза с Лелонгом, и позже, когда она переехала в Америку и вышла замуж второй раз. Но есть одна странная подробность – княжна отказывалась ото всех удостоверяющих личность документов, кроме паспорта Нансена, единственной официальной бумаги, выдававшейся русским белым эмигрантам[153]. «Натали постоянно была в разъездах, и это крайне все усложняло, и даже было комично, – говорит Михаил Романов. – Ей было бы гораздо легче, если бы она воспользовалась двойным гражданством – Франции и Америки, но она предпочитала преодолевать разные административные препоны; при каждом новом переезде собирала все свои бумажки в одну стопочку и склеивала скотчем, ее паспорт был похож на лоскутное одеяло. Натали отказывалась его менять, что мне представляется очень трогательным. Я усматриваю в этом тайную верность своим корням».

Пока была жива вдова великого князя Павла, она своим примером ежедневной заботы о людях сдерживала склонность Натали к жизни, в которой воображаемое было сильнее реальности. Их общая забота о благополучии других помогала бороться со страхом. Когда матери не стало, Натали, сложив с себя какую бы то ни было ответственность, полностью отдалась миру грез, где, как в сказке, принцессы упрямо отказываются от тирании здравого смысла и слушают только свое сердце.

8

Летом 1930 года в Венеции Натали познакомилась с Сержем Лифарем. Их страсть была самой романтичной в истории венецианской лагуны. Их окружали Дворец дожей, дворцы времен Ренессанса, жухлые краски улиц и мокрые мостовые… Там княжна и танцовщик-легенда, принадлежавший к тем «гордым хрупким существам, что похожи на тонкий бокал Мурано», как говорил их друг Поль Моран[154], оказались в декорациях, достойных первого акта пьесы, которую они писали вместе долгие месяцы, кружа между Италией и Францией.

Натали сразу полюбила это место, где, по словам Марселя Пруста, религией была Красота. Каждый год, начиная с этого времени, она проводила июль и август на берегах Адриатики. Лифарь разделял это пристрастие. В то время, когда их познакомили, Серж был еще окружен ореолом успеха «Творения Прометея», спектакля, исполнителем и создателем которого он был. Спектакль был поставлен предыдущей зимой во дворце Гарнье, во время празднования столетия со дня смерти Бетховена. До этого Лифарь занимался постановкой хореографии только единожды, и первый раз попросил взяться за это своего друга Джорджа Баланчина[155]. Но Баланчин заболел и отказался, и Лифарь, ободренный контрактом в Лондоне, призвал все свое мужество. В ночь премьеры весь Париж, возмущенный такой дерзостью, мало заботясь о памяти немецкого композитора, готовился встретить его провал. Уже говорили о «корриде» и «смертоубийстве». Но с момента появления Лифаря на подмостках зал затаил дыхание. Он выпорхнул на сцену – шестиметровое наклонное глиссе с факелом в руках… Позы с перекрещенными коленями и двойные повороты в воздухе с падением точно на бок – этот стиль Лифаря стал потом хрестоматийным. Он кружил вокруг своей партнерши Ольги Спесивцевой, и они были чудо как хороши – такими же вдохновленными выглядели годы спустя Марго Фонтейн и Рудольф Нуриев. Зал устроил им громкую овацию. Тем же вечером Жак Руше, директор театра «Гранд-опера», отдал в его руки труппу Национального балета. В тот год его приезд в Венецию стал сенсацией.

У Лифаря было все, чтобы завоевать Натали. Харизма, талант, идеализм, внешность языческого божества, вдохновлявшая художников и скульпторов, от Пикассо – «тело идеальных пропорций», восторгался он, – до Майоля. А танцовщик был сразу же пленен Натали. Незадолго до смерти он вспоминал ее с удивительной искренностью, свежестью чувств и откровенностью. Тогда уже старый человек, он признавал, что любил в жизни всего трех женщин: свою мать, трагически умершую от холеры, Натали и графиню Лилиан д’Алефельд, свою последнюю спутницу.

Их первое свидание было на печальном острове Сан-Микеле, на русском кладбище, где они встретились у могилы Сергея Дягилева, ушедшего за год до этого. Танцовщик был обязан ему столь многим! До того как стать его протеже, Серж Лифарь, родившийся в 1905 году, как и Натали – они познакомились в год своего двадцатипятилетия, – пережил в юности бурное и жестокое время. Счастливое, но одинокое детство в Киеве, возле Днепра, воды которого так тихи и прозрачны, что Гоголь называл его «стеклянным потоком»… Но Лифарь довольно быстро столкнулся с ужасами революции. В пятнадцать лет, желая такой же опасной судьбы, как у своего героя, Феликса Юсупова, он решил уничтожить Троцкого. Но квартира – явка одного из его друзей провалилась; группка повстанцев была убита большевиками, и ему одному едва удалось спастись. Юный русский был вынужден расстаться с мечтой стать великим пианистом, потому что красные серьезно ранили его в руку. Тогда он отдал все силы искусству танца, где порыв вдохновения смешивался с яростью. Поступление в труппу сестры Нижинского, Брониславы Нижинской, в оперный театр Киева навсегда изменило его жизнь. Вдохновленный успехом Русских балетов по всей Европе, он работал до изнеможения. В 1921 году Дягилев попросил у Брониславы пять самых талантливых танцовщиков для своей труппы в Монте-Карло. Серж Лифарь, которому тогда было всего шестнадцать лет, вошел в эту пятерку. Дело в том, что новое правительство считало любой выезд из страны дезертирством, за которое полагалась смертная казнь, и один из танцовщиков отказался в последний момент. Серж смог занять его место.

Сергей Дягилев был близок с семьей Натали. Его поддерживал великий князь Павел, самый могущественный из его меценатов, и он был другом сводной сестры Натали, великой княгини Марии. Он всегда был другом их дома. Шиншилла, так прозвали его друзья за прядь седых волос в пышной шевелюре… Благодаря таланту рассказчика, которым блистал Лифарь, Натали смогла увидеть по-новому этого человека, неотразимого, обворожительного, иногда отвратительного, но всегда необычного. О чем они говорили у его могилы, какие тайны открывали друг другу? Об этом никто уже не узнает. Но легко можно вообразить себе Сержа Лифаря, с его неподражаемой манерой держаться и яркими рассказами, и восхищение княжны.

Его первая встреча с Дягилевым после долгого путешествия в кошмарных условиях показалась юноше ужасной. Дягилев даже не смотрел на него, а Нижинский, ревностно охраняющий свое положение фаворита, систематически удалял из труппы любого, кто мог соперничать с ним пусть даже и в мелочах. Лифарь, неуверенный в себе, страдающий от одиночества, работал целыми сутками, стирая ноги в кровь. Месяцами он пытался уловить хоть искру одобрения в стеклянном взгляде мэтра, который Жан Кокто называл «взглядом устрицы». Ночами юноша репетировал у моря, вдохновленный средиземноморскими небесами. Наконец, после месяцев упорного труда, он был вознагражден за усилия – он танцевал свой первый балет «Деревенские свадьбы» в постановке Игоря Стравинского. Воля, труд, интуиция… шаг за шагом Лифарь оттачивал мастерство и выразительность, смелея все больше. Он позволял себе такие импровизации, что иногда это даже вызывало у Дягилева возмущение, но он быстро понял, что молодого человека ждет небывалый успех. Он сделал Сержа своим любовником – это было обязательным для любой звезды мужского пола у него в труппе – и занялся его художественным образованием, открывая своему ученику тонкие связи, существующие между живописью, музыкой, литературой и танцем. Лифарь, одновременно очарованный его безупречным вкусом и раздраженный болезненной ревностью – их связь, бурная и жестокая, протекала в постоянных яростных расставаниях и страстных примирениях, – провел рядом с ним один из самых плодотворных периодов своей жизни. Любовь Дягилева укрепила его веру в себя, и это помогало ему достигать все большего совершенства, обогащая и оттачивая свой талант в хореографии.

Натали знала обстоятельства, ставшие известными после смерти Дягилева. «Страж закрыл ему глаза, они не видят теперь этого триумфа света. Здесь, в маленьком гостиничном номере, где умирает самый великий маг искусства, происходит исключительно русский феномен, то, что мы встречаем у героев Достоевского. Конец Сергея стал той вспышкой, которая породила взрыв естественной ненависти, копившейся в сердцах двух молодых людей, живших рядом с ним. Трагическую тишину нарушил странный звук, напоминавший рычание: Кохно (Борис Кохно был секретарем Дягилева. – Прим. ред.) бросился на Лифаря, который стоял на коленях с другой стороны кровати. Они покатились по полу, терзая и кусая друг друга, как звери; их охватила ярость»[156]. Позже, уже на кладбище, два человека ползали у края могилы, куда готовились опустить гроб, и Лифаря едва оттащили от ямы, не дав ему последовать за Мэтром.

9

Природа их страсти была гораздо сложнее той идеалистической картинки, которая виделась окружающим. Для Натали возможна была лишь любовь бестелесная, интеллектуальная, эстетическая; пылкие уверения, поэтическая атмосфера – радости плоти для нее ничего не значили. «Эта холодная соблазнительница принимала только влюбленное обожание, избавленное от напряжения плотской любви», – говорит Жан-Луи де Фосини-Люсанж, один из самых близких ее друзей[157]. Сам Лифарь, который недвусмысленно называет отношения с Натали «связью»[158], тем не менее говорит о ней как о волшебной принцессе, вышедшей из его балета, и рисует очень эфемерную картину этого романа. Героини Чайковского всегда предпочитали прохладную защиту кружев жару обнаженной кожи, разве не так?

Для Натали привязанность к людям с двойственной сексуальностью, которая сама по себе сдерживала все нежелательные страсти, не таила в себе опасности и позволяла свободно принимать то, как воздыхатели относятся к ее нежности. Что может быть утешительнее для хрупкого самолюбия гомосексуалиста, чем воображать себя любовником такой обворожительной женщины? Все они принадлежали к одному психологическому типу: известные люди искусства, с невероятной откровенностью афиширующие свою склонность к однополой любви, были счастливы больше от мысли иметь связь с Натали, чем от реальности такого романа. Заметим также, что Жан-Луи де Фосини-Люсанж говорит о «почитании» не без причин; Натали, привычная к восхвалениям, быстро утомлялась, если воображение ее поклонников подводило их. У нее, некоронованной властительницы светского Парижа, был настоящий королевский двор приближенных. Так, ее большая подруга Дениз Тюаль[159] даже говорила: «Этот бедный Лифарь был ее пажом!» – и только самые блистательные имели шанс удержать ее внимание.

Но в сетях княжны всегда были такие пленники, как Жан Пату, Сальвадор Дали, Жан Боротра или Лукино Висконти. И если испанский художник и итальянский кинематографист идеально соответствовали тому типу спутника, который она искала, то великий кутюрье (Жан Пату – французский модельер, который считается родоначальником спортивного стиля в одежде. – Прим. ред.), известный своими любовными победами, или Боротра – «скачущий баск», завоеватель Уимблдона в 1924 и 1926 годах и член французской команды, один из «четырех мушкетеров» «Ролан-Гарроса», – не согласились бы оставаться просто друзьями. Они были слишком мужественны, чтобы попасть в круг приближенных. Из всех светских дам Натали была самой равнодушной жертвой пересудов, по крайней мере внешне. Между тем не только мужчины становились пленниками странного очарования ее романтического мира. С течением времени и женщины стали попадать в эти сети, назовем, к примеру, Анн Креш, дочь посла Великобритании в Париже, или Мадину Висконти. Отвечала ли Натали на их любовь? Сегодня невозможно утверждать это – сама она никогда не упоминала о своих сапфических связях и никогда не комментировала слухов о них.

Отсутствие сексуальности было одной из важных сторон союза Натали и Люсьена Лелонга. Одна из коллег кутюрье, которая выразила желание остаться неизвестной, подтвердила, что они вели раздельную жизнь. «Все знали, что они глубоко уважают и ценят друг друга, ничего больше. Лелонг был безумно влюблен в одну из своих манекенщиц, но их любовь закончилась, правда, печалью и слезами. Она была больна туберкулезом и между показами новых коллекций жила в одном швейцарском санатории и умерла очень рано. Такая трагедия для этого восхитительного человека!»

Такой разумный и спокойный союз, как у четы Лелонгов, часто можно встретить в Париже, Лондоне и Венеции. Например, Этьен и Эдит де Бомонт, устроители незабываемых балов; меценаты Шарль и Мари-Лор де Ноаль; Линда и Коул Портеры, законодатели моды той эпохи; барон Адольф де Мейер, звезда светских фотографов, и его жена Ольга; принц и принцесса Эдмон де Полиньяк или английский дипломат сэр Чарльз Мендль и его супруга Элси, известный декоратор. Поддерживая для окружающих видимость безупречного брака, каждый из них жил согласно своим желаниям, без упреков и гнева. Самые удачные союзы, при условии, что некоторые границы никогда не пересекаются. Этого Натали никогда не забывала до встречи с Жаном Кокто. Что касается Люсьена Лелонга, то он прилагал все усилия – доброжелательный с одними, снисходительный с другими – и даже позволял фотографировать себя с Натали и Лифарем на пляже Лидо. И улыбался в объектив.

Возможно, причина отказа от сексуальности таится в страшных временах ранней юности. Их мать пишет в воспоминаниях, что Ирэн и Натали часто становились жертвами отвратительных шуток пьяных солдат, врывавшихся по ночам в дом. Унизительные замечания и грубое отношение могут спровоцировать травму настолько же глубокую, как и при изнасиловании, – это признают психоаналитики. Вдова великого князя Павла, тем не менее, очень сдержанно говорит об унижениях, которые пришлось вынести ее дочерям. Следует избегать слишком поспешных выводов, но свидетельства о судьбе других членов императорской семьи могут дать повод для определенных предположений. Теперь известно, что кузины Натали – великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия – ежедневно подвергались издевательствам в заключении. Эти грубые скоты, их тюремщики, расписывали перед дочерями Николая II свои фантазии в самых похабных выражениях и разрисовывали стены порнографическими картинками. Можно представить себе, как это могло подействовать на хрупкую психику впечатлительного подростка, каким была Натали.

Наконец, воспоминания Марисы Голдсмит-Дансаерт, дочери промышленника Анри Жанкарда (благодаря ему во Франции были построены государственные железные дороги) и его жены Сюзанны, близких друзей Лелонгов, открывают волнующие подробности прошлого княжны. «Моя мать до конца своих дней была убеждена, что во время революции Натали подверглась насилию. Она даже думала, что речь шла о групповом изнасиловании. Все ее поведение говорило об этом. Эта образованнейшая женщина, такая искушенная и изысканная, в сексуальном отношении была развита как двенадцатилетний ребенок. Что-то в ней так навсегда и осталось нетронутым с того возраста. Натали не могла принимать никаких отношений, кроме братской любви, и никогда этого не скрывала».

Каковы бы ни были их отношения, но они были полны чувственности, судя по фотографиям Натали и Лифаря на пляже Лидо. Одетые в одни купальные костюмы, они танцуют, заключают друг друга в объятия и катаются по песку, явно наслаждаясь друг другом. Впервые в жизни Натали наконец нашла свое alter ego. Оба они были эстетами, капризными, переменчивыми, влюбленными в себя и в то же время обладающими удивительным даром чувствовать других. Они оставались для всех загадкой даже в ярком свете славы… Тем летом 1930 года это была самая пленительная пара в Венеции.

Они не всегда проводили время только вдвоем. По утрам встречались с друзьями в Лидо, и Натали устраивала обеды – одетая в пляжный костюм, в черных бархатных сандалиях гондольера. В тени ее шатра собиралась самая изысканная и блестящая компания. Например, верный Жан-Луи де Фосини-Люсанж, которого Макс Жакоб называл «прекрасным принцем», и его супруга Бабб – «силуэт египетской царицы или храмовой танцовщицы Бали. Ее руки с длинными ногтями немного напоминали лангустинов. Она входила с портсигаром в руках, сопровождаемая звоном колокольчиков, которые носила на браслетах, и цепочки своего мальтийского спаниеля»[160]. Они вошли в историю меценатства как создатели клуба «Зодиак», двенадцать членов которого по очереди поддерживали Сальвадора Дали, чтобы позволить ему работать, не думая о материальных сложностях. Бывали у нее также и художник Кристиан Берар и его спутник, либреттист Борис Кохно.

Но двое из приглашенных были, без сомнения, самыми неотразимыми – Габриэль Шанель, обожавшая маленькую сестру великого князя Дмитрия, с которым она была так близка за десять лет до этого, и Мися Серт. Мися была дочерью польского скульптора Циприана Годебского и родилась в Царском Селе в 1872 году. Первые уроки фортепьяно она брала у Франца Листа, а затем училась у Габриэля Форе, безумно влюбленного в свою юную ученицу. Муза художественного и интеллектуального Парижа конца прошлого века – у нее в салоне на улице Сен-Флорентан можно было встретить самые изысканные умы той эпохи. Там бывали Жюль Ренар, Клод Дебюсси, Андре Жид, Марсель Пруст, Эмиль Золя. Мися вышла замуж за Тадея Натансона, главного редактора знаменитого «Ревю бланш», и была любимой моделью Ренуара, Тулуз-Лотрека, Вийара и Боннара, близкой подругой Малларме, который украшал посвященные ей поэмы рисунками маленьких японских вееров. Муж, поклонники обоих полов, прогулки втроем… Увлеченная интригами, Мися, тем не менее, посвящала всю свою жизнь помощи художникам, которыми восхищалась. Выйдя замуж второй раз за Альфреда Эдвардса, владельца ежедневной газеты «Матэн», она поддерживала Мориса Равеля, одного из самых талантливых своих протеже.

Когда Натали познакомилась с Мисей, шел процесс ее развода с художником Жозе-Марией Сертом. Мисей восхищались еще и потому, что она была самой верной подругой безвременно ушедшего Дягилева, которому часто помогала. Благодаря ей, он смог осуществить постановку балетов «Весна священная» и «Парад», в котором слились воедино таланты композитора Сати, художника Пикассо – автора декораций, Кокто, написавшего либретто, и хореографа Массина. Натали и ее друзья не уставали наслаждаться острословием Миси, безжалостной жесткостью и забавным добродушием к тем, кто избежал ее злых насмешек.

За капонатой и глотками благоухающего травами вина Merlot Di Pramaggiore беседа текла легко. Литература, спектакли, любовные интриги… Но больше всего тем летом 1930 года говорили о Белом бале, данном незадолго до этого графиней Мими Пецци-Блант, племянницей папы Льва XIII, на котором были Натали и большинство ее друзей. Ее сад на улице Бабилон, превратившийся в тот вечер в феерию водяных струй и сверкающих огней, – свет выставлял Мен Рей, которому пришла идея проецировать на одетых в белое гостей цветной фильм Жоржа Мельеса, – встречал самую причудливую публику. Там появились алжирская пленница, Венеция и ее гондольеры, американские моряки, Пьеро, модницы 1880 года, кастелянша средневекового замка с двумя борзыми, Будда с учениками… Наконец, Натали и ее друзья, с истинно вагнеровским юмором, представляли призрачный экипаж потерявшегося в дальних странствиях корабля.

После нескольких часов приятной беседы Лифарь и Натали чаще всего покидали Лидо, чтобы вдали от нескромных глаз насладиться пустынной послеполуденной Венецией, раскаленной от солнца. Можно легко представить себе, как они любовались вместе полотнами Тициана в естественном свете во дворце Пезаро или в церкви Фрари. Наконец, к шести часам они возвращались к друзьям на террасу «Флориана», где за обедом мирно журчала та же беседа, что и раньше. К наступлению ночи они успевали переодеться – Натали и Лифарь бывали на всех балах и праздниках. Они скользили по каналам в одной из тех тонких, черных как смоль гондол, траурный вид которых должен был напоминать об эпидемии чумы, опустошившей город в 1630 году. Коктейли, обеды в палаццо Пападополи, у графини Арривабене или у графа Вольпи, балы-маскарады и, конечно, музыкальные вечера принцессы Винаретта де Полиньяк… Рассказывают, что именно там, когда Артур Рубинштейн заиграл первые такты из «Полуденного отдыха фавна», Лифарь сбросил смокинг и, полуобнаженный, вспрыгнул на пианино, воссоздавая для восхищенных зрителей один из своих балетов-фетишей. Приемлемый эксбиционизм в городе, где маркиз Касати выгуливал на поводке своих оцелотов, а леди Диана Купер бросалась в Большой канал, повторяя смелую выходку лорда Байрона! Неутомимые Натали и Лифарь чаще всего встречали рассвет в дансинге «Ше Ву» в отеле «Эксельсиор» в компании принца Капурталы Жи и вице-короля Йемена.

10

Эта идиллия была не просто летней венецианской картинкой. Все продолжалось около полутора лет. Натали, для которой любовь была возможна только при условии хорошо продуманных мизансцен, видела в Лифаре вечную византийскую Россию с ее сказаниями и легендами, слепым обожанием и кровной местью, тоской и восторгом. Ничего подобного тому, как жили и думали ее соотечественники в изгнании, от которых она старательно держалась на расстоянии. Эти отношения достигли вершины благодаря их общему восхищению Пушкиным. Оба боготворили память поэта, чья жизнь была полностью отдана литературе, искусству любви и свободе. Его пылкая страсть к Наталье Гончаровой бесконечно их волновала. До такой степени, что в течение всего 1931 года Лифарь покупал оригиналы писем поэта к его музе. Натали, конечно, была первой, кому он читал самые страстные послания поэта, датированные осенью 1830 года, когда Пушкин вынужден был много месяцев безвыездно жить в своем имении в Болдино из-за карантина после эпидемии холеры и поверял далекой возлюбленной все свое разочарование и смятение.

Натали была так хорошо подготовлена к этой литературной игре, ставшей для танцовщика ритуалом – еще до их знакомства Дягилев сравнивал его с Алешей из «Братьев Карамазовых», – что в своей собственной переписке с Лифарем почти перевоплотилась в Татьяну, мятущуюся героиню «Евгения Онегина». После их разрыва княжна послала ему свою фотографию с одной только фразой из пушкинского шедевра: «А счастье было так возможно, так близко»[161]. Это болезненное увлечение зашло так далеко, то Серж Лифарь сфотографировался с пистолетом, из которого 27 января 1837 года на дуэли был смертельно ранен несчастный гениальный поэт, и послал фотографию Натали.

До начала 1932 года Лифарю, воспламененному любовью к Натали, удавалось удивлять ее талантом и воображением. Ему нужно было, ни на минуту не ослабевая, оставаться самым блистательным и непредсказуемым и к тому же заботливым наперсником, чутким к малейшему изменению настроения своей подруги. Напряжение, не ослабевающее ни на минуту… За один только 1931 год он создал не менее пяти балетов – «Доминиканская прелюдия», «Оркестр на свободе», «Вакх и Ариадна», «Танцевальные сюиты», не считая еще новой постановки для оперного зала «Гарнье» балета «Видение розы», которого все очень ждали. Он был одновременно создателем и главным исполнителем. Он вкладывал всю свою кошачью грацию и удивительную чувственность в неоклассическую хореографию, строгую, почти геометрически точную: он всегда восхищался идеалами Античности. Она означала окончательный отказ от очаровательно-сладкого стиля, который до тех пор правил на балетной сцене. И чтобы окончательно утвердить его, Лифарь работал с самыми великими художниками. Вспомним только итальянского художника Джорджио Кирико, одного их тех, кто стоял у истоков сюрреализма. Он создал для «Вакха и Ариадны» невероятной красоты декорации, навсегда вошедшие в историю сценографии. Натали, которая бывала на разных премьерах, могла, без сомнения, им гордиться.

Париж, так же как и Венеция несколькими месяцами раньше, был очарован этой парой, казавшейся идеальной. Больше никому не приходило в голову приглашать на прием месье и мадам Лелонг, теперь было совершенно невозможно представить княжну без ее верного рыцаря. Их самым ярким совместным появлением в свете, несомненно, стал экзотический бал, устроенный графом Этьеном де Бомон[162] в конце лета 1931 года, во время Международной колониальной выставки, которая проходила в столице с мая по ноябрь. Об этом вечере говорили еще долгие месяцы. Этьен де Бомон всегда безупречно выбирал гостей, подчиняясь неизменным критериям: талант, красота и положение в обществе, – не стоит и говорить, что Натали и Лифарь возглавляли список приглашенных. Но берегитесь тех, кому не посчастливилось обладать такими желанными визитными карточками… Атмосфера заговоров и нездорового ажиотажа, где было достаточно нелепостей, описана Эдуардом Бурде, который и сам вместе со своей женой Денизой был постоянным участником подобных забав, в пьесе «Цветок душистого горошка».

Тем вечером сад Бомонов был освещен китайскими фонариками, подсвечивающими множество искусственных тропических цветов из шелка и бархата, разбросанных тут и там большими и маленькими гроздьями. Приап не смог бы украсить сад лучше. Перед пестрой толпой собравшихся – среди них мы узнали бы Габриэль Шанель, переодетую в негритянского матроса, и леди Абди в костюме богини Сиама – появлялись все новые и новые гости, о прибытии которых объявлял лично хозяин. Мадам Элуи Бей, в звенящем костюме африканской царицы, исполняла в окружении группы друзей, одетых в легионеров и словно стремящихся забыть часы сражений, номер, достойный Фреэль или Дамии. Мадам Хорас де Карбучча в образе Антинеи возникла из темноты в паланкине, который несли шесть рабов. Рядом скользил гепард. Наконец, Натали и Бабб де Фосини-Люсанж, переодетые в камбоджийских танцовщиц, исполнили вместе с Фулько ди Вердуро танцевальный номер, поставленный Лифарем, который вызывал в памяти фрески Ангкор-Вата. Тем вечером Натали и Серж в одеждах индокитайских мандаринов снова были самой красивой и фотогеничной парой бала.

В тот период своей жизни Натали еще больше, чем когда-либо, была отрезана от внешнего мира. Мировой экономический кризис, разразившийся в результате краха Уолл-стрит в октябре 1929 года, распространение по Европе фашизма, Народный фронт, гражданская война в Испании… ничто ее не трогало. Но разве нельзя простить существу, пережившему такие трагедии, этот побег в страну снов и забвения?

Их любви недоставало аромата настоящего скандала. Серж Лифарь, ослепленный своей страстью к Натали, даже не подозревал, что его любимая подруга, знаменитая Ольга Спесивцева, Prima ballerina assoluta, могла испытывать к нему нечто большее, чем просто искреннюю дружбу. Сам он восхищался ею и относился как к любимой сестре. На фотографиях начала 1930-х годов видны ее редкая хрупкая красота, ее странный отсутствующий взгляд. Она была одной из самых элегантных дам города, одевалась у «Ланвен», а ее собственный дом моды, носивший имя владелицы, был знаменит, поскольку она танцевала в самых известных балетах. Казалось, она создана жить в окружении цветов и восхищенных поклонников. Кто мог бы поверить, что это живое существо из плоти и крови, в котором дремлет влечение? Ей прощали капризы и экзальтированность – любимым ее собеседником было зеркало в прихожей, потому что Спесивцева была гениальной танцовщицей, любая ее роль потрясала; забыть ее было невозможно. И разве можно было вообразить, что ежедневные репетиции вдвоем и выражения нежности, обычные в театральном мире, где легко любят и легко забывают, могли привести к такой смуте и непониманию?

Во время репетиции у Спесивцевой на почве ревности к Лифарю случился чудовищный нервный срыв. Лифарь собирался ставить новый балет «На Борисфене» в честь княжны. Двух героинь звали Ольга и Наташа, и в конце пьесы герой находит свое счастье с младшей. Было это сделано неосознанно или по изощренному расчету? Как бы то ни было, но на репетиции взбешенная Спесивцева подбежала к открытому окну, выкрикивая оскорбления, и Лифарь еле успел схватить ее за руку. Ольга брыкалась, кусалась, царапалась и кричала, и после ожесточенной борьбы Сержу все-таки удалось сладить с ней. После этого происшествия балерина погрузилась в полную апатию и была в таком угнетенном состоянии, что больше не вернулась в «Гранд-опера». Позднее, уже в Соединенных Штатах, ее поместили в психиатрическую лечебницу, но психическое здоровье и память восстановились у Ольги Спесивцевой только в 1962 году. По легенде, она оставила балет, чтобы стать агентом КГБ! Этот случай, получивший широкую огласку, только укрепил образ роковой женщины, которой считали Натали.

11

Шло время, и Серж Лифарь все больше попадал в плен своей страсти к Натали. С самого начала его обязанностью было постоянно восхищать ее, и он метался в поисках решения этой невозможной задачи. В 1930–1932 годах он стал самым великим танцовщиком в мире и не мог больше подчиняться ритму ее жизни. Но как он боялся потерять восхищение в ее глазах… Неизбежным следствием стало то, что он все меньше времени проводил подле нее – работа призывала его в «Гранд-опера». Этот выбор стал роковым. Если бы Натали могла оценить талант и воображение Лифаря, а также его упорство! Но как считали некоторые циники, она была неспособна испытывать привязанность к человеку безвестному и требовала, чтобы Серж постоянно находился рядом. Но это было невозможно.

Она бежала от одиночества и, конечно, не могла быть довольна тем, что виделась с ним мельком между репетициями и премьерами. Но если бы он бросил все и посвятил себя только их любви, разве она вынесла бы то, что божество всех европейских столиц превратился в простого смертного? Захотела бы она видеть его? Серж прекрасно знал ответ и сделал выбор в пользу того, что считал меньшим злом. Но Натали мало-помалу отдалялась от него. Было это капризом или же она была так эмоционально неуравновешенна, что просто не смогла по-другому? И вот весной 1931 года княжна решила включить в свой «роковой список» Поля Морана.

Натали познакомилась с писателем в июне, на вечере клуба «Серкль Интералье». В конце жаркого дня весь Париж собирался в тенистом саду, где зажигали по вечерам бенгальские огни. Плененный с первого взгляда, автор романа «Нежности кладь» подсел к ней после обеда, и Натали, верная себе, конечно, флиртовала с ним. Они танцевали, и деятельный Моран тут же сделал ей некое предложение, которое, конечно, было сразу отвергнуто. По крайней мере, так он записал в дневнике. Чего ждали они друг от друга в ту пятницу, пятого июня 1931 года?

Поль Моран был полной противоположностью тем мужчинам, которые обычно окружали Натали. Он был писателем, дипломатом и бродягой, наделенным таким либидо, что коллекционировал связи с женщинами, как другие – марки или бабочек. О его отношениях с княжной написано несколько страниц сухого телеграфного текста, и они подтверждают то, что известно о сексуальности Натали Палей[163]. Она играла с ним в кошки-мышки с самого начала – но вот кого в этой паре считать кошкой?

Моран, которому женщины противостоять не могли, был раздосадован ее отказом от любовной связи. Но он уже был пленен. И решил незамедлительно взять в осаду эту крепость, казавшуюся неприступной. Телефонные звонки, приглашения провести с ним вечер или поехать на несколько дней в Лондон… Княжна, улыбаясь, ускользала… «Думаю, у нее есть нездоровые пристрастия», – писал он в дневнике, словно успокаивая себя. Что он имел в виду – друзей-приверженцев однополой любви или ее собственные сапфические связи, о которых тогда говорили?

Писатель не признавал себя побежденным и, страстно желая настоять на своем, следовал за ней по пятам. Но Натали оказалась упорней. Моран вынужден был восхищаться ей издалека, не имея возможности приблизиться. Становясь то поджигателем, то пожарным, Натали соглашалась видеться с ним, словно лишь для того, чтобы лучше держать дистанцию. «Я люблю тебя настолько, что не желаю», – наконец объявила она ему. Эти слова никого не удивляли. «Прекрасная мадам Лелонг была тем, что можно было бы назвать “приманкой”, – говорит коллега, работавшая в их Доме моды. – Я помню еще чемпиона по теннису Жана Боротра, который пал к ее ногам, но так ничего и не дождался. Ее забавляло лишь кружить ему голову».

Княжна назначала Морану свидания, на которые не приходила; он тщетно ждал у могилы Неизвестного Солдата под Триумфальной аркой. «Она доводила меня до белого каления», – заявлял он, опомнившись и почти смирившись. «Деловой человек», поспевал ли он за ней? Натали была деятельней и неустанней, и она ускользала. Она будто сошла со страниц его романов. Встречалась с ним только на костюмированных балах, в окружении толпы, что исключало любую интимность. Той весной 1931 года Натали была полностью погружена в светские развлечения. Сельский бал, устроенный Николя де Гинзбуром и Эльзой Максвелл, на котором Натали и Бабб де Люсанж появились с напудренными волосами, словно две Марии Антуанетты в деревне… Бал Шанель, бал Фошье-Маньян, посвященный теме «Палладио в Нейи» – «Наташа появилась в платье венецианского пажа: маленькая шапочка, зеленый бархат, обнаженные ноги…» Голова кружилась от пестрых масок, от возможности раствориться в ночи, скрывшись за чужим образом – а разве сегодня не говорят постоянно о ролевых играх? Иллюзорный мир, который так хорошо усмиряет боль… Но Моран заметил, что эта исступленность не помогала ей. «Ужасна была минута, когда Наташа шла совершенно одна по темной аллее в своей огромной шляпе, зеленые ленты которой развевались у нее за спиной. Такое изящество и одиночество…»

Писатель и княжна обменивались страстными письмами, ходили к русской гадалке и играли в психологический покер, крайне изнурительный для заинтересованной стороны. Пятнадцать дней спустя после их знакомства, несмотря на то что Моран планировал уехать в путешествие, они проводили послеобеденные часы в деревне у своих друзей Люсанжев, и рассказ об этом не требует никаких комментариев. «Она надела белую малагасийскую шляпу Бабб, которая красила ее больше, чем баскский берет. Очень по-русски. Короткая юбка из грубого полотна. Свитер небесного цвета. Я – на корме лодки. Воскресенье на Сене, фонограф, брюзжащие рыбаки у берега.

“Очень похоже на Ренуара”. – “Это правда”. – “Я томлюсь…” – “Из-за меня?” – “Да”. – “Ужасно причинять боль людям, которые вас любят”. – “Я некоторое время не смогу вас видеть, – говорит она. – Только украсть час-другой время от времени. – Мы расстанемся. Мы не будем писать писем и телеграмм. Не будем подавать ни одного признака жизни. Если, вернувшись, мы не изменимся, то поймем, что делать”. Мы причаливаем. Она падает мне на руки. Я кладу ее на землю. “Хочешь, чтобы мы любили друг друга?” Она качает головой. “Мы будем вместе до моего отъезда?” Она качает головой…»

Растерянность и тоска никогда не покидали Натали, и даже толстокожий Моран дрогнул, когда однажды вечером на балу она сломалась. «Она уронила голову на руки, глаза покраснели, плечи измученно опустились, губы дрожали, а взгляд потемнел». Это было уже слишком… Постоянные нервные срывы и неопределенность стали для него невыносимы уже через месяц. В начале июля он бежал, а Натали вернулась к Сержу Лифарю – с которым официально и не расставалась – еще на два сезона.

В начале 1932 года Лифарь как ураган бушевал в зале «Гарнье». Он был одновременно исполнителем, хореографом и балетмейстером. В новом сезоне он предложил революционную программу, поставив балет на музыку Чайковского, любимого композитора Натали, который был до этого для музыкального комитета композитором второстепенным[164]. Он модернизировал «Жизель»[165], шедевр романтического балета, вдохновленный Теофилем Готье. Его принц Альберт был очень не похож на привычного персонажа, которого так любила публика, – это был Гамлет, страдающий и страстный, а не герой волшебных сказок. И когда все считали, что Натали восхищена успехом Лифаря, она, все больше замыкаясь в себе, была далека от восторга этим творческим взлетом. Она видела только то, что его никогда нет рядом и что их встречи редки. Как раз тогда, зимой 1932 года, она познакомилась с Жаном Кокто. Раньше она была Терпсихорой, но теперь стала Каллиопой[166].

По словам всех, кто был этому свидетелем, когда Мари-Лор де Ноай незадолго до частного показа фильма «Кровь поэта» представила писателя этой прекрасной женщине со всегда настороженным взглядом, «он, казалось, сразу решил – вынырнув из облака опиума – влюбиться в нее»[167]. Изящество ангела, соединение Рая и Ада, Искусства и Истории, Ничтожества и Величия… В одном существе было все то, чем дышали его произведения. Натали же, ослепленная Кокто, поверила, что сможет оживить с ним «куртуазную любовь» прошлых веков. Принцесса и Трубадур. Эстетическая страсть, бессмертная, мистическая любовь трувера Кокто – известный гомосексуалист, идеальный воздыхатель.

Преданный, покинутый Лифарь не мог поверить в истинность этой невероятной страсти. Более пятидесяти лет спустя он вспоминал это с такой же грустью. «Я много страдал, я страдал вдвойне, – писал он. – Я не смог удержать той, которую любил, и потерял ее по вине друга»[168]. Танцовщик вспоминал – и это объяснение, родившееся не только от горечи побежденного, было подтверждено многими близкими друзьями, – что Кокто переживал сложный период, его терзал жестокий демон поздней страсти, и он искал спасения в наркотиках. Он бежал в любовь.

Неспособный выдержать успех своего соперника, Лифарь уехал из Парижа в Афины. Когда он молился на Акрополе, его впервые посетила мысль об «Икаре», который стал впоследствии его балетом-талисманом. Незабываемый прощальный подарок.

12

Когда Натали впервые встретила Кокто, ему был тогда уже сорок один год, а ей исполнилось только двадцать шесть. Он тогда уже был ненавидим и обожаем за свой талант. Поэт, романист, драматург, художник и режиссер, Кокто нарушал все границы в искусстве, пытаясь выразить запутанную жизнь целого поколения, и одарил конец десятилетия самыми разнообразными творениями. Его роман «Трудные дети» имел невероятный успех, пьеса «Человеческий голос» была поставлена в «Комеди Франсез», последний курс детоксикации вдохновил его на сборник «Опиум» с собственными иллюстрациями[169], а его первый полнометражный фильм «Кровь поэта» вызвал восхищение даже самых ярых его противников – сюрреалистов.

Фильм, в котором звучала музыка его друга Жоржа Орика, был путешествием по бессознательному поэта. На афише представлены самые необычные персонажи: Ли Миллер, знаменитая манекенщица, муза Мена Рея, чернокожий танцовщик Фераль Бенга, американский травести Барбет в вечернем платье от Шанель. Кокто сказал, что попытался снять поэзию, как ныряльщик, который исследует и фотографирует жизнь подводного мира.

Фильм был завершен в 1930 году и вызвал большой скандал своими антицерковными аллюзиями и декадентскими образами. Год он был запрещен к показу, но наконец, 20 января 1932 года, представлен публике. «Натали была глубоко тронута “Кровью поэта”, – объясняет Дениз Тюаль. – На самом деле она видела фильм уже много раз до того, как посмотрела его вместе с Жаном. В сущности, именно ей и принадлежала идея устроить этот частный показ. Она сгорала от желания встретиться с ним».

«Я была без ума от интеллекта и очарования Жана», – призналась Натали одному из биографов писателя. Княжна знала, что Кокто, поэт-прорицатель, мог видеть иную правду за мирской жизнью, от которой она решила защищаться до последнего. Одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть эту «глубокую легкость», которой обладали они оба. Похожая на Жана Кокто даже в мелочах, княжна была его идеальным зеркалом, отмечала Доминик Марни, внучатая племянница поэта. Натали была очень интуитивна и разделяла его пристрастие ко всему необъяснимому, невыразимому, к волшебству. До их знакомства его отношения с женщинами были похожи на сон, на братскую любовь. Воображение рисовало ему идеальную семью, он выбирал себе замечательных «сестер», например поэтессу Анну де Ноай или художницу Валентину Гюго, но влюблен он никогда не был, исключая, пожалуй, его отношения с актрисой Мадлен Карлье в 1909 году.

Кокто, которому к сорока годам удалось все-таки переехать и поселиться отдельно от матери, жил начиная с осени 1931 года на улице Виньон, в нескольких метрах от площади Мадлен. Его квартира была своего рода святилищем, с китайской прислугой, подносами для опиума и трубками, вспоминала Натали. «Иногда там случались вещества и посильнее опиума – был ли это кокаин? – Жан никогда не позволял мне пробовать, но уверена, что полюбила бы это». Свободное поведение, богемная компания, собиравшаяся вокруг наркотиков, театральное окружение, всегда милое сердцу княжны… все это было неотъемлемой частью их вошедшей в историю любви. Княжне нравилась словесная пиротехника Кокто, его страсть к нарушению правил, его интуиция мечтателя. Как можно было не прельститься спектаклем, который он создавал?

В обтянутой черной тканью комнате, при свете свечей, он устраивал странные вечера, утопавшие в дыму трубок. Натали была увлечена, околдована. Она могла только подчиниться элегантности церемониала. Острый, как кинжал, язычок пламени, трубки из драгоценных пород дерева и серебра, на которых были вырезаны фигурки мандаринов и иероглифы, тонкие иглы, скребки с гравировкой – роскошь и необходимость одновременно… Опиум «успокаивал роскошными ритуалами, которые веками сопутствовали этому изысканному яду»[170].

Кокто начал курить опиум, чтобы справиться с потерей Раймона Радиге, своего протеже и любовника. Это литературное чудо унес тиф в декабре 1923 года в возрасте двадцати лет. В то время он редактировал свой роман «Бал графа д’Оргель». Постепенно опиум как «ковер-самолет» стал необходим ему для работы. «После пяти трубок мысль искажалась, медленно растворяясь в теле вместе с благородными капризами чернил…»[171] Это был литературный наркотик – его следы есть в творчестве Томаса де Квинси, Шарля Бодлера, Оскара Уайльда и ди Клода Фаррера, еще одного близкого друга княжны, – опиум давал Натали возбуждение чувств, и они праздновали союз ума и красоты. Растянувшись на подушках, одетые в элегантные пеньюары, со взглядом, устремленным в пространство, они проводили целые дни, защищаясь от злобы внешнего мира облаками нежного ароматного дыма.

Иногда Натали ускользала от опиумных чар улицы Виньон и поддерживала подобие светской жизни. Той весной ее заметили на премьере «Котильона», балета ее друга Бориса Кохно, в котором блистала балерина Тамара Туманова. Известная своей страстью к музыке, Натали, конечно, вместе с Бебе Берар была на представлении «Капкана Медузы», комедии Эрика Сати. Натали появилась и на большом балу с бриллиантами в виде звезд в волосах, но была рассеянна, мыслями пребывая в логове поэта. Иногда Кокто сопровождал ее. Например, они вместе слушали чтение пьесы «Душистый горошек» их общего друга драматурга Эдуара Бурде, в которой тот остроумно намекал на гомосексуальность графа Этьена де Бомон. «В то время, – вспоминает Мариза Голдсмит-Дансаэр, – они были вместе приглашены на вечер к моим бабушке и деду на авеню Нью-Йорк. Когда Морис Равель сел за фортепьяно и стал играть “Павану для покойной инфанты”, Натали и Жан, очарованные, казались одним целым. Они были восхитительной парой».

И наконец, княжна ежедневно проводила много часов, позируя русскому художнику Павлу Челищеву.[172] Первый соперник Берара, протеже Эдит Ситвелл и Гертруды Стайн, для нее он был одним из трех «гениев», в компании Эрнеста Хемингуэя и Франсиса Роза. Павлик, как называла его Натали, был самым знаменитым из художников неоромантического направления. Всегда меланхолически настроенный, Челищев жил в маленькой студии с флегматичной сестрой и другом американцем, помешанным на Франции, который, одетый в домашний халат, вечно играл на пианино легкую музыку, вспоминает Гарольд Актон. «В мерцании звезд краски сгущались и сумрак только усиливал впечатление: акробаты на туго натянутых канатах были похожи на геометрические фигуры, распятые на карте неба»[173]. О портрете Натали – славянской Офелии, хрупкой, изможденной и задумчивой, с цветами, вплетенными в белокурые волосы, – в то время много говорили. Десять лет спустя, в 1940 году, она снова позировала для него в короне из пшеничных колосьев, как дух природы из пьесы Шекспира. Эта картина, такая же призрачная, как и первый портрет, была настоящим гимном ее эльфийской красоте.

Некоторые близкие друзья княжны были обеспокоены тем, что она принимала опиум все чаще. Но страхи их были напрасны. Натали никогда не знала, что такое зависимость, и не страдала от отсутствия наркотика, ей незнакома была «тишина, похожая на крики тысячи детей, когда кормилица не дает им грудь», как писал Кокто.[174] Она избежала разрушительной силы наркотика, иссушения тела, расслабления воли, ужасных дней абстиненции, потому что Кокто разрушил очарование и обратил ее в бегство, объявив, что княжна носит его ребенка, зачатого от союза «гения и славы».[175]

13

«Злая сила влечет меня к скандалам, как лунатика на крышу»[176], – признавался Кокто в 1929 году. Сейчас уже всем известно, какой жуткий скандал вызвал его разрыв с Натали. Какие мысли овладели сознанием поэта? Какое значение он придавал своим пылким признаниям? Действительно ли его отношения с Натали были такими чувственными, как он утверждал всю жизнь? Могла ли она родить его ребенка? Для некоторых в этом нет никакого сомнения. Кокто пытался следовать примеру своих протеже, Радиге и Жана Деборде, уверенной бисексуальности которых всегда завидовал. Его несомненная любовь к Натали, «женщине единственно избранной», выражалась и физически. «Я лично убеждена в этом, – утверждает Доминик Марни. – Княжна и Жан Маре, которого он любил больше всего, занимали в его жизни уникальное, ни для кого не доступное место. Она была единственной женщиной, с которой у него были сексуальные отношения. Их страсть была не только духовной».

Для других же его поведение указывало на возрастающее сексуальное бессилие – это было действие опиума, который он в то время принимал в огромных дозах. Хрупкая психика Кокто, очарованного молодой женщиной, сделала его жертвой собственного мифотворчества. Натали всегда отрицала какие бы то ни было отношения с автором «Хоралов», кроме платонической любви, которая связывала ее несколько лет и с Сержем Лифарем, что подтверждает это предположение. «Он был со мной близок не больше, чем это возможно для убежденного гомосексуалиста и жертвы опиума. В конце концов я уехала в Швейцарию поразмышлять обо всем этом, потому что Жан всегда был с Деборде, и я видела, что он к тому же интересовался одним красавцем алжирцем. Он говорил, что хочет жениться на мне, но я не верила, что он думал об этом всерьез, – признавалась княжна, когда ей было уже столько лет, что хранить эту тайну не имело никакого смысла[177]. – Кокто был весь – дух и разум; а позже, конечно, полностью захвачен наркотиками. Вначале определенные вещи приходили ему в голову, но потом опиум полностью вытеснил сексуальную жизнь. И он, безусловно, не был способен на бисексуальность, подобно Оскару Уайльду».

Отношение к Жану Деборде, который осенью 1926 года занял в жизни поэта место Раймона Радиге, еще раз проявило охватившее Кокто помутнение рассудка. По его словам, молодой человек был для Натали братом и во всем был похож на ее родного брата, убитого во время революции. Между тем Деборде был слащавым молодым человеком с заурядной внешностью «приказчика», вспоминает один из друзей. Он был незрел, как мальчик четырнадцати лет, совершенно неумен, лишен воображения и не имел самостоятельных суждений, прибавляет Жан Гюго. Как мог Кокто сравнивать его с талантливым неповторимым Бодей, который столько значил для Натали? Что касается встреченного в Тулоне «красавца алжирца», Марселя Киля, бывшего землекопа, то опасения Натали были вполне обоснованы. Очень быстро он стал новым любовником поэта.

Кокто с яростью поставил последний акт их любовной пьесы. Каждый играл только ему отведенную роль, включая Люсьена Лелонга, соперника и врага. Поэт стал рыцарем из кельтской легенды о Тристане, любовником Изольды-Натали, а кутюрье превратился в самого короля Марка, владыку Корнуэльса. Волшебство, вечная проклятая любовь, восторг чувств… – все было в привычном для Кокто духе. «За толстыми стенами башни томится белокурая Изольда; она страдает еще сильнее от того, что должна притворяться перед толпой чужаков веселой и радостной, – писал он княжне в июне 1932 года. – А ночью, распростертой рядом с королем Марком, ей приходилось сдерживать лихорадочную дрожь и оставаться неподвижной. Я ПОЛНОСТЬЮ ИЗМЕНИЛСЯ»[178].

Вначале Лелонг, который находился в Соединенных Штатах, когда его жена познакомилась с Кокто, не придавал никакого значения этой «страсти». Натали знала правила их соглашения и никогда не подводила его. После Сержа Лифаря, которого сам он ценил очень высоко, Жан Кокто не вызывал никакого беспокойства. У Лелонга были свои приключения: каждый из них, уважая и поддерживая созданный образ идеальной пары, вел ту жизнь, которую хотел. Но Кокто был совсем не похож на Лифаря. Противоречивый, вдохновляющий, выставляющий все напоказ, погруженный в миражи, созданные опиумным дымом, он падал в бездну, увлекая за собой Натали. Кутюрье, стараясь сохранять здравомыслие, стоически противостоял драматизму ситуации. «Вначале он пытался “быть выше этого”, что мне ненавистно, – объяснял Кокто другу, – потому что это ставило его в положение страдающей стороны»[179]. Правда, очень скоро практичный Лелонг задумался о том, что шутка затянулась и на карту ставится слишком много, – княжна была фасадом его империи, и нужно было любым способом избежать скандала. «В конце концов, он решил присматривать за женой. Я даже было подумал, что они будут жить вместе, но потом Лелонг осознал глупость такого существования и вернул Натали свободу»[180].

К несчастью, Кокто, к добродетелям которого никогда не относилось терпение, не мог ждать его решений. Он упросил их общего друга Жан-Луи де Фосини-Люсанжа устроить им встречу один на один. Раздосадованный и возмущенный, Лелонг ни минуты не верил в то, что Жан действительно хотел жениться на Натали, как говорил. Более того, кутюрье прекрасно знал, что она не смогла бы долго выносить финансовых затруднений. Встреча прошла крайне неудачно. Тем не менее об их знакомстве, которое поэт просил держать в секрете, «на следующий день трубным гласом самого Кокто были оповещены все»[181]. Натали не могла простить ему такой бестактности. Эта романтическая путаница достигла крайней точки, когда виконтесса Мари-Лор де Ноай, следуя почти точь-в-точь примеру балетной примы Ольги Спесивцевой, разыграла грандиозную сцену ревности.

14

Мари-Лор де Ноай тогда уже было тридцать, и она относилась к тем женщинам, которых Жан Кокто считал интриганками, которых злой рок использует для того, чтобы опорочить его в глазах Натали. Виконтесса, экзальтированная до такой степени, что была способна на насилие, обладала редкой интуицией и вкусом, что сделало ее настоящей легендой мира искусства. Ей была невыносима связь поэта с княжной, потому что она сама была влюблена в него с пятнадцати лет – он был другом ее семьи. Отказаться от него ей позволило только убеждение в его необратимой склонности к однополой любви. Мысль о том, что он мог полюбить женщину, приводила ее в ярость. Ситуация была непростой еще и потому, что Мари-Лор испытывала к княжне чувства гораздо более сильные, чем простое дружеское расположение. Чувствуя себя обманутой вдвойне, она дала волю яростной разрушительной ревности.

Эксцентрическая привлекательность виконтессы, ее искрометная манера общения, заставляющая быстро забыть о некрасивой внешности, очаровала княжну. Многие годы они были неразлучны, но Натали, хотя была тронута и польщена ее любовью, всегда относилась к виконтессе как к сестре. Мари-Лор соблазнила ее своим оригинальным умом, страстью к искусству, уникальной способностью создавать магическую атмосферу везде, где бы ни появлялась, вспоминала Дениз Тюаль. Она была гениальным меценатом и неповторимой хозяйкой на приемах.

Ее называли принцессой Матильдой своего поколения, но Матильдой сюрреалистической, будто созданной Андре Бретоном. Происхождение и состояние Мари-Лор де Ноай обеспечивали ей совершенно особое место в обществе, несмотря на ее характер. Всю жизнь она повторяла, что семейные призраки сыграли главную роль в истории литературы. Разве она не была в родстве с Лаурой, музой Петрарки? Это было ласкающее самолюбие родство, мысль о котором была ей так важна, что она подписывала письма, рисуя лавровый лист. Еще важнее для нее был и другой почитаемый ею предок – маркиз де Сад. Мари-Лор, которая любовно хранила оригинал рукописи «120 дней Содома» в специальном футляре в форме фаллоса, считала, что свой бунтарский характер унаследовала от божественного маркиза. А ее бабка по материнской линии, графиня де Шевинье, вдохновила Марселя Пруста на создание образа Орианы де Германт. Раздраженная культом, возникшим вокруг писателя, Мари-Лор открыто преклонялась перед дерзким поведением этой женщины по отношению к Мэтру. Разве она не избавилась от его писем, крича: «Когда же закончится звон по поводу этого зануды Марселя?» Разве она не использовала их, чтобы проверить температуру щипцов для завивки…

Флегматичный супруг Мари-Лор Шарль де Ноай разделял ее страсть к искусству. Очень скоро они бросили все свое состояние в топку этой страсти. Они щедро тратили деньги, финансируя выставки, фильмы или покупая дома. Вилла Сан-Бернар в Йере, шедевр архитектора Малле-Стивенса, где Ман Рей снимал сюрреалистический фильм «Тайны замка для игры в кости», – прекрасный пример тяги виконтессы к нарушению традиций. «Бесчисленные комнаты, одного цвета и формы, но разного размера, как детские кубики, перетекали одна в другую, и мы часами плутали в этом странном лабиринте, – вспоминает Борис Кохно. – На стенах не было картин, только в библиотеке (…) рядом с книгами висели полотна современных художников»[182].

Обе подруги страстно увлекались искусством, и им очень нравились большие костюмированные праздники. Мари-Лор, которая в 1929 году устроила незабываемый «Бал наук» – все приглашенные были одеты в костюмы из рафии или пергаментной бумаги, – умела превратить любой свой каприз в настоящее событие. Не говоря уже о том, что в истории меценатства ее имя навсегда останется связанным с «Золотым веком», фильмом Луиса Бунюэля, поносимый всеми с момента выхода на экран из-за духа анархизма. Безоговорочно приняв нонконформистский характер «Андалузского пса», Мари-Лор позволила испанскому режиссеру снять второй фильм, нимало не беспокоясь о последствиях своего шага. Она всегда говорила, что не должна ни перед кем объясняться, верная в этом памяти графини де Шевинье. После выхода фильма супругов Ноай обвинили во всех грехах, что совершенно не обеспокоило Мари-Лор. «Эта авантюра была показательна: стало ясно, что внучка маркиза де Сада не только не пыталась замять скандал, но втайне поддерживала его»[183]. Все это поможет понять всю значительность конфликта с Жаном Кокто; а трофеем в этой беспощадной войне была княжна.

Виконтесса как-то услышала от самого Бебе Берара, который писал ее портрет, что Кокто объявил о своей «связи» с Натали всему Парижу. С тех пор стремление оттолкнуть от него Натали стало ее навязчивой идеей. Мари-Лор была стратегом, идеальным современным воплощением мадам де Мертей, пытавшейся вырвать из объятий Вальмона-Кокто хрупкую Турвель-Натали, и она понимала, что нужно хорошо подготовиться, чтобы атаковать княжну. Упреки, шантаж, ультиматумы… Это оружие было совершенно бесполезным для борьбы с Натали – такой противоречивой, такой хрупкой и сильной одновременно. С тех пор как она вышла замуж за Люсьена Лелонга, жизнь княжны подчинялась только ее собственным желаниям. Нужно было сделать так, чтобы она сама захотела порвать с Кокто. Один неверный шаг, и Натали отвернулась бы от нее самой, и Мари-Лор потеряла бы княжну навсегда. Виконтесса оказалась гораздо изобретательней. Разжигая тайные страхи Натали, постепенно расшатывая ее чувство к Кокто, она в конце концов добилась своего. Мари-Лор знала, что княжна ждала от поэта безусловной преданности и обожания, и компромисс был невозможен. Поэтому она убедила Натали в том, что он никогда не сможет отказаться от однополых связей. Разве Жан Деборде не был все время рядом с ним? А Игорь Маркевич, угрюмый композитор, очень близкий друг Кокто? Не говоря уже о Марселе Киле, «красивом алжирце»… Мари-Лор с горечью пересказывала ей самые ужасные слухи. До того дня, когда Кокто дал ей пощечину в присутствии Натали. Обезумев от ярости, она уничтожила все, что он подарил ей за долгие годы дружбы, включая рукопись «Адской машины». Но когда гнев отступил, она быстро поняла, что может наслаждаться полной победой.

Потрясенная до глубины души такой злобой, Натали покинула Париж, его ядовитые насмешки и интриги, и скрылась в Швейцарии, вдали от коварства и зависти. Кокто тоже уехал с Жаном Деборде на остров Сан-Мандрие, чтобы наконец закончить «Адскую машину». Оттуда он и писал эти строки: «Я весел и расположен со всеми, и в том числе с самим собой, но здесь все прекрасное, все нежное, все божественное выглядит как оскорбление тому, кто смущен своей ролью пустой декорации… Я знаю, что ты полюбила бы эту жизнь, простую и восхитительную, я знаю, что ты полюбила бы наши путешествия и прогулки на вечерней заре…»[184]

Обессиленная страданиями и постоянной лихорадкой, которая усилилась из-за приступа аппендицита, Натали – доктора отказались ее оперировать из-за слабого состояния здоровья – все же приехала в середине августа 1932 года в Сювретта, «местечко под Сан Моритцем, куда не приезжают люди, желающие развлекаться»[185]. Ее сопровождала горничная, а багаж превышал допущенную норму на девяносто килограммов – она привезла с собой целую библиотеку. От ежегодной поездки в Венецию она не отказалась – там можно было сполна насладиться одиночеством. Она была все еще влюблена в Кокто, письма и телеграммы доказывают это: «Я в отчаянии оттого, что ты далеко, но так надо, так лучше (…). Я люблю тебя, любовь моя. Натали». Но она уже понимала, что их отношения закончены, и надеялась вновь овладеть собой и найти выход из этой трагедии.

Натали снова создала вокруг себя ту неповторимую атмосферу, ту поэтическую декорацию, ту зачарованную пещеру, где каждый предмет был волшебным талисманом. Ей было бы сложно обрести опору без защиты этого царства эклектики. «Я, конечно, взяла твою последнюю книгу и каждый вечер перед сном перечитываю “Грегорианские псалмы”. Я засыпаю в твоих объятиях. Твоя фотография (Мана Рея, моя любимая) стоит рядом с кроватью. С одной стороны кровати сидит маленькая обезьянка в янтарном ошейнике, а с другой я прикрепила кусочек красного бархата (…). Передо мной на туалетном столике стоит твоя фотография, сделанная на съемках фильма…»[186] А еще был звездный дождь – вырезанные из картона звездочки она приклеила прямо на зеркало платяного шкафа. Понемногу тишина и долгие прогулки стали приносить облегчение. «Вчера я гуляла по леднику. Это было прекрасно! Внутри был сделан туннель, а из небольшого отверстия лился дневной свет, пробиваясь сквозь ледяные глыбы, – казалось, что находишься в сказке»[187], – она снова почувствовала, что способна выражать свои столь противоречивые чувства.

«Зачем сомневаться во мне? Зачем позволять им догадаться? (…) Вернувшись в Париж, я с удивлением столкнулась с тем, что многие справляются о моем здоровье. Это заставило меня думать, что ты делишься со всеми своими страхами. Это мог быть только ты, – писала она 27 августа. – Потом я забыла об этом – но мое лицо так менялось в эти моменты, что можно было заподозрить что угодно! Сейчас я получаю от друзей письма, полные намеков и недомолвок, и я опять чувствую скрытое за этим твое беспокойство. Но почему? (…) Ты мог догадаться, как глубоко ранит меня то, что ты смог снова предать меня. (…) Я чувствую себя одинокой – непоправимо одинокой, – и расстояние между нами становится бесконечностью»[188]. Безусловно, слушая советы Мари-Лор де Ноай, Кокто всем говорил, что княжна скрылась в Швейцарии для того, чтобы прервать беременность. Натали, больше чем когда-либо, была в ужасе от поступков поэта.

В одном неопубликованном письме она говорит об этом со здравомыслием и смятением, присущими ее противоречивому характеру. Из этих строк ясно, как глубоко она понимала хрупкость их общего мира[189].

Сювретта Хаус

Сан Моритц

Пятница, 2 сентября 1932

Жан, любовь моя!

Это не совсем правда. Потому что ты знаешь, так же как и я знаю, что ты сказал. Дело не в сплетнях. Я никогда не обращала на них внимания, так же как и ты; это твоя нескромность ранит меня и губит. Даже то, что я понимаю незначительность всего этого, показывает, как по-разному мы судим о жизни и чувствах. Вот что ужасает меня. Любовь – еще не все в жизни. Необходимо полное понимание, а этого у нас нет. Ты писал в своих книгах: «Тот, кто любит, пишет на стенах», и ты действительно так чувствуешь и живешь. Я же – полная противоположность этому, что немного пугает. Дорогой, можешь ли ты думать только обо мне и позволить мне быть эгоисткой до конца? Не мучай меня вопросами о будущем. Я хочу покоя и еще раз покоя, мне нужен отдых. Если бы ты знал, как я устала! У меня больше нет мужества думать о будущем. Я не хочу о нем думать. Понемногу ко мне возвращается желание жить (было потеряно почти все), желание счастья. Как могу я строить планы и думать о новой жизни, когда мне недостает главного – желания жить.

Погода стоит прекрасная, светит солнце, я люблю тебя, и этого достаточно. Я больше ничего не хочу знать.

Натали

Из этого письма ясно, насколько Натали находилась во власти своего противоречивого сердца – она боялась откровенности Кокто, но привязанность испытывала только к таким людям. Поэтому ее так называемый аборт остается под покровом тайны. Возможно, правды никто никогда не узнает.

За несколько дней до этого Натали произнесла довольно туманную фразу: «Я не сделала ничего плохого, потому что Господь этого не захотел…»[190] Выкидыш? Платоническая страсть, исключающая возможность материнства? Или речь шла о прерывании беременности, как и утверждал Кокто? Действительно ли она призналась, как говорил поэт, в этом Деборде? Некоторые даже думали, что «отцом» был Люсьен Лелонг. Или, возможно, греческий судовладелец Энди Эмбирикос, один из многочисленных воздыхателей Натали. Все возможно, особенно когда поэт признался: «Если она считала меня лжецом, почему она не сделала так, чтобы моя ложь стала правдой?»[191]

Как бы то ни было, княжна никогда не отказывалась от того факта, что Жан был очень важен для нее: «Я всегда считала тебя исключительным Существом, чьи любовь и гений озарили мою жизнь – остановившись рядом со мной, ты возвысил и просветил меня…»[192] Мари-Лор де Ноай, которая понимала Натали лучше, чем кто-либо, даже написала Кокто: «Нужно, чтобы это осталось у вас в сердце. Натали все время повторяет мне со слезами на глазах, что она любит вас. Но она создана для того, чтобы любили ее, а не для того, чтобы любить самой»[193]. «Это редкое восхитительное растение, которому, чтобы выжить, нужны обожание, восхищенные зеркала и мерцающие люстры. Она знает это. Здесь все мужчины у ее ног. Она защищена своей любовью к вам и тем, что она – шедевр»[194]. В октябре Кокто сделал последнюю попытку все вернуть и оставил свое обычное буйство. «Я обожаю тебя. Это непреодолимая сила. Если ты любишь меня – другая непреодолимая сила, – то глупо и бесполезно пытаться предсказывать то, что случится. Все решают звезды, и негоже вмешиваться в работу судьбы. Я ВЕРЮ»[195]. Напрасный труд. Поэт не мог защищать ее, и Натали, которая понимала, что не выдержит нового предательства, предпочла окончательно порвать с ним.

Больше года удрученный Кокто превращал эту неудачу в личную драму; никто из друзей не избежал театрального рассказа об их любви. Потом, наконец, он решил пройти новый курс детоксикации. Он так и не смог забыть княжну, и в его произведениях часто можно встретить ее образ, например в «Адской машине» в персонажах Иокасты и сфинкса. Он посвятил ей огромное количество стихов, среди которых «В поисках Аполлона» и «Der Egoist», и назвал Натали своей героиней из «Вечного возвращения», белокурой ледяной Изольдой, которую в совершенстве сыграла Мадлен Солонь. И как забыть о том, что в «Орфее» Смерть называют Принцессой? Наконец, очень личная версия их страсти – в его романе «Конец Потомака». За каждым персонажем скрывался реальный человек. Сам Кокто стал Птицеловом, Мари-Лор де Ноай – виконтессой Медузой, Люсьен Лелонг – принцем Финансов, Бебе Берар – художником Бородой, а Натали – принцессой Фафнер, по имени великанши из скандинавской мифологии. Она уже больше не была Романовой, спасавшейся в изгнании от большевистской революции, но еврейской аристократкой, бежавшей от гитлеровского рейха. Кокто создал портрет Натали с жестокостью и восхищением. «Душа принцессы Фафнер возвышенна. Но она была кокеткой. Ей понравилось, когда Борода нарисовал ее в плаще победительницы на горе трупов»[196].

Часть третья

1

Вскоре после разрыва с Жаном Кокто – официально это случилось осенью 1932 года, но на самом деле они продолжали видеться вплоть до зимы 1933-го – Натали приняла решение покинуть супружеский кров в Сен-Клу и отдалиться еще больше от Люсьена Лелонга. Несмотря ни на что сохраняя роль лица их Дома моды вплоть до развода, она тогда испытывала сильнейшее желание покончить с искусственной и странной ситуацией, в которой они жили. Кокто сделал ее очень чувствительной к цинизму в обществе. Ее подруга Дениз Тюаль замечала, что это было великолепным решением. Ускользнув из брака с Лелонгом и расправив крылья, она стала вести себя естественней, не так манерно. Юмор и ироничность, которые до этого почти не чувствовались, стали одними из важнейших ее черт. Никто раньше не говорил о том, какая она смешная. Впервые Натали стала смеяться над своим трагическим образом… Меланхолическая изгнанная принцесса! Разумеется, это было ее способом бороться с прошлым, потому что, как известно, она никогда не забывала о своих детских шрамах. Даже годы спустя, когда она уже жила в Америке, на прикроватном столике всегда стояла фотография брата Владимира. И она не могла говорить о нем без слез.

Она украсила по своему вкусу новое жилище, светлую квартиру на верхнем этаже дома на площади Инвалидов. Стены молочно-белого цвета, угольно-черное фортепьяно, массивный зеленый диван, огромная библиотека с книгами любимых писателей – Манн, Пруст, Жид, Валери и, конечно, все произведения Кокто. На стенах – ее портрет, написанный Челищевым, портрет ее деда, императора Александра II, когда он был ребенком. Стол, раздобытый на блошином рынке однажды в дождливый день, с двумя позолоченными дельфинами и ширма, созданная для нее Жан-Мишелем Франком и Кристианом Бераром… И везде стояли букеты роз – красных, белых, желтых. Этот home, дом, где со всем управлялась русская супружеская пара, служившая еще ее матери, быстро стал любимым местом встречи всех ее друзей.

В двадцать семь лет Натали, которая до этого была везде почетной гостьей, сама превратилась в хозяйку камерных обедов для избранного круга приглашенных. У княжны был дар объединять людей, близких по духу. Ее гомосексуальные друзья, возвышенные до жестокости, ко всеобщей радости приглашенных, в компании своей подруги чувствовали полную свободу. В ее салоне, где говорили на многих языках, собиралась вся светская и культурная элита того времени. У любимых ею художников была возможность познакомиться с меценатами, которые во время этих приемов заказывали картины или интерьеры для нового дома или брали на себя финансирование постановки балета или театральной пьесы. Ее близкие придумали очаровательный обычай. У Натали был браслет, на который она каждый год нанизывала подаренные друзьями брелки и мелкие украшения. Это был настоящий пир фантазии: все старались удивить и позабавить княжну, и она хранила свое уникальное украшение до конца жизни.

Постепенно к Натали вновь вернулись душевное спокойствие и радость жизни. Каждый день она отправлялась на авеню Матиньон – Лелонг, благодарный за то, что она не отказывалась от роли художественного директора и его музы, больше ее не беспокоил. Княжна вновь окунулась в светскую жизнь. Но теперь ей хотелось большего, чем просто жизнь в стиле glamour. Возможно, вспоминая счастливые дни, когда Бодя писал пьесы для маленьких сестер, княжна решила стать актрисой и сделать карьеру в кинематографе. Ничто не смогло бы переубедить ее.

По легенде, ее открыл режиссер Марсель Л’Эрбье, и это было капризом судьбы. Натали проводила рождественские праздники в конце 1932 года, катаясь на лыжах с друзьями в Сан Моритце, и якобы воскликнула: «Ах, если бы можно было снять на пленку всю эту сверкающую бесконечную белизну!» Сразу же с большими издержками были заказаны из Франции коробки с кинопленкой, но вместо того, чтобы сделать документальный фильм о красотах зимнего Гризона, один из друзей решил снять небольшую зарисовку с Натали – королевой снегов в главной роли. Позже, уже в Париже, Л’Эрбье, работая в монтажной киностудии, когда пленку показывали в соседнем зале, случайно увидел рождение новой звезды. Шесть месяцев спустя княжна снялась в своем первом фильме «Ястреб».

В действительности все было немного сложнее. Благодаря ее браку с Люсьеном Лелонгом, режиссер приходился Натали кузеном. Вдобавок у них было много общих друзей, и их первую встречу вряд ли можно считать случайной. Тем не менее даже скептики не отрицают существование этого любительского фильма и того факта, что Марсель Л’Эрбье его видел. «Это всегда было официальной версией, и я думаю, что она абсолютно правдива, – улыбаясь подтверждает его дочь Мари-Анж. – В любом случае, этот анекдот совершенно очарователен, разве нет?»

2

Пятница, 30 июня 1933 года, 18 часов 55 минут. Студия Пате-Натан на улице Франкер. 121 план сценария «Ястреба». Натали Палей официально вступила во врата царства седьмого искусства. Она играла в фильме кузена по пьесе Франсиса де Круассе, отчима ее подруги Мари-Лор де Ноай. Все было устроено так, чтобы она чувствовала себя спокойно и уверенно, хотя первая же ее сцена в фильме могла бы испугать любого дебютанта. Ее героиня, Марина де Дасетта, звонит по телефону мужу и лжет ему на глазах у любовника. Увлеченная своим обманом, она оттачивает каждую деталь этой измены с поистине макиавеллиевским шиком. Короткий, но опасный разговор, хитрая игра… К общему удивлению, первый же дубль оказался удачным. Техники, видевшие много новичков на съемочной площадке, были поражены точностью и естественностью ее игры. Пробы подтвердили фотогеничность «мадемуазель Лелонг», которая, без сомнения, чувствовала камеру. Первые же сцены показали, что она прекрасная комедийная актриса. У нее был своеобразный, очень привлекательный акцент и чистый тембр голоса. Голос у Натали не был элегантно хрипловатым и приглушенным, что отличало всех Романовых: он звучал как звонкий колокольчик, с легкими металлическими нотками.

Марсель Л’Эрбье сияет. Несколько дней назад он заявил журналистам, пишущим о съемках: «Она – воплощение женского образа, которого так не хватает французскому кино, настоящая роковая женщина, одновременно наивная и искушенная… Натали Палей, возможно, будет вместе с Мари Белл единственной французской актрисой, способной на такие роли»[197]. Обычно сдержанный, во всех интервью он разражался восторженной похвалой ее таланту. «Она стоит в одном ряду с великими звездами экрана, потому что она прекрасна, но красота ее совершенно необычна, такая внешность встречается редко. Я уверен, что Натали Палей изумит и зачарует публику и что мой опыт, благодаря которому я поверил в Мэри Глорию и Элис Филд и поручил им первые большие роли, снова оправдает себя»[198].

Имя Марселя Л’Эрбье прославило французский кинематограф фильмами «Эльдорадо», «Бесчеловечность», «Покойный Матиас Паскаль» или «Деньги». Он питал священный ужас перед посредственностью, был одновременно композитором, критиком, поэтом, драматургом и историком кино. Его эссе «Гермес и тишина» (1918) и сейчас остается хрестоматийным. В 1923 году он основал собственную киностудию «Синеграфик», чтобы иметь полную свободу творчества. Он постоянно экспериментировал со светом и тенью, а двойное экспонирование и размытость изображения передавали на экране эмоции героев или атмосферу места действия. Фильмы Л’Эрбье нельзя было ни с чем спутать, его считали мастером французского импрессионизма в кино. Он был эстетом и авангардистом, режиссером, который всегда окружал себя исключительно талантливыми людьми, и интуиция никогда не подводила его. С ним работали легендарные личности: Фернан Леже, Поль Пуаре, Дариус Мило, Дюнан, Малле-Стивенс, Соня Делоне… Маска холодного высокомерного мэтра была идеальна для того, чтобы отпугивать докучливых невежд, но за ней скрывались удивительный оригинальный ум и глубокая культура.

Та же вдохновенная фантазия проявлялась и в выборе актеров – главную роль в фильме «Деньги», например, играл поэт Антонен Арто. Когда он решил снимать «Ястреба», его последняя картина «Духи дамы в черном» была в монтаже уже два года. Критики и зрители с нетерпением ждали нового фильма. Костюмы от Люсьена Лелонга, музыка Анри Соге, дебют загадочной княжны – Л’Эрбье остался верен своему знаменитому изысканному вкусу. Правда, некоторые упрекали его в том, что он выбрал популярную пьесу Франсиса де Круассе, о котором говорили, что он слишком поверхностный писатель. Более сорока лет спустя Л’Эрбье, прекрасно сумевший совместить очарование популярной литературы и строгий режиссерский замысел, раскрыл тайну. «В конце концов, если я и согласился пойти на риск, которому подвергалось мое скромное доброе имя, то это было не зря. Мне доставило огромную радость вдохнуть жизнь в двух плутов высокого полета, которых играли Шарль Буайе (…) и княжна Натали Палей (…), красавица, для которой это был дебют в кино. Я предвидел, что она сумеет отдать моему фильму (а впоследствии и другим картинам) все волшебство своего необыкновенного очарования»[199].

Натали впервые посмотрела полнометражный фильм, мелодраму со звездой немого кино Франческой Бертини, когда ей было восемь лет. Она навсегда запомнила это. Годы спустя, когда они скрывались в Финляндии, княжну утешали в несчастье шутки Чарли Чаплина. Наконец, вернувшись в Париж, она восторгалась Гретой Гарбо и Марлен Дитрих задолго до того, как они стали ее подругами, и жалела, что Жан Кокто не закончил сценарий по ее замыслу. Кинематограф, «прибежище раненых душ», как писала тогда пресса, напоминая о трагедиях детства, стал ее настоящей страстью. «У нас собралась компания друзей, и мы ходили в кино почти каждый день, – вспоминает Натали. – Это было своего рода соревнование: мы задавали друг другу такие, например, вопросы: “Сколько раз вы смотрели „Шанхайский экспресс“?”»[200]. Но это, конечно, не помогало овладеть актерским мастерством. Поскольку она была совершенно неискушенным новичком в кино, княжна согласилась работать над ролью под руководством Эвы Франсис.

Эта француженка бельгийского происхождения была одной из известнейших исполнительниц Поля Клоделя. Она стала знаменитой в 1918 году благодаря фильму «Безумные души» Жермена Дюлака и примерно в то же время вышла замуж за кинематографиста и критика Луи Деллюка[201]. Она много и успешно работала с Марселем Л’Эрбье – была не только одной из его любимых комедийных актрис, но и художественным консультантом на съемках многих его фильмов, начиная с «Эльдорадо», снятого в 1921 году. Она стала для Натали великолепным преподавателем, и княжна никогда не забывала ее терпения и точных советов. Долгими часами они увлеченно прорабатывали каждую реплику. Эва Франсис научила Натали не только работать с голосом, но и выражать даже самую незначительную черту характера своего персонажа. Бесспорно, успех Натали в «Ястребе» во многом определялся ее усилиями.

Когда она уезжала, неутомимая княжна еще находила силы, чтобы выезжать с друзьями в свет. Той весной 1933 года светская жизнь Парижа била ключом: субботние собрания в «Амбассадор», открытие новых залов галереи Шарпентье, Гонкуровская выставка, устроенная «Газетт де Бозар», китайская выставка в Же-Де-Пом, концерты Горовица и Менухина, постановки Фюртванглера «Тристан» и «Валькирия», грандиозные обеды у Мари-Лор де Ноай или у мадам Фабре-Люк, бал у Бомонов… Натали успевала побывать везде и даже позволила себе роскошь порхать рядом с Куртом Вайлем, с которым познакомилась у четы Ноай во время его приезда в Париж. После Лифаря, Морана и Кокто она неожиданно объявила себя возлюбленной композитора «Трехгрошовой оперы». Сомнительный кастинг, как говорили в кино, тем более что пристрастия немецкого музыканта, как социальные, так и политические, были абсолютно противоположны взглядам Натали. Но разве это важно? И разве она не жила в ирреальном мире? Музыканта подобного рода еще не было в списке ее жертв. Как бы то ни было, эта бурная светская жизнь никак не мешала ей посвящать себя полностью новой карьере.

В фильме «Ястреб» рассказывается о злоключениях венгерского аристократа графа Георга де Дасетта (Шарль Буайе), который обнаружил, что азартные игры – короткая и легкая дорога к роскоши. Очень быстро он стал шулером международного масштаба, благодаря заботам своей жены Марины (Натали). Они работали вместе до тех пор, пока ее не соблазнил Рене де Тьераш (Пьер Ришар-Виллм), молодой дипломат, безумно в нее влюбленный. Тогда она оставила мужа, бросившись навстречу новой судьбе. Но узнав, что он пытался покончить с собой, она вернулась. Классическая мелодрама! История, тем не менее, была вовсе не скучная и поражала искренностью и пылкостью трех главных героев. Съемки велись в парижской студии (Жуанвилль), в Риме и Биаррице. Космополитичный и утонченный, фильм «Ястреб» вел зрителя к Русским балетам, во дворцы, в «Восточный экспресс», к любовным драмам… Он странным образом походил на жизнь самой Натали и только укрепил в глазах публики ее образ принцессы, которая постоянно мечется в поисках недостижимого идеала.

Одновременно холодная и трогательная, отчужденная от молвы и притягивающая интриги, Натали – которая прославилась еще и исполнением мелодии «Песня Калипсо», написанной специально для нее Анри Соге, – восхищала всех, где бы ни появилась. С момента выхода на экраны фильм пользовался огромным успехом, конечно, во многом благодаря творческому союзу с хрупким Шарлем Буайе. Он был настоящим идолом по обе стороны Атлантики. Буайе дебютировал в кино в 1921 году в фильме Л’Эрбье «Большой человек» и с тех пор с успехом играл роли страдающих противоречивых аристократов. Везде печатали их фотографии вдвоем, а популярный журнал «Мон фильм» посвятил им целый разворот номера от восьмого декабря 1933 года.

Сам Л’Эрбье, которого нельзя назвать человеком поверхностным, никогда не скрывал, насколько был очарован схожестью характеров двух его главных актеров. «Однажды я отправился в Мариньян, чтобы снова прикоснуться к тем образам, которыми все еще был одержим. И, к своему великому удивлению, обнаружил вещи, которым не придавал раньше значения и важность которых понял лишь тогда, – пишет он в своих воспоминаниях[202]. – Я увидел (или, вернее, увидел вновь), как сложно строятся отношения между двумя главными героями, “гениальным” Шарлем (Ф. де Круассе) и “блестящей” Натали (Поль Брах). Я увидел во взглядах, которыми они обменивались, не произнося ни слова, моменты страстного вдохновения, ломающие вымысел, – я так недавно видел все это сам во время съемок некоторых сцен. В эти мгновения любовь была так очевидна! Там, в пустой комнате, происходило то, что потом совершенно зачаровало зрителей на экране. Сейчас я не могу представить себе, что Шарль и Натали не испытывали друг к другу чувство, которому невозможно противиться – пусть всего лишь на мгновение, повинуясь судьбе своих персонажей! Фильм не мог скрыть этого порыва сердца, который отражался в их взглядах».

Все критики без исключения хвалили Натали. Взошла новая звезда… Натали Палей одна из главных приманок фильма… Натали Палей кажется изящной, красивой, пылкой, горящей и полной обещаний… «Натали Палей – луч солнца в тысяче и одной ночи, озаривший снега. Она словно вышла из сказок Андерсена, волшебная фея из северной сказки с лицом ангела…»[203]

Журналисты от Орана до Монреаля прославляли ее. Даже «Эко де Дамас» писал: «Натали Палей в роли Марины блистает странной грацией, преступным кокетством… Эта актриса играет просто, без вычурности и жеманства». Что касается самого автора пьесы, Франсиса де Круассе, который всегда сомневался в успешной экранизации своего произведения, то его восхищение было бесспорным: «Ее дебют был безупречным…»[204]

Во всех статьях писали об одном: ее беспрестанно сравнивали с Гарбо, «но гораздо элегантнее». Анри Жансон был одним из первых журналистов, который задолго до выхода «Ястреба» во всеуслышание сравнил ее с великой актрисой в статье под названием «Гретагарбизм», в которой анализировал влияние Божественной на современников[205]. Сама Натали с удовольствием признавала, что подобные сравнения были ей очень приятны. «В одном отеле я произвела настоящую сенсацию. Потому что все приняли меня за Гарбо. Конечно же у меня голова закружилась от радости», – писала она Жану Кокто за год до выхода фильма[206]. Профиль сфинкса, взгляд, в котором пылкость сменялась полным равнодушием, загадка и горение жизни… Другие видели в ней новую Марлен, что вовсе не удивительно. На одной из фотографий, снятых в то время, две женщины похожи как сестры-близнецы – театральная бледность, тонкие брови образуют две идеальные дуги, белокурые волосы невесомым облаком обрамляют лицо… Натали, которая испытывала к «Голубому ангелу» бесконечное обожание, с наслаждением обыгрывала это сходство. Дениз Тюаль рассказывала, как они восхищались друг другом. Это была страстная игра, романтический флирт двух богинь. Для Натали, которая во всем была непохожа на других, такое сравнение было лестно, и она очень дорожила этой дружбой.

Пока публика увлеченно следила за судьбой княжны в кино, семья ее была совсем не в восторге от этой новой страсти. «Мама этот выбор не одобряла, – говорит князь Михаил Романов, сын княжны Ирэн Палей. – В 1933 году карьера актрисы не считалась респектабельной. По крайней мере, для внучки царя[207]. Но сестры были так непохожи, хотя и очень любили друг друга! Мама всегда боролась за трагические судьбы русских в изгнании, а тетя Али была совершенно очаровательна, но полностью равнодушна ко всему этому. Каждая из них стремилась забыть прошлое по-своему. И конечно, стоит признать, что мама была невысокого мнения обо всех этих исключительных людях – ее друзьях, которые беспрестанно порхали между Парижем, Сан Моритцем и Венецией: их безответственность казалась ей неприличной». А именно так проводила время Натали после окончания съемок «Ястреба».

В Венеции она встречалась с Люсанжами, Шарлем де Бестеги, Сержем Лифарем – он был все еще влюблен в нее, но спокойно принимал их разрыв – и с семьей Висконти, которые постоянно приезжали в Лидо. Княжна очень сблизилась с Лукино и с его невестками Мадиной и Ники. Она очень дорожила дружбой с этой необыкновенной семьей, в которой все – и мужчины и женщины – отличались удивительной красотой. Все это питало позже творчество ее друга и поклонника Лукино Висконти, которого навсегда запомнили за фильмы «Рокко и его братья», «Сандра», «Проклятые» или «Людвиг».

Венецианки Мадина и Ники Аривабене, происходившие из древнего мантуанского рода, не могли не привлечь внимания Натали. Эти две эксцентричные красавицы выросли в палаццо Пападополи, где принимали гостей в своих спальнях, как в XVII веке. В белых с золотом покоях Ники потолок был инкрустирован звездами, а ванная комната убрана редкими раковинами. Мадина устроила у себя вокруг кровати небольшой бассейн, похожий на ручей с берегами из ляпис-лазури. Иногда она принимала друзей лежа в воде, словно Офелия, в длинной белой сорочке и с камелиями в волосах.

Мадина и Ники были женами Луиджи и Эдуардо Висконти, братьев Лукино. Натали говорит о драматизме и инцестном характере их отношений не зря, потому что они постоянно чувствовали себя соперниками. Даже Лукино, о склонности к однополой любви которого все хорошо знали, тем не менее был влюблен в Ники. Появление Натали в этой удивительной семье – все они были невероятно соблазнительны, к тому же бисексуальны и абсолютно лишены конформизма – нарушило и до того зыбкий покой, потому что трое из них сразу же потеряли голову: Лукино, еще один его брат, Гвидо, и их невестка Мадина.

Она без памяти влюбилась в княжну, которая была в ее глазах воплощением ушедшей эпохи романтизма. «Один человек, с которым я познакомилась у Этьена де Бомона, заколол другого, потому что тот ухаживал за Натали»[208], – рассказала она годы спустя. Настоящая героиня Достоевского – из-за нее разбивались сердца (Лифарь, Моран, Кокто…), завязывались кровавые схватки, совершались попытки самоубийства (Ольга Спесивцева)… Впервые в жизни Висконти имели дело с существом таким же желанным, как они сами, и противник был, несомненно, достойный. Все трое хотели завоевать неприступную Натали.

В своей неподражаемой манере Мари-Лор де Ноай, которая сопровождала княжну, описывала по просьбе Жана Кокто атмосферу, царящую у Висконти в Черноббио, на берегу озера Комо. Так она говорила о Мадине: «Мадонна Боттичелли глазами, Д’Аннунцио – Бебе (Берар) умер бы от восторга. Она страстно увлечена Стендалем». О Гвидо: «Люцифер, который носится по озеру на моторной лодке, чтобы поразить Натали». Еще одного юношу из их компании она называла «Дорианом Греем в девятнадцать лет». Она пишет, что там «царит экзальтация, которую источают люди, камни и растения…»[209]

Натали в письме (без даты) Кокто тоже твердит о царящем в их маленькой компании нервическом перевозбуждении.

«Жан, дорогой, У меня не было ни секунды, чтобы написать – я тону в драмах. Мари-Лор, Джорджио – все здесь находятся на грани нервного срыва, все, кроме Шарля, который целыми днями ездит осматривать виллы. Джорджио[210], ангельское существо, вдруг превратился в настоящего демона. Он мучает бедную МЛ. Это ужасно огорчает меня, и я пытаюсь облегчить ситуацию, но с каждым днем все становится сложнее. Мари-Лор пожирают горе и ревность. Все это так печально и неожиданно. (…)

Мадина, которая так восхитительна, что хочется встать перед ней на колени, переехала ко мне. Комната крошечная, и беспорядок здесь чудовищный. Улица Виньон не идет с этим ни в какое сравнение, но матине (утреннее женское платье, пеньюар. – Прим. ред.) носят экстравагантные. Мы невозможно поздно ложимся спать, увлеченные болтовней в адском хаосе. (…)

Я люблю тебя.

Натали»[211].

Их маленькая компания обедала при свечах на берегу, у самой воды, танцевала под граммофон и вела беседы ночи напролет, разлегшись на желтых канапе, обтянутых оленьей кожей. Мадина была влюблена в Натали больше, чем оба ее шурина, но прекрасный белокурый ангел вел себя с ней так же, как и с Жаном Кокто, – позволял любить себя, никому не принадлежа, замечает Фредерик Миттеран. «Лукино Висконти сделал странную серию фотографий с двумя молодыми женщинами, которые были немного лесбийской вариацией на тему “Голоса человеческого” Жана Кокто: Мадина звонит кому-то по телефону, лежа в постели, а Натали скучает рядом. Снимки следуют один за другим, как в будуарном фоторомане, – сам Лукино появляется в последнем кадре, отражаясь в зеркале с камерой в руках. В сущности, это был его первый фильм. Тогда он еще не был знаменитым режиссером – просто молодой итальянский князь, страстно любивший верховую езду, литературу и тайные декадентские игры. (…) Но можно легко вообразить себе, что если бы Висконти начал снимать фильмы на десять лет раньше, то в них бы, без сомнения, играла Натали – ее внешность и образ жизни были совершенно в его стиле еще до того, как появился сам термин “стиль Висконти”»[212].

3

С 1933 по 1936 год Натали посвящала большую часть своей жизни кино. Ободренная успехом «Ястреба», она очень быстро согласилась на новую роль. К несчастью, княжна сделала выбор, почти не раздумывая. Интенсивная и зачастую очень трудная жизнь актрисы во многом была ей неинтересна. Действительно, зачем обременять себя агентом, с которым только тратишь драгоценную энергию, потому что приходится терпеть нескончаемые объяснения и увертки? И какой интерес для чтения представляют эти кипы сценариев, которые наверняка будут отвергнуты? Натали оставалась верной своей судьбе и удаче. Волшебный момент оказаться перед камерой наступит сам собой. Она отказывалась понимать, что Марсели Л’Эрбье или Эвы Франсис не всегда будут подле нее, отслеживая малейший неверный шаг. В ее противоречивом характере странным образом сочетались сильная воля, беспечность и небрежность дилетанта.

В 1934 году она снова встретила Пьера Ришар-Виллма, с которым прекрасно сработалась в «Принце Жане», трагикомедии режиссера Жана де Маргена. Фильм никого особенно не заинтересовал, но и не прошел даром для двух главных актеров. В нем рассказывалось о злоключениях одного принца, который, поссорившись с отцом, поступил в Иностранный легион. Вернувшись домой годы спустя, он обнаружил, что его брат захватил трон, принадлежавший по праву ему самому. Хотя Пьер Ришар-Виллм и Натали в ведущей женской роли были главным романтическим козырем фильма и очень красивой парой, этот второй опыт в кино все быстро забыли.

Так же как и ее появление в фильме того же года «Смерть Дон Жуана» Александра Корда, где она играла с Дугласом Фэрбенксом. Съемки проходили в Лондоне. Дениз Тюаль вспоминала, что знакомство Натали и Корда было довольно комичным. В то время этот восхитительный пылкий венгр попросил представить его французским актерам в надежде на возможное сотрудничество. Это сильно забавляло Натали – она прекрасно говорила по-английски, ее успех в «Ястребе» был несомненным, – и вот она вместе с Дениз уехала в Англию. Корда устроил в ее честь восхитительный вечер. Оливер Мессель украсил фасад его частного отеля, полностью обтянув его кружевом, а в саду горели сотни свечей. Лондонский бомонд разрывал Натали на части. Наконец, настало время кинопроб, и это оказалось настоящей катастрофой… Русский гример чуть не упал в обморок, узнав, что она одна из Романовых! Она очень старалась успокоить его, но гример дрожал как лист! В результате подготовка к съемке растягивалась на часы. Приехал Чарльз Лоутон, чтобы лично подавать ей реплики во время проб, но Натали была так напряжена, что результат получился совершенно неинтересный, чтобы не сказать больше. В конце концов Корда предложил ей лишь маленькую роль в «Смерти Дон Жуана».

С того времени Натали проводила все больше времени в Англии. Ей нравилось находиться в окружении таких эстетов, как Сесил Битон и Оливер Мессель. Первый фотографировал ее в студии, на пленэре и на фоне сюрреалистических декораций, например пружин от матраса, а второй обессмертил ее в портрете: одетая в черное, с охапкой белых лилий в руках, она была похожа на Ребекку, когда та впервые предстала перед молодой леди Винтер. Натали обожала приезжать в Эшкомб, дом Битона в Вилтшире, где Сесил устраивал обеды на открытом воздухе, достойные кисти Ватто. Она очень дорожила дружбой денди Напьера Аллингтона, который часто приглашал ее к себе в Кричел, палладианскую виллу в Дорсете, где годы спустя Стэнли Кубрик снял самые прекрасные сцены фильма «Барри Линдон».

Княжна не переставала быть тайной советчицей и музой Дома моды на авеню Матиньон. Параллельно с работой для «Вог» она часто позировала тогда для фотографа Дорвина. На одном из его портретов, ставших потом очень знаменитым, она демонстрировала наряд под названием «Принц Жан», созданный к выходу фильма, и это было отнюдь не случайно. Люсьен Лелонг, настоящий деловой человек, не упускал ни одной возможности прославить свой дом: он понимал, что его жена, став звездой кино, имела большое влияние на читательниц модных журналов – и потенциальных клиенток – и была теперь идеальным воплощением образа Высокой моды, интеллектуальной и эстетической. Она была живой иллюстрацией элитарности, изысканности и искусной работы его ателье. Новый интерьер, созданный Франком и братьями Джакометти, служил той же идее.

В 1934 году Натали ездила на музыкальный фестиваль в Зальцбург с Мари-Лор де Ноай, которая вдали от Жана Кокто могла сполна насладиться обществом княжны. После Венеции она нашла в Австрии еще один город, который идеально соответствовал ее представлению о жизни, – казалось, порядок материального мира, даже его биологические законы, здесь навсегда были упразднены. Защищенный от всего башнями Капуцинерберг, Моншберг и Фестунгсберг, старый город с епископским дворцом, церквями в стиле итальянского барокко и красивые площади, окруженные фонтанами, притягивали меломанов со всего света, которые приезжали сюда почтить память Моцарта. На узких улочках, где в любой час были слышны звуки органа, Натали чувствовала себя в полной гармонии с этими благостными красивыми местами. Между концертами, на которых дирижировал маэстро Бруно Вальтер, и музыкальным вечером ее друга Франсиса Пуленка, которого прекрасно принимали в тот сезон, княжна прогуливалась по окрестным горным тропинкам, надеясь увидеть серну, резвящуюся на воле, или купалась в ледяных озерах. Прежде чем появиться в опере, она всегда отдыхала на террасе «Кафе Базар», где обсуждали таланты оперных див – Лотте Леман или Дузолины Джаннини.

Натали многие друзья звали погостить у них в тирольских деревушках, и она любила эту жизнь, похожую на волшебную сказку. Ее поклонники, одетые в живописные местные костюмы, напоминали персонажей из книг о Хайди, подправленных на голливудский манер[213]. Она и сама так одевалась: на фотографиях, сделанных в то время, мы видим ее в нарядах от Ланца, самого модного портного в городе.

Она носила шерстяные юбки, обшитые шнуром, и австрийские пиджаки с серебряными пуговицами с корсажами Лелонга и украшениями, созданными для нее ее другом Фулько ди Вердура, и традиционной шляпкой с перьями. Это была настоящая идиллия в компании Мари-Лор, Люсанжей или Франсуа Мориака. Среди частых гостей Зальцбурга был и эксцентричный Шарль де Бестеги, который с королевским размахом принимал у себя во время фестиваля сотни гостей.

Этот южноамериканский денди получил образование в Итоне и Кембридже и без конца путешествовал по миру, благодаря невероятному состоянию, сделанному на серебряных шахтах в Мексике. Истинный меценат и идеальный джентльмен – этот образ был почти карикатурен, – он проводил все свое время, занимаясь обустройством новых домов и давая приемы по всей Европе. Бестеги обожал встречаться с Натали в Венеции или во Франции на костюмированных балах; они были вместе на Белом балу, устроенном Мими Пекки-Блант в июне 1930 года. Он признался, что в Париже его «сюрреалистическую» квартиру на крыше дома на Елисейских Полях проектировали Ле Корбюзье и Жаннере. Он устраивал самые изысканные коктейльные вечеринки на террасе под открытым небом, где был разбит сад. Вместо пола был газон, стены увешаны картинами, светильниками и зеркалами в золоченых рамах, и стояла мебель эпохи Людовика XVI, которую слуги каждый вечер заносили обратно в квартиру на случай дождя.

Постепенно эти места ему надоели, и он предпочел вернуться в свой огромный отель на Инвалидов, украсив там все ванные комнаты шедеврами мировой живописи. «Картины написаны маслом, воздух в ванной комнате не более влажен, чем в тех замках, где они находились две или три сотни лет», – отвечал он на упреки. Его гостеприимство, фантазия и роскошные выдумки заслуживают отдельной книги.

4

Съемки фильма «Человек из Фоли-Бержер»[214] начались в Голливуде в 1934 году. Натали, отказываясь слушать друзей, которые в один голос уговаривали ее отказаться от главной роли в этом фильме, решила, что пришла пора изменить имидж. Комедия Марселя Ашара, возродившего уличный театр постановкой таких пьес, как «Жан с Луны», казалась ей самой подходящей. Пресса писала о каждом шаге княжны на пути к Новому Свету. Натали, которая первый раз побывала в Соединенных Штатах через несколько месяцев после свадьбы, уже знала весь церемониал. Она уезжала из Парижа с огромным багажом – кроме нарядов, созданных специально для этого путешествия, она везла с собой потрясающую шляпку из каракуля, отороченную перьями. Корабль отплывал из Гавра: кабина первого класса была завалена охапками гладиолусов, телеграммами и коробками с засахаренными фруктами… Плавание прошло успешно, а в Нью-Йорке ее встречали представитель «20-й век Фокс» – студии, для которой снимался фильм, и многочисленные журналисты. Наконец, после четырех дней, проведенных в поезде, она добралась до Калифорнии. Благоухающие оранжереи с тропическими растениями… 1934 год был золотым веком американского кинематографа – на экраны вышел тогда триста шестьдесят один фильм. Число проданных билетов иногда доходило до десяти миллионов в неделю, и публика боготворила звезд – самыми знаменитыми тогда были Бетт Дэвис, Ширли Темпл, Кларк Гейбл, Мэй Уэст, Джоан Кроуфорд, Бинг Кросби и очень элегантная Норма Ширер. Присоединится ли вскоре и Натали к этому параду звезд?

Фильм должен был выйти на двух языках – английском и французском, режиссер Рой Дель Рут, которого, к сожалению, нельзя назвать Эрнстом Любичем, работал вместе с Марселем Ашаром над второй версией. Единственное, что объединяло два варианта, – участие Мориса Шевалье, чей триумф вместе с Жаннетт МакДональд в «Веселой вдове» очень вдохновлял продюсеров. В «Человеке из Фоли-Бержер» у актера была двойная роль, предполагавшая массу комических недоразумений, паузы между которыми заполнялись музыкальными номерами. В сценарии, написанном Марселем Ашаром, было все, кроме тонкости и ума. Это история о приключениях Эжена Шарлие, артиста мюзик-холла, и его двойнике, бароне Фернане Кассини, могущественном банкире, которые на несколько часов меняются местами. Натали, в роли баронессы Женевьевы Кассини, которую в американской версии играет Мерле Оберон, сначала становится жертвой обмана, но затем поворачивает ситуацию в свою пользу. В первый раз она пародировала свой собственный образ красавицы, недоступной для простых смертных («Вы – не человек», – вздыхает поклонник в начале фильма), а потом открывает свое истинное лицо: преданная жена, нежно любящая своего мужа. Пошлость сюжета приводила друзей княжны в отчаяние.

В этот фарс, который от полного провала спасало только участие таких актеров, как Фернан Леду из «Комеди Франсез», прекрасно вписывался Шевалье в вечном образе галльского соблазнителя, излучающего здоровье и вульгарность. В первых же кадрах он поет «Валентину», очень насмешливо, как и требуется. Княжна была безупречно фотогенична и очень элегантна – ее одевал костюмер Омар Киам[215], но эти съемки, закончившиеся только в начале февраля 1935 года, стали для нее настоящим кошмаром. Ошеломленная сочностью диалогов и сцен, она чувствовала, что актерское мастерство ее подводит; было видно, что она ужасно стыдилась того, что участвует в этом плохом водевиле. Натали смущало грубое обращение Шевалье – он вел себя несноснее обычного, постоянно жалуясь и требуя снимать каждую сцену по два раза. Она не находила никакой поддержки у Роя Дель Рута, это все равно что ждать сочувствия от палача в застенках инквизиции. Сам Марсель Ашар, чья меланхолическая веселость нравилась ей, казалось, был полностью захвачен блестящим главным актером. Что до Мерле Оберон, с которой княжна могла бы, без сомнения, найти общий язык, но она была слишком подавлена личными сложностями, одинокой жизнью в Калифорнии и не была готова к новой дружбе. В ожидании конца испытаний Натали проводила все вечера в «Трокадеро», самом модном ночном клубе, в окружении предупредительных светских львов.

Тем не менее «Человек из Фоли-Бержер» пользовался даже и в наше время расположением многих любителей кино. Критик Алан Масон писал в 1981 году, что «прекрасные танцевальные сцены Дейва Гульда делают фильм Роя Дель Рута одной из лучших его работ»[216]. Американская версия даже получила «Оскара» 1935 года за волшебную хореографию, которая заставляла вспомнить о магическом мире Басби Беркли.

Немного позже, снимаясь в фильме Джорджа Кьюкора «Сильвия Скарлетт», Натали, наконец, окунулась в знакомую атмосферу. К ее великой радости, княжна быстро нашла общий язык со съемочной группой и актерами, Кери Грантом и Кэтрин Хепберн, которая стала одной из ее ближайших подруг. Фильм был снят по роману Комптона Маккензи, в нем рассказывалось о злоключениях молодой девушки (К. Хепберн), которая переодевается юношей, чтобы спасти отца, жалкого жулика и прохвоста. Став пособницей авантюриста (К. Грант), она знакомится с художником (Брайан Ахерн), который не подозревает, что она не та, за кого себя выдает. Английский писатель Джон Коллиер, известный мрачным философским духом своих произведений (он прославился романом «Его жена – обезьяна», описывающим любовь мужчины и самки шимпанзе), написал для этого фильма свой первый сценарий. Он придумал сложную интригу, а Кьюкор блистательно сочетал драматический сюжет с комическими сценами. К несчастью, зрителям и критикам фильм «Сильвия Скарлетт» не понравился. Американское ханжество не могло выдержать сексуальной двусмысленности отношений между персонажами. Сцена, в которой актриса Банни Битти страстно целует в губы главную героиню, одетую в мужское платье, очень возмутила благочестивую публику.

У Натали была роль второго плана, она играла русскую эмигрантку – великолепную Лили Дубецкую, любовницу художника, в которого влюблена Сильвия. Она появляется только в середине фильма и производит незабываемое впечатление. Первый раз мы видим ее за рулем спортивной машины с откидным верхом, затем на пикнике, где веселые гости обедают за большим столом. Интриганка, легкомысленная эгоистка – «Я всегда опаздываю, это моя судьба», – она необыкновенно очаровательна. Полный набор смертельного оружия – обольстительные наряды, драгоценности, меха…[217] «Опасная» роковая женщина, за которой тянется шлейф скандальных побед. Она молитвенно поклоняется искусству соблазнения, но за ее речами чувствуется трагическое прошлое, и этим она оправдывает себя и безбожно флиртует с Джимми Монкли (К. Грант) на глазах своего любовника, который сам странно взволнован юношей Сильвией. Ее героиня опять была карикатурой на тот образ, который был всем так хорошо известен. Русская аристократка в изгнании, живущая светскими развлечениями и любовными интригами, для которой просто не существует других отелей, кроме «Савой» и «Ритц». В фильме ее целует Брайан Ахерн; княжна очень ценила этого английского театрального актера за литературный вкус, сдержанность и естественность, а Кейт Хепберн дает пощечину, но потом спасает от смерти при попытке самоубийства. В конце концов героиня Натали сбегает с Кери Грантом… и ее ждут бесконечные скитания.

Свободное от съемок время Натали проводила у Джорджа Кьюкора, в доме на Корделл-драйв, возвышавшемся над бульваром Сансет. Там она познакомилась с Гретой Гарбо и Сомерсетом Моэмом. Кьюкор, который, как и большинство ее близких друзей, был гомосексуалистом, так любил ее общество, что повесил портрет княжны, сделанный Битоном, у себя в квартире. Эту честь с ней разделила только Кэтрин Хепберн.

Вся съемочная группа поехала на предварительный закрытый показ фильма в Пасадену, чтобы посмотреть на реакцию гостей перед официальной премьерой. Когда фильм закончился, зрители громко выражали недовольство, прежде чем покинуть зал. «Во время показа Кейт сидела рядом с Натали Палей, – пишет Анн Эвардс. – Дамы считали, что некоторые сцены были просто уморительными, но люди в зале не смеялись. Наконец, Натали прошептала: “Ах, Кейт! Почему они не смеются?” – “Натали, это просто не кажется им смешным”»[218].

5

Вернувшись во Францию, княжна через несколько дней снова стала самой популярной парижанкой. Она снималась для журналов в последних моделях Дома «Лелонг», торопилась в предместье Сент-Оноре, чтобы полюбоваться новыми творениями в галерее Жан-Мишеля Франка. Кроме его собственных работ, там выставлялись мебель и светильники Берара, Эмилио Терри, Родоканаки и Джакометти и ширмы, расписанные Сальвадором Дали. Она появлялась на многочисленных вечерах, устроенных в ее честь, чтобы рассказать о путешествии в Голливуд. Ко всеобщему удивлению, Натали, казалось, устала от карьеры актрисы – это занятие утратило для нее всякое очарование. Кино не смогло стать ее убежищем от жизни, а существование на киностудии не шло ни в какое сравнение с магическими чарами Венеции или Зальцбурга. К тому же она сильно испугалась во время сцены, в которой ее героиня пытается утопиться – Кьюкор снимал ее в бурных водах Тихого океана. Этот трагический эпизод крайне взволновал Натали. Но, как ни странно, княжна выглядела радостной и вся словно светилась. Рассеянная и загадочная, как никогда прежде, она как будто хранила тайну, которую никому нельзя доверить. Большинство друзей не понимали этого странного настроения; все разъяснилось только много месяцев спустя.

В 1936 году Марсель Л’Эрбье не скрывал симпатии к идеям социализма и к тем акциям, которые собирался проводить в мае Национальный фронт. Подкрепляя слова делом, он открыто поддерживал протесты своих друзей-синдикалистов, например, участвовал в Первом общем съезде кинематографистов. В то время больше всего его беспокоило усиление нацистского движения по всей Европе. Для того чтобы «Франция проснулась, задумалась, поднялась и не осталась глухой к грохотанию немецких пушек»[219], он решил выпустить на экраны фильм «Новые люди» по роману Клода Фаррера. «Обращение к тому пути просвещения и почти братского отношения к другим народам, по которому шла Франция (хоть этот взгляд сегодня и представляется спорным) на марокканской земле, должно было задеть, уже на земле французской, то чувство национализма, которое мы должны сохранить для будущего»[220].

Он сумел убедить Натали сниматься, несмотря на ее желание больше не заниматься кино. Но как можно было отказаться играть вместе с Харри Бором, незабываемым Жаном Вальжаном? Он был приглашен, чтобы воплотить образ «нового человека» – строителя прогресса, который начал делать первые шаги в тюрьме, а потом с помощью ума и таланта деятельность его достигла небывалого размаха, результаты его начинаний, и благих и вредоносных, – грандиозны. Соблазнившись сценарием, написанным по произведению Клода Фаррера, который получил в 1905 году Гонкуровскую премию за роман «Цивилизованные», и обещанием помощи от Эвы Франсис, она не смогла отказаться.

Фильм, посвященный памяти маршала Лиоте[221], рассказывал о судьбе Амедея Буррона (Харри Бор), бывшего каторжника, который стал одним из самых влиятельных дельцов Марокко. Натали играла обворожительную вдову, виконтессу Кристиану де Сент-Фой, с которой Буррон познакомился во время своих многочисленных путешествий. Измученная долгами, она жила только для своего младшего брата (Клод Сенваль). Он заканчивал учебу в Политехническом институте, за которую она едва могла платить. Буррон влюбился в нее с первого взгляда с почти маниакальной страстью и решил, что только новое замужество, как по волшебству, сможет положить конец всем ее бедам. Но Кристиана не отвечала на его чувство и оставалась для него только идеальным образом. Наконец, она рассказала ему о своем бурном прошлом. Виконтесса была замужем за человеком, который погиб в битве при Вердане во время Первой мировой войны. В то время у нее была любовная связь, но после смерти мужа, мучимая чувством вины, Кристиана рассталась со своим любовником. Буррон, тронутый такой искренностью, настойчиво просил ее стать его женой, даже несмотря на то, что она никогда не полюбит его.

Позже, во время поездки в Марракеш, она снова встречает своего бывшего возлюбленного, графа Анри де Шассана (Макс Мишел), советника местного князя, у которого Буррон пытался выкупить оливковые плантации.

Решив, что муж манипулирует ею и сознательно толкает в объятия Шассана, чтобы заключить сделку на выгодных условиях, она объявляет ему, что уходит. Она вручает ему подписанный контракт. Буррон уверяет, что не догадывался о ее прошлой связи с капитаном, чьего имени она никогда не называла. Но Кристиана не слушает его объяснений.

Натали блестяще справилась с такой ролью, показав противоречивый характер этой осторожной и пылкой женщины. Ее взгляд, когда она смотрит на Шассана после семи лет разлуки, выражает всю глубину отчаяния и тоски. Л’Эрбье мог гордиться своей протеже.

Первые месяцы 1936 года работа над фильмом осложнялась политическими волнениями. Работники индустрии кино были настроены против хозяев. Там, где Л’Эрбье снимал студийные сцены в интерьере[222], съемочная группа все время опасалась начала забастовки. Натали с облегчением уехала из Парижа в Марракеш в апреле 1936 года. Там она жила в отелях «Маммуния» и «Атлас». После изнурительных съемок княжна с особенным удовольствием проводила вечера на приемах, которые устраивались в их честь во дворце Эль Глауи, и, в частности, «наслаждалась супом, разлегшись на кушетках, инкрустированных золотом, в опаловом свете дюжины серебряных светильников»[223]. Национальный фронт казался там таким далеким, и Натали поднялась на борт корабля в Касабланке, чтобы вернуться в Марсель, с тяжелым сердцем.

Съемки проходили трудно, потому что Харри Бор, словно впустив вымысел в реальность, безнадежно влюбился в свою партнершу. Он совершенно обезумел, вспоминала его коллега и подруга Рене Сент-Сир. «Бедняга больше ни о чем не мог говорить! Он умирал от ярости, потому что его любовь не была взаимной. Однажды Харри сказал мне, что не понимает, почему прекрасная Палей предпочитает ему “всех этих педерастов и лесбиянок”, и это его собственные слова. Но мне приходится признать, что он не обладал ничем, что бы могло соблазнить ее, бедный старина Харри! Только вообразите себе союз Красавицы и Чудовища!»

Премьера «Новых людей» 22 декабря 1936 года стала настоящим событием конца года. Happy few, избранные счастливцы, присутствующие в зале, а там были многие представители правительства и дипломатического корпуса, друзья Лиоте, литераторы и критики, начали неистово аплодировать уже на последних титрах. Все последующие дни пресса в последний раз восхваляла изысканную и сдержанную манеру игры княжны.

«…Единственную женскую роль в фильме играет Натали Палей – она так изысканна и трогательна…»[224]

«Натали Палей раскрыла образ мадам Буррон очень точно и даже слишком достоверно…»[225]

«Натали Палей изящна и непоколебима…»[226]

Такой триумф, тем не менее, не изменил ее решения. Она не только покинула кинематограф, но и навсегда уехала из Франции в Соединенные Штаты.

Ее образ в кино оказался очень самобытным, а карьера короткой, но впечатляющей: за три года она снялась в шести фильмах, ее партнерами были самые знаменитые актеры десятилетия, она работала с двумя первоклассными режиссерами, никогда ничем не жертвуя ради коммерческих интересов. Она осталась в воспоминаниях воплощением аристократической утонченности (некоторые даже упрекали ее за то, что она была узницей этого образа), но могла передать чувства и страсти, которые раздирали и ее саму, и современников в том круге людей, в котором сама она занимала уникальное место. Отчаянно изысканные и сложные тридцатые годы стали временем, символизирующим искусство жить, хотя идеалы того времени оставались далекими от настоящей жизни. Но разве это важно? Разве мы судим о поколении только по самым прозаическим деталям повседневности, забывая о мечтах и стремлениях? «Звезда кино? Гораздо больше – героиня романа, в ком отражается все то, чем восхищается поколение, отмеченное войной, – хрупкость и непостоянство»[227], – размышлял один из журналистов.

6

1937 год стал для Натали началом нового времени. Она не только жила теперь в другой стране, на другом континенте, говорила на другом языке, но даже изменила фамилию. Она покинула Францию и прошлые ошибки – лишенное чувств замужество, душераздирающие «связи», конец актерской карьеры – без сожалений. Разве не говорил Кокто, что Париж обмазывает своих жертв медом, прежде чем бросить в муравейник? Люсьен Лелонг так и не простил Натали бегства, ставящего под удар его империю, но был, тем не менее, столь галантен, что официально выразил ей признательность за восхитительное сотрудничество – десять лет совместного творчества. Незадолго до объявления о разводе он выпустил новую марку духов под названием «N». Правда, было не совсем понятно, что обозначала эта буква – имя «Natalie» или «ненависть»[228]… Кутюрье забыл об унижении благодаря новой работе: в июне он согласился занять пост президента Профсоюзной палаты модных домов и окончательно утвердил величие моды «гламур». Но, как и следовало ожидать, салоны на авеню Матиньон пережили всего несколько лет после отъезда княжны. Прощальным жестом Натали стали последние съемки во французском «Вог» у Андре Дурста – ей исполнился тогда уже тридцать один год. Это была коллекция моделей, отражавших суть стиля «Палей». Строгий костюм кирпично-красного цвета, узкое прямое фиолетовое платье, оттененное медным поясом и каракулевым болеро, жакет с черными пайетками, единственным украшением которого был прозрачный носовой платок из белого шелка. Последние искры уходящей эпохи…

После переезда в Нью-Йорк княжна тут же была захвачена водоворотом светских развлечений. Как никогда Натали спешила везде успеть и побывать, чтобы не оставаться наедине с собой и своими воспоминаниями. Она была почетной гостьей на всех приемах, высокое общество восхищалось ее очарованием – умом, красотой, элегантностью, страстью к искусству. К тому же ее окружал романтический ореол, связанный с династией Романовых, а после разрывов с Сержем Лифарем, Жаном Кокто или Полем Мораном ее считали обреченной на любовь, для которой невозможен счастливый исход. Манхэттен разрывал ее на части. Самым необычным вечером был костюмированный бал Barn Dance – «Амбарные пляски» на тему сельских радостей, устроенный Эльзой Максвелл[229], «фюрером» клуба «Кафе Сосаети», в «Вальдорф Астория». Холл отеля был украшен стогами сена, туда привели осликов, ягнят, свиней и уток – оторопевшие животные были обуты в войлочные ботиночки, чтобы не испортить паркет. Но главным в этой декорации была огромная механическая корова, созданная фирмой Molt et Chandon: из вымени текло поочередно свежее молоко или дорогое шампанское. Среди четырехсот гостей были Сесил Битон, князь Сергей Оболенский, Дуглас Фэрбенкс и Констанс Беннетт. Натали в костюме опереточной пастушки часами танцевала со своим другом Оливером Месселем.

Когда в конце мая было объявлено о разводе, Натали открыла свое намерение выйти в сентябре замуж за театрального режиссера Джона (или Джека, как его часто называли) Чапмена Уилсона, с которым она очень сблизилась в 1935 году. Наконец ее загадочное поведение после возвращения из Голливуда стало всем понятно. Теперь многие совпадения уже не казались случайными; начиная с 1926 года она все время встречалась с этим очаровательным американцем – всегда в компании английского драматурга Ноэла Кауарда – в Париже, Сан Моритце, Венеции или на юге Франции; они часто ездили вместе в Кап д’Ай к кутюрье Эварду Молине или к художнице Сирии Моэм, жене писателя Сомерсета Моэма. Но больше никто ничего не знал.

Джон (Джек) Уилсон родился в 1899 году в Трентоне, штат Нью-Джерси; он был на шесть лет старше Натали. Хотя он происходил из семьи провинциальных буржуа, но образование получил в Йеле, самом престижном университете страны, где его сокурсником был писатель Торнтон Уайлдер. Он был не только блестящим целеустремленным студентом, но и хорошим спортсменом. Окончив в 1921 году университет, он, к сожалению, пошел по стопам отца и стал работать на Уолл-стрит, хотя мечтал посвятить себя единственной своей страсти – театру. После многих лет смертельной скуки он постиг все секреты биржевой торговли и очень скоро смог оценить пользу этих уроков. Однажды он покинул мир биржевых маклеров, чтобы отправиться в турне с актерской труппой, но в скором времени вернулся в сферу финансов, потому что тогда проникнуть в закрытый мир Бродвея не получилось.

Но он был упрям и решил добиться своего во что бы то ни стало. Джон снова бросает привычную жизнь и устраивается работать на студию «Парамаунт» на Лонг-Айленде, а потом уезжает в Европу в надежде стать там знаменитым сценаристом. Все напрасно. Если бы в 1925 году он не встретил Ноэла Кауарда на спектакле «Водоворот» (тот играл в своей собственной пьесе главную роль), то, несомненно, закончил бы свою карьеру в какой-нибудь конторе на Уолл-стрит, никому не известный и полный горьких разочарований. Он был наделен острым ироничным умом и безупречно элегантен, словно молодой и красивый Эдвард Дж. Робинсон… Вскоре он стал любовником и администратором Кауарда.

Пьесы Кауарда известны своей легкой ироничной тональностью[230], во Франции его часто сравнивали с Сашей Гитри. Он всегда необыкновенно искусно использовал образ писателя-денди с безупречной репутацией. И мало кто был по-настоящему близок с этим, по сути, очень ранимым и тревожным человеком. Ноэл, который, несмотря на показную небрежность, был крайне неуверен в себе и мнителен, сразу же полностью пленился спокойным и бесстрашным Уилсоном – он вселял такую уверенность! В знак привязанности Кауард посвятил ему в 1926 году немного дерзкую пьесу «Это был мужчина». Они не только жили вместе; Джек, которого некоторые завистники считали бесстыдным манипулятором и корыстолюбцем, стал заниматься всеми делами своего нового партнера – писателя, композитора, известного режиссера и актера. Нужно отдать должное Джеку Уилсону: сразу стало ясно, что он хороший финансист и верный друг. Уилсон самым разумным образом распоряжался средствами Кауарда в Соединенных Штатах. Благодаря надежному размещению капитала Ноэл избежал разорения во время кризиса в 1929 году, когда рухнула Уолл-стрит.

Они стали неразлучны. Вместе отправились в кругосветное путешествие, по дороге останавливаясь у друзей: композитора Коула Портера или актера Ивора Новело. Солнце, алкоголь, сексуальная свобода, наркотики… Люди их поколения, пережившего войну, были жадными до удовольствий, беззаботными и легкомысленными, крайне себялюбивыми и очень противоречивыми. Когда они вдвоем официально открыли дело в Нью-Йорке (контора находилась по адресу 1674, Бродвей), Джек Уилсон понял, что действительно занимает в личной и профессиональной жизни Кауарда первое место. Но их отношения были очень сложными. Американец с начала тридцатых годов стал действовать своенравно, повинуясь лишь собственным соображениям, и по-диктаторски надменно растрачивал направо и налево суммы, которые ему доверяли. Но при желании он мог быть неотразимым и очень убедительным: все знали, что такие пьесы Кауарда, как «Частные жизни», «Королева в гостиной» или «Кавалькада», не могли бы так быстро попасть на экран без вмешательства его представителя в Америке[231]. Ноэлу было гораздо труднее выносить постоянные измены своего возлюбленного[232].

7

Многие, включая и Кауарда, который был приглашен на свадьбу – церемония состоялась 8 сентября 1937 года в Саутпорте, штат Коннектикут, – были ошеломлены союзом столь непохожих людей. Впрочем, выбор Уилсона не был таким уж удивительным. Красота, чувство юмора, оригинальность, скептическое отношение к обывательской морали, космополитичность, известность… все это делало Натали в его глазах идеальной спутницей. И разве она не питала страсти к театру, который стал для него смыслом жизни? Что касается княжны, то ее выбор хорошо объясняет Дениз Тюаль. «Натали была человеком культуры. Она не ждала от брака того, что буржуазное общество традиционно считает привлекательным в семейном союзе… Он знал, как рассмешить ее, вот и все! Это было совершенно не свойственно Лелонгу, который никогда не блистал воображением, и так непохоже на “возвышенных” Лифаря и Кокто. Джек – воплощенная обольстительность, и он мог быть неотразимым острословом, когда этого хотел. Не стоит забывать о глубокой перемене, которая произошла в ней, и такое состояние души было Натали необходимо. Она искала легкости».

Без сомнения, прагматичный Уилсон не понимал ее душевного состояния и не видел в ней существо скрытное и надломленное. «Моя веселость – всего лишь маска», – признается один из героев Мюссе… Остроумные шутки и смех были завесой, которая скрывала ее истинное душевное состояние. Понимал ли это Уилсон? Как бы то ни было, он предложил Натали, как и Люсьен Лелонг, полнейшее материальное благополучие, и, по крайней мере, первое время она казалась спокойной и умиротворенной своей новой жизнью.

Но это не мешало их окружению считать княжну невинной жертвой расчетливого карьериста, твердо решившего забыть о прошлом. Благодаря ей перед Уилсоном открывались все двери, потому что Натали была, без сомнения, сильным козырем, перед которым пасовали и в профессиональных кругах, и в высшем обществе. Сам Ноэл Кауард – его страсть к Джеку давно угасла, и только работа по-прежнему связывала их – опасался за нее. Несколько месяцев спустя он даже написал повесть «Изучение природы». Два главных героя, Дженнифер и Эллсворт Понсоби, были литературными двойниками четы Уилсон. Муж, чьи гомосексуальные наклонности не оставляют никакого сомнения, обманывает героиню, которая все же помогает ему справиться с гнусным шантажом, угрожающим разоблачением его частной жизни[233].

Нужно было очень плохо знать Натали, чтобы считать ее жертвой такого обмана. На самом деле более десяти лет только она сама была вершителем своей судьбы, и никто не мог влиять на ее решения или управлять ею. Ни о какой жертвенности не могло быть и речи! До этого было далеко – и брак с гомосексуалистом, который был для нее идеальным спутником во всех отношениях, никому из близких друзей не казался удивительным. Совсем наоборот. Понемногу все поняли, что за внешней хрупкостью скрывался очень сложный характер и что эта женщина прекрасно понимала, какой выбор она делает. Ее поступки могли казаться двусмысленными только тем, кто мало знал ее. В 1939 году Натали даже вдохновила Кауарда на создание нового персонажа, Джоанны – полной противоположности героической обманутой жены в повести «Изучение природы». В «Настоящем смехе», одной из самых блестящих его пьес, мы встречаемся с эксцентрическим окружением стареющего знаменитого драматурга Гэри Эссендина, похожего на самого Кауарда: усердная секретарша, невидимка-жена, деловые партнеры, в которых безошибочно угадываются Джек Уилсон и Бинки Бомон[234], представитель Ноэла в Лондоне… И конечно, его последняя возлюбленная, соблазнительная и ветреная, как полагается. Эта прекрасная компания восхитительных невротиков как может борется с атаками внешнего мира. Молодой драматург, который открыто говорит о своем презрении к театру Эссендина, слишком утонченному и обращенному к чувствам, а не к интеллекту, становится первым, кто вносит раздор. Но с появлением Джоанны равновесие угрожающе нарушается.

Эта беспощадная обольстительница чем-то неуловимо напоминала Лили Дубецки, которую играла Натали в фильме «Сильвия Скарлетт». За чарующей красотой скрывались жестокое сердце и холодный ум. Как и Жан Кокто, создавший принцессу Фафнер в «Конце Потомака», Кауард не смог обуздать свое перо и показал другую сторону отношений молодой женщины и ее друзей-гомосексуалистов, где жестокость часто уводила ее от любви. Надо сказать, что другой любовник Кауарда, актер Луис Хейвард, который первым сыграл в экранной версии «Святого», везде рассказывал о своей любви к княжне, и это, конечно, сильно раздражало писателя. Возможно, в этом частично кроется причина того, что в пьесе он свел с ней счеты. К счастью, отношения Натали и Ноэла Кауарда довольно быстро стали нежными и даже фамильярными. Когда Джек Уилсон начал тонуть в алкоголе, они превратились в самых верных союзников.

Возвращаясь из путешествий, Уилсоны жили в Коннектикуте, где у них был дом, или в Нью-Йорке. Прожив много лет на улице Эст, 57, они, в конце концов, выбрали квартиру на Парк-авеню. Лифт останавливался прямо у входа в квартиру, обставленную английской мебелью и декорированную картинами XVIII века и редкими китайскими росписями на бумаге. Там княжна принимала друзей, съезжавшихся к ней со всего света. Она очень интересовалась работой своего мужа – он был не только правой рукой Кауарда в Америке, но и самостоятельным продюсером. Кроме того, время от времени он занимался собственными постановками, и Натали с удовольствием появлялась с ним на разнообразных обедах и театральных премьерах. Она и сама часто устраивала обеды или вечеринки с коктейлями, чтобы помочь ему проводить переговоры, требующие более камерной обстановки. После Парижа, Венеции, Сан Моритца княжна покорила и Нью-Йорк. С течением времени само ее появление в «Метрополитен-опере», в театрах Бродвея, в «Эль Марокко» или у «Сардис» стало знаком того, что происходящее там необыкновенно интересно.

8

Летом 1939 года Уилсоны жили в Голденхерсте, поместье Ноэла Кауарда в Кенте, графстве на юге-западе Англии на побережье Па-де-Кале. Природа напоминала пейзаж Писарро, и Натали любила отдыхать там, в полном покое. Последнее путешествие в Европу перед началом войны было омрачено усилившейся тягой Джека к алкоголю, что занимало все мысли княжны. Однажды он заколотил окна и поставил во все светильники лампочки синего цвета. В доме наступили вечные сумерки. По словам князя Михаила Романова, для Уилсона это было привычно. «В Нью-Йорке его спальня была совершенно черной от пола до потолка, даже простыни и покрывала были черного цвета! Плотно задернутые черные занавеси не пропускали свет, и комната напоминала гробницу. На людей неподготовленных это действовало очень сильно».

Война на первый взгляд мало изменила жизнь Натали. Но она очень боялась за оставшихся во Франции близких: княжну Ирэн Палей и подруг. Бабб де Фосини-Люсанж, еврейка по происхождению, могла быть арестована в любой момент, так же как и Мари-Лор де Ноай, урожденная Бишоффшайм. А Нью-Йорк, вдалеке от немецкой оккупации, ежедневных воздушных тревог и обстрелов, жил безмятежно – к большому возмущению многих едва спасшихся от гитлеровского режима европейцев. В городе царили спокойствие и беззаботность: в декабре 1941 года даже атака японцев на Перл-Харбор не помешала нью-йоркскому высшему обществу с размахом отметить наступление нового года.

В Париже Натали всегда избегала общества своих соотечественников, но со временем боль утихла, и на Манхэттене она стала настоящей королевой белой русской эмиграции. В этот круг входили ее сводная сестра великая княгиня Мария, которая работала как стилист и писала для модных журналов; князь Сергей Оболенский – после женитьбы на наследнице Астора он занимался связями с общественностью для отелей «Плаза»; граф Владимир Альдерберг, сановник при дворе последнего царя, который работал у ювелира Гарри Уинстона, и модельер Валентина Шлее. С 1928 по 1957 год ее Дом моды был одним из самых блестящих. У ее мужа Джорджа Шлее был роман с Гретой Гарбо, и они были самым необычным и привлекательным ménage а trois (здесь: любовный треугольник. – Прим. ред.) Нью-Йорка. Всех этих людей, переживших большевистские преследования, связывала с европейскими беженцами, которые со страхом ожидали развязки войны, невидимая нить. Хорст, Эрвин Блуменфельд (знаменитый фотограф «Вога» был отправлен в концентрационный лагерь, откуда ему удалось сбежать в 1941 году), Жан-Мишель Франк, Марлен Дитрих, Эрих Мария Ремарк… Все это были друзья Натали, которых она принимала и поддерживала в Нью-Йорке.

Иногда до них доходили новости из Франции. Знала ли княжна о том, что Люсьен Лелонг сумел уберечь Высокую парижскую моду от нацистов, давно хотевших переместить ее центр в Германию? Что Серж Лифарь, пытаясь спасти от немцев «Опера», был вынужден лично принимать у себя Геббельса (а не Гитлера, как ходили слухи)? Что Жана Кокто, Коко Шанель, Мисю Серт, Колетт, Этьена де Бомона, Жоржа Орика, Пикассо и Поля Морана, верных ее друзей, обвиняли в пособничестве врагу? Что Макс Якоб был арестован и заключен в лагерь Дранцы, где умер потом от пневмонии, не получив никакого лечения? Что Жан Деборде, вступивший в Сопротивление, был насмерть замучен гестапо, но не выдал ни одного имени? Что ее дорогая Бабб де Фосини-Люсанж чудом выжила после перелома черепа и едва избежала депортации? Что ее сводный брат Дмитрий в 1942 году скончался от туберкулеза, когда ему был всего пятьдесят один год?

В то время княжна очень сблизилась с писателем Эрихом Марией Ремарком, также жившим в изгнании. В 1929 году его роман «На Западном фронте без перемен» получил международное признание. Для Ремарка, как и для Натали, жизнь была театральной сценой, и каждый новый поворот судьбы означал новую роль. Он существовал «как актер в героической пьесе, который вечно стоит за кулисами, ожидая своего выхода»[235]. Она опять полюбила человека, чья сложная внутренняя жизнь глубоко ее волновала. Неуловимый Ремарк был сдержан, стыдлив, остроумен; конечно же пессимистичен, чувствителен – он с трудом пережил разрушительную страсть к Марлен Дитрих – и очень образован. В номере гостиницы Sherry-Netherland он хранил драгоценные коллекции произведений искусства: статуэтки эпохи династии Чан и полотна таких мастеров, как Эль Греко, Ван Гог, Сезанн или Модильяни. «Когда тетя сблизилась с Ремарком, – рассказывает князь Михаил Романов, – он работал над романом “Триумфальная арка”. К несчастью, он писал любовные письма – а их характер не подлежит сомнению – карандашом! Со временем их стало совершенно невозможно прочесть».

Натали познакомилась с писателем 31 декабря 1940 года во время встречи Нового года. Тем же вечером Ремарка представили и Грете Гарбо, но только с княжной он стремился увидеться вновь. Несколько дней спустя он пригласил ее на обед. И теперь уже всем известно, что чувство к ней стало одним из самых сильных в его жизни. Натали в то время исполнилось тридцать пять лет, никогда еще она не была так соблазнительна. «Прекрасная, бледная, лицо очень выразительное, тонкий вытянутый силуэт – она была похожа на египетскую кошку. Первый раз после Пантеры (так он называл Марлен Дитрих) у меня появилось чувство, что я снова могу быть влюблен», – писал Ремарк в дневнике после этой первой встречи наедине[236]. Все начиналось очень идиллически – обеды вдвоем и долгие прогулки рука в руке. Возможно ли, что они стали тогда любовниками? Сейчас известно, что писатель иногда бывал вынужденно холоден, и это помогает лучше понять его связь с Натали, но Хилтон Тимс, биограф Ремарка, пишет, что это она заставляла его страдать, избегая близости. Как бы то ни было, он оставил ее через месяц и уехал в Калифорнию. Они встретились два года спустя. И только тогда в их чувствах воцарился хаос.

9

13 января 1940 года журналист Джанет Фланер написала в «Нью-Йоркер» приветственную статью, посвященную приезду в город кутюрье Майнбохера, который тоже бежал из Франции с матерью и сестрой в конце 1939 года. Он стал мировой знаменитостью, когда Уиллис Симпсон 3 июня 1937 года венчалась в созданном им туалете с герцогом Виндзорским. Как говорили его друзья, он хотел открыть на Манхэттене новые модные салоны. Могла ли Натали представить, что станет его ближайшей подругой и сотрудницей?

Майн Руссо Бохер родился в Чикаго в 1890 году, отец его был американцем, а мать француженкой. Он изучал живопись в Соединенных Штатах и в Европе, а когда началась Первая мировая война, служил в союзных войсках. Он был настоящим персонажем из романов Яна Флемминга – человек необыкновенного ума, в совершенстве говорил на нескольких языках, – и его завербовали в разведку. Он работал, выдавая себя за студента музыкального отделения, что было очень достоверным прикрытием, так как у него был прекрасный баритон, и он занимался с преподавателем в «Опера Комик». На самом же деле его главной задачей с 1918 года было разоблачать людей, занимавшихся доставкой наркотиков и снабжавших ими американских летчиков. В начале двадцатых годов, совсем потеряв голос и расставшись с надеждой сделать музыкальную карьеру, он стал иллюстратором «Харперс Базар», а затем, проработав там простым журналистом, стал главным редактором парижского «Вог». Потом он решил сам открыть дом моделей, и в ноябре 1930 года бывший секретный агент представил Парижу свою первую коллекцию в модном салоне на улице Георга V, 12.

В тридцатые годы у каждого модельера были VIP-клиенты, которые в глазах публики представляли стиль его Дома моды. Дейзи Феллоуз, наследница фабрик по производству швейных машин «Зингер», дочь герцога Декацеса, одевалась у Эльзы Скиапарелли, а ангелоподобная мадам Мартинез де Хоз доверяла заботу о своем гардеробе Мадлен Вионне; всем известную страсть к теннису и гольфу графини Филлис де Йанце лучше всего обыгрывал в ее нарядах Жан Пату. А скольким обязан Эдвард Молине принцессе Марине де Кент и актрисе Гертруде Лоуренс! Майнбохер, чьими самыми преданными клиентками были герцогиня Виндзорская и принцесса Карам Капуртхала, предлагал вечную классику. Это немного напоминало стиль Шанель: строгий костюм днем, узкое платье и болеро – вечером. От этого стиля он не откажется до конца своей карьеры.

В Америке Майн представлял коллекции с 1940 по 1971 год в своих салонах на улице Уэст, 57. Он познакомился с Натали давно, еще в Париже, и понимал, что сотрудничество с ней обеспечит его будущее. У нее были все качества, чтобы стать идеальной помощницей на новом месте. Она была не только самой красивой и элегантной светской дамой, которая носила его последние модели, – в ее записной книжке были адреса всего Парк-авеню, звезд Голливуда и Бродвея. Натали – подруга, тайная советчица, добрая фея, – проработав десять лет в Доме «Лелонг», лучше многих знала правила этой игры: этикет, работу продавца, невротические пристрастия каждой клиентки: Милисент Роджерс – совсем не то, что Мона Харрисон Уильямс. Мудрость и высокое искусство дипломатии в таком бизнесе – вещи первостепенные. Майнбохер, человек сам болезненно скрытный, очень ценил княжну за природную сдержанность и деликатность.

Не следует думать, что речь шла исключительно о светской жизни – ее ждала настоящая серьезная работа. Она появлялась в салоне каждый день после полудня. Никакого официального статуса у нее не было – ее роль, как всегда, была слишком сложной и деликатной, чтобы занимать какую-то определенную должность. Но она наблюдала за всем, что происходило в салоне, никогда не вступая ни с кем в конфликт, а Майн полностью доверял ей. Это чувство было взаимно: нет никаких сомнений, что княжна никогда не связала бы своего имени с человеком, к которому не испытывала глубокого расположения. Дружба кутюрье, вместе с которым они часто вспоминали Францию, скрашивала тягостное ожидание перемирия.

Война очень сблизила Натали с друзьями, жившими в Европе. Например, с бароном Николасом (Ники) Гинзбургом и Фулько Сантостефано делла Серда, герцогом ди Вердура. Первый – «всегда в черном, похожий на служащего похоронного бюро, прибавьте к этому ужасающе едкое чувство юмора, – вспоминает журналистка Сьюзан Трейн, – и вот перед вами человек, которого боялись все, кто не знал его достаточно хорошо!» Он работал для американского «Вог» и время от времени занимался декоративным оформлением[237].

А герцог очень рано покинул фамильный дом, роскошный, обветшалый дворец в Палермо, чтобы заниматься созданием украшений – сначала у Шанель на улице Камбон, а с 1937 года на Манхэттене. «На первый взгляд он был сдержан, но очень легок в общении; это была легкость, которая появляется у тех, кто считает, что в праздной жизни, удовольствиях, приятных пустяках и постоянном светском общении нет ничего предосудительного, – говорит Эдмонда Шарль-Ру. – Еще он был легкомысленен, но эта фривольность просто скрывала его истинное лицо и жизненную драму – он так долго жил в мире, где царил абсолютный диктат элегантности и где запрещено жаловаться, выказывать дурное расположение духа или пытаться проникнуть в душу другого человека»[238].

Хозяйки салонов на Пятой авеню, для которых генеалогическое древо, восходившее к пассажирам Mayflower, было раем на земле, перед ними благоговели. А Натали любила их как братьев по духу, с которыми можно обменяться новостями и обсудить последние gossips (сплетни. – Прим. пер.) за чашкой чая. Она всегда ценила их обходительность. Оба защищали ее, и в их присутствии никто и ничто не могло причинить ей вред. «Я часто замечал, что принадлежащие к меньшинству очень ценят общество женщин, – писал Жан Кокто в 1927 году, – а мужчины нередко презирают женщин, и когда не хотят воспользоваться ими, то предпочитают общество мужчин»[239]. Майн, Ники, Фулько – княжна осталась верна этой дружбе до конца.

Николас де Гинзбург вырос в Париже, где он и родился в 1904 году в номере люкс отеля «Ритц» на площади Вандом. Его отец был тогда министром финансов последнего царя, но сказочное детство быстро закончилось в 1917 году. Совершенно сломленный, Ники эмигрировал в Нью-Йорк в тридцатые годы, где потратил последние средства на то, чтобы устроить грандиозный бал в честь своего прибытия в город. Такой кураж очаровал Натали – ему всегда удавалось с блеском отражать удары судьбы. Теперь он жил на Манхэттене в маленькой студии, но обставленной с таким удивительным вкусом, что его жилище стало притчей во языцех! В 1939 году княжну вдруг охватило неожиданное желание открыть дом моделей, и единственные друзья, к которым она обратилась с этой идеей, были старина Ники и еще одна русская подруга, жившая в эмиграции в Нью-Йорке, Барбара Каринска[240].

Имя этой художницы по костюмам – она работала в Париже, Монте-Карло, Лондоне и Голливуде – стало в начале тридцатых символом настоящего мастерства. Умная, изящная и талантливая, Варвара работала со всеми близкими друзьями Натали – Бебе Бераром, Борисом Кохно, Павлом Челищевым, Сесилом Битоном и Оливером Месселем. Она даже была художником по костюмам для «Адской машины» Кокто, одевала Марлен Дитрих в «Рыцаре без оружия» и Шарля Буайе в «Майерлинге». Конечно, без нее было не обойтись.

Такое начинание талантливых, ярких и утонченных представителей белой русской эмиграции сразу привлекло внимание прессы. Финансово их поддерживал Джек Уилсон. Вместе они создали коллекцию, в которую входило даже нижнее белье из шелка, украшенное кружевом ручной работы, и многочисленные аксессуары – например, зонт из змеиной кожи с подкладкой из тафты. Бутик на 56-й улице Эст, между Мэдисон и Пятой авеню, был украшен бархатными пуфами эпохи Наполеона III, фарфоровыми китайскими статуэтками птиц, манекенами в витринах времен Belle Epoque и декоративными шляпными картонками, разбросанными в прекрасном беспорядке. Появление новой марки под названием «Karinska, Inc.» летом 1940 года стало событием сезона. «Вог» и «Харперс Базар» посвятили этому не одну страницу, и Натали позировала для своих друзей Гойнингена-Гюне и Хорста в самых прекрасных вечерних платьях.

К несчастью, дела шли не так хорошо, как казалось. Они руководствовались только своим воображением, не беспокоясь о средствах, не имея ни малейшего представления о бюджете, и тратили значительные суммы на самые редкие и роскошные материалы. Варвара всегда нарушала сроки исполнения заказов, и в тот раз она осталась верна себе. Эта волшебница с волосами цвета лаванды, лицо которой всегда закрывала вуаль, не хотела знать ничего, кроме того что каждое творение должно быть совершенным, и бесконечно улучшала свою работу, совсем не беспокоясь о сроках… Рассказывают даже, что во время одной из премьер королевская семья терпеливо ждала начала представления больше часа, и директор Ковент-Гарден вынужден был обратиться к службам скорой помощи и пожарным, чтобы срочно доставить костюмы, которые невозможно было вырвать из рук создательницы. Но русский шарм не действовал в деловом мире. Модные салоны Karinska, Inc. закрылись спустя всего несколько месяцев – убыток был чудовищным. Вскоре Натали стала работать у Майнбохера.

Время от времени Натали уезжала в Голливуд и встречалась с друзьями из Европы, жившими в изгнании, например с Марлен Дитрих или Шарлем Буайе. Там, в 1942 году, она снова встретилась с писателем и летчиком Антуаном де Сент-Экзюпери. Они познакомились много лет назад во Франции во время съемок фильма по его роману «Южный почтовый» (1936), в котором играл их общий друг Пьер Ришар-Виллм. Не став исключением из общего правила, Сент-Экзюпери пал жертвой ее чар, но серьезно ухаживать за ней он решился уже после начала Второй мировой войны.

Загадочный, молчаливый Сент-Экзюпери был очень популярен в Америке благодаря не только своему творчеству, но недавним военным подвигам. Легендарный авиатор-аристократ и писатель очаровал Новый Свет. Он пересекал границы Патагонии, участвовал в полетах от Парижа до Сайгона и был одним из знаменитых пилотов, отличившихся в кампании 1940 года, а два года спустя вступил в воздушные войска союзников. Прибавим к этому, что тиражи каждой его книги, например «Ночной полет» или «Земля людей», тут же полностью распродавались и что он был известный womanizer (сердцеед, донжуан (англ.). – Прим. пер.).

Как всегда, отношения Натали с новым обожателем были очень неопределенны. Он посвящал ей пылкие строки, но это все, что известно достоверно. «Я, конечно, очень люблю тебя – и страдаю до глубины души. Ожидание мучительно, я совсем болен. Ты нужна мне, ты просто нужна мне. Как воздух. Как дневной свет. Я прошу вас, когда мы увидимся вновь, примите меня в объятия, успокойте меня и утешьте»[241]. Стал ли он ее возлюбленным или их любовь была платонической? Их переписка носит очевидный эротический характер, но точно ничего сказать нельзя. Можно ли писать такие слова: «свет молока и меда, что исходит от вас, заставляя распахнуть ваше платье, нежный как острие дня»[242], не зная близости? Ситуация тем более непростая, что в то время у Сент-Экзюпери было еще несколько романов, например с Анн Морроу-Линдберг. Но его биограф Стейси де ля Брюейр пишет, что иногда он мог быть влюблен, но это не имело ничего общего с сексуальным влечением. Можно с уверенностью сказать, что Сент-Экзюпери говорил «я люблю тебя» только трем женщинам – Луизе де Вильморан, своей жене Консуэло и Натали Палей. Свой шедевр «Маленький принц» он написал, встречаясь с Натали.

Все осложнилось еще больше, когда в то же время (1942–1943) в жизни княжны неожиданно появился вновь Эрих Мария Ремарк. Писатель за два года, проведенных в Голливуде, влюблялся во всех самых очаровательных актрис подряд. В этой галактике сияли такие звезды, как Грета Гарбо, Долорес дель Рио, Грир Гарсон, Морин О’Салливан – Джейн из «Тарзана», где она играла вместе с Джонни Вайсмюллером, или Луиза Райнер, первая актриса, получившая два года спустя «Оскар». Ремарка привлекали только недоступные и непостоянные красавицы, которым блестяще удавалось причинять ему страдания, к чему он неудержимо стремился. Отвергнутый Луизой Райнер, которая отказывалась вступать с ним в сексуальные отношения, писатель решил вернуться в Нью-Йорк к Натали. Но она тоже не была великодушна к нему. Светлые дни, которые они пережили вместе в 1940 году, давно ушли в прошлое.

«Звонила Наташа, – пишет он 6 июля 1943 года. – Вечная история – она постепенно сходит с ума, пожираемая страстями изнутри. Она хочет драму а-ля рюсс»[243]. Америка не усмирила ее страхов, как она надеялась, и Натали понимала, что всей ее жизни не хватит, чтобы излечить эти раны. Она видела только один выход – снова погрузиться в болезненный романтизм и экзальтацию. Жизнь, лишенная потрясений страсти, была невыносима – Натали вновь оказывалась один на один со своими воспоминаниями, которые оживали как раз, когда она меньше всего ожидала этого.

Тени прошлого сделали ее иррациональной и изменчивой, но стоит признать, что писатель с упоением играл роль жертвы. Это был человек редкого ума, но инертный, склонный к алкоголизму; ему нравилось жестокое обращение с ним женщин. Надо сказать, он получал, что хотел. Натали и Ремарк беспрестанно играли друг другом, и эта игра была разрушительной для обоих, потому что никто из них не был способен на серьезные отношения. Но разве сам Ремарк не считал, что суть и источник творчества – это столкновение, борьба и страдание? Большая часть его книг подтверждает это, а название «Триумфальная арка» изощренно указывает на его мучительную любовь к Марлен Дитрих.

Его отношения с Натали – обиды, резкие слова, расставания и театральные недолгие примирения – продолжались до 1948 года. Казалось, что он был просто одержим ею, и чем больше она мучила его, то становясь нежной, то обдавая холодом, тем больше Ремарк зависел от ее воли. Когда становилось совсем невыносимо, он искал забвения в бутылке или в домах терпимости.

Истощенный их постоянными распрями, ослабленный хронической страстью к алкоголю, писатель все больше впадал в депрессию. Отношения с Натали стали такими тяжелыми, что он грозился окончательно порвать с ней и уехать в Европу. Она написала ему письмо по-английски, которое Ремарк сохранил в своем дневнике[244].

«Дорогой, Я знаю, что все против меня, и не прошу твоего прощения – для нас это было бы невозможно. Но вот что ты должен знать… Я чувствую сейчас и всегда буду чувствовать к тебе безусловную любовь и привязанность. Мы знаем, что в жизни бывают кризисы, которые только мы сами можем преодолеть, не прибегая к чужой помощи. Сейчас я изнемогаю в борьбе с такой бурей, и мне необходимо одиночество и размышления, чтобы снова вернуться в свою раковину, и мне нужно время. Если ты не хочешь видеть меня до отплытия, я подчиняюсь твоему решению, но не понимаю его…

Береги себя, и пусть Бог хранит тебя, всегда.

Н.».

По словам знаменитого психоаналитика Карен Хорни, которая консультировала писателя, Натали была причиной всех его проблем. Она расспрашивала его о княжне и нарисовала такой ее портрет: как только новый воздыхатель становился ее рабом, Натали теряла к нему интерес, но не желала отпустить на свободу. Хорни посоветовала Ремарку изжить эту страсть через творчество, что он и сделал. В романе «Тени в Раю» появляется персонаж по имени Наташа – он даже не потрудился изменить имя, – эгоистичная и властная соблазнительница. Персонаж даже более странный, чем принцесса Фафнер в «Конце Потомака» или Джоанна, детище Ноэла Кауарда, в «Настоящем смехе». Месть была беспощадной.

10

«Тетя Али вернулась во Францию только летом 1947 года, – вспоминает князь Михаил Романов. – Она встречалась с родными в конце июня в квартире Ноэла Кауарда на площади Вандом и была очень взволнована видеть близких после всех страданий, выпавших на их долю. Она привезла много подарков и была так заботлива, что не забыла даже капсулы пенициллина, которые невозможно было у нас достать. Это позволило отцу, больному туберкулезом, прожить до 1967 года».

Натали поехала и к Жану Кокто в Милли-ля-Форе. Пятнадцать лет разлуки превратили страсть в нежную, ничем не омрачаемую дружбу. Какое счастье снова увидеть друг друга! «Я чуть не упал в обморок; чуть не заплакал от радости…» – невероятная нежность читается в каждой строчке писем, которые они писали друг другу тогда[245]. «Твой приход (…) был словно вспышка света, – писал ей Кокто 9 июля 1947 года, – и мне было так приятно, что тебе понравился дом». Между ними воцарилось полное согласие, и вот что написала Натали на борту парохода «Королева Елизавета», увозящего ее обратно в Америку: «Я увожу с собой прекрасные, полные нежных чувств воспоминания о Милли, за что бесконечно тебе благодарна. Вот мой Жан из прошлого, настоящего и будущего, что я хотела тебе сказать. Напиши мне словечко, когда будет время, пусть эта нить не рвется. Я люблю тебя, ты это знаешь»[246].

Княжна все реже и реже появлялась в Европе. Иногда она сопровождала Джека Уилсона в Лондон, где они ходили на премьеры в Вест-Энде в надежде увидеть спектакль, который бы имел успех на Бродвее. По просьбе Александра Корда она приняла предложение стать «историческим консультантом» на съемках фильма «Анна Каренина» (1948) Жюльена Дювивье. Она ненадолго ездила и в Венецию, преображенную до неузнаваемости толпами туристов. 3 сентября 1951 года Натали появилась на костюмированном балу, признанном самым роскошным приемом века. Его устраивал Бестеги в своем жилище в Городе дожей. «Есть только два дома в мире, которые заслуживают этого названия, – любил он повторять, – палаццо Лабиа и дворец герцогини д’Альбе. Все остальное – просто здания!»

Сделавшись хозяином Лабиа в 1948 году, Бестеги со страстью взялся за реставрацию сорока комнат палаццо, что заняло три года. Он даже купил соседний дом, чтобы не портить вид. Мебель, принадлежавшая Казанове и лорду Байрону, бюсты, созданные по заказу Фуке для замка Во-ле-Виконт, хрустальные люстры, сделанные по его точным указаниям на Мурано, мастерски выполненные потолки в стиле английских замков, камины, отреставрированные по его собственным чертежам… Он по нескольку раз перекрашивал стены в комнатах, пока не нашел подходящего оттенка. Что же до бального зала, где проходил тот незабываемый прием, посвященный Венеции XVIII века, то он был украшен фресками объемного изображения работы Тьеполо, последнего великого мастера эпохи барокко. Натали, повидавшая много подобных празднеств, провела эту феерическую ночь, оставаясь равнодушной к общему веселью, хотя она даже объявляла имена вновь прибывших по просьбе Бестеги. Она выглядела отстраненной, словно мысленно находилась где-то в другом месте, несмотря на присутствие старых друзей – Мари-Лор де Ноай, Сесила Битона и Оливера Месселя. К их удивлению, княжне, похоже, не терпелось вернуться в Нью-Йорк. Но ведь и там она все же жила в окружении европейцев.

В пятидесятые годы Натали наслаждалась ролью хозяйки салона. Она решительно отказалась от страсти к театру, которая так будоражила и волновала ее воображение. Понимание, покой и доверие – теперь это стало самым важным. L’enfant terrible («ужасный ребенок»), которым она была в тридцатые, был теперь похоронен глубоко в прошлом. Княжна принимала гостей в своей квартире на Парк-авеню (сколько обедов было там устроено в честь Майнбохера!), на Ямайке, в коттедже в Монтего Бей, и конечно же в Фэерфилде, имении в Коннектикуте. У Уилсонов был прелестный дом в духе построек Новой Англии, и гости с удовольствием проводили время у бассейна в часы, когда подают коктейли после партии в теннис или жаркого дня на пляже. «Атмосфера была очень свободной, – вспоминает Дениз Тюаль, – а Натали могла быть очень забавной. Однажды я спросила ее, не жалеет ли она, что рассталась с актерской карьерой, и она мне ответила шуткой, перевернув свое имя. “Ты знаешь, Дениз, я уже становилась настоящей Патали Навей![247] Самое время было остановиться…” Я до сих пор слышу ее смех».

Писатели Анита Лоос[248] или Ноэл Кауард читали Натали первые страницы своих новых произведений, у нее бывали продюсеры, режиссеры, звезды сцены и экрана… Списки приглашенных – только ум и талант могли привлечь княжну – кружили головы даже самым пресыщенным name-droppers[249]. Нью-Йорк не знал такой блестящей компании со времен Круглого стола в отеле «Алгонкин», Дороти Паркер и Роберта Шервуда, которые принадлежали к этому легендарному кругу и были близкими друзьями Уилсона. Джек и Натали прекрасно дополняли друг друга: язвительный ум и темперамент против легкости и нежности. Княжна была идеальным слушателем, она успокаивала, давала советы и усмиряла все бури. Контракты подписывались, дела шли и отношения были настоящей идиллией только благодаря ее интуиции и такту. Но к 1957 году, когда Джек Уилсон продал Фэерфилд, княжна искала прибежище в Коннектикуте все чаще.

Джек Уилсон принадлежал к тому поколению, для которого алкоголь был основой всей социальной жизни. Воображение, энергия, обольщение… стакан виски казался бесценным, и многие их друзья стали жертвой этого бедствия. Страсть Джека к алкоголю, все усиливающаяся с начала тридцатых, имела самые драматические последствия и в делах, и в частной жизни. Он становился агрессивным, мелочным, несдержанным – мало-помалу друзья, да и весь Бродвей, отвернулись от него. Дошло до того, что в августе 1951 года даже Ноэл Кауард, стоически выдержавший столько предательств, решил положить конец их партнерским отношениям. В кого превратился блестящий продюсер, которому мы обязаны появлением «Джентльмены предпочитают блондинок» или «Поцелуй меня, Кейт»?

Натали в смятении тщетно искала способ помочь ему. Джек все время обещал пройти курс лечения от алкоголизма, но ничего не делал, чтобы побороть свой порок. Наоборот, все знали, что стакан с холодным чаем, который он держит в руке, больше чем наполовину наполнен джином. Театральные круги, где благородство никогда не было главной добродетелью, просто бурлили от злобных пересудов. К тому же скрывающему свой гомосексуализм Уилсону уже не удавалось бежать от прошлого. С обоих берегов Атлантики Натали писали обеспокоенные друзья. «Я бы хотел услышать от тебя хорошие новости о твоем муже, – писал ей Жан Кокто. – Твое горестное личико так печалит меня!»[250]

11

Известие о смерти Джона Уилсона в возрасте шестидесяти двух лет 29 октября 1961 года не удивило никого из друзей княжны. Его с трудом можно было узнать: от постоянного пьянства он деградировал интеллектуально и физически и влачил существование в инвалидном кресле – приступы буйства, когда он сметал все на своем пути, сменялись часами полной прострации. Как мог обворожительный мужчина, за которого она вышла замуж двадцать четыре года назад, спутник жизни, единственный избранник, превратиться в это жалкое безумное существо? С ужасом узнав, что Натали обнаружила безжизненное тело Джека на полу его спальни, близкие поспешили к ней, чтобы поддержать и утешить. Слезы, водка, сожаления… Что касается финансовой ситуации, то вскоре все убедились, что Уилсон предусмотрительно подготовился к этому печальному исходу. Княжну ждали совсем другие заботы. Всю жизнь она бежала от себя и своих воспоминаний. И вот в пятьдесят шесть лет она оказалась узницей того, чего всегда боялась больше всего: одиночества и прошлого.

В том же 1961 году к трагедии Романовых снова было привлечено всеобщее внимание. 15 мая в Гамбурге наконец завершился судебный процесс, начатый Анной Андерсон, которая с 1921 года претендовала на имя великой княгини Анастасии, кузины и подруги детских игр Натали. Суд вынес окончательный вердикт – эта женщина не была дочерью Николая II. Тем не менее в течение сорока лет многочисленные близкие друзья императорской семьи не могли прийти к единому мнению. Для одних – фрейлин императрицы Александры Федоровны, адъютантов царя, гувернера и многих родственников, например князя Феликса Юсупова, – мадам Андерсон была всего лишь авантюристкой. Другие же, а их слова тоже заслуживали доверия, – великий князь Андрей, кузен царя, или профессор Отто Рехе, всемирно известный антрополог, – утверждали, что это была, без сомнения, Анастасия, невинная жертва большевиков. Можно понять растерянность Натали, вынужденной вновь столкнуться с этим сложным делом как раз тогда, когда она сама была так уязвима, хотя она даже не выступала официальным свидетелем на процессе мадам Андерсон. Газеты опять писали о страданиях, которые пришлось пережить Анастасии: убийства, насилие, скитание из страны в страну. И все это длилось месяцами. Защита от внешнего мира, которую так тщательно и долго выстраивала Натали, пытаясь уберечься от воспоминаний о своей собственной трагедии, трещала по швам.

Время шло, и княжна все больше чувствовала себя чужой в той жизни, которая кипела вокруг нее. Натали видела последние дни царской России и революцию 1917 года, она была легендой мира моды и музой художников и писателей, украшением самых грандиозных балов ХХ века и подругой самых блестящих людей своего поколения; она снималась в кино, пережила две войны… Агрессивная политика, культурные и общественные потрясения шестидесятых и семидесятых годов были совершенно чужды ее внутреннему миру. Анджела Дэвис, Энди Уорхол или Боб Дилан были ей совсем неинтересны. Что уж говорить о движении за гражданские права, порицании большей части того, что происходило в тридцатые годы, расширении городских гетто и кампусов?

Состояние здоровья Натали было очень плохим – она теряла зрение и ужасно страдала из-за больных ног. Облегчение и утешение для души и тела княжна искала в алкоголе и транквилизаторах. В те годы доктора запрещали ей пить из-за развившегося диабета – она могла полностью ослепнуть, но княжна сначала не верила им, а потом уже стало слишком поздно. Болезнь, неотвязные мысли о смерти и щемящая тоска – вот все, что ей оставалось. Она была одной из последних, кто еще помнил тот мир, который исчез навсегда… Она видела, как уходили все, кто был ей дорог. Ее сводные братья Дмитрий и Александр – последний был убит в 1944 году французскими партизанами, принявшими его за немца, Жан-Мишель Франк, Бабб де Фосини-Люсанж, Бебе Берар, Павел Челищев, Мися Серт, Коул Портер, Жан Кокто, Гойнинген-Гюне, Мари-Лор де Ноай, Эрих Мария Ремарк, Шарль Бестеги, Коко Шанель, Ноэл Кауард, Майнбохер, Фулько ди Вердура, ее сводные сестры Мария, Ольга и Марианна, Оливер Мессель… этот список был бесконечен[251].

Она стремилась скрыться от заурядности обыденного существования и ужаса людского непотребства, и у нее было два пути – быть прекрасным недосягаемым небожителем или умереть. Другого выбора Натали сделать не могла. Вся ее жизнь – это иллюзии, бегство от себя, обольщение, разлука, зеркала… Только одиночество могло сохранить навечно ее блеск и величие. С 1975 года уже полностью ослепшая княжна вела жизнь затворницы, отказываясь встречаться даже с родными. Самоубийство Нарцисса. «Алкоголь украл у нее зрение, и ее прекрасные глаза угасли; она больше не различала даже теней вокруг и от этого становилась все подозрительней и отчужденней. Натали разбивает украшения в квартире, Натали натыкается на стены, Натали ударяется о мебель»[252]. И вот она, чьи мысли о прошлом превратились в постоянный страх перед ним, окончательно осталась один на один со своими воспоминаниями.

«Это было потрясением, – вспоминала Дениз Тюаль. – Однажды я собиралась приехать в Нью-Йорк и как всегда позвонила ей спросить, когда мы сможем вместе пообедать. Я с ума сходила от радости, что смогу ее увидеть. Никогда не забуду этот разговор… Натали сказала мне, что предпочитает избавить меня от вида больной стареющей подруги. Мои протесты не изменили ее решения». Князь Михаил Романов тоже не избежал этой участи. «С этого времени мы могли разговаривать только по телефону. Она не виделась ни с кем, кроме костюмера Стенли Симмонса и двух молодых танцовщиц, которые поочередно приходили к ней. Все трое были очень привязаны к тете, которую они обожали, особенно когда она ослепла». Когда одиночество стало абсолютным, Натали получила еще одно трогательное доказательство любви. В 1978 году Серж Лифарь написал ей: «Напоминая тебе одну фразу Пушкина “Мы не забываем первой любви, и ты навсегда останешься в сердце России”, я хотел бы сказать: “А ты навсегда останешься в сердце Сержа”»[253].

Одним из последних, кому удалось увидеть ее, был писатель Жан-Пьер Греди. «Анита Лоос представила меня Натали в Нью-Йорке в начале пятидесятых, и мы сразу стали друзьями, – вспоминает он. – Мы регулярно встречались в Соединенных Штатах или в Европе, и я испытываю к этой женщине, чье очарование было просто сокрушительным, глубокую нежность. Никто сейчас не может даже представить себе, как элегантна, нежна, изящна и чиста она была – истинная икона цивилизованности. Но за смехом и блестящей внешностью (а она никогда не жаловалась и не бывала в унынии) пряталась маленькая испуганная девочка, которая чувствовала себя в безопасности только в роскошных домах на Парк-авеню. Ее страшило все – забастовка, вызов такси, малейшее опоздание… Когда мы виделись в последний раз, передо мной предстала великолепная и величественная пожилая дама в домашнем костюме из белого бархата и прекрасными снежно-белыми волосами, настоящая Романова. Никогда не забуду этой картины».

21 декабря 1981 года Натали поскользнулась в ванной и сломала шейку бедра. Ее отвезли на скорой помощи в реанимацию больницы Рузвельт. Четыре дня спустя, когда врачи готовились к операции, княжна, предчувствуя мучительный конец жизни, в которой было столько роскоши и кошмаров, взлетов и падений, прошептала: «I want to die in dignity» (Хочу умереть достойно (англ.)). Операция прошла неудачно, и 27 декабря княжна Натали Палей обрела, наконец, мир и вечное успокоение. Ей было шестьдесят семь лет. Она покоится на кладбище Ивинг-Черч, Вест-Трентон, рядом с Джоном Чапменом Уилсоном, в тихом уединенном уголке штата Нью-Джерси.

Рядом с яйцом Фаберже, подарком ее матери, которое Натали всегда возила с собой, Михаил Романов, назначенный тетей полновластным наследником, нашел конверт, на котором было написано ее рукой: «Открыть после моей смерти». Там находилось письмо к ее сестре Ирэн, говорящее о нежной любви к той, кого она никогда не забывала.

Благодарности

В первую очередь я бы хотел выразить благодарность:

князю Михаилу Романову, племяннику княжны

Натали Палей. Он оказал мне неоценимую помощь, согласившись ответить на все вопросы и доверив фотографии из семейного архива;

Дениз Тюаль, подруге Натали Палей в начале

1930-х годов, за удивительные часы, которые она позволила мне провести подле нее;

Мари-Анж Л’Эрбье, за доступ к личным архивам отца, Марселя Л’Эрбье, чью память она благородно и благодарно хранит;

Доминик Марни, дружескому расположению которой я обязан возможностью прочесть неопубликованные письма княжны Палей к ее двоюродному деду Жану Кокто;

Бернару Миноре, за неоценимую помощь.

Я также хочу тепло поблагодарить следующих лиц и организации:

архивы Национального центра кинематографии; Клода Арно; Доминик Оде и Ассоциацию друзей Сент-Экзюпери; Мону Авирино; Катрин Бортоли; Кристиана Бурлона; Жиля Брошара; Картье: Патрисию Шиффбауер, пресс-атташе, и Веронику Сакуто; Пьера Шанель, Эдмонду Шарль-Ру; Французскую синематеку; Элеонору де Дампьер, директора Who’s Who in France; Жан-Жака Эглера из архивной службы города Лозанны; Юбера де Живанши; Мариз Голдсмит-Дансаерт; Жан-Пьера Греди; Сандрину Гиек; Томаса Майкла Гюнтера; Институт славистики; Эрмин, Людовик и Яну Лио; Ирэн Лидову за воспоминания о ее друге Серже Лифаре; Пилар Лопез; Жана Манусарди; Жана Маре; баронессу Киру фон Медем; Фредерика Миттерана; Музей моды и костюма Пале Галлиера: Валери Гийом, хранителя, Анни Барбера и Сильвию Рой, библиотекарей, а также Франсуазу Витту, иконографа; баронессу Анастасию фон Нолькен; князя Сергея Оболенского, президента Союза русской аристократии; Доминик Польве; Клоди Пишар; Вивиан Порт-Деблем; Кристофа Рютша; Рене Сент-Сир; Сьюзан Трейн; Патрика Тревиналя, директора колледжа Дюпанлу, где проживал великий князь Павел Александрович, отец княжны Палей, – за терпение и поддержку; Французский союз искусства костюма: Лидию Камитсис и Эммануэль Монте, отвечающих за центр документации; Александра Васильева, настоящего Сесила Битона России!

Я также хочу поблагодарить всех цитировавшихся мною авторов или их наследников, которых я не смог найти, чтобы выразить признательность лично.

Одной из целей моей работы было дать слово свидетелям рассказанных событий, и живым и уже ушедшим. Я старался как можно чаще цитировать их, особенно тогда, когда мое повествование было связано с Россией. Мне хотелось сохранить их манеру рассказа, потому что переложение могло бы нарушить стиль повествования. В некоторых описаниях много преувеличений, стереотипов и пафоса, в других же подчеркивается то, что представляется важным именно для славянского восприятия мира, – внутренний драматизм, театральность и эмоциональность.

Хронология

1905 г. – 5 декабря в Париже родилась графиня Наталья Павловна фон Гогенфельзен, дочь Его Императорского Высочества великого князя Павла Александровича (1860–1919) и графини Ольги Валериановны фон Гогенфельзен, урожденной Карнович (1865–1929), с которой великий князь заключил морганатический брак в 1902 году.

1908 г. – весной в Париже Сергей Дягилев представил «Бориса Годунова» Мусоргского. Имя великого князя Павла стояло первым в списке меценатов.

1912 г. – царь Николай II положил конец изгнанию своего дяди Павла и дал ему позволение вернуться в Россию вместе с семьей. Великий князь Павел построил дворец в Царском Селе.

1914 г. – накануне Первой мировой войны семья покидает Францию и возвращается в Россию. В мае они поселяются в своем новом поместье, которое к тому времени уже почти достроено, а в августе начинается война. Натали провожает братьев на фронт.

1915 г. – в августе царь Николай II жалует графине Ольге фон Гогенфельзен титул княгини Палей. Титул переходит по наследству ее детям.

1916 г. – в октябре семья в последний раз едет вместе в Крым. Ночью 16 октября великий князь Дмитрий, сводный брат Натали, участвует вместе с ее кузеном князем Феликсом Юсуповым в убийстве Григория Распутина. 23 декабря Дмитрий уезжает в изгнание в Персию.

1917 г. – вскоре после Февральской революции царь Николай II отрекается от престола. Летом царская семья отправляется в ссылку. Натали и ее семья переживают ужасы домашнего ареста, спешные переезды и унизительные обыски.

1918 г. – в январе дворец великого князя Павла национализируется. Все ценности семьи конфискованы. В марте 21-летний Владимир, брат Натали, отказывается отречься от отца. Его отправляют в Алапаевск, где расстреливают. 30 июля был арестован великий князь Павел. 4 декабря Натали и ее сестра Ирэн тайно бегут в Финляндию, претерпевая на этом пути тяжкие испытания.

1919 г. – 17 января великий князь Павел был расстрелян в Петропавловской крепости. Его супруга, княгиня Палей, ставшая нежелательной свидетельницей зверств нового режима, тоже бежит из России и встречается с дочерьми в Финляндии. Вскоре ей удаляют раковую опухоль, от которой она страдала весь предыдущий год.

1921 г. – осенью княгиня Палей с двумя дочерьми переезжает во Францию. После продажи булонского поместья она купила дом на улице Фезандери. Княгиня основала фонд помощи русским беженцам. В то же время сводная сестра Натали, великая княгиня Мария, открыла в Париже салон «Китмир», ставший одним из самых прославленных ателье вышивки в мире в 1920-х годах. Она тесно сотрудничает с Габриэль Шанель, любовником которой был ее брат, великий князь Дмитрий.

1923 г. – продав несколько очень ценных украшений, княгиня Ольга Палей покупает имение в Биаррице; Балиндус становится местом, где встречается вся семья. 31 мая состоялось бракосочетание князя Федора Александровича и графини Ирины Павловны де Гогенфельзен, княжны Палей.

1927 г. – 10 августа состоялось бракосочетание знаменитого кутюрье Люсьена Лелонга и графини Наталии Павловны де Гогенфельзен, княжны Палей, в русской православной церкви Святого Александра Невского в Париже. Гражданская церемония прошла ранее в мэрии 16-го округа.

1928 г. – в начале года княгиня Палей и ее дочери узнали, что из их дворца в Царском Селе вывезли все коллекции произведений искусства и все ценности, которые затем были нелегально проданы за границу новым правительством. Мать Натали начинает судебный процесс, который осенью проигрывает.

1929 г. – устроив судьбу дочерей, княгиня Палей продала дом на улице Фезандери и построила новый дом в Нейи, в котором она умерла от рака в начале ноября.

1930–1932 гг. – Натали становится лицом Дома моды «Лелонг». Она окружена друзьями-художниками, бывает на всех столичных балах и праздниках, много путешествует и предается «эстетической» страсти с Сержем Лифарем, Полем Мораном и Жаном Кокто.

1933–1936 гг. – Натали становится актрисой. Она снимается в фильмах «Ястреб» (1933) режиссера Марселя Л’Эрбье, с которым она работает и в 1936 году в «Новых людях», «Принц Жан» (1934), «Конец Дона Жуана» (1934), «Человек из Фоли-Бержер» (1935) и «Сильвия Скарлетт» (1935). Ее партнерами на экране становятся звезды кино того времени: Шарль Буайе, Морис Шевалье, Кэтрин Хепберн и Кери Грант.

1937 г. – 24 мая в суде был расторгнут брак между Натали и Люсьеном Лелонгом. 8 сентября княжна выходит замуж за известного театрального продюсера Джона Чапмана Уилсона. Они живут на Манхэттене, на вилле в Монтего Бэй, на Ямайке, и в своем доме в Коннектикуте, где Натали принимает художников и писателей, например драматурга Ноэла Кауарда, чьей близкой подругой она была. Уилсон продюсировал многие знаменитые постановки на Бродвее, такие как «Поцелуй меня, Кейт» или «Джентльмены предпочитают блондинок». Натали же, после неудачной попытки запустить собственную марку, предпринятую с друзьями Николя де Гинзбургом и Барбарой Каринской, сблизилась с известным кутюрье Майнбохером, который одевал герцогиню Виндзорскую. Она переживает в этот период сложные романы с Антуаном де Сент-Экзюпери и Эрихом Марией Ремарком.

1951 г. – в сентябре Натали в последний раз едет в Европу, на бал, устроенный ее другом Шарлем де Бестеги в палаццо Лабиа в Венеции, где она объявляет имена вновь прибывших гостей.

1957 г. – весной Уилсоны продают свое поместье в Коннектикуте.

1961 г. – 29 октября муж Натали Джек Уилсон умирает от хронического алкоголизма.

1981 г. – 21 декабря потерявшая зрение Натали поскользнулась и сломала шейку бедра. Она умерла 27 декабря в возрасте шестидесяти семи лет. Последние годы провела в затворничестве.

Примечания

1

Великий князь Павел Александрович (1860–1919) – шестой сын императора Александра II; генерал-адъютант, генерал от кавалерии. – Прим. ред.

2

Императрица долго болела туберкулезом и умерла в 1880 году. – Прим. ред.

3

Jaques Ferrand, Le Grand-Duc Paul Alexandrovich de Russie (chroniques et photographies), издано за счет автора, 1993, стр. 7.

4

До такой степени, что император Николай I посвятил этому вопросу отдельный параграф в своем Кодексе законов Российской империи. Пункт 144: «Члены императорской семьи, заключившие брачный союз с особой неравнородного происхождения, то есть не принадлежащей ни к одному из владетельных домов Европы, не могут поддерживать с означенной особой и родившимися от этого союза детьми никаких связей. Этот закон касается всех членов императорской семьи».

5

«Катя» впервые появилась в фильме Мориса Турнера в 1938 году, где играли Даниэль Дарье и Эме Кларьон, а затем в 1959 году вышел второй фильм, снятый Робертом Сиодмаком с Роми Шнайдер и Курдом Юргенсом.

6

Princess Stephanie Dolgorouki, цит., стр. 155.

7

Princess Stephanie Dolgorouki, цит., стр. 137.

8

Сегодня это дом номер 4 на улице Робер-Шуман.

9

Феликс Юсупов: Мемуары. V&O Editions, 1990, стр. 30.

10

Несмотря на это, по протоколу ее положение оставалось прежним, потому что она не унаследовала титул от отпрыска королевского дома. Когда великий князь Павел получил в апреле 1908 года разрешение присутствовать на свадьбе старшей дочери с принцем Вильгельмом Шведским и приехал с супругой в Россию, они вынуждены были вытерпеть множество унижений.

11

Дата считается по грегорианскому календарю, потому что княжна родилась во Франции. На самом деле любой автор, пишущий о дореволюционной России, сталкивается с несоответствием юлианского и грегорианского календарей. С каждым веком разница увеличивалась на один день и к моменту начала этого рассказа составляла двенадцать дней. Мы бы хотели поддерживать историческую хронологию, уважая это различие, поэтому давали ссылки на даты по юлианскому календарю, когда речь шла о внутренних событиях России того времени.

12

По правилам, принятым тогда в России, дети, рожденные от морганатических браков, носили имя матери.

13

Jaques Ferrand, op. cit., стр. 15.

14

Grande-duchesse Marie de Russie, Une princesse en exil, Stock, 1932, стр. 50.

15

Grande-duchesse Marie de Russie, Une princesse en exil, Stock, 1932, стр. 53.

16

Там же.

17

В списке также значились великий князь Владимир, герцогиня д’Узе, принцесса де Полиньяк, графиня Греффуле, а еще Дебюсси, Форе, Сен-Санс и Римский-Корсаков.

18

Grande-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 55–56.

19

Jaques Ferrand, op. cit., стр. 12.

20

Grande-duchesse Marie de Russie, op.cit., стр. 62–63.

21

Laurence Schifano, Visconti, Le Feux de la passion, Flammarion, 1989, стр. 137.

22

Grande-duchesse Marie de Russie, op.cit., стр. 58.

23

Jacques Ferrand, op. cit., стр. 246–248.

24

Felix Youssoupoff, Memoires, V&O Editions, 1990, стр. 82.

25

Princess Paley, Souvenirs de Russie 1916–1919, Editions de Couronne, 1989, стр. 113, цит. по Палей О. Воспоминания о России. С приложением писем, дневника и стихов ее сына Владимира; пер. с франц. Е. Кассировой. М.: «Захаров», 2009, стр.89.

26

Jacques Ferrand, op. cit., стр. 264.

27

Речь идет о самом престижном учебном заведении Санкт-Петербурга, бывшем одновременно колледжем и военной школой для кадетов царской гвардии, которые все были сыновьями офицеров высших чинов.

28

Jacques Ferrand, op. cit., стр. 248.

29

Jacques Ferrand, op. cit., стр. 14.

30

Он был одновременно зачислен в императорские кирасирские полки и в Гродненский гусарский полк, а также в Преображенский полк императора Павла и в 11-й гренадерский Фанагорийский полк.

31

Jacques Ferrand, op. cit., стр. 8.

32

Princesse Paley, op. cit., стр. 100.

33

Jacques Ferrand, op. cit., стр. 14.

34

С момента женитьбы на княжне Ирине Александровне.

35

Tatiana de Metternich: Tatiana, La Dame aux cinq passeports, Olivier Orban, 1987, стр. 71.

36

Felix Youssoupoff, op. cit., стр. 82.

37

Michel de Saint-Pierre, Le Drame des Romanov, Robert Laffont, 1969, стр.146.

38

Jaques Ferrand, op. cit., стр. 14.

39

Princess Stephanie Dolgorouki, op. cit., стр. 7.

40

Michel de Sint-Pierre, op. cit., стр. 167.

41

Princess Pley, op. cit., стр.20; цит. по Палей. О. Воспоминания о России. С приложением писем, дневника и стихов ее сына Владимира; пер. с франц. Е. Кассировой. М.: «Захаров», 2009, стр. 8.

42

В оригинале автор ссылается на Felix Youssoupoff, op. cit., стр.162: «Чудовищная мешанина, где слились воедино сельские суеверия и предрассудки. Сектанты встречались на ночных оргиях в избе или на поляне, зажигали множество свечей: эти радения погружали их в религиозный экстаз и одновременно вызывали эротическое помешательство. После общей молитвы, гимнов и духовных песнопений начинался хоровод, кружение становилось все быстрее, пока не достигало бешеной скорости, вызывавшей головокружение, необходимое для “божественных флюидов”. Главный в круге хлестал тех, кто останавливался. В конце концов они падали на землю в экстазе или бились в конвульсиях, и радение заканчивалось чудовищной оргией. Те, на кого сошел “Дух”, могли позволить себе больше остальных: считалось, что это Дух управляет ими и берет на себя все грехи, совершенные под его влиянием».

(Следует отметить, что такая трактовка хлыстовства, егосущности и обрядности, конечно, несколько тенденциозна и упрощена. – Прим. ред.)

43

Так называли Распутина. Старец – это человек, достигший святости, подвижник благочестия, удостоенный от Бога даров рассуждения и прозорливости. Старцы носили монашескую одежду, но обетов не давали. Они жили при монастырях и часто вели образ жизни странников.

44

Самый известный род, пораженный этой болезнью, без сомнения – потомки королевы Виктории (1819–1901). Сейчас полагают, что мутация гена, отвечающего за свертывание крови, произошла у ее отца – герцога Кентского, четвертого сына короля Англии Георга III. Дефектный ген перешел к царице Александре Федоровне от одной из дочерей королевы, Алисии. Александра Федоровна – внучка Виктории, а цесаревич Алексей Николаевич ее правнук.

45

Felix Youssououpoff, op. cit., стр. 164.

46

Jaques Ferrand, op. cit., стр. 14.

47

Princess Stephanie Dolgorouki, op. cit., стр. 147.

48

Александр Федорович Керенский (1881–1970) – депутат социал-революционной партии в Думе в 1912 году и министр юстиции с марта 1917 года.

49

«В 1916 году, когда ситуация на фронтах становилась все тяжелее, а царь все больше ослабевал от лекарств, которые Распутин предписывал ему принимать каждый день, этот последний достиг невероятной власти. Не удовлетворенный тем, что к нему на прием ходили министры и генералы и все почитали его так, словно он был высоким церковным чином, он стремился лишить царя престола, чтобы короновать больного царевича, сделать царицу регентшей и заключить сепаратный мир с Германией». Felix Youssoupoff, op. cit., стр. 160.

50

Princess Paley, op. cit., стр. 23–24.

51

Princess Paley, op. cit., стр. 26–27.

52

«У меня были причины думать, что именно через него Германии стала известна дата высадки лорда Кичнера, который был отправлен в Россию с целью убедить императора отослать Распутина и удалить императрицу от власти. Его корабль был торпедирован шестого июня 1916 года». Felix Youssoupoff, op. cit., стр. 160.

53

Распутин был убит заговорщиками (Ф. Ф. Юсупов, В. М. Пуришкевич, великий князь Дмитрий Павлович и, по неподтвержденным данным, офицер британской разведки Освальд Рейнер) в ночь на 17 декабря 1916 года. – Прим. ред.

54

Felix Youssoupoff, op. cit., стр. 160.

55

Grande-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 74.

56

Felix Youssoupoff, op. cit., стр. 81.

57

Princess Paley, op. cit., стр. 24.

58

Felix Youssoupoff, op. cit., стр. 182.

59

Во время Первой мировой войны Санкт-Петербург переименовали в Петроград, чтобы избежать немецкого звучания. Петроградом город назывался до 1924 года.

60

Michel de Saint Pierre, op. cit., стр. 185.

61

Princess Paley, op. cit., стр. 64.

62

Princess Paley, op. cit., стр. 80–81.

63

Princess Paley, op. cit., стр. 98.

64

Jacques Ferrand, op. cit., стр. 12.

65

Princesse Paley, op. cit., стр. 140.

66

Princesse Paley, op. cit., стр. 143.

67

Там же, стр. 144.

68

Там же, стр. 145.

69

Felix Youssoupoff, op. cit., стр. 225.

70

Grande-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 126.

71

Princesse Paley, op. cit., стр. 178.

72

Princesse Paley, op. cit., стр. 179.

73

Пятнадцать лет спустя Натали подтвердила слова матери в одном из интервью: «В 1918 году нам удалось пересечь финскую границу. (…) Мы всю ночь шли, проваливаясь в сугробы. (…) Я помню, что один швед лег ничком, чтобы мы смогли перейти ручей. Мы шли по его спине. Наконец, после долгих изнурительных часов путешествия – большую его часть мы передвигались ползком – границу мы одолели». Candide, 23 ноября 1933.

74

Grande-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 128.

75

Princesse Paley, op. cit., стр. 200.

76

Grand-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 134.

77

Princesse Paley, op. cit., стр. 134.

78

Princesse Paley, op. cit., стр. 202.

79

Там же, стр. 139.

80

Старший брат великого князя Павла.

81

Felix Youssoupoff, op. cit., стр. 104.

82

Grand-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 40–41.

83

Felix Youssoupoff, op. cit., стр. 105.

84

Grand-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 43.

85

Felix Youssoupoff, op. cit., стр. 107.

86

Grand-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 122.

87

Дюпанлу, Феликс-Антон (1802–1878) – французский проповедник и писатель, профессор Сорбонны, директор парижской семинарии Св. Николая, один из главных авторов закона 1850 г. о народном образовании. – Прим. ред.

88

Там же, стр. 134.

89

Cinemonde, 17 августа 1933.

90

Grand-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр.139.

91

Princess Paley, op. cit., стр. 198.

92

Grand-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 139–140.

93

Jaques Ferrand, op. cit., стр. 296.

94

Grand-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 140.

95

Пьеса французского комедиографа Ж. Деваля. В Советском Союзе была запрещена, тогда как в Европе пользуется большой популярностью. События происходят в Париже в 1920-е годы. Главные герои пьесы – русские эмигранты с их «загадочным» мировоззрением. – Прим. ред.

96

Grand-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 68–69.

97

Название составлено из первых букв их имен – Ирина и Феликс.

98

Tatiana de Mettrenich, op. cit., стр. 71.

99

Эрте (Тыртов Роман Петрович) (1892–1990) – русский художник, представитель модерна, корифей графического дизайна и знаменитый модельер. – Прим. ред.

100

Выражаем благодарность Александру Васильеву за предоставленные мемуары. Yteb – анаграмма Бетти.

101

Philippe Julian, Café-Society, Albin-Michel, 1962, стр. 105.

102

Люсьен Лелонг развелся с Анн-Мари Одей 16 июля 1927 года.

103

Princess Stephanie Dolgorouki, op. cit., стр. 142.

104

Первые буквы имен его родителей – Артур и Элеонора.

105

Отрывки этой пресс-конференции взяты из журнала Commerce et Industries francaises.

106

Колетт, Габриэль Сидони (1873–1954) – знаменитая писательница, классик французской словесности, яркая символическая фигура женщины новейшего времени. – Прим. ред.

107

Желто-коричневый оттенок. Так его называют художники, пишущие маслом, поскольку в чистом виде пигмент добывается близ итальянского города Сиена. – Прим. ред.

108

Так называли молодых модниц в 1920-е годы.

109

Lucien Francois, Comment un nom devient une griffe, Gallimard, 1961, стр. 20.

110

Femina, октябрь 1927, стр. 23–25.

111

Битон, Сесил (1904–1980) – легендарный английский фотограф и декоратор. – Прим. ред.

112

Cecil Beaton, Cinquante ans d’elegance et d’art de vivre, Amiot-Dumont, 1954, стр.122.

113

Felix Youssoupoff, op. cit., стр. 270.

114

Vogue, Paris, июль 1932, стр. 58.

115

Arthur King Peters, Jean Cocteau et son universe, Edition du Chene, 1987, стр. 117.

116

Jaques Ferrand, op. cit., стр. 11.

117

Vogue Paris, август 1931, стр. 17.

118

Там же, февраль 1932, стр. 54.

119

Анри Бернстайн (1876–1953) – французский драматург, автор известных пьес «Самсон», «Юдифь», «Надежда» и «Штурм». – Прим. пер.

120

Vogue Paris, август 1930, стр. 53.

121

Одна из самых известных модисток 1930-х годов.

122

Vogue Paris, июнь 1931, стр. 33.

123

Там же, февраль 1932, стр. 15.

124

Там же, декабрь 1931, стр. 34–35.

125

Супруга американского железнодорожного магната. – Прим. ред.

126

Vogue Paris, июль 1932, стр. 58.

127

Vogue, Paris, март 1928, стр. 22.

128

Meredith Etherington-Smith, Patou, Denoel, 1984, стр. 129–131.

129

William E. Ewing, Hoyningen-Huene. L’Elegance des annees trente, Denoel, 1986, стр. 31.

130

Донген, Кеес Ван (1877–1968) – нидерландский художник, один из основоположников фовизма; Кислинг, Моисей (1891–1953) – французский художник парижской школы; Домерг, Жан Габриель (1889–1962), французский художник, сотрудничавший со многими дизайнерами в мире моды; Пикабиа, Франсис (1879–1953) – французский художник-авангардист, график и писатель-публицист; Лоренсен, Мари (1883–1956) – французская художница и гравер. – Прим. ред.

131

William E. Ewing, Hoyningen-Huene. L’Elegance des annees trente, Denoel, 1986, стр. 104.

132

Там же, стр. 99–101.

133

William E. Ewing, Hoyningen-Huene. L’Elegance des annees trente, Denoel, 1986, стр. 102.

134

William E. Ewing, op. cit., стр. 240.

135

Vogue, Paris, декабрь 1931, стр. 42.

136

«Сесил создал настоящий культ Натали, – вспоминает Дениз Тюаль. – Она была для него идеалом женственности, настоящая принцесса из волшебной сказки. Конечно, он был очарован ее красотой и элегантностью, но больше всего ценил ее вкус и живость ума; они очень много смеялись. К тому же Сесил полностью доверял ей, а это случалось крайне редко. Я считаю, что его портреты Натали – самые прекрасные. В них отражена вся магия их дружбы».

137

Кристиан Берар (1902–1949). Чувствительный и нежный художник, одаренный поэтическим воображением, который много работал для театра, благодаря своей дружбе с Жаном Кокто и Луи Жуве. Вначале он интересовался театральным костюмом, а потом обратился к Высокой моде.

138

William E. Ewing, op. cit., стр. 34.

139

Horst P. Horst, Soixante ans de photographie, Musee des Arts de la Mode, 1991, стр. 36.

140

Тем не менее официально только Люсьен Лелонг отвечал за коллекции. Он охотно разрешал делать снимки и зарисовки того, как он проводит примерки, поправляя складки на платье модели или выбирая ткани для следующей коллекции. Лелонг был настоящим ловцом талантов в своей области. В тридцатые годы самым одаренным из его модельеров был Жан Эбель. После того как в 1939 году он уехал, Лелонг пригласил к себе двух никому не известных мастеров, которыми были не кто иные, как Кристиан Диор и Пьер Бальмен. Позже у него работал еще очень молодой Юбер де Живанши.

141

Люсьен Лелонг построил этот особняк под названием «Кедр» для Натали сразу после того, как они поженились. Он расположен по адресу 99, бульвар де Версаль в Сен-Клу.

142

Guillaume Garnier, Paris Couture. Annees trente, Musee de la Mode et du Costume, 1987, стр. 28.

143

Воспоминания приводятся здесь благодаря Александру Васильеву.

144

Неизданное. Архивы де Милли.

145

Он эмигрировал в Нью-Йорк во время Второй мировой войны и покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна, как и его отец.

146

Boris Kochno, Christian Berard, Herscher, 1987, стр. 38.

147

Grande-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 304.

148

Тамже.

149

Felix Youssoupoff, op. cit., стр. 333.

150

После ее смерти дом был продан семье модельера Ворта.

151

Grande-duchesse Marie de Russie, op. cit., стр. 316.

152

Там же, стр. 317.

153

Фритьоф Нансен (1861–1930). Норвежский натуралист, исследователь и политик. Паспорт Нансена – международный документ, который он разработал в 1922 г. Паспорт удостоверял личность собственника и впервые начал выдаваться Лигой Наций для беженцев без гражданства.

154

Paul Morand, Venises, Gallimard, 1971, стр. 71.

155

Джордж Баланчин (Георгий Мелитонович Баланчивадзе), 1904–1983. Танцовщик русского происхождения, американский гражданин. Он был хореографом-постановщиком у Сергея Дягилева с 1924 по 1929 год; впоследствии основал академию танца в Нью-Йорке.

156

Arthur Gold et Robert Fizdale, Misia, La Vie de Misia Sert, Gallimard, 1981, стр. 316.

157

Jean-Louis de Faucigny-Lucinge, Un gentilhomme cosmopolite, Perrin, 1990.

158

Serge Lifar, Les Memoires d’Icare, Filipacchi, 1989, стр. 59.

159

Дениз, легендарная фигура интеллектуального авангардистского Парижа, вместе с мужем Роланом Тюалем была владелицей знаменитой киностудии «Синопс». Они выпустили, в числе прочего, первый фильм Робера Брессона «Ангелы греха». Натали познакомилась с Дениз в самом начале тридцатых годов, когда та еще была замужем за актером Пьером Бачевым. Их общая подруга, княжна Руси Мдивани – жена художника Хосе Марии Серта, крестного Дениз, – устроила специально для этого обед, поскольку Натали очень хотела познакомиться с Бачевым. «Мой муж, политические пристрастия которого всегда были левого толка, если не сказать больше, содрогался при мысли о том, что придется провести вечер с одной из изгнанных Романовых. Наконец, после бесконечных споров, нам удалось убедить его принять приглашение. Конечно же он был совершенно очарован Натали, которую я обожала с первого момента нашего знакомства! Ее ум и изящество победили. Мы были очень близки больше сорока лет. Когда Пьер Бачев покончил жизнь самоубийством, она очень поддерживала меня. Понимающая, нежная, готовая прийти на помощь в любой час… Я никогда не забуду ее».

160

Jean Hugo, Le Regard de la Memoire 1914–1945, Actes Sud, 1983, стр. 283.

161

Serge Lifar, op. cit., стр. 68–69.

162

«Высокий, худощавый, вычурно элегантный… Высокий лоб, орлиный нос и острый подбородок – профиль короля ацтеков. Граф де Бомон был удивительным человеком. Католик, потомок древнего туренского рода, он был женат на Эдит де Тен, женщине из семьи фламандских аристократов, немного старше и намного богаче его. Графиня была, по общему мнению, дамой очень умной, крайне сдержанной и скрытной. Она могла обуздать блистательного мужа, который в своем роскошном частном отеле на улице Дюрок, безусловно, считал себя равным Людовику XIV в Версале» (Arthur King Peters, op. cit., стр. 38).

163

Paul Morand, Journal inutile 1968–1972, Gallimard, 2001, стр. 561–571.

164

Он ввел, вдобавок к рутинным репетициям, специальные занятия, чтобы подготовить дивертисмент «Cпящая красавица». Это были классы для репетиций в паре, где отрабатывали па-де-де. Настоящая революция. До этих пор танцовщики всегда репетировали отдельно друг от друга; Лифарь считал, что каждая балерина должна найти свой стиль в работе с партнером. Эта перемена была необходима.

165

«Она (реприза “Жизель”) показала нам Лифаря воздушного и пленительного, отбросившего на этот раз резкость движений и автоматизм ритма, чтобы объединить с обычными для него интуицией и умом музыку и либретто, исполненных романтизма; Лифаря, который двигался с такой же грацией и легкостью под сенью листвы, среди руин, озаряемых молниями, и на ступенях гробницы, как и вчера среди декораций Кирико», Vogue Paris, апрель 1932, стр. 57.

166

Терпсихора – в древнегреческой мифологии муза танца, а Каллиопа – муза эпической поэзии, науки и философии. – Прим. ред.

167

Francis Steegmuller, Cocteau, Buchet-Chastel, 1973, стр. 308.

168

Serge Lifar, op. cit., стр. 148.

169

«В конце 1928 года Кокто лег в клинику в Сен-Клу. Среди многочисленных лечебных курсов этот был совершенно особенным, поскольку благодаря ему родилось произведение искусства – или невроза, – уникальное и для творчества Кокто, и для всей литературы XX века. “Опиум” был большей частью написан во время курса реабилитации». Arthur King Peters, op. cit., стр. 104.

170

Jean Cocteau, Romans, Oeuvres devers, La Pochoteque, стр. 604.

171

Jean Cocteau, op. cit., стр. 595.

172

Павел Челищев (1898–1957) происходил из богатой семьи и после революции тоже был вынужден бежать из России. Эмигрировал в Париж, где работал театральным художником. Был другом Натали и Гойнингена-Гюне. По словам последнего, Челищев был «самым великим русским художником после иконописцев Андрея Рублева, Даниила Черного и Феофана Грека», William E. Ewing, op. cit., стр. 32.

173

Harold Acton, Memoires d’un esthete, Julliard, 1991, стр. 202.

174

Jean Cocteau, op. cit., стр. 607.

175

Jean-Luis de Faucigny-Lucinge, op. cit., стр. 138.

176

Jean Cocteau, op. cit., стр. 634.

177

Francis Steegmuller, op. cit., стр. 29, 308–309.

178

Письмо Жана Кокто к Натали Палей, Catalogue Drouot, 4 декабря 1991.

179

Письмо Жана Кокто к Ричарду Томасу, Catalogue Drouot, 4 декабря 1991.

180

Тамже.

181

Jean-Luis de Faucigny-Lucinge, op. cit., стр. 137.

182

Boris Kochno, op. cit., стр. 40.

183

Jean-Luis de Faucigny-Lucinge, op. cit., стр. 134.

184

Письмо Жана Кокто к Натали Палей (июль 1932). Catalogue Drouot, 4 декабря 1991.

185

Dominique Marny, op. cit., стр. 145. Письмо Натали Палей к Жану Кокто (11 августа 1932 г.).

186

Dominique Marny, op. cit., стр. 147. Письмо Натали Палей к Жану Кокто.

187

Там же, стр. 149–150. Письмо Натали Палей к Жану Кокто (23 августа 1932).

188

Dominique Marny, op. cit., стр. 147–148. Письмо Натали Палей к Жану Кокто (27 августа 1932).

189

Архивы Милли.

190

Dominique Marny, op. cit., стр. 148. Письмо Натали Палей к Жану Кокто (27 августа 1932).

191

Dominique Marny, op. cit., стр. 172. Письмо Жана Кокто к Луизе де Вильморан (1934).

192

Там же, стр. 148–149. Письмо Натали Палей к Жану Кокто (27 августа 1932).

193

Там же, стр. 153. Письмо Мари-Лор де Ноай к Жану Кокто (без даты).

194

Там же, стр. 162. Письмо Мари-Лор де Ноай к Жану Кокто (31 сентября 1932).

195

Письмо Жана Кокто к Натали Палей. Catalogue Drouot, 4 декабря 1991.

196

Jean Cocteau, Le Potomak 1913–1914 precede d’un Prospectus 1916 et suivi de La Fin du Potomak 1939 (texte definitive), Editions Marguerat, 1947, стр. 187.

197

L’independence belge, 23 июня 1933.

198

L’ Intransigeant, 24 июня 1933.

199

Marcel L’Erbier: La Tete qui tourney, Belfond, 1979, стр. 213.

200

Francis Steegmuller, op. cit., стр. 308.

201

Луи Деллюк был одним из первых великих критиков кино, которому мы обязаны также появлением киноклубов. Как и его друг Марсель Л’Эрбье, Деллюк был увлечен литературой и написал множество романов и пьес до того, как стал кинорежиссером.

202

Marcel L’Erbier, op. cit., стрр. 214–215.

203

Le Jour, 16 октября 1933.

204

La Liberte, 11 ноября 1933.

205

Анри Жансон (1900–1970) – работал журналистом, начиная с «Вог» и заканчивая «Канар эншене», и сценаристом («Пепе Мокко», «Отель дю Нор», «Фанфан Тюльпан», «Пышка», «Выход актеров», «Бальная записная книжка» и др.).

206

Dominique Marny, op. cit., стр. 150. Письмо Натали Палей к Жану Кокто (23 августа 1932).

207

Эту тревогу разделял и Жан Кокто, который писал о Натали своей подруге Луизе де Вильморан: «Если вы встретитесь, то любите ее, лелейте, спасите ее от этого преступного круга и мира кино. Почему она поверила этим людям?..»

208

Gaia Servadio, Luchino Visconti, Weidenfeld & Nocolson, 1981, стр. 53.

209

Laurence Benaim, Marie Laure de Noailles, Grasset, 2001, стр. 257.

210

Итальянский любовник Мари-Лор де Ноай.

211

Dominique Marny, op. cit., стр. 152.

212

Frederic Mitterand, Memoires d’exil, Robert Laffont, 1999, стр. 242–243.

213

Книга швейцарской писательницы Йоханны Спири (1827–1901) «Хайди» рассказывает о жизни маленькой девочки, оставшейся на попечении своего дедушки, который жил в Швейцарских Альпах. – Прим. пер.

214

Речь идет о французском варианте названия фильма.

215

Омар Киам дебютировал в Голливуде в 1933 году, а прежде работал костюмером на Бродвее. Он одевал таких звезд, как Дженет Гейнор в фильме «Звезда родилась» или Мерле Оберон в «Грозовом перевале».

216

Alain Masson, Comedie musicale, Stock/Cinema, 1981, стр. 385.

217

Костюмером Натали был Бернард Ньюман. Он приехал в Голливуд в 1934 году и стал любимым костюмером Джинджер Роджерс в фильмах с Фредом Астером.

218

Edwards, Katharine Hepburn. Le Charme et le Courage, Librairie Academique Perrin, 1987, стр. 116.

219

Marcel L’Herbier, op. cit., стр. 252.

220

Там же.

221

Маршал Лиоте (1854–1934) был губернатором Марокко в 1912 году. Во время Первой мировой войны ему удалось, несмотря на интриги Германии, реализовать свою экономическую и социальную программу развития страны, так что его считают настоящим создателем современного Марокко.

222

Стоит заметить, что в очень короткой сцене, снятой в студии – речь идет о вечере в честь Лиоте, княжна во второй раз в жизни встретилась с Жаном Маре, который до этого работал статистом в «Ястребе». Судьба вновь свела вместе двух людей, которых больше всего в жизни любил Жан Кокто. Шестьдесят лет спустя Жан Маре откровенно вспоминал, что никогда не осмеливался заговорить с ней, потому что ее красота и элегантность очень смущали его.

223

Marcel L’Herbier, op. cit., стр. 253.

224

L’Intransigeant, 25 декабря 1936.

225

L’Oeuvre, 27 декабря 1936.

226

L’Excelsior, 1 января 1937.

227

Le Jour, 16 октября 1933.

228

Французское слово «Haine» – ненависть, звучит так же, как и произносится буква «N». – Прим. пер.

229

С конца двадцатых и до начала шестидесятых годов Эльза Максвелл устраивала самые экстравагантные приемы в Париже, Нью-Йорке, Голливуде и Венеции. Она была очень некрасива («Меня сравнивали со всеми самыми отталкивающими формами жизни!»), не имела ни связей, ни денег и очень быстро поняла, что ее единственные достоинства – сокрушительное чувство юмора, дерзкое воображение и глубокое понимание тайных социальных кодов – легко позволят ей стать самой востребованной устроительницей приемов и увеселений. Богачи, желающие прославиться, доверяли ей сумасшедшие суммы, чтобы привлечь на ее бал аристократов и богему. Это была золотая жила. Эльза Максвелл всегда приглашала Натали на свои вечера, но могла быть безжалостна к другим, какое бы положение в обществе они ни занимали. Вот какую телеграмму она послала однажды королю Египта Фаруку, который пожелал встретиться с ней: «Я не обедаю с шутами, обезьянами и гангстерами».

230

Для англичан он был легендой, но во Франции Кауард так и не стал любимцем публики. Заметим все же, что его оперетта «Во времена вальсов» имела оглушительный успех в Париже весной 1930 года.

231

Так было, когда Кауард, благодаря Уилсону, который ставил его имя первым во всех списках, получил одну из главных ролей в «Подлеце», фильме 1935 года Чарльза МакАртура и Бена Хехта.

232

Достаточно упомянуть только о его связи с декоратором Дэвидом Хербертом, вторым сыном графа Пемброка.

233

Здесь легко угадывался намек на его связь с Дэвидом Хербертом. Последний спешно покинул Нью-Йорк, чтобы избежать юридического преследования и избавить Джека Уилсона от скандального разбирательства.

234

Хью «Бинки» Бомон (1908–1973) долгие годы был самым влиятельным театральным продюсером в Лондоне.

235

Maria Riva: Marlene Dietrich par sa fille, Flammarion, 1993, стр. 510.

236

Цитируется по Hilton Tims: Erich Maria Remarque The Last Romantic, Carroll&Graft Publishers, 2003, стр. 126.

237

Можно привести в качестве примера лишь салоны Дома «Диор» 1948 года в Нью-Йорке.

238

Edmonde Charles-Roux: Une enfance sicilienne d’apres Fulco diVerdura, Grasset, 1981, стр. 290.

239

Jean Cocteau (Le Livre blanc): Romans, Poesies, Oeuvres diverses, стр. 215.

240

Барбара Каринска (1886–1983) создавала костюмы для балетов, опер, театральных пьес и фильмов, плодотворно сотрудничала с Луи Жуве, о чем многие вспоминают и поныне.

241

Vente Drouot-Richelieu, 4 декабря 1991, № 30 в каталоге.

242

Там же.

243

Hilton Tims, op. cit., стр.136.

244

Hilton Tims, op. cit., стр. 155.

245

Catalogue Drouot, 4 декабря 1991.

246

В течение многих лет Кокто посылал ей письма и рисунки и даже свои последние творения, например «Двуглавого орла». В своих воспоминаниях («Скажи мне сначала, что любишь меня», Jade-Flammarion, 1986, стр. 145) Жан-Пьер Омон вспоминает обед с Джеком Уилсоном в Нью-Йорке по поводу «Двуглавого орла», пьесы Кокто, которую он продюсировал. В этом выборе чувствуется влияние Натали, которой Уилсон полностью доверял. Dominique Marny, op. cit., стр. 163–164. Письмо Натали Палей к Жану Кокто (без даты).

247

Navet (фр.) – барахло, халтура. – Прим. пер.

248

Анита Лоос (1893–1981) стала знаменитой в 1925 году, благодаря «Джентльмены предпочитают блондинок».

249

Это выражение относится к людям, которые все время говорят о знаменитостях, с которыми знакомы.

250

15 января 1948. Catalogue Drouot, 4 декабря 1991.

251

Несмотря на то что Натали и Люсьен Лелонг расстались, его смерть в возрасте 68 лет, о которой объявили 13 мая 1958 года, означала для нее конец золотого века.

252

Frederic Mitterand, op. cit., стр. 252.

253

Serge Lifar, op. cit., стр. 69.

Content

Жан-Ноэль Лио
Натали Палей. Супермодель из дома Романовых

Предисловие к русскому изданию Судьба русских красавиц в Париже через призму истории княжны Натали Палей

К читателю

Предисловие

Введение

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Благодарности

Хронология

Примечания