Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

© Группа авторов, 2021

© Российское военно-историческое общество, 2021

© ООО «Яуза-каталог», 2021

Введение

Вы держите в руках книгу, которая тематически и логически продолжает сборники о лагерях смерти, подготовленные Российским военно-историческим обществом совместно с Научно-просветительным центром «Холокост», – «Собибор. Взгляд по обе стороны колючей проволоки» (2019 г.) и «Майданек. Исследования. Документы. Воспоминания» (2020 г.). Как и в предыдущих изданиях, мы стремились представить на суд читателей ранее не публиковавшиеся на русском языке или вообще не введенные в научный оборот документы и воспоминания, предварив их рядом исследовательских статей, которые позволили бы даже неподготовленному читателю воспринять эти источники.

Несомненно, в последние годы в России, как и во многих других странах, нарастает общественный и политический интерес к теме нацистских преступлений, что неудивительно: «война на уничтожение», которую гитлеровская Германия начала против СССР, привела к широкомасштабному террору на оккупированных территориях и многомиллионным жертвам. В течение долгого времени эта тема была «закована» в ряд порой весьма узких формулировок и символов, и только сейчас, с нарастающим валом научных исследований и документальных публикаций, мы начинаем осмыслять трагедию тех лет во всей полноте и подчас противоречивости. На общественном уровне одна из ключевых сложностей заключается в том, как совместить память о разных жертвах гитлеровской политики уничтожения так, чтобы не потерять уникальность трагедий, но при этом подчеркнуть определенную общность страданий и избежать «конкуренции жертв». Блокада как крупнейшее военное преступление в мировой истории, Холокост, террор на оккупированных территориях (наиболее яркий образ – сожженные деревни), реализация программы «Т-4» (убийство лиц с физическими или ментальными «отклонениями»), преследование убежденных коммунистов, сторонников и представителей советской власти, истребление цыган, геноцидальная политика в отношении советских военнопленных – все эти и многие другие сюжеты являются содержанием того, что сегодня принято называть нацистской политикой уничтожения. Какие-то аспекты более-менее известны простому обывателю, другие совершенно незнакомы, соответственно, и коллективному разговору о них предстоит преодолеть еще много преград. Не берясь предлагать скорых рецептов, мы полагаем важным указать на принципиальную разницу между «взглядом снизу» – попытками выяснить, кто больше страдал (такая постановка вопроса морально сомнительна), и «взглядом сверху», т. е. пониманием отличий в политиках уничтожения, которые осуществлялись нацистской Германией и многими ее союзниками. Однако последнее однозначно невозможно без развития историографии и насыщения книжных полок магазинов и книголюбов качественными изданиями.

До сих пор наблюдается определенный парадокс: многие сюжеты нацистских злодеяний могут быть хорошо известны отечественной публике, однако собственно научные исследования на русском языке отсутствуют. До сегодняшнего дня это утверждение было верным и относительно Треблинки: этот лагерь смерти, описанный В. С. Гроссманом еще в 1944 г., к сожалению, не привлекал интереса отечественных исследователей, а многочисленные документы, хранящиеся в российских архивах, были малоизвестны. Вероятно, отчасти подобное объясняется тем, что эта история не распознавалась как связанная с прошлым нашей страны. В отличие, например, от Аушвица или Собибора. В действительности это не совсем так. Убийства в Треблинке являются одним из ключевых событий Холокоста как наиболее последовательного и масштабного геноцида в мировой истории. А он затронул практически все европейские страны и Советский Союз в первую очередь: из примерно 6 млн убитых евреев около 2,7–2,8 млн были жителями СССР. Если давление на евреев и их преследование нацисты осуществляли с самого прихода к власти, то именно с нападением на Советский Союз произошло качественное изменение политики в сторону тотального уничтожения. Создание лагерей в рамках «Операции Рейнхард», включая Треблинку, оказалось следующим этапом, мотивированным тем, чтобы массовые убийства приняли более организованный, ресурсоемкий и менее травматичный для самих убийц характер. Хотя основная масса убитых в Треблинке евреев жила на бывших польских территориях (к слову, в недалеком прошлом – в Российской империи), ряд транспортов прибыл и с западных окраин Советского Союза – Гродно, Сопоцкина и др. Любопытно, что и среди депортируемых с западного направления евреев могли быть русские эмигранты. Так, считается, что в Треблинке была убита Евдокия Эфрос (Коновицер), возлюбленная писателя А. П. Чехова. И, наконец, именно Красная Армия освободила ту территорию, где находилась Треблинка, а следственные органы провели расследование, собрав целый комплекс источников об истории этого «конвейера смерти», который, к сожалению, не был предан огласке.

Настоящий сборник разделен на несколько частей. В первой объединены исследовательские материалы. Статья К. А. Пахалюка и М. Ю. Эдельштейна посвящена Треблинке в целом, ее цель – последовательно изложить историю лагеря, систематизируя оценки и достижения современной историографии. Безусловно, Треблинка является одним из наиболее ярких примеров именно нацистских преступлений, однако далеко не все те, кто отправлял невинных жертв в газовые камеры, были гражданами Третьего рейха. Израильский историк А. И. Шнеер подробнее остановился на этих людях – вахманах-«травниковцах». Это преимущественно бывшие советские военнопленные, которые перешли на службу к противнику и играли одну из ключевых ролей в функционировании конвейеров уничтожения в лагерях. Поскольку Треблинка неразрывно связана с мемориализацией Холокоста, то ее история порой оказывается предметом весьма политизированных дискуссий, активными участниками которых являются отрицатели Холокоста. Исследователь С. В. Романов подробно разбирает и опровергает «аргументы», нацеленные на отрицание или преуменьшение нацистских злодеяний в Треблинке.

Во второй блок мы включили мемуары двух узников Треблинки. Впервые на русском языке публикуются воспоминания Янкеля Верника, написанные еще в годы войны и широко ходившие в польском подполье. Не будет преувеличением сказать, что речь идет об одном из ключевых источников, повлиявших на всю последующую историографию Холокоста. Также мы отдали предпочтение мемуарам и другого узника – Самуэля Вилленберга. Опубликованные в середине 1980-х гг., они затем были переведены на многие языки мира (этот перевод является десятым) и заняли, как и скульптурные работы мемуариста, важное место в транснациональной культуре памяти о Холокосте.

В третью часть мы выделили комплекс документов, который в августе – октябре 1944 г. был создан советскими следственными органами. Эти источники в полной мере никогда ранее не публиковались – лишь отдельные отрывки использовались некоторыми исследователями. Речь идет прежде всего о свидетельских показаниях или протоколах допросов 35 бывших узников лагерей Треблинки или местных жителей, которые являлись непосредственными свидетелями творимых здесь преступлений. Следующая за ними подборка документов отражает основные этапы работы советских следственных органов по расследованию нацистских преступлений в Треблинке.

В заключение хотелось бы выразить признательность и благодарность Аде Вилленберг (Израиль), вдове С. Вилленберга, за предоставленные к публикации материалы и помощь в подготовке перевода воспоминаний ее мужа. Отдельно стоит отметить труд тех, кто помогал в расшифровке архивных документов: Софьи Высоцкой, Арины Зотовой, Дарьи Даниловой, Дарьи Смирновой, Инны Кочергиной, Эрны Сарвилиной, Анастасии Терещук, Анны Горской, Татьяны Радайкиной, Бориса Литинского, Романа Жигуна. Также мы не можем забыть Вадима Бродского и Машу Ионину (Израиль), помогавших в работе с иллюстрациями. Без самоотверженного труда всех их вряд ли настоящее издание было бы подготовлено в относительно короткие сроки. Слова благодарности мы должны высказать и канд. ист. наук Андрею Александровичу Плеханову, оказавшему содействие в доступе к ряду архивных документов.

К. А. Пахалюк, Л. А. Терушкин

Исследования

Треблинка. Краткая история

Пахалюк Константин Александрович,

канд. полит. наук, Российское военно-историческое общество

Эдельштейн Михаил Юрьевич,

старший научный сотрудник МГУ имени М. В. Ломоносова

Если Аушвиц заслуженно называют фабрикой смерти, то лагерь смерти Треблинка – «конвейером, довольно примитивным, но бесперебойным»[1]. По крайней мере, именно так охарактеризовал его унтершарфюрер СС Франц Сухомель[2] в ходе интервью с французским журналистом Клодом Ланцманом. И с этим стоит согласиться. Из всех лагерей смерти, созданных во время «Операции Рейнхард»[3], именно Треблинка сегодня наиболее известна широкой публике. Подобное «признание» совершенно заслужено: за 13 месяцев (с перерывами) здесь уничтожили не менее 800 тыс. евреев. Продемонстрировать более высокую результативность превращения людей в трупы удалось только Аушвицу – около 1,1 млн убитых, включая более 900 тыс. евреев[4]. В СССР представления о Треблинке, затерянной в общей истории нацистских преступлений, были закреплены блестящим эссе Василия Гроссмана, написанным «по горячим следам». В контексте современного транснационального нарратива о Холокосте этот лагерь смерти стал одним из ключевых «мест памяти». Последнее обусловлено и тем, что здесь уничтожили большую часть узников Варшавского гетто, судьба которого – другой неотъемлемый элемент сложившегося канона. 2 августа 1943 г. в Треблинке произошло известное восстание, что сделало возможным вписать ее в историю не только уничтожения евреев, но и их сопротивления. Из сотен бежавших узников десятки пережили войну, расселились по всему миру и сумели (к сожалению, далеко не все) поведать свои истории. Этим Треблинка сближается с Собибором, где также случилось восстание 14 октября 1943 г., и отличается от лагерей смерти Белжец и Хелмно: почти никто из побывавших в них в качестве заключенных не выжил, а потому и не оставил свидетельств.

Треблинские лагеря в контексте нацистской политики уничтожения

Не будет преувеличением сказать, что Треблинка знаменует собою одну из вершин гитлеровской политики «окончательного решения еврейского вопроса», названной Холокостом, или Шоа (Катастрофа). Естественно, ее история восходит к приходу нацистов к власти в 1933 г., когда те развернули целенаправленную кампанию по политическому, социальному, юридическому и экономическому исключению евреев из жизни немецкого общества[5]. Давление нарастало с каждым годом, разве что 1936 г. – ввиду берлинской Олимпиады – был отмечен его непродолжительным ослаблением. Однако вскоре маховик репрессий разогнался вновь, и уже 1938 г., по мнению историка Шауля Эша, продемонстрировал серьезный сдвиг в антиеврейской политике, когда получили распространение такие бесчинства, как разрушение синагог, массовые аресты, разгромы магазинов и «ариизация» различных сфер экономики. Усилилось и юридическое давление: закон об именах (евреи, не носившие вошедшие в перечень «еврейские имена», должны были добавить к своим именам «Израиль» или «Сара»), лишение еврейских религиозных общин статуса общественных организаций, обязанность регистрировать все имущество (первый шаг к будущему ограблению), требование иметь при себе удостоверение личности, запреты на практику евреям-юристам и евреям-врачам – все это явным образом свидетельствовало о том, что гитлеровская диктатура всерьез взялась за «решение еврейского вопроса»[6].

С началом Второй мировой войны на территории оккупированной Польши нацисты перешли к откровенному террору в адрес евреев (их численность составляла примерно 1,5 млн человек), сопровождавшемуся массовыми переселениями и созданием гетто. Параллельно активные репрессии были направлены и против польского населения. В первые месяцы аресты и расстрелы польской интеллигенции и прочих «потенциально опасных элементов» приняли настолько крутой характер, что некоторые поляки считали, будто оккупанты относятся к ним намного хуже, нежели к евреям, которых подвергали «всего лишь» ограблению и изоляции[7]. Естественно, сторонники подобных идей весьма поверхностно понимали происходящее.

Нападение на СССР знаменовало очередной перелом: борьба с «жидо-большевистским государством», о которой трубила германская пропаганда, сопровождалась массовыми расстрелами еврейского населения[8]. Эти акции, исполняемые руками эсэсовцев и местных коллаборационистов, оправдывались как обеспечение безопасности тыла армии и ликвидация враждебных элементов, однако с самого начала выходили далеко за пределы военных задач.

К этому периоду относится и создание трудового лагеря в районе деревни Треблинка. Он был образован в конце лета 1941 г. для эксплуатации гравийного карьера. Его разработка началась еще при польском правительстве, а накануне нападения на СССР немецкие оккупационные власти задумались о наращивании добычи для военных нужд. После формирования советско-германского фронта и превращения этих мест в глубокий тыл было принято решение основать специальную компанию, а в целях снижения издержек – создать трудовой лагерь, куда направлялись бы польские жители за совершенные «преступления».

Сначала Треблинка находилась под управлением крайсгауптмана г. Соколув, а 16 декабря 1941 г. ее передали под юрисдикцию руководителя СС и полиции Варшавы. Первоначально она называлась «исправительно-трудовым лагерем» (Arbeitserziehungslager), затем – рабочим лагерем СС и полиции Варшавского округа (Der SS-und Polizeiführer im Distrikt Warschau Arbeitslager Treblinka). В исторической литературе нередко можно встретить наименование Треблинка I (понимая под Треблинкой II лагерь смерти).

Первым и единственным комендантом стал гауптштурм-фюрер СС Теодор фон Эйпен. Администрацию составляли примерно 20 эсэсовцев, а в ноябре 1941 г. им придали до 100 вахманов-«травниковцев». Это были преимущественно бывшие советские военнопленные, перешедшие на сторону врага и прошедшие специальную караульно-охранную подготовку в учебно-тренировочном лагере в местечке Травники[9]. Большинство являлись украинцами, однако также имелись выходцы из Прибалтики (литовцы и латыши) и других районов СССР[10].

Основным контингентом заключенных стали поляки и евреи, совершившие уголовные и экономические преступления, административные проступки (вплоть до проезда на поезде без билета и организации несанкционированных вечеринок) или попавшие сюда в ходе облав. Первоначально это были жители Соколувско-Венгрувского повята, затем география узников расширилась, а среди евреев появились выходцы из Франции, Германии и Чехословакии. Все они находились в одинаково тяжелых условиях – с той лишь разницей, что в зависимости от причин ареста узник-поляк мог надеяться на освобождение, а еврей – нет. Так, житель деревни Косув-Ляцки С. Здонек провел здесь весь ноябрь 1941 г. за то, что не сумел сдать требуемое количество продовольствия оккупационным властям. Позднее он рассказывал о постоянных издевательствах и избиениях, причем отмечал, что с особой жестокостью нацисты относились к заключенным-евреям: «Однажды на моих глазах привели пять евреев и заставили их пролезть в узкий проход колючей проволоки, специально сплетенной для этой цели. Евреи застревали в проходе и не могли пролезть, тогда немцы избивали их палками. Так они убили всех пятерых»[11].

О жестоком отношении к узникам свидетельствовал и диспетчер железнодорожной станции Треблинка, участник польского подполья Ф. Зомбецкий: «Зимой 1941 года я видел, как со ст[анции] Малкиня шла группа заключенных по направлению в лагерь. Сзади себя они тащили за ноги обессиливших людей, одежда на них была порвана, и их тащили, по существу, голыми по снегу. Очень часто можно было видеть, как заключенные зимой ходили на работу босыми, без обуви и были очень легко одеты. ‹…› Немцы и вахманы, охранявшие заключенных, были всегда пьяны. Мне известно, что они заставляли есть людей рвоту, т. е. то, что они, будучи пьяными, вырыгали на землю»[12].

Сам трудовой лагерь Треблинка, обнесенный двухметровым ограждением из колючей проволокой, имевший сторожевые башни и входные ворота на северо-востоке с надписью «Arbeit macht frei», был разбит на административно-экономическую и тюремную зоны, причем в последней со временем женщины, мужчины-поляки и мужчины-евреи были отделены друг от друга. Средняя численность заключенных одномоментно составляла около 1,2–1,5 тыс. человек, 800–900 из них постоянно трудились либо в гравийном карьере, либо на станции Малкиния, где грузили гравий в вагоны. Постепенно география труда расширялась и включала в себя осушение болот, работы на других станциях, строительство дорог, лесозаготовку и пр. Непосредственно в «трудовой» Треблинке находились столярные и слесарные мастерские, портные, прачечная, кухня, пекарня и другие учреждения.

К работе в карьере и обслуживанию лагеря нацисты также привлекали вольнонаемных рабочих, в основном жителей близлежащих деревень. Это способствовало распространению рассказов о тяжелом положении заключенных, а потому поддерживало обстановку страха. Например, житель деревни Вулька-Окронглик Станислав Крым, работавший по найму в песчаном карьере, передавал в 1944 г. советским следователям следующие сведения: «Все заключенные-поляки, исключая немногих, были истощены, едва передвигали ноги. Оказать им помощь, передать что-либо запрещалось под страхом смерти. Многие заключенные-поляки умирали от голода, болезней. Многих немцы расстреливали. Мой дом расположен от места расстрела в 200–250 метрах. Много раз видел, когда немцы вели партии на расстрел заключенных-поляков»[13].

История этого трудового лагеря, возможно, и не привлекла бы широкого внимания сегодня, если бы рядом нацисты не построили одноименный лагерь смерти. Его появление стало прямым следствием принятия решения о том, что все евреи Европы подлежат уничтожению. Дата, когда А. Гитлер отдал соответствующий приказ, точно не известна. Считается, что проработка вопроса началась в августе 1941 г. В конце сентября – начале октября глава Генерал-губернаторства (в него были сведены те польские земли, которые не присоединили непосредственно к Германии, а также некоторые районы, находившиеся в составе СССР) Ганс Франк посетил ставку фюрера. Вероятно, именно тогда было решено превратить подведомственную ему территорию в место тотального уничтожения, а массовые убийства с лета 1942 г. получили кодовое название «Операция Рейнхард» («Aktion Reinhardt»).

Проведение операции поручили руководителю полиции и СС в Люблинском округе бригадефюреру СС Одило Глобочнику (в этом вопросе он подчинялся лично Г. Гиммлеру), при нем был создан специальный штаб во главе со штурмбаннфюрером СС Германом Хёфле. В него входили примерно 450 человек, причем ключевую роль играли около сотни специалистов – «ветеранов» только что закрывшейся программы «Т-4» (Aktion T4), в ходе которой в 1939–1941 гг. нацисты уничтожали людей с врожденными физическими и ментальными отклонениями – словом, всех, кого они считали «портящими» генофонд нации. Опыт по их – преимущественно немцев – умерщвлению, в том числе с использованием газа, оказался востребован для проведения в жизнь «окончательного решения еврейского вопроса»[14].

Формирование штаба Г. Хёфле началось осенью 1941 г. В нояб ре началась подготовка к строительству лагеря смерти в Белжеце, а в конце года – в Собиборе. Уже в начале декабря начал функционировать лагерь смерти Хелмно, не подчинявшийся О. Глобочнику: здесь убивали «лишних» (т. е. нетрудоспособных) евреев Лодзинского гетто. 20 января 1942 г. состоялось известное совещание в Ванзее (так называемая «Ванзейская конференция»), на котором ответственные сотрудники различных ведомств согласовали основные парамет ры реализации уничтожения евреев[15]. В середине марта 1942 г. «двери открыл» Белжец. В это же время началось создание лагеря смерти Собибор, первая небольшая группа евреев прибыла еще в апреле, а с 3 мая начался постоянный прием эшелонов с обреченными на скорую смерть[16]. Треблинка стала третьим таким лагерем. Нужно особо отметить, что все эти «центры смерти» не являлись классическими эсэсовскими концлагерями, хотя организационно в той или иной мере наследовали им, и административно не подчинялись отделу D Главного административно-хозяйственного управления РСХА, который и ведал основной концлагерной системой. В случае «Операции Рейнхард» речь идет о создании весьма специфических и, стоит сказать, беспрецедентных в мировой истории учреждений.

Лагерь смерти Треблинка: создание и первые месяцы функционирования

Выбор места строительства обуславливался относительной близостью к Варшаве (80 км), наличием железнодорожной ветки Варшава – Белосток, а также трудового лагеря, заключенные из которого использовались на строительстве. К работам привлекались также евреи из окрестностей и Варшавского гетто. Непосредственно местность, где создавался лагерь смерти, была открытой, песчаной, вокруг росли небольшие рощи. Будущий центр уничтожения располагался примерно в 2 км от трудового лагеря, в 1 км от деревни Вулька-Окронглик и в 4 км от станции Треблинка. Строительство началось в мае и стало результатом визита Г. Гиммлера в Варшаву, который состоялся 19 апреля[17]. Подряд был отдан компании «Шенбронн», но на месте трудились в основном подневольные рабочие – поляки и евреи под руководством оберштурмфюрера СС Рихарда Томаллы, уже имевшего опыт создания инфраструктуры Белжеца и Собибора. Иногда его ошибочно называют первым комендантом Треблинки.

Один из привлеченных к строительству польских узников трудового лагеря Юзеф Сопило свидетельствовал в августе 1944 г., что возведение лагеря смерти началось с огораживания местности и проведения отдельной железнодорожной ветки от станции Треблинка. Тогда же заложили фундаменты будущих газовых камер, однако заканчивали их уже еврейские заключенные[18]. Местная жительница Геня Марчинякувна[19] вспоминала, что вместе с подругой была нанята в качестве повара и прибыла на место строительства лагеря смерти 28 мая 1942 г. По ее словам, на тот момент здесь трудились 50 поляков и 150 евреев (вскоре к ним добавили еще 150 евреев из г. Венгрува, а потом – еще 300), был построен только один барак, еще один строился: «Все же рабочие-евреи спали в сарае, прямо на песке, потому что пола фактически никакого не было. 50 поляков-рабочих на ночь отпускали по домам. Все они были жителями ближайших деревень»[20].

Нацисты ночевали в трудовом лагере. По мере строительства бараков и эсэсовцы, и вахманы перебирались на новое место. При скудном пайке рабочие трудились по 11–12 часов в день, подвергаясь постоянным издевательствам и избиениям. «Условия работы поляков на строительстве лагеря были ужасные. Работа была очень тяжелая, а кормили очень плохо. Избивали плетьми и палками очень ужасно. Если поляк заболевал, то его бросали на землю за уборной, и никто к нему не смел подходить. Где эти больные, как правило, и умирали, так как пищи им никакой не давали», – вспоминал Ю. Сопило[21]. Схожим образом говорила о событиях июня 1942 г. и Г. Марчинякувна: «Всех же тех, которые теряли в лагере последние силы и были лишены возможности проделывать работу, немцы расстреливали. В конце июня месяца 1942 года я сама видела, как немцы увели в лес на расстрел около 100 потерявших трудоспособность евреев»[22].

Сам лагерь схематически во многом повторял Собибор[23] и представлял собой неправильный прямоугольник примерно 400 на 600 метров, окруженный колючей проволокой высотой 3 метра и закамуфлированный ветвями деревьев. По углам возвышались четыре вышки, а пятая находилась на южной стороне. Треблинка делилась на несколько частей: «нижний лагерь», состоявший из жилой части для эсэсовцев и охранников-«травниковцев» (бараки, санитарная часть, мастерские и пр.) и зоны приема обреченных (здесь же были бараки для сортировки вещей и проживания узников, обслуживавших процесс приемки смертников и их ограбления)[24], и «верхний лагерь», он же зона уничтожения, полностью изолированная от остальной части территория примерно 200 на 250 метров с газовыми камерами и ямами для трупов. Отсутствие крематориев не должно смущать – их не было ни в одном из основных лагерей «Операции Рейнхард». Бараки для немцев и охраны находились на северо-западе. Поезд с отправляемыми на смерть проезжал через ворота в северо-западной части лагеря и прибывал на специальную платформу в юго-западной части.

Треблинка, официально именовавшаяся «СС-зондеркомандой Треблинка», возводилась в спешке. Ее первым комендантом стал 31-летний врач, оберштурмфюрер СС Ирмфрид Эберль. Выходец из Австрии, он вступил в НСДАП еще в 1931 г., вскоре стал доктором медицины, однако ввиду нацистских убеждений был вынужден эмигрировать в Германию. В рамках программы «Т-4» был директором Центра эвтаназии в Бранденбурге, в 1942 г. – на аналогичной должности в Бернбурге, откуда и перешел в Треблинку. Изначально он планировал начать массовое уничтожение 11 июля, однако по прибытии на место стройки убедился в том, что лагерная инфраструктура далека от завершения. В письмах домой И. Эберль сообщал о высоком темпе строительства, жаловался на отсутствие времени, чтобы все успеть, и на тяжелые условия работы – тоску по дому, вшей и недостаток сна (на который ночью оставалось 3–4 часа)[25].

В отличие от того же Собибора строительство Треблинки затянулось. Если в Белжеце и Собиборе работа газовых камер изначально апробировалась на небольшой группе евреев, то здесь они заработали сразу же с регулярной подачей эшелонов. Первый поезд прибыл 23 июля, что случайным образом совпало с Девятым ава – траурной датой в иудейском календаре, когда, по преданию, были разрушены Первый и Второй храмы. Депортированные были евреями из Варшавского гетто. Так началось его уничтожение – ежедневно сюда направлялся эшелон примерно в 5 тыс. человек, т. е. более многолюдные партии обреченных, нежели в то время принимали Собибор или Белжец[26]. Постепенно количество депортируемых росло, а поезда прибывали и из других районов Генерал-губернаторства.

Однако слаборазвитая инфраструктура лагеря вскоре не выдержала растущей нагрузки. И. Эберль – то ли из тщеславия, то ли из стремления выслужиться – требовал все больше и больше эшелонов, но депортируемых едва успевали убивать, а трупы – хоронить. Газовые камеры работали с перебоями, перевозить трупы в специальные ямы-могилы на тележках оказалось неэффективным. Как позднее вспоминал Ф. Сухомель, из-за сложившейся ситуации комендант позвонил в Люблин, где размещался штаб «Операции Рейнхард», и потребовал приостановить депортации[27].

«Производственный кризис» и преобразование лагеря смерти

19 августа Треблинку посетил гауптштурмфюрер СС Кристиан Вирт, в начале месяца назначенный инспектором «Операции Рейнхард». Сопровождавший его обершарфюрер СС Йозеф Оберхаузер позднее вспоминал: «В Треблинке все находилось в состоянии хаоса. Лагерь был перегружен. За пределами лагеря находился поезд с депортируемыми, он не мог разгрузиться из-за отсутствия свободного места. Многие трупы евреев валялись по всему лагерю. Эти тела уже вздулись. Я точно помню множество тел, лежавших недалеко от ограды. Они были застрелены охранниками с вышек»[28].

Эсэсовцы, прибывшие на службу в Треблинку в начале двадцатых чисел августа, в послевоенных свидетельствах также не скупились на оценки увиденного, хотя, вероятно, могли и сгущать краски, дабы подчеркнуть те «сложные условия», в которых приходилось работать, и тем самым оправдать меры по наведению порядка. Так, будущий комендант Ф. Штангль рассказывал, что, выйдя из машины, он по колено увяз в разбросанных вокруг деньгах. Охрана вместо того, чтобы обеспечивать порядок, забавлялась, стреляя по узникам, а вахманы-травниковцы устраивали пьяные оргии с молодыми еврейскими девушками. Ф. Сухомель к новому месту службы добрался 20 августа. Он также подтверждал, что Треблинка функционировала на пределе возможностей, а в прибывавших поездах большая часть узников умирала в дороге – кто от вскрытых вен, а кто от ужасных условий депортации. Из-за низкой пропускной способности газовых камер многие евреи по нескольку дней ожидали, пока не придет их очередь вдохнуть угарный газ. Поскольку на тот момент через станцию Треблинка проходили и другие поезда, включая военные эшелоны, происходящее отразилось в дневниках Хуберта Пфоха, немецкого солдата, направлявшегося в августе 1942 г. на советский фронт: «По пути в Треблинку, где находится еврейский “лагерь-вошебойка”, мы догоняем поезд. Трупный запах стоит в воздухе, да такой, что нас тошнит. Мы снова находимся у еврейского транспорта, где еще сильнее звучат крики дать воды; охранники все еще без разбора стреляют по евреям. Здесь собрали 300 000 и ежедневно отравляют газом 10 000–15 000 и сжигают. Любые комментарии об этом совершенно лишни. В гетто нашли оружие и такова была ответная мера»[29]. Эти свидетельства дополняются показаниями заключенного еврея А. Гольдфарба, эшелон с которым прибыл на станцию Треблинка утром 19 августа. Из 20 вагонов, отцепленных для доставки в лагерь смерти, «в 9 вагонах по 50–100 человек умерли в пути. В остальных 11 вагонах от удушения умерли почти все. Многие, правда, трупы имели следы огнестрельных ранений – это работа жандармов в пути»[30].

После посещения лагеря К. Вирт вернулся в Варшаву, где инициировал совещание с участием бригадефюрера СС Фердинанда фон Замерн-Франкенега и О. Глобочника. Последний решил лично приехать в Треблинку и, оценив происходящее (правда, не заходя на территорию, поскольку считал это ниже своего достоинства), снял И. Эберля с должности. Поскольку они были земляками, коменданта не отправили под суд. Подачу поездов приостановили с 28 августа по 2 сентября включительно. В принципе, уже в августе стала очевидна нехватка мощностей для реализации политики уничтожения евреев, а потому с сентября часть депортируемых начали отправлять в концентрационный лагерь Люблин (Майданек), который теперь выполнял функции лагеря смерти (устройство газовых камер в нем пришлось на конец августа – сентябрь 1942 г.). В это же время в Аушвице началось размещение заказов на строительство основного комплекса крематориев с большими газовыми камерами, но которые с середины 1943 г., по мере сворачивания «Операции Рейнхард», позволили именно этому лагерю стать ключевым центром уничтожения[31].

Вторая половина августа – сентябрь оказались временем «нормализации» ситуации в Треблинке и превращения ее в отлаженный конвейер. Хотя комендантом тогда формально являлся Ф. Штангль, основные заслуги принадлежали К. Вирту. Он установил жесточайший режим террора не только в отношении узников, но также эсэсовцев и вахманов. Прежде всего началась очистка территории от трупов. Как свидетельствовал Ф. Сухомель, «люди мерли как мухи, и трупов было столько, что мы не знали, куда их девать, и сваливали прямо у газовых камер, где они оставались по нескольку дней. Под грудой тел образовывалась настоящая клоака – кишащая червями лужа крови вперемешку с дерьмом глубиною сантиметров в десять. Никто не хотел убирать трупы. Евреи предпочитали расстрел подобной работе… ‹…› И вот Вирт сам пришел туда с несколькими немцами… и приказал нарезать длинных ремней, которыми обвязывали тела жертв и тащили в ямы». Непосредственно в расчистке, по его словам, принимали участие не только евреи, но и немцы: «В подобных случаях немцы не боялись замарать руки»[32]. По всей видимости, к работе по переноске трупов среди прочих был привлечен и депортированный в Треблинку в эти дни Янкель Верник, который спустя несколько лет вспоминал: «Трупы лежали довольно долго и начинали разлагаться. Этот запах распространялся в воздухе, черви разъедали несчастных. Часто случалось так, что руки или ноги, которые мы обвязывали, чтобы волочить труп, отваливались от туловища» (с. 163)[33].

Одновременно принимались решения системного характера. Не будет преувеличением сказать, что именно при К. Вирте сложился управленческий аппарат Треблинки. Комендантом стал 34-летний гауптштурмфюрер Франц Штангль, который, как и И. Эберль, был выходцем из Австрии. В юности он работал на текстильной фабрике, с 1931 г. – в полиции, примкнул к правым организациям, в 1938 г. вступил в НСДАП. В 1940 г. его перевели в Берлин, по линии СС он руководил программой «Т-4». С началом «Операции Рейнхард» его перевели в Генерал-губернаторство, назначили комендантом Собибора, а затем отправили использовать полученный опыт в Треблинку. Он часто присутствовал при разгрузке эшелонов обреченных на смерть, однако редко контактировал с самими заключенными.

Одной из ключевых фигур в Треблинке стал 28-летний унтерштурмфюрер Курт Франц, которого многие узники и считали комендантом. Выходец из Дюссельдорфа, он в молодости учился на мясника, а затем на повара. После нескольких неудачных экзаменов пошел на службу в СС. Будучи участником программы «Т-4», он работал поваром в центрах эвтаназии, весной 1942 г. его перевели в Белжец на аналогичную работу. Здесь он получил звание обершарфюрера СС и прошел караульную подготовку. В конце августа 1942 г. одним из первых был переведен К. Виртом в Треблинку, где сначала возглавлял вахманов, а затем стал заместителем коменданта, занимая должность, по функционалу аналогичную шуцхафтлагерфюреру в обычных концлагерях СС. К. Франц ежедневно находился на территории лагеря, руководя работой всего персонала. За красивое лицо, лишенное каких-либо эмоций, он получил от заключенных прозвище Лялька, или Кукла. Отличался крайней жестокостью и садистскими наклонностями. Известность получила его собака Барри, которая по приказу набрасывалась на заключенных. Как свидетельствовал А. Гольдфарб, «он любил в нашем присутствии, натравливая собаку на кого-либо из нас, покрикивать: “Человек, куси собаку”. Человеком он считал в этом случае собаку»[34]. Схожие свидетельства оставил и другой узник – М. Коритницкий: «Верным и постоянным спутником Курта была преогромнейшая собака по имени “Бари”. Собака эта, видимо, прошла длительную школу дрессировки. Стоило Курту указать на кого-либо из работающих пальцем и сказать при этом: “Он не хочет работать”, как собака подбегала к этому человеку и норовила всегда ухватить за половой орган. Это всегда заканчивалось тем, что израненного человека относят в амбулаторию, а затем истребляют»[35].

Всего в «СС-зондеркоманде Треблинка» служили несколько десятков эсэсовцев. Во главе «лазарета» (так называлось в лагере место для расстрелов; подробнее см. ниже) был поставлен 38-летний унтершарфюрер Вилли Ментц. Член НСДАП с 1932 г., бывший полицейский и участник программы «Т-4», он был назначен на эту должность лично К. Виртом, который собственноручно показывал, как расстреливать узников. Начальником «нижнего лагеря» стал 35-летний обершарфюрер СС (под другим данным – гауптшарфюрер) Фриц Кюттнер. Член нацистской партии с 1932 г. и бывший тюремный надзиратель, он запомнился жестокостью по отношению к узникам. Зону уничтожения возглавил 41-летний шарфюрер СС Генрих Маттес. Бывший медбрат, член партии с 1937 г. и участник программы «Т-4», он был переведен в Треблинку с советско-германского фронта. Его фактическим заместителем и руководителем работы крематориев был 34-летний шарфюрер СС Карл Пётцингер, также обладавший опытом убийства «физически неполноценных» людей. Должность штабсшарфюрера СС (старший унтер-офицер, занимающийся преимущественно административной работой) сохранил 45-летний унтершарфюрер СС Отто Штади, бывший военный медик, ветеран Первой мировой и программы «Т-4». Как мы видим, все они были людьми среднего возраста (за исключением К. Франца), без высшего образования, убежденные нацисты, с предыдущим опытом выполнения «грязной работы» и в большинстве своем еще до войны служившие в силовых структурах. Для всех из них служба у нацистов стала социальным лифтом[36].

Кроме того, при К. Вирте был отлажен конвейерный процесс приема и уничтожения узников, который принципиально не менялся до конца существования лагеря. Эшелон, обычно состоявший из 60 вагонов (до 200 узников в каждом), прибывал на станцию Треблинка. От него последовательно отцепляли по 20 вагонов, и специальный локомотив отвозил их непосредственно в лагерь смерти. Остальные оставались на станции; на рампе и на крышах вагонов стояли вахманы, готовые стрелять в каждого, кто попытался бы бежать. Для приема заключенных построили некое подобие станции: перрон (рампа) и барак для раздевания, который мог восприниматься как станционное здание. Охранники-вахманы, сопровождавшие эшелон, как правило, не допускались внутрь. Точно так же и толкавший вагоны локомотив находился в конце эшелона, так что по прибытии машинист оставался за пределами лагеря.

Непосредственно на рампе находились не только эсэсовцы (примерно 3–5 человек) с вахманами (около десятка), но и бригада евреев-заключенных с синими повязками («синие»). Они организовывали разгрузку. Всех обреченных выгоняли из вагонов и отправляли на открытую площадку, где заставляли оставлять все вещи, включая одежду. Все делалось максимально быстро, чтобы никто не мог опомниться. Измученные тяжелым переездом, страдавшие от голода, жажды и неизвестности депортируемые оказывались в совершенно новой ситуации. Как вспоминал позднее Ф. Сухомель, «с момента приезда или даже с момента отправки – из Варшавы и других мест – людей постоянно били. Били сильно – сильнее, чем в Треблинке, я вам ручаюсь. Потом – транспортировка в поезде: всю дорогу – на ногах, никакой гигиены, ни воды, ничего, кошмар. Потом открывались двери и начиналось! ‹…› Снова гонка. Град ударов кнутом. У эсэсовца Кюттнера был кнут величиной с него самого, не меньше! Женщины налево! Мужчины направо! Удары снова и снова!»[37]

Старики, дети и больные евреи могли замедлять общее движение, а потому для них был устроен «лазарет»: специальная команда евреев, носившая повязки с красным крестом, отводила или относила их по направлению к забору из колючей проволоки, закамуфлированному ветвями деревьев, с развевающимся флагом Красного Креста. Обреченных проводили по извилистому коридору к огромным ямам с горящим внизу костром, ставили или усаживали на длинный помост около склона и убивали выстрелом. Это называлось «дать каждому по пилюле». Здесь же в ямах одновременно сжигали разный мусор, а также убивали обслуживавших лагерь евреев. Для улучшения горения трупы поливали бензином. В итоге костры горели чуть ли не постоянно. Расстрел производили либо дежурившие вахманы, либо ответственные за «лазарет» нацисты – его начальник В. Ментц (прозванный Франкенштейном), сменивший его позднее шарфюрер Аугуст Мите (имел кличку Ангел смерти), а также унтершарфюрер Макс Мёллер (Американец).

Основную же массу депортируемых ждали газовые камеры. От женских бараков начиналась дорога в газовые камеры, так называемая «дорога на небеса», или трубка (Schlauch). Последняя метафора, вошедшая в язык эсэсовцев, была неслучайной, поскольку этот путь был огорожен 2-метровым забором из колючей проволоки. Вплетенные хвойные ветки не позволяли обреченным ничего видеть за ним. Общая длина пути составляла около 350 метров, ширина – 5 метров. На входе стоял указатель «К душевым». Примерно 30 метров узники шли на восток, затем, миновав небольшую группу деревьев и повернув почти что на 90 градусов, выходили к газовым камерам[38].

При их строительстве летом 1942 г. был учтен менее удачный опыт деревянных газовых камер Белжеца и Собибора[39]. В Треблинке это было кирпичное здание, по левой стороне длинного коридора находились специальные комнаты, где и убивали людей. Поскольку свидетели не имели возможности точно измерить их, то показания относительно размеров различаются: например, Р. Глацар и Я. Верник говорили, что камеры были 5 × 5 метров и примерно 2 метра высотой, а вахман Н. Шалаев называл размер 4 × 4 метра[40]. Двери герметично закрывались. В конце здания располагалось специальное машинное отделение – мотор от советского танка. Он же использовался и для освещения. Его запускали служившие здесь вахманы. По трубам газ подавался внутрь камер. Требовалось минут 20–30, чтобы узники умерли. В каждой камере были две двери. Через одну запускали еще живых людей, через другую, открывавшуюся снизу вверх и располагавшуюся с внешней стороны здания, вытаскивали трупы. Их хоронили в специально вырытой яме. Для утрамбовки использовался бульдозер. Как вспоминал А. Гольдфарб, привлекавшийся к разгрузке трупов, «каждая из этих камер была исключительно плотно загромождена трупами. Как в самих камерах, так и от трупов отдавало запахом отработанных газов от горючей смеси. Из носоглотки у большей части были заметны следы обильных кровавых выделений»[41].

С процессом уничтожения связано еще одно нововведение К. Вирта и нового коменданта Ф. Штангля. Ввиду нехватки мощностей последовал приказ построить новые газовые камеры, которые были закончены к концу сентября. Их устройством занимались заключенные-евреи под руководством унтершарфюрера Эрвина Ламберта и прибывшего вместе с К. Виртом гауптшарфюрера Лоренца Хакенхольта. Стоит отметить, что в это время депортации также продолжались, а потому, как свидетельствовал Я. Верник, обреченные на смерть шли в газовые камеры на глазах строительной бригады. Более того, порой ее членов привлекали и к переноске трупов в ямы (с. 160–171).

Новое массивное одноэтажное кирпичное здание располагалось в нескольких десятках метров от старого. Внутри в центре находился коридор, освещавшийся через окна в крыше; по обе стороны располагались газовые камеры с цементным полом, оштукатуренными стенами и, как свидетельствовал А. Гольдфарб, специальным окном сверху для выхода газа. Новые газовые камеры были большего размера, однако ввиду объективных причин узники приводили разные цифры, например, А. Гольдфарб свидетельствовал о том, что каждая газовая камера была 6 × 6 метров и 2 метра высотой, Я. Верник – 5 × 5 метров и 1,9 метра высотой (с. 167), а другой узник, Х. Райхман, – 7 × 7 метров[42]. По сравнению со старыми газовыми камерами их пропускная способность увеличилась. Как издевка на крыше здания при входе располагалась массивная Звезда Давида, выполненная из дерева[43]. Входная дверь внутрь здания представляла собой тяжелый темно-красный занавес, взятый из какой-то синагоги, с надписью на иврите «Это врата, через которые должны пройти все праведники»[44]. Как свидетельствовал А. Гольдфарб, «вход в само здание несколько напоминал религиозное учреждение: сверху на крыше установлен знак Давида – шестиконечная звезда, по бокам своеобразный алтарь. Все это было украшено цветами. Так что с внешней стороны никто не мог бы догадаться, что это столь заманчивое учреждение – душегубка»[45].

Свидетельские показания о количестве новых газовых камер расходятся, одни говорили, что с каждой стороны было по 3 камеры (Э. Ламберт), другие – по 4 камеры (Ф. Сухомель и Г. Маттес, вахман П. Лелеко), третьи – по 5 камер (вахман Д. Коротких, узники Я. Верник и Э. Розенберг). Различия в показаниях эсэсовцев и вахманов объясняются тем, что многие из них служили в разных лагерях смерти и спустя годы естественным образом путались в числах. В то время как выжившие узники, работавшие при процессе убийства газом, говорили именно о 10 камерах. Согласно послевоенным показаниям Г. Маттеса в каждой камере могли поместиться до 300 человек. Последних вахманы уже заталкивали внутрь. Затем двери закрывались и подавался газ: от мотора он проходил по трубам и попадал в камеру. Примерно за 30 минут все были мертвы. По аналогии с предыдущими газовыми камерами трупы доставались с противоположной стороны. Изначально до ям их отвозили на вагонетках, однако затем стали использовать кожаные ремни, которыми обвязывали трупы, или носилки, их таскали заключенные-евреи из похоронной команды. Перед этим специальная группа евреев осматривала рты убитых в поисках золотых зубов.

Как правило, уничтожение происходило посредством угарного газа от танкового мотора, однако, возможно, первое время его мощностей не хватало обслуживать одновременно все камеры. Происходили определенные сбои, а потому, как писал Я. Верник, «несчастные мучились целыми часами, не погибая. Сам сатана не придумал бы более ужасных мучений» (с. 175). Вероятно, в связи с этим, согласно показаниям А. Гольдфарба, «к зданию срочно подвезли значительное количество хлорной извести. Определенное количество хлорной извести оставляли в смоченном состоянии в камере, которую герметически закрывали. Этот процесс отравления находящихся в камере людей был несравненно более длительным, тем самым более мучительным. 24 часа людей содержали в камерах, и то некоторые иногда оставались живыми»[46]. Этот метод убийств не подтверждается показаниями вахманов или эсэсовцев, однако о нем упоминают и некоторые другие узники.

Из гетто – в газовую камеру: террор и ложная надежда

Эсэсовцы делали все, чтобы весь процесс уничтожения сопровождался режимом секретности. Понимая, что информация все равно просачивается, они расставляли те или иные знаки, которые позволяли бы обреченным сохранять иллюзии. Весьма искусно комбинируя террор и ложную надежду, нацисты организовывали методичные депортации, параллельно обвиняя евреев в том, что, дескать, те сами идут на собственное заклание.

Депортации, как правило, начинались с облав и насилия, однако параллельно людям говорили, что они отправляются жить в трудовое поселение на Украине. Если польских и советских евреев доставляли в товарных вагонах, то депортируемых из стран Западной Европы – в комфортабельных поездах с билетами на руках. Насколько люди осознавали свою участь – сложный вопрос. Например, уже 23 июля 1942 г., т. е. в день прибытия первого эшелона из Варшавского гетто, покончил с собой глава юденрата Адам Черняков. Он хорошо понимал, что именно означает «эвакуация на восток», а потому предпочел расстаться с жизнью, нежели содействовать нацистам в истреблении своего народа.

Достаточно быстро до Варшавы дошли слухи о том, что творится в Треблинке. Для их проверки в августе по заданию Бунда за одним из поездов последовал подросток Залман Фридрих: он добрался до Соколув-Подляски, где от железнодорожных рабочих узнал, что здесь путь раздваивается и одна ветка ведет к Треблинке. Наблюдая за движением составов с депортируемыми, Залман обратил внимание, что обратно они возвращаются пустыми, причем никакого подвоза продовольствия не осуществляется. Вскоре на рыночной площади он столкнулся с двумя бежавшими из Треблинки евреями, которые подтвердили наихудшие опасения[47]. Позднее в Варшаве ходили слухи, будто из евреев здесь делают мыло и удобрение[48]. Регулярность депортаций в Треблинку привела к активизации подполья Варшавского гетто и появлению тех структур, которые в дальнейшем, в апреле 1943 г., подняли восстание. При его подготовке также использовались отсылки к тому, что творилось в этом центре уничтожения. Так, в январе 1943 г. подпольная Еврейская боевая организация выпустила прокламацию, обращенную к обитателям Варшавского гетто и призывавшую к восстанию. Начиналась она со слов, что в Треблинке за полгода были уничтожены 300 тыс. евреев[49]. Точно так же слухи об этом месте уничтожения распространялись и в других гетто, особенно в тех, которые находились поблизости. Так, историк М. Дин утверждает, что благодаря этим рассказам уже в сентябре 1942 г. при ликвидации гетто в деревне Сточек-Венгрувский многие его обитатели спрятались и сумели избежать гибели[50].

Перевозка в переполненных товарных вагонах была подлинным испытанием. Жара, толкучка, невозможность даже присесть, спертый воздух, жажда – вот типичные описания происходящего. Сопровождавшие поезда вахманы могли беспричинно стрелять по вагонам, что уж говорить о расстрелах тех, кто пытался высунуться или пролезть в небольшое окошечко, заделанное колючей проволокой. Далеко не все доживали до Треблинки, а воля прибывших зачастую была подавлена. Случались и совершенно дикие истории. Например, Г. Марчинякувна передавала рассказ еврейки Чеси из Варшавы: «Воды трое суток им ни разу не давали. Оправлялись там, в вагоне. Дети умирали. Одного умершего ребенка пришлось после особого разрешения немцев выбросить на ходу из вагона. Чеся дошла из-за отсутствия воды до такого состояния исступления, что перегрызла сама кровеносный сосуд и пила свою кровь»[51]. Иногда за водой пытались отправить детей: они могли протиснуться через маленькое окошко в вагонах. А. Гольдфарб, прибывший в составе эшелона из Менджице на станцию Треблинка 18 августа 1942 г., свидетельствовал, что одному мальчику таким образом удалось принести воды, однако во время второй ходки его застрелили[52]. Для экипажей поездов, как правило, поляков, также не было секретом, кого и для чего они перевозят. Машинист Хенрик Гавковски в интервью К. Ланцману вспоминал, что крики людей были хорошо слышны, это производило удручающее впечатление, а потому в качестве бонуса немцы выдавали машинистам водку[53].

Показания станционных рабочих Л. Пухавы и Ф. Зомбецкого ярким образом свидетельствуют, что депортации не проходили гладко. Кто-то, особенно в первое время, сохранял иллюзии и даже пытался спросить у поляков, где находится то ли город, то ли колония Треблинка. Однако в дальнейшем евреи из Польши, как правило, знали, что их ожидает, в то время как депортируемые из Западной Европы пребывали в неведении. Как рассказывал Л. Пухава, «из других же стран, по всему было видно, люди не знали о том, что им предстоит. ‹…› Можно было даже видеть, как вагон занимает лишь одна семья. Это было, правда, очень редко, немцы этим достигали определенной цели: давали возможность увозить с собой побольше вещей, которые впоследствии отбирались в лагере»[54]. Те, кто понимал, что их ожидает, пытались бежать: выламывать окна и доски вагона, выпрыгивая на ходу.

Сохранились истории и о попытках массовых побегов из эшелонов. Одну из них приводил Ф. Зомбецкий: «В августе или в сентябре 1942 года эшелон с прибывшими людьми прибыл на ст[анцию] Треблинка. Прибыл вечером, и лагерь этот эшелон не принимал до утра следующего дня. Ночью заключенные в нескольких вагонах разорвали проволоку, которой были запутаны окна в вагонах, и пытались бежать, но пьяные вахманы открыли стрельбу и многих убили. Все пути железной дороги станции были завалены трупами. На другой день потребовалось три платформы, чтобы увезти эти трупы»[55]. О попытке массового бегства из эшелона, перевозящего евреев с оккупированных территорий СССР, в июле 1943 г. рассказывал другой местный житель – К. Скаржинский: «Из всех вагонов были слышны душераздирающие крики “Воды!”. Население деревни пыталось передать воду, но вахманы открыли стрельбу. В это время находившиеся в вагонах люди – мужчины, женщины и дети – стали ломать стены вагонов и выпрыгивать из вагонов. Вахманы подняли страшную стрельбу по беззащитным, умирающим от жажды людям. 100 человек было в тот день убито. Из вагонов, кроме того, выбросили 4 трупа детей, умерших от удушья, потому что никаких следов огнестрельного ранения не было. ‹…› В нашем селе все 100 убитых евреев были похоронены местным населением дер[евни] Вулька. Я тоже принимал участие в похоронах»[56]. Те, кому удавалось бежать по мере следования эшелона, могли выжить только при поддержке местного населения, в то время как польские крестьяне нередко передавали польской полиции или немцам бежавших евреев[57].

Естественно, что по прибытии в лагерь многие обреченные, особенно из числа польских евреев, уже расставались с иллюзиями. Как вспоминал А. Бомба, «некоторые в толпе понимали, что происходит, предчувствовали, что их не оставят в живых. Они пятились, отступали назад, отказывались идти дальше: они уже знали, куда их ведут, что находится за теми большими воротами. Слезы, крики, вопли. То, что там происходило, не описать словами… Их мольбы и крики стояли у меня в ушах днем и ночью, не выходили из головы»[58]. С. Райзман, прибывший в Треблинку в конце сентября 1942 г., позднее свидетельствовал, что только ее первый вид не оставлял никаких надежд: «Уже тогда для всех нас создавшаяся ситуация стала ясной. Горы личных вещей у бараков, непрекращающийся гул экскаватора, трупный тяжелый запах, исходящий из другой части лагеря, – все это говорило с достаточной убедительностью об одном: нам предстоит умереть. Каждого из нас одолевало одно желание: умереть как можно быстрее»[59].

Однако необходимость поддержания порядка заставляла нацистов продолжать прибегать к смеси жестокости и иллюзий, причем последних было достаточно для того, чтобы те, кто хотел обмануться, мог сделать это. Евреям, встречавшим обреченных, запрещалось говорить о конечном предназначении лагеря, причем их присутствие вселяло надежду на относительно благополучный исход. Как отмечалось выше, «лазарет» и обслуживавшие его евреи были отмечены знаками Красного Креста. С депортированными из Западной Европы нацисты могли проявлять и определенную вежливость.

Постепенно расширялся комплекс имитаций, которые должны были давать ложную надежду. При раздевании деньги и драгоценности предлагалось сдавать в специальную кассу. Я. Ц. Домб, депортированный в конце сентября, вспоминал, что «посреди площадки был колодезь, а за ним стоял большой широкий щит, на котором было написано: “Варшавяне, идите до бани. Получите новое белье, приготовьте документы, деньги и ценности и сдайте их в кассу. После бани вы их получите назад”»[60]. В декабре 1942 г. – январе 1943 г. по приказу Ф. Штангля была преобразована рампа, ставшая теперь напоминать фальшивую станцию. Пространство было размечено различными указателями: «Станция получила название “Obermeidan” (“Обермайдан”). Были вывешены транспаранты “Белосток”, “Волковыск”, демонстрируя тем самым транзитный характер станции Обермайдан. Кроме того, была вывеска “Касса”, над ней укреплены типичные станционные часы. Все это было бутафорией. Никакого отношения ни к Белостоку, ни к Волковыску эта станция не имела. Касса бездействовала»[61], – таким образом описывал новый вид станции М. Коритницкий.

Естественно, все это воздействовало исключительно в условиях спешки, когда депортируемые не имели времени и сил четко осознать происходящее. Поверхностной имитации оказывалось достаточно для тех, кто хотел обмануться. Причем по мере продвижения к газовой камере террор в отношении обреченных нарастал. Т. Гринберг в показаниях сентября 1944 г. весьма подробно свидетельствовал об этом: «Во время раздевания СС-овец унтершарфюрер Сухомель торопил людей, говоря, что в бане вода остынет, при этом говоря, что мыло и полотенца выдадут в бане. Когда люди разделись, их группу в пять-шесть тысяч от раздевалок по коридору гнали к “бане”. И если в момент раздевания вахманы, подгоняя людей, избивали их плетками, то в момент, когда гнали людей в “баню”, начинались настоящие зверства. Вдоль проволочного коридора, ведущего к бане, стояли вахманы-украинцы с плетками в руках и беспощадно избивали женщин, детей и мужчин, проходивших мимо, и в этот момент над лагерем разносились беспрерывные крики и плач женщин и детей, которые, обезумев от страха и боли, сами бежали в “баню”, не зная, что их там ждет»[62]. Голых людей подвергали осмотрам в поисках спрятанных драгоценностей, а у входа в газовые камеры вахманы могли проявлять уже откровенный садизм. А. Гольдфарб рассказывал об операторе танкового мотора Иване Марченко, отличавшемся особой жестокостью: «Когда я был занят переноской трупов из камер к яме, предстала страшная картина изувеченных людей. Кроме того, что люди отравлялись в этих камерах газами, у многих из них оказались отрезанными уши, носы, другие органы и телеса, у женщин – груди. Так утонченный способ отравления газами дополнялся физическими предсмертными мучениями из-за наносимого им членовредительства»[63].

Практически на каждом этапе депортаций (организация групп для отправки, выгрузка на станции, раздевание, вход в газовые камеры, утилизация трупов) нацисты задействовали евреев, что не просто было вынужденной технической мерой, но и имело в глазах эсэсовцев особый извращенный смысл, представая прямым доказательством того, что они, евреи, действительно принадлежат к «низшей расе», раз убивают соплеменников. Я. Верник пересказывал слова К. Франца: «Искусством немцев, говорит он, является то, что они в состоянии владеть собой в любой ситуации. Потому немцы так руководят выселением, что евреи сами набиваются в вагоны, не представляя, что их ожидает» (с. 164).

Описывая процесс депортаций и уничтожения евреев, мы не должны забывать, что этот поток не был стабилен все время существования Треблинки. Именно из-за того, что выжившие узники экстраполировали данные периода максимальной «загрузки» на все время существования лагеря смерти, уже осенью 1944 г. в советских документах шла речь о якобы 3 млн уничтоженных евреев. В действительности пик депортаций пришелся на 1942 г. Согласно телеграмме Г. Хёфле, отправленной 11 января 1943 г. штурмбаннфюреру СС А. Эйхману в Берлин, всего за 1942 г. в четырех лагерях смерти – Белжец, Собибор, Треблинка и Майданек – были убиты 1 274 166 евреев. Из них 713 555 пришлось на Треблинку (435,5 тыс. – на Белжец, чуть более 101,3 тыс. – на Собибор, а также 24,7 тыс. – на Майданек)[64]. Эта телеграмма, перехваченная британцами и обнаруженная лишь в начале 2000-х гг., подтвердила более ранние оценки историков, сделанные на основе альтернативных источников – документов Германской имперской железной дороги, Reichsbahn, и ее подразделения в Генерал-губернаторстве – Ostbahn. Также альтернативную регистрацию эшелонов вел Ф. Зомбецкий, участник польского националистического подполья, который работал на станции Треблинка все время существования этих лагерей. Однако к точности его показаний стоит относиться с долей сомнения: после освобождения этих мест Красной армией он, как и некоторые узники, говорил про 3 млн убитых, а в послевоенные годы – про 1,2 млн.

Тем самым не будет преувеличением сказать, что в 1942 г. именно Треблинка была ключевым местом уничтожения евреев. Как уже отмечалось выше, изначально сюда отправлялись евреи из Варшавского гетто. К 22 сентября, т. е. к моменту завершения первой массовой «акции по переселению», здесь были уничтожены до 320 тыс. человек. В первые три недели существования лагеря ежедневно сюда привозили от 5 тыс. до 7,5 тыс. обреченных на смерть. С 5 августа начались депортации из округа Радом, с 19 августа – из других частей Генерал-губернаторства. С 29 августа по 2 сентября ввиду реорганизации депортации были временно прекращены, а потом возобновлены с новым размахом. Впрочем, ежедневное количество опять колебалось: например, 6 сентября привезли 13,5 тыс. евреев из Варшавского гетто, а 12 сентября – «всего» 4,8 тыс. С сентября начались депортации из Ченстоховского гетто, с ноября прибывали поезда из Белостока, Гродно, Друскининкая и других территорий Генерал-губернаторства. В октябре в Треблинку направляли эшелоны из Терезиенштадтского гетто, где содержались в основном чешские и немецкие евреи. В середине и конце октября несколько составов прибыли из восточных районов Третьего рейха.

Однако с середины декабря 1942 г. депортации примерно на месяц оказались остановлены. Из-за сложной ситуации под Сталинградом немецкое военное командование нуждалось в дополнительных железных дорогах и вагонах. Узнав об этом заранее, Г. Гиммлер добился от ОКВ и министерства транспорта предоставления нескольких поездов, которые позволили бы продолжить уничтожение евреев. Так, во второй половине де кабря 1942 г. в Треблинку прибыли 10 тыс. обреченных[65]. В 1943 г. она уже не знала столь массовых депортаций. 18 января началась «вторая акция» по уничтожению Варшавского гетто, однако из-за оказанного сопротивления вывезти удалось только до 8 тыс. евреев. В феврале прибыли несколько эшелонов из Белостокского и Гродненского гетто. В марте стали привозить евреев с территорий, оккупированных германскими и болгарскими войсками (собственно болгарские евреи не были переданы в руки нацистов), а также из некоторых территорий бывшей Польши. В апреле – из Варшавского и Венгрувского гетто.

Таким образом, постепенно Треблинка уступила свое место в «лидерстве» среди «фабрик смерти». Изначально это являлось отголоском событий под Сталинградом, затем – в самой Варшаве. По мере «окончательного решения еврейского вопроса» на территории Генерал-губернаторства количество обреченных на смерть уменьшалось, а в ряде случаев оставшихся было экономичнее отправлять в другие центры уничтожения. Так, например, в Майданеке пик депортаций пришелся на весну – начало лета 1943 г. ввиду массовых акций в округе Замосць. По мере сворачивания «Операции Рейнхард» увеличивалась и роль Аушвица как центра уничтожения. Его комендант Р. Хёсс постепенно выигрывал у О. Глобочника право именоваться «главным палачом». Более того, победы Красной Армии требовали от Германии мобилизации трудовых ресурсов, а потому нацисты не могли позволить себе столь активно расточать «полезных евреев», как раньше.

В итоге общее количество убитых сложно подсчитать. Первоначально со слов узников говорилось про 3 млн убитых, что явно преувеличено. Польский судья Здислав Лукашкевич, сразу после войны изучавший тему лагерей смерти, писал, что жертв было не меньше 780 тыс. В приговоре Дюссельдорфского процесса 1965 г. упоминалось о минимум 700 тыс. убитых[66]. Современные подсчеты также ориентировочны, однако часто встречается цифра от 850 тыс. (М. Гилберт и И. Арад) до 870 тыс. (Музей Яд Вашем) и 925 тыс. (Мемориальный музей Холокоста в Вашингтоне)[67]. Непосредственно на территории Музея Треблинка указывается, что здесь были убиты не менее 800 тыс.[68] Среди жертв лагеря, имевших известность, можно назвать педагога Януша Корчака[69] со своими воспитанниками, сестер основателя психоанализа Зигмунда Фрейда[70], музыканта Симона Пулльмана, дочь изобретателя эсперанто Софью Заменгоф, возлюбленную молодого А. П. Чехова Евдокию Эфрос. Среди прочих убитых были известный публицист и член сопротивления Мотя Добин, польско-еврейская поэтесса Францишка Арнштайнова, еврейский религиозный философ Гилель Цейтлин, поэт и издатель Арон Любошицкий, сотрудник Я. Корчака Стефания Вильчинская.

Обратим внимание, что, хотя лагерь смерти Треблинка и создавался для уничтожения евреев, те не были единственной этнической группой. Считается, что здесь были также убиты до 2 тыс. цыган, включая выходцев из Бессарабии. Они уничтожались в газовых камерах наравне с остальными[71].

Утилизация трупов

Одновременно возможность неудачного течения войны требовала от нацистов мер по сокрытию преступлений. Еще летом 1942 г. началась «акция 1005», в ходе которой места массовых расстрелов раскапывались, а трупы сжигались. Теперь реализация этих мер интенсифицировалась. Обратим внимание, что лагерь смерти Белжец был закрыт в середине декабря 1942 г., поскольку после уничтожения не менее 440 тыс. человек здесь не осталось места для захоронений. Еще полгода ушло на утилизацию трупов. В Треблинке к этому же времени, как указывалось выше, были убиты и погребены более 700 тыс. евреев, т. е. почти в 2 раза больше. По мере захоронения в специальных ямах трупы обливались хлорированной известью, однако это не могло предотвратить ни разложения, ни ужасного запаха. С. Вилленберг приводил рассказ заключенных «зондеркоммандо»[72]: «Между слоями трупов – хлор. Спустя некоторое время он вызывает брожение, и через верхние слои газ выходит наружу. Эсэсовцы веселятся, посылая заключенных во рвы, где те тонут в разложившемся мясе» (с. 235). Ужасающий трупный запах стоял не только во всем лагере, но и в округе. Дошло до того, что в конце октября он вызвал беспокойство даже у военной комендатуры г. Остров, в 20 км от Треблинки. Военные докладывали, что трупы евреев захоронены не должным образом[73].

Согласно свидетельству М. Коритницкого процесс сжигания начался уже в конце ноября 1942 г., однако, видимо, речь шла о недавно убитых. Я. Верник утверждал, что выкапывание «старых трупов» началось в первые месяцы 1943 г. С. Вилленберг связывал это непосредственно с последствиями мартовского визита в Треблинку высокопоставленного нациста, принятого за Г. Гиммлера (возможно, это был А. Эйхман). Изначально в специально вырытой яме были установлены рельсы, на которые выкладывали трупы. Они сжигались с помощью дров, бензина и специальных мехов, позволявших подавать воздух. Однако такая технология была малоэффективной. Тогда, по свидетельству Я. Верника, решили прибегнуть к методу соревнования между группами заключенных, занимающихся утилизацией тел: «На специальных табличках ежедневно записывали количество сожженных. Но результаты все же были неважные. Трупы обливались бензином и сжигались. Это стоило дорого, а результат был слабый. Мужчины почти не горели. ‹…› Это было ужасное зрелище. Самое ужасное, что человеческие глаза когда-либо видели. Когда сжигали беременных женщин, то живот лопался, ребенок вываливался и таким образом горел на трупе матери» (с. 182–183).

Подобные соревнования также мало помогали делу, поэтому основной способ избавления от трупов оказался следующим: решили сжигать на поверхности земли, дабы обеспечить поступление кислорода. На специальных бетонированных столбах крепили железные рельсы, получалась металлическая решетка. Сверху клали трупы, причем женщин и детей старались поместить сбоку или сверху, так как они горели лучше. А. Гольдфарб свидетельствовал, что «таких печей после его отъезда на моих глазах выстроили 5 больших и одну маленькую. Располагали их у ям»[74]. Для раскопки ям использовался специальный экскаватор. Эта картина не ускользнула от глаз обитателей «нижнего лагеря». Как вспоминал С. Вилленберг, «по всему лагерю стал распространяться смрад от гниющих и горящих трупов; бульдозер не прекращал работу, мы видели части человеческих тел, летевших в воздухе. Из зубов бульдозера[75] свисали струны, которые на самом деле были кишками человеческих тел» (с. 298). После утилизации ¾ захоронений, по словам Я. Верника, нацисты устроили праздник: «Ковш экскаватора, выкапывающего наших братьев, перестал работать, его перевернули и подняли вверх, теперь он выглядел как башня, которая гордо стремится в небо. Они стреляли в воздух, после чего началось пиршество. Пили, шутили, забавлялись. Нам тоже кое-что досталось – несколько дней отдыха» (с. 195).

Естественно, весь этот процесс заметания следов был хорошо виден местным жителям. Так, заключенный трудовой Треблинки Ю. Лукашек свидетельствовал: «Наш лагерь находился в двух километрах от еврейского, тем не менее запах был невыносим»[76]. Узник В. Шейнберг подтверждал: «Над лагерем почти в течение года стояли столбы черного дыма. Ночью зарево печей было видно за десятки километров. Кругом стоял невыносимый запах горелого мяса и запах разложившихся трупов, который шел от могил при их раскопке». А местный житель К. Скаржинский вообще заявлял, что при сильном ветре запах гари можно было почувствовать и за 30 км[77].

Для утилизации пепла с весны 1943 г. и далее в течение года регулярно привлекались местные жители, которые рассыпали его по полям, а также по дороге, идущей в трудовой лагерь Треблинка. Как вспоминал К. Скаржинский, «зола эта, по рассказам заключенных евреев, подвозилась от печей к ограде лагеря на вагонах и здесь сбрасывалась. Крестьяне, в числе которых был и я, развозили и разбрасывали золу по шоссейной дороге ‹…› Зола бросалась на мощеное шоссе, соединяющее лагеря № 1 и № 2 (3 километра). Затем железными катками перемалывали и накатывали. Крупные куски шлака, где были заметны человеческие кости, зарывали в землю. Попадали[сь] золотые зубы, золотые доллары, монеты царской чеканки, бриллианты, которые вахманы, разгребая пепел, добывали себе»[78].

Экономика лагеря смерти: «мир охраны» и «мир заключенных»

Уничтожение евреев не являлось единственной задачей Треблинки, поскольку нацисты были заинтересованы не только в их убийстве, но и ограблении. Соответственно, все вещи, остававшиеся от депортируемых, надлежало привести в порядок, отсортировать и загрузить в вагоны для отправки либо в Люблин (куда стекалось все награбленное в Треблинке, Белжеце и Собиборе), либо непосредственно в Берлин. Приказ от 26 сентября 1942 г., выпущенный Главным административно-хозяйственным управлением СС, регламентировал порядок ограбления: деньги клались на специальные счета СС в Рейхсбанке; мужская одежда частично передавалась военным, частично – Совету по делам фольксдойче, туда же отдавали женскую одежду (а чистые шелковые вещи надлежало сдавать министерству экономики), различные личные вещи и постельное белье. Очки предназначались медицинским учреждениям[79]. И хотя благодаря тотальной коррупции эсэсовские чины активно наживались на гибели миллионов, выгоду от этого получали десятки, если не сотни тысяч человек (не забудем о распределении среди местных жителей имущества депортируемых).

Преимущественно для реализации этих экономических целей в «нижнем лагере» и находились оставленные временно в живых евреи. Именно на них и были возложены основные труды по обслуживанию Треблинки. Распорядок дня был нормированным и принципиально мало чем отличался от прочих лагерей смерти или концлагерей. В 6 утра подъем, поверка на плацу, завтрак, затем рабочий день с перерывом на обед, вечернее построение, ужин и отбой. На ночь барак закрывался, разрешался только выход в туалет. Впрочем, «завтрак», «обед» и «ужин» имели, скорее, символическое название: утром заключенные получали примерно литр «кофе» (грязной воды), на обед – жидкий суп с неочищенным картофелем (некоторые свидетели говорили, что еще им давали кусок конского мяса), на ужин – тот же суп. На день заключенные могли получать еще и 200 граммов хлеба. В некоторых случаях рацион мог варьироваться. Например, Я. Верник вспоминал, что, работая в конце августа 1942 г. в соседнем лесу, он получал на обед суп, кашу и заплесневевший хлеб (с. 164). Весной 1943 г. во время приемки транспортов из оккупированной Греции заключенным вдобавок выдавали сигареты из личных вещей убитых.

Наилучшее положение занимали так называемые «придворные евреи» (Hofjuden; в Европе Нового времени так называли еврейских финансистов, приближенных к монархам), состоявшие из наиболее квалифицированных работников (плотники, строители, художники и пр.). Они носили желтые нарукавные повязки, жили в отдельном бараке и имели лучшее питание. Наиболее привилегированными были «золотые евреи», ювелиры, занимавшиеся разбором драгоценных вещей. Как правило, «придворные евреи» работали в таких бригадах, как «бригада дорожного строительства» (Strassenbaukommando), «бригада укладки кирпича» (Maurerkommando), «строительная бригада» (Baukommando). Непосредственно высадкой депортируемых занималась «станционная бригада» (Bahnhofskommando), или «синие», как упоминалось выше. На площади приемки работала «транспортная бригада» (Transportkommando), которая помогала депортируемым раздеться и отправиться в сторону газовых камер. Члены этой бригады носили красные нарукавные повязки. Наиболее многочисленной, до 100 человек, была «вещевая бригада» (Lumpenkommando), занимавшаяся сортировкой оставленных на площади приемки вещей. Члены «лесной бригады» (Waldkommando) работали за пределами лагеря. Они обеспечивали древесиной работу кухонь. С начала 1943 г. их численность увеличилась, так как лес был необходим и для сжигания выкопанных трупов. Также в лесу работала «камуфляжная бригада» (Tarnungskommando), которая собирала ветки для ограды. В дальнейшем стали появляться и другие команды и бригады, например, бригада сортировки бутылок и пр. Примерно такой же принцип организации был и в «верхнем лагере». Наиболее крупной была бригада по переноске трупов, которая перетаскивала тела отравленных газом из камер в ямы. Меньше людей работало в специальной команде дантистов: эти евреи осматривали убитых на предмет золотых зубов.

Несомненно, экономика лагеря держалась на сортировке вещей, а также изъятии денег и драгоценностей. О стремлении выжать из убиваемых все ярким образом свидетельствует процедура обривания женщин. Еще 6 августа 1942 г. глава отдела D Главного административно-хозяйственного управления СС Р. Глюкс разослал по всем лагерям указание собирать волосы заключенных, которые затем превращались в промышленный войлок или пряжу для изготовления носков для экипажей подводных лодок или войлочной обуви для служащих железных дорог[80]. Треблинка как один из наи более «производительных» лагерей СС (пусть и не находящийся в непосредственном подчинении отдела D) не осталась в стороне. Стрижкой занималась специальная команда. По свидетельству А. Бомбы, прибывшего в Треблинку в конце сентября 1942 г. и примерно спустя месяц записанного в парикмахеры, дней десять эта работа выполнялась прямо в газовых камерах. Тем самым маскировалось и предназначение этих помещений: женщины должны были думать, будто им предстоит только стрижка. Их усаживали на длинные скамейки, а парикмахеры ножницами срезали волосы. По свидетельству А. Бомбы, на каждую уходило 1–2 минуты[81]. В дальнейшем этот процесс был перемещен в барак для раздевания.

Инфраструктура лагеря постоянно совершенствовалась[82]. Так, в «верхнем лагере» она была направлена на то, чтобы обеспечить автономию его работы: осенью 1942 г. южнее газовых камер был построен барак для узников, рядом расположились туалет, прачечная и кухня, включая бараки для работавших там женщин и охраны. Между обеими частями лагеря насыпали высокий земляной вал, окончательно скрывавший «зону уничтожения» от лишних глаз. Затем весной 1943 г. охрану этой зоны еще более усилили. Как свидетельствовал Я. Верник, немцы увеличили количество постов, протянули специальный телефонный провод, а затем руками узников возвели четыре сторожевые вышки наподобие тех, что существовали в Майданеке (с. 186–187). В итоге с весны 1943 г. положение узников, находившихся в этой части Треблинки, стало даже лучше: «Пища в нашем лагере улучшилась. Каждую неделю была баня – и даже давали чистое белье. Потому что привели женщин и устроили прачечную» (с. 188). Равным образом заключенные «зоны уничтожения» пользовались большей свободой. Так, Я. Верник свидетельствовал, что им во время работы даже разрешалось курить.

Эволюция «нижнего лагеря», наоборот, шла в направлении традиционного концлагеря, т. е. ужесточения дисциплины. Во время строительства блокгауза Я. Верник впервые за некоторое время побывал в этой зоне и был удивлен: «Лагерь № 1 я не узнал, когда пришел, – чистота и твердая дисциплина. Все дрожали при появлении немца или украинца. С нами не только не говорили, но и боялись на нас смотреть» (с. 189). Ужесточение порядков С. Вилленберг связывал с приездом «Гиммлера»: именно тогда их переселили в новые, больше похожие на казармы бараки, начали брить волосы, присвоили персональные номера, а комендант Ф. Штангль даже зачитал приказ, согласно которому, как в традиционных концлагерях, вводилась дифференцированная система наказаний за различные виды проступков (с. 293–294).

Попутно обратим внимание, что, судя по сохранившимся свидетельским показаниям и воспоминаниям, на февраль-март пришелся ряд визитов высокопоставленных лиц. Так, заключенные Александр Кудлик и Танхум Гринберг свидетельствовали, что в эти месяцы лагерь посетил рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, который прибыл на машинах в сопровождении примерно 20 человек, осмотрел «лазарет» и зону уничтожения, а затем уехал. Сохранившиеся его служебные дневники не позволяют подтвердить эти свидетельства. Вероятно, речь идет об аберрации памяти и узники спутали рейхсфюрера СС с оберштурмбаннфюрером СС А. Эйхманом, который руководил процессом депортации евреев в лагеря смерти. О его визите позднее рассказывал К. Франц, отмечая, что тот побледнел, увидев процесс «газации»[83].

Постепенно инфраструктура «нижнего лагеря» также развивалась. Как отмечалось выше, к началу января здесь построили бутафорскую станцию. Временное весеннее затишье было использовано для дела: появились питомник, дом для охраны, главные ворота (их делала команда во главе с Я. Верником), сад для отдыха эсэсовцев (на специальных скамейках они могли насладиться покоем), а также огород (см. с. 196). Кроме того, в «нижнем лагере» появилась и новая центральная дорога, названная в честь старейшего члена «СС-зондеркоманды Треблинка» – улица Курта Зайделя. Ближе к лету увеличили высоту забора, а также устроили специальные противотанковые заграждения.

На фоне отсутствия новых поездов немцы все больше пытались скрасить свой досуг. Из узников был составлен оркестр, который как играл при утренней и вечерней поверках, так и давал отдельные представления. Как писал Я. Верник, «в воскресенья происходили по расписанию “спектакли”, на которые приходили немцы и украинцы. В хорах пели женщины. В состав оркестра входило три музыканта, которых заставляли играть при казнях. Во время движения на работу заставляли петь еврейские песни. Для нового спектакля шили новые костюмы, но спектакля не было – помешал наш заговор и запланированный побег» (с. 192).

Здесь стоит отметить, что, несмотря на близость Треблинки к трудовому лагерю, прямой связи между ними не было. Исключение составляли некоторые случаи. Например, Б. Земкевич, находившаяся в трудовой Треблинке в мае – июле 1943 г., рассказывала о том, как из партии в 1 тыс. евреев отобрали наиболее сильных мужчин для работы и порядка 30 красивых женщин для сексуальных утех, а прочих отправили в лагерь смерти[84]. Об эшелоне узников, предназначенных для отравления газом, вспоминал и Я. Верник (с. 198). Известны и обратные случаи, когда из числа отправленных в лагерь смерти отбирали рабочих для Треблинки I. Среди таковых, например, был Вольф Шейнберг (см. его показания, с. 466–477). В начале сентября 1942 г. его депортировали из Варшавы, но на площади приемки лагеря смерти он случайно встретил знакомого, который указал на то, что сейчас немцы отбирают евреев для трудового лагеря. Поскольку нужны были и повара, то В. Шейнберг смог попасть в эту группу и избежать неминуемой гибели.

В то время как в Треблинке II нарастал конвейер убийств, Треблинка I оставалась традиционным трудовым лагерем, где содержали и поляков, и евреев. Жестокая система террора была направлена на извлечение максимальной для нацистов прибыли из подневольного труда. Так, поляк Люциан Пухава, пробывший здесь 7 месяцев в 1943 г., спустя менее чем год рассказывал, что в лагере «делали мебель, выполняли всякие слесарные, кузнечные, портняжные и прочие работы для германской армии или вывозили продукцию в Германию»[85]. Значимую роль лагерь играл в разборке «трофейного» имущества. Как свидетельствовал К. Скаржинский, «систематически в лагерь поступали эшелоны с военным обмундированием и имуществом, главным образом одеждой гражданского населения. Мне приходилось возить это имущество от вагонов в расположение лагеря, где десятки людей были заняты его сортировкой. Обращал на себя внимание тот факт, что гражданская одежда и предметы постельной принадлежности преобладали над военной»[86].

Лагерь постепенно расширялся. По показаниям Тадеуша Каина, к 1943 г. узники жили в 5 бараках, а в течение года были построены еще 8, а также кухня, различные хозяйственные постройки и баня. Положение заключенных также оставалось незавидным. Выжившие заключенные В. Шейнберг и Б. Земкевич приводили два одинаковых случая: однажды комендант Т. ван Эйпен на лошади ворвался в группу женщин-заключенных, многие были убиты или покалечены копытами; в мае или июне 1943 г. он отобрал из числа прибывших евреев 30 красивых девушек, которые затем использовались лагерной охраной для сексуальных утех[87].

На попытки побега, удавшиеся или нет, немцы отвечали террором против узников. Например, в показаниях В. Шейнберга указывается, что 9 ноября 1942 г. 6 заключенных, отправленных на работу в лес, убили вахмана и бежали. В ответ немцы вывели за пределы лагеря более 100 заключенных и забили их до смерти: «Душераздирающие крики стояли над лагерем, которые не могла заглушить песня, которую пели эсэсовцы и вахманы в момент истребления людей. Я помню несколько слов из этой песни, в переводе на русский язык они значили примерно так: “Пусть еврейская кровь стекает по ножу”»[88].

Тотальность террора и практики сопротивления

Несомненно, сам лагерь смерти был системой террора, направленной на то, чтобы подавить и разрушить личность каждого узника, превратив его в послушное орудие. В арсенал методов входили: постоянные и беспричинные избиения, элементы военной дисциплины (утренние и вечерние поверки, муштра, передвижения строем, позднее – под лагерные песни), наказания ударами плетей и расстрелы за провинности (порою они затрагивали и тех, кто не был причастен к нарушению дисциплины), минимальное питание. В целях управления нацисты, как и в других лагерях, выделили группу «привилегированных заключенных» – старосту, капо и форарбайтеров, которые составляли так называемое лагерное самоуправление. Также среди заключенных имелись и откровенные шпионы, докладывавшие начальству о происходящем (некоторых из них в воспоминаниях называет Я. Верник, см. с. 172).

Конечно, сама обстановка лагеря смерти гнетущим образом влияла на психику тех, кому временно сохранили жизнь. Первые дни были шоком, ужасной травмой, разрывающей сознание. Невозможность осмысления столь быстрой и неумолимой потери родных – вот о чем свидетельствовали позднее выжившие узники, возвращаясь в те дни, когда эсэсовцы на площади приемки заключенных фактически случайным образом решали, кому жить, а кому сразу умереть. Как вспоминал А. Бомба, «так прошел день: двадцать четыре часа без воды, без всего. Мы не могли ни пить, ни есть: в рот ничего не лезло, не было аппетита. При одной мысли о том, что всего лишь минуту, всего лишь час назад у нас была семья – жена, муж… и вдруг разом все исчезло»[89].

Некоторые кончали самоубийством после первых дней, другие продолжали цепляться за жизнь. Однако отсутствие надежды превращало ее в существование и фактическое выживание, что означало жить только сегодняшним днем. Сама обстановка лагеря вела к извращенному пониманию жизни. Так, каждый новый эшелон означал не только тысячи отправленных в газовые камеры, но и их вещи и – главное! – продовольствие, которое можно тайком урвать и продлить существование. И одновременно, как признавался Я. Верник, «я научился смотреть на каждого живого как на труп, которым он станет в ближайшем будущем. Я его оценивал своим взглядом, думал о его весе, кто его потащит в могилу и сколько он при этом получит нагаек» (с. 171).

Хотя Треблинка была пространством тотального террора, будет неверным говорить, что он оборачивался тотальным контролем. Прежде всего это связано с тем обстоятельством, что классический концлагерь СС предназначался именно для регулярной эксплуатации и контроля человеческих ресурсов, в то время как усилия членов «СС-зондеркоманды Треблинка» уходили на поддержание конвейера уничтожения и ограбления депортируемых, а узники рассматривались лишь как «живые трупы», чья смерть волею судеб была ненадолго отсрочена. Потому и устройство этого лагеря смерти хоть и было слепком с классического концлагеря, но отличалось в сторону упрощения: здесь отсутствовала разветвленная структура администрации, узники не направлялись на карантин, не сдавались внаем другим предприятиям, не носили одинаковые робы, до определенного времени им не брили голову и не присваивали номера. Как и в Собиборе, заключенные постоянно находились в гражданской одежде, оставшейся от убитых, и могли менять ее по мере надобности. Ночью их хоть и запирали в бараке, они, как показывают воспоминания, пусть и с соблюдением предосторожностей, могли общаться друг с другом.

Другой вопрос связан с питанием. Описанные выше нормы фактически означали голодную мучительную смерть, однако сами узники находили в вещах людей, отправленных в газовые камеры, различные съестные припасы, которые официально запрещалось брать, но именно благодаря им оставленные в живых и могли поддерживать свое существование. С. Вилленберг подробно рассказывал, как после отбоя в бараках они ужинали этими продуктами: «Другие, и я в том числе, достали пустые банки из-под консервов, которые использовали здесь как печки. В верхней части банки вырезали три треугольных отверстия и вставляли в ведро свечи, ватные фитили и поджигали их. На эти плитки мы ставили глиняные горшки, которые нам дали старожилы барака, и в них мы варили смесь хлопьев какао, сахара и жира, и это была единственная наша еда в течение этого дня» (с. 218–219). С большой долей вероятности можно предположить, что администрация была в курсе этих альтернативных методов снабжения и не проявляла рвения воспрепятствовать им. Неудивительно, что в начале 1943 г., когда поток поездов прекратился, среди рабочих лагеря начался фактически голод, а ожидание нового эшелона оказалось сопряжено с надеждами его утолить и тем самым выжить.

Хотя «нижний» и «верхний» лагеря были разделены, узники имели возможность взаимодействовать друг с другом. В этом, например, Треблинка отличалась от того же Собибора. Так, Я. Верник, будучи плотником, занял привилегированное положение и мог при выполнении ряда работ перемещаться между обеими зонами. В 1943 г. по мере надобности узников «нижнего лагеря» периодически переводили в «верхний». Также роль связного выполнял пекарь Лейлайзен. Нарастающая коррупция также помогала обходить запреты. Например, С. Вилленберг рассказывал о случае, как под охраной вахмана с песчаного вала спустились несколько заключенных, которые просили еды. За взятку охранник разрешил не только получить продовольствие, но и пообщаться (с. 234).

Как и в концлагерях, администрация поддерживала порядок и непрямыми методами, включая сеть собственных доносчиков. Однако в Треблинке находилась одна группа заключенных – евреи, а потому играть на противопоставлении и натравливании друг на друга различных категорий узников (политические, уголовники, военнопленные и пр.) было невозможным. Управление классическим лагерем СС всегда опиралось на прослойку привилегированных заключенных – различного рода «капо», именно они являлись «глазами и ушами» эсэсовцев, многие проявляли особую прыть в обеспечении порядка, издеваясь над заключенными хуже самих немцев[90]. В Треблинке было все наоборот: практически всю его историю старостой лагеря был Галевский[91], ставший с весны 1943 г. одной из ключевых фигур в подполье. Сложно переоценить ту роль, которую он и его помощники играли в том, чтобы облегчить положение узников. Как свидетельствовал С. Вилленберг, на виду у немцев жестокость форарбайтеров нередко была наигранной: они намеренно демонстрировали избиения, дабы имитацией экзекуций удовлетворить эсэсовцев. Более того, чтобы ограничить время пребывания в туалетах, немцы весной 1943 г. поставили следить за этим специального еврея, однако в действительности отхожие места под его присмотром превратились в место встреч и обмена новостями (с. 309).

Без помощи членов «лагерного самоуправления» были невозможны и другие формы взаимной поддержки. Во время эпидемии тифа в зимние месяцы 1943 г. (когда холод и вынужденный голод из-за отсутствия эшелонов дали о себе знать) больных, дабы их не расстреляли, староста Галевский прятал во время работ на складах мехов: «Их скрывали от глаз эсэсовцев, накрывали мехами, и те спали целый день. Товарищи, рискуя жизнью, поили их горячим чаем, который с опаской варили в углах бараков. Некоторые из этих больных преодолели кризис и выздоровели. Место было более-менее безопасное, поскольку немцы сюда не заходили, опасаясь вшей» (с. 265).

Потому история лагеря неотделима от истории тех сетей взаимной поддержки, которые возникали между узниками. Так, при прибытии эшелонов Галевский и другие рабочие пытались высматривать знакомых, чтобы спасти им жизнь, устроив на ту или иную нужную должность. Например, С. Райзман говорил о том, что ему спас жизнь Галевский, который убедил лагерное руководство, что тот может выступать в качестве переводчика. Равным образом и С. Вилленберг получил «спасительный совет» от земляка из Ченстоховы.

Конечно, нельзя преувеличивать степень доверия внутри узников. Так, члены подполья постоянно опасались предательства стукачей. Многие завидовали «золотым евреям» из-за их сравнительно привилегированного положения («На них были элегантные пальто и цветные кашнэ (шарфы). Они были больше похожи на банкиров, чем на заключенных», – так описывал их С. Вилленберг (с. 229)). Также противоречивым было и отношение к врачам, которые перед отправкой больных узников в «лазарет» делали им предварительный усыпляющий укол (с. 273–274).

Другими словами, за рамками официального контроля и систематического террора Треблинка представляла собой вполне живое лагерное пространство, чье своеобразие подпитывалось как близостью к самой настоящей фабрике смерти, так и тотальной коррупцией. Поскольку внешняя дисциплина должна была поддерживаться безукоризненно, то повышалась роль «полезных евреев», которые могли бы снабжать покровителей найденным золотом, деньгами, нужными вещами, предметами одежды и пр. То же самое происходило и с вахманами: они могли чуть ли не беспрепятственно убивать евреев, однако общаться с ними запрещалось, равным образом и получение ценных вещей (денег и золота) могло повлечь самые печальные последствия, потому обе стороны предпочитали оставлять сделки в тайне. Как правило, евреи выменивали у охранников продовольствие, а во избежание неожиданного появления немцев покупки могли совершаться и бесконтактным образом. С. Вилленберг рассказывал о сделке с одним вахманом на территории «лазарета»: в обмен на 100 долларов тот указал ему на кучу песка, в которой был зарыт пакет с водкой, хлебом и колбасой. Чтобы достать покупку и пронести ее до барака, пришлось «случайно» на этом месте обронить простыню (с. 232). По его же свидетельству, регулярно сделки между евреями и вахманами происходили через окно уборной. На этом цепочка обмена вовсе не прекращалась, так как сами вахманы состояли в активных экономических отношениях с местным населением. Золото, драгоценности и деньги обменивались на еду, выпивку и сексуальные услуги. Причем последние оказывали не только девушки из местных деревень, но и специально приезжающие проститутки из Варшавы. Впрочем, для самих поляков подобные коррупционные связи могли повлечь наказание, например, заключение в соседний трудовой лагерь[92].

О том, что коррупция была заметна и могла приводить к достаточно странным спайкам, повествовал С. Вилленберг, рассказывая о пребывании в «камуфляжной бригаде», которая весной и летом 1943 г. собирала в лесу хвойные ветви для ограды. Ее начальник эсэсовец Г. Сидов демонстративно удалялся, после чего вахманы собирали деньги и обменивали их на продукты у поджидавших поляков. Сами они, как и эс эсовец, не оставались внакладе. Даже когда во время отпуска Г. Сидова заменил А. Мите, спекуляции не прекратились (с. 278–281). Эти коррупционные схемы, как ни странно, были производной от системы насилия: каждый член цепочки знал, что в случае разоблачения ему грозит наказание: для евреев – избиения и смерть, для вахманов – выговоры и дисциплинарные взыскания. Меньше всего волновались немцы: ввиду отстраненности Ф. Штангля эсэсовцы могли опасаться разве что молодого К. Франца. Хотя периодически они устраивали «облавы». Например, Я. Верник свидетельствовал, что однажды у «золотых евреев», которых в свою очередь регулярно шантажировали вахманы, провели обыск и нашли значительное количество драгоценностей: «Они не могли признаться, что делали это под давлением, потому что все равно им ничего не помогло бы. Начались пытки. Закончился золотой сон птицы в клетке о свободе. Сейчас им было хуже, чем другим работникам. После этого случая осталась их половина, раньше их было 150» (с. 179).

Все это ярким образом иллюстрирует тот факт, что даже в царстве тотального террора остается пространство для внутреннего сопротивления и выстраивания сетей взаимопомощи. Именно они и стали той почвой, на которой и взросло подполье, поднявшее восстание.

Восстание 2 августа 1943 г.

Отдельные акты сопротивления случались в Треблинке и до восстания 2 августа. Самый известный из них – убийство роттенфюрера Макса Биала (Била)[93] 11 сентября 1942 г. Его ударил ножом вернувшийся с работы в лесу 45-летний Меир Берлинер, варшавянин, гражданин Аргентины[94]. После «героической гибели» нациста его имя было присвоено казарме на территории лагеря, где жили эсэсовцы[95].

Случались и побеги. 25-летний Абрам Кшепицкий в конце августа 1942 г. был депортирован из Варшавы в Треблинку, но через две с половиной недели вместе с тремя другими узниками бежал оттуда. По заданию группы «Онег Шабат»[96] Рахель Ауэрбах встретилась с Кшепицким и записала его рассказ, ставший первым свидетельством о происходящем в Треблинке[97]. Кшепицкий погиб в апреле 1943 г. во время восстания в Варшавском гетто. Известны также другие случаи побегов из Треблинки. Так, чехословацкий предприниматель Оскар Бергер, бежавший в сентябре 1942 г. (возможно, вместе с Кшепицким), в июле 1943 г. был пойман и заключен в Бухенвальд, где дожил до освобождения лагеря. В начале декабря 1942 г. бежали 7 евреев, из них четверо были пойманы. Как вспоминал спустя полтора года А. Гольдфарб, «в декабре месяце 1942 года, когда выпал первый снег, 7 заключенных бежали из лагеря. Четверо из них были задержаны. Франц Курт вызвал вахмана Ивана и в присутствии стоявших у барака рабочих приказал последнему сделать с ними все, что он захочет. Первого убили. Второму Иван вбил гвоздь в голову. Третьему отрезал уши. После этого последних двух и четвертого тут же на виду у всех повесили»[98]. В январе 1943 г. бежали Моше Раппапорт и Якуб Эйснер, оба пережили войну. Побег двух других узников описан Рихардом Глацаром[99].

Предметные разговоры о восстании начались в Треблинке, по-видимому, в самом начале 1943 г. Это было связано в первую очередь с сокращением потока транспортов. Большая часть польского еврейства была уничтожена, «Операция Рейнхард» подходила к своему естественному концу. Как отмечалось выше, в этом заключался один из множества трагических парадоксов существования узников, отобранных нацистами для работы в лагерях уничтожения, – продолжительность и качество их жизни напрямую зависели от прибытия все новых и новых эшелонов с людьми, обреченными на скорую и мучительную гибель в газовых камерах. Чем меньше депортируемых, тем меньше работы, а потому – и возможность скорой ликвидации за ненадобностью. Р. Глацар вспоминал, что в марте 1943 г., когда вещи со складов были рассортированы и отправлены в Германию, ситуация стала совсем критической: «Все было упаковано и отправлено – мы никогда раньше не видели столько пустого пространства, оно всегда было заполнено. И вдруг все: одежда, часы, очки, обувь, трости, кастрюли, белье, не говоря уже о еде, – все исчезло, и ничего не осталось. Вы не представляете, что мы почувствовали, когда там ничего не оказалось. Ведь это было оправданием наших жизней. Если нечего сортировать, зачем бы им оставлять нас в живых?»[100]

Постепенно сформировалась небольшая группа подпольщиков. В нее входили доктор Хоронжицкий из Варшавы[101]; бывший офицер чехословацкой армии Желомир (Жело) Блох, прибывший из Терезиенштадта и руководивший бригадой, работавшей в сортировочных бараках; капо «лазарета» 50-летний Зэев или Цви Курлянд; агроном Садовиц[102] из Варшавы; Адольф Фрейдман из Лодзи, в возрасте между 30 и 40, работавший в сортировочных бараках, а до войны, по некоторым свидетельствам, живший в Палестине и служивший в Иностранном легионе; и некоторые другие узники. Израильский исследователь Ицхак Арад предполагал, что на этом этапе оргкомитет восстания состоял из 10–15 человек[103].

Почти все члены подпольного комитета, имена которых нам известны, входили в привилегированную прослойку заключенных и были своего рода лагерной элитой: врач, лечивший эсэсовцев, капо, руководители рабочих бригад. Центральной фигурой в комитете был доктор Хоронжицкий, за военную сторону операции и вообще за практическую организацию отвечал лейтенант Блох. Однако вскоре Ж. Блох и А. Фрейдман были перемещены в «верхний лагерь» (то есть в ту часть лагеря, где находились газовые камеры): в «зондеркомманде» не хватало рабочих рук для раскапывания массовых захоронений и сжигания трупов[104].

Об исключительном значении личности Ж. Блоха для солагерников писали многие мемуаристы. «В черные моменты отчаяния, когда многие люди теряли всякую надежду на восстание, он не переставал призывать нас пытаться снова и снова», – свидетельствовал Станислав (Шалом) Кон[105]. «Он был прирожденным лидером, лучшим из лучших. Вечер, когда его увели, был концом надежды для нас – надолго», – рассказывал Р. Глацар[106].

Первоначальные планы восстания были просты. По вечерам некоторые эсэсовцы приходили в портняжную мастерскую слушать лагерный оркестр. Предполагалось, что подпольщики убьют их, завладеют оружием, переоденутся в немецкую униформу, в темноте уничтожат по одному вахману и возглавят массовый побег. Согласно другому плану предполагалось напасть на эсэсовцев во время обхода бараков, отобрать оружие, атаковать комендатуру и оружейный склад, освободить заключенных «верхнего лагеря», поджечь лагерные строения и бежать. Этот план не осуществился из-за охватившей Треблинку эпидемии тифа и перевода Ж. Блоха в «верхний лагерь»[107].

Главной задачей подпольщиков стало приобретение оружия. Поскольку в оргкомитет восстания входили руководители сортировочных бригад, деньги у подполья были: узники, занимавшиеся сортировкой вещей и ценностей, прятали от эсэсовцев часть найденного. Кроме того, иногда подпольщики получали золото и драгоценности от так называемых «золотых евреев». Однако все попытки купить либо украсть партию оружия вне лагеря или у охранников закончились неудачно[108].

Более того, одна из таких попыток стоила жизни доктору Хоронжицкому. Апрельским днем 1943 г. он получил крупную сумму денег и собирался спрятать ее, когда в лагерную больницу неожиданно вошел Курт Франц. Он заметил деньги, и Хоронжицкий, поняв, что разоблачен, бросился на него со скальпелем, а когда Францу удалось отразить нападение, принял яд. Так подполье за короткий срок лишилось обоих своих лидеров.

Неудачей закончилась и история с похищением ручных гранат с оружейного склада. Подпольщикам удалось сделать дубликат ключа от складской двери и украсть гранаты. Однако выяснилось, что все похищенные гранаты лишены детонаторов, которые хранились отдельно. Украсть детонаторы у заключенных возможности не было, и гранаты во избежание разоблачения были в тот же день возвращены на склад[109].

Не сумев достать оружие, подпольщики вернулись к мысли о побеге небольшой группы заключенных. В частности, бежать задумал новый лидер подполья, старший капо Б. Раковский. Он договорился с двумя вахманами, которые за взятку согласились вывести ночью его со своими людьми за пределы лагеря. Однако незадолго до намеченной даты К. Франц провел обыск в комнате Б. Раковского и обнаружил деньги, золото и драгоценности, которые тот собирался захватить с собой. Тем же вечером он был расстрелян[110].

Проникавшая в лагерь информация о неудачах вермахта на разных фронтах, о поражении под Сталинградом, с одной стороны, пугала узников (в случае отступления эсэсовцы не станут оставлять в живых свидетелей своих преступлений), с другой – подрывала убежденность в непобедимости немцев, заставляла верить, что с ними можно бороться. Столь же двойственное впечатление на заключенных произвели рассказы о восстании в Варшавском гетто (последние эшелоны из Варшавы прибыли в Треблинку в мае). Героизм повстанцев воодушевлял их, но в то же время они чувствовали подавленность из-за свидетельств жестокости нацистов и враждебности, с которой сталкивались за пределами гетто те, кому удалось оттуда бежать.

Приготовления к восстанию возобновились в июле, когда Треблинки достигли новости о поражениях вермахта в Северной Африке и на Восточном фронте, а также о вторжении союзников в Италию. Теперь оргкомитет возглавлял инженер Галевский из Лодзи. Среди других новых подпольщиков были доктор Лейхерт (или Ляйтнер) из Венгрува, заменивший Хоронжицкого, молодой капо из «придворных евреев»[111] варшавянин по имени Монек, бывший лейтенант чехословацкой армии Рудольф Масарек[112].

Было решено попытаться вновь украсть оружие со склада. Склад находился рядом с домами, где жили эсэсовцы, поэтому незаметно попасть туда можно было только днем, когда немцы отсутствовали. В случае успеха восстание требовалось поднять немедленно: пропажу оружия могли обнаружить. Кроме того, все понимали, что эсэсовцев и вахманов лучше атаковать в рабочее время, когда они рассредоточены по лагерю. Однако днем не только эсэсовцы и охранники, но и узники работали в разных местах. Поэтому возникла необходимость расширения подпольного комитета – так, чтобы в каждой бригаде была своя «ячейка». В июле подпольная организация насчитывала уже около 60 человек. Тем не менее руководители подполья колебались и откладывали назначение даты восстания.

Тем временем Ж. Блох и А. Фрейдман создали и возглавили подпольный комитет в «верхнем лагере». Как правило, в лагерях уничтожения та часть, где находились газовые камеры, была наглухо изолирована от рабочей зоны. Однако в Треблинке какая-то связь между «верхним» и «нижним» лагерями все же существовала. С. Кон писал о Ж. Блохе, что тот «был душой восстания, и даже когда его перевели в другую бригаду, все планы и проекты все равно посылались ему на утверждение, несмотря на огромный риск»[113]. Ж. Блоху и А. Фрейдману удалось наладить связь с «нижним лагерем» через Я. Верника. Представители подполья заверили его в своей поддержке, но от ответа на вопрос о точной дате восстания все же уклонились: «Они утверждали, что нужно держаться, чтобы не потерять надежды, и ждать» (с. 191).

Участники подполья в «верхнем лагере», как и их товарищи в «нижнем», разбились на группы – по пять подпольщиков в каждой из рабочих бригад. Историк И. Арад полагал, что общее число заговорщиков среди членов «зондеркомманды» могло (как и в рабочей зоне) достигать нескольких десятков человек[114]. Предполагалось, что в момент восстания каждая пятерка нападет на ту группу эсэсовцев и охранников, которая ближе всего к ним (как правило, в рабочее время в этой части лагеря находилось 4–6 немцев и менее 10 вахманов). В качестве орудий подпольщики собирались использовать топоры, вилы, лопаты, а затем вооружиться огнестрельным оружием, отобранным у нацистов.

Но работы по извлечению и сожжению трупов подходили к концу, новые эшелоны приходили крайне редко, а сведений о дате восстания все не поступало. В конце концов подпольная группа «зондеркомманды» передала Галевскому ультиматум: немедленно назначить восстание на первые числа августа. В противном случае подпольщики «верхнего лагеря» угрожали начать действовать самостоятельно. По мнению И. Арада, именно эта настойчивость «группы Блоха» сыграла решающую роль в том, что подпольщики решились, наконец, на восстание[115]. Они опасались, что в случае неудачного выступления «зондеркомманды» нацисты уничтожат всех узников Треблинки. Кроме того, Галевскому и его людям также было очевидно, что лагерь вскоре будет закрыт, а заключенные убиты.

Есть и другие версии того, что же послужило решающим толчком к назначению даты восстания. Так, Т. Гринберг упоминал, что нацисты стали привозить в Треблинку большие обтесанные камни – и узники решили, что там будут строить большой крематорий: «По лагерю распространились слухи, что эта печь будет предназначена для поляков, пришло их время, так как евреев в живых почти не осталось. ‹…› Все сошлись на одном: ни в коем случае мы не позволим соорудить эту печь»[116].

В самом конце июля оргкомитет собрался на свое последнее заседание и назначил восстание на понедельник, 2 августа. Понимая, что после побега нацисты организуют погоню и что уходить от преследования легче ночью, руководители подполья решили начать действовать ближе к концу рабочего дня. Относительно намеченного времени в показаниях выживших узников существуют некоторые расхождения: по словам Р. Глацара, восстание было назначено на 16 часов, Т. Гринберг, В. Шнайдман, С. Вилленберг говорят о 16:30, С. Кон – о 17 часах, Я. Верник – о 17:30[117].

Согласно С. Кону: «План был убить главных палачей[118], обезоружить охранников, перерезать телефонную линию, поджечь и разрушить все здания фабрики смерти. Мы также планировали освободить поляков из рабочего лагеря, расположенного в двух километрах от нашего, вместе с ними бежать в леса и создать сильный партизанский отряд»[119]. Несколько иные детали плана приводит Т. Гринберг. По его словам, планировалось уничтожить эсэсовцев, переодеться в униформу вахманов, уйти в беловежские леса и присоединиться к какому-то из партизанских отрядов; другая группа заключенных должна была загрузить грузовики едой и оружием и угнать их к партизанам[120].

Однако восстание началось немного раньше запланированного времени. Почему? На этот вопрос разные мемуаристы также отвечают по-разному. По словам С. Кона, днем стало известно, что работа закончится на час раньше обычного, потому что эсэсовцы и вахманы собрались пойти купаться на Буг; из-за этого начало восстания перенесли на 16 часов. Эту версию отчасти подтверждает и Ф. Штангль, уточняющий, что речь идет о К. Франце, а также трех других эсэсовцах и 16 вахманах[121].

Согласно другим свидетельствам незадолго до намеченного времени начала восстания Ф. Кюттнер поймал двух узников с карманами, полными денег, и начал их избивать. Другие заключенные испугались, что те могут не выдержать избиения и выдать план восстания, поэтому один из подпольщиков подбежал к окну и выстрелил в Ф. Кюттнера из пистолета[122]. Этот выстрел и послужил сигналом к началу восстания[123].

По-видимому, непосредственно перед началом восстания подпольщикам все же удалось вынести с оружейного склада несколько винтовок и автомат (Т. Гринберг упоминал еще и два ящика гранат[124]). Впрочем, оружия все равно было недостаточно: «Конечно, лишь немногим из нас повезло получить огнестрельное оружие. Все старшие групп и все капо получили по пистолету»[125].

Реконструировать сам ход восстания – задача чрезвычайно трудная. Основной источник – воспоминания восставших, однако они полны противоречий. Кроме того, необходимо понимать, что свидетельства бывших узников лагерей уничтожения зачастую выполняли не только мемуарную, но и, так сказать, аутотерапевтическую функцию. Искренняя вера в то, что месть свершилась, в собственную причастность к этой мести, в значительность урона, понесенного палачами, была для многих из этих людей вопросом физического выживания. Отсюда встречающееся у ряда мемуаристов «укрупнение» своей роли в лагерном подполье, в подготовке восстания, а также очевидная гиперболизация при описании событий 2 августа.

Так, во многих источниках говорится, что восставшие перерезали телефонные линии, чтобы руководство лагеря не могло вызвать подмогу. Однако Ф. Штангль рассказывал, что при первых звуках выстрелов позвонил, как того требовала инструкция, начальнику полиции безопасности и сообщил о происходящем. Его версия подтверждается тем, что на помощь треблинскому гарнизону вскоре прибыло подкрепление[126].

Сомнительны и некоторые частные эпизоды, в частности, тот, о котором рассказал Гитте Серени Берек Ройзман: дежурный вахман по имени Мира «сидел на вышке в одних шортах и загорал. Когда он услышал первые выстрелы из “нижнего лагеря” и осознал, что что-то происходит, он спрыгнул вниз в своих шортах. Я подбежал к нему и сказал: “Мира, беги, русские подходят”. Я забрал у него винтовку, и он не сделал ничего, чтобы помешать мне. “Убегай, – сказал я, – но мне нужна винтовка”. Он убежал»[127].

Очевидно преувеличенную картину развернувшегося сражения создал С. Кон: «Немцы начали прибывать со всех сторон. Развернулась полномасштабная битва… [которая] продолжалась шесть часов»; восставшие якобы убили эсэсовца Зайделя[128] и «других нацистских собак», взяли штурмом арсенал и распределили между собой захваченное оружие[129].

По-видимому, более реалистичное описание короткого боя и массового побега дал Р. Глацар[130], признававшийся: «Первые минуты [восстания], конечно, были совершенным сумасшествием: взрывались гранаты и бутылки с бензином, повсюду огонь, стрельба. Все настолько сильно отличалось от нашего плана, что мы были в полном замешательстве»[131].

Так или иначе, достоверно о событиях 2 августа известно немного. Можно с уверенностью утверждать лишь, что в самом начале восстания узникам удалось взорвать огромный бак с бензином, стоявший у гаража, и поджечь значительную часть лагерных строений – как в «нижнем», так и в «верхнем» лагере. Восставшие начали стрелять в сторону эсэсовцев и вахманов, завязалась перестрелка. В лагере на некоторое время воцарился хаос. Охранник Треблинки Федор Федоренко, который был в тот день на дежурстве, показывал в 1978 г. в США на слушаниях по делу о его экстрадиции: «Все полыхало, вокруг стреляли. ‹…› Выбежал комендант, и с ним один или два немца и мы, вахманы; мы упали на землю и лежали»[132].

Впрочем, по утверждению коменданта Ф. Штангля, стрельба внутри лагеря продолжалась не более получаса[133]. Вскоре к эсэсовцам прибыло подкрепление и началось преследование бег лецов. «Кругом были сотни солдат ‹…› которые стреляли во все, что движется», – вспоминал Ф. Зомбецкий[134].

Все лидеры подполья – Жело Блох, Галевский, Курлянд, Руди Масарек и другие – погибли в ходе восстания. Р. Глацар предполагал, что, возможно, они изначально планировали не бежать, а сражаться до конца (те, «кто был постарше, кого привезли вместе с семьями и кто все это организовал», решили, что «сами не побегут, а освободят ‹…› тех, кто помоложе»[135]), однако никаких подтверждений у этой версии нет.

Точное число участников восстания, погибших и бежавших неизвестно. И. Арад утверждал, что «население» рабочей зоны за несколько месяцев 1943 г. сократилось с 800–1000 человек до 500–600, что послужило одним из толчков к восстанию. «В лагере № 1 находились 700 работников, а в нашем – 300», – писал Я. Верник про «нижний» и «верхний» лагеря соответственно (с. 192). Ф. Штангль говорил про 840 заключенных в обоих лагерях и сообщал, что к вечеру 2 августа в Треблинке осталось 105 узников (то есть более 700 погибло или бежало). На сайте Музея Треблинки приводится список из 86 узников, выживших в ней[136]. 54 бывших заключенных выступили свидетелями на так называемом первом и втором треблинских процессах в ФРГ в 1964–1965 и 1970 гг.

Немедленно после побега началась погоня, в ходе которой многие беглецы были убиты на месте. Большинство из них стали жертвами эсэсовцев, полицейских и вахманов, однако некоторых убили местные жители: «Крестьяне по-своему помогали евреям. Убегая, мы видели трупы разутых евреев. Крестьяне знали, что у евреев есть деньги, и это было достаточной причиной устраивать засады и убивать евреев»[137].

В результате восстания была уничтожена – полностью или частично – значительная часть лагерных строений. Работавший в гараже Штанда Лихтблау «со своей цистерной бензина сделал, кажется, больше всех», констатировал, оценивая итоги восстания, Р. Глацар[138].

Впрочем, восставшим не удалось вывести из строя кирпично-бетонные газовые камеры. Они несильно пострадали от огня и скоро были вновь пущены в ход. Последние газации в Треблинке состоялись 18 и 19 августа, когда были уничтожены пассажиры двух эшелонов, прибывших из Белостока.

Постепенная ликвидация треблинских лагерей

Вскоре после восстания Ф. Штангль покинул должность коменданта и перебрался в Триест вслед за О. Глобочником. Новым – и последним – комендантом стал К. Франц. Последние два поезда с депортируемыми, по 39 вагонов в каждом, прибыли 18 и 19 августа. В них были евреи из Белостокского гетто. Из-за недостатка работающих заключенных за один раз в лагерь смерти подавалось по 10, а не по 20 вагонов.

Сентябрь – октябрь ушли на постепенное уничтожение лагеря: постройки были разобраны, газовые камеры уничтожены, оставшаяся колючая проволока передана в Треблинку I, а бензиновый двигатель вместе с другими металлическими конструкциями 21 октября был отправлен в Люблин. Ф. Зомбецкий видел, как осенью из лагеря вывозили разобранные на части бараки и казармы, доски, кирпичи, емкости с хлорной известью, экскаватор, использовавшийся для раскопок захоронений в «верхнем лагере», – всего более 100 вагонов. Тогда же вывезли фрагменты газовых камер[139]. Частично разобранными оставались пекарня, конюшня и другие постройки. После этого территория бывшего лагеря была вспахана и засеяна люпином и соснами.

21 октября 200 узников Треблинки (те, кто не захотел или не смог бежать 2 августа, а также отобранные из белостокских транспортов) были увезены в Собибор, где приняли участие в работах по ликвидации лагеря, после чего их казнили. Через несколько дней расстреляли (газовых камер в Треблинке уже не было) 25–30 заключенных. Согласно Ф. Зомбецкому 17 ноября последний поезд с материалами покинул Треблинку. Последних остававшихся евреев (ввиду демонтажа бараков они жили в товарных вагонах) расстреляли в конце ноября вместе с несколькими женщинами-украинками, работавшими на кухне. Последним Треблинку покинул К. Франц, в сопровождении эсэсовцев П. Бредова, В. Ментца, А. Мите и А. Ф. Рума он направился в Собибор.

На территории бывшего лагеря остались только цугвахманы Освальд Штребель и Александр Егерь, а также обервахман Николай Демидюк. Штребелю разрешили привезти с Украины семью, Демидюк и Егерь женились на местных жительницах. Все они поселились на небольшой ферме, специально для них построенной. В их обязанности входила прежде всего охрана территории от жителей окрестных деревень, надеявшихся найти там золото и драгоценности. В августе 1944 года, при приближении Красной Армии, Штребель и Демидюк бежали, Егерь был арестован советскими властями[140]. После этого на территории Треблинки немедленно начались раскопки и массовое мародерство[141].

Обратим внимание, что после ликвидации лагеря смерти «трудовая» Треблинка продолжала свое существование. В середине ноября 1943 г. в лагере разразилась эпидемия тифа, причем заключенных помещали в лазарет, где, правда, никакого лечения не было. Поскольку места для изоляции не хватало, немцы решили 10 декабря расстрелять 106 из 145 рабочих-евреев, остававшихся тогда в лагере. По данным Л. Пухавы, «с 12 ноября до 20 декабря 1943 года в лагере умерло от голода, избиения и непосильного труда 146 человек»[142].

Особой жестокостью в «трудовой» Треблинке отличались вахманы, о зверствах которых рассказывали многие выжившие. Так, Ю. Лукашек свидетельствовал: «Однажды во время сильного дождя мы работали на погрузке песка. Вахманы приказали быстро раздеться догола и продолжать работу. Человек 30, в том числе и я, не успели достаточно быстро раздеться, за что всех нас избили палками и лопатами, дав каждому по 15 ударов. Однажды вахман-украинец, узнав адрес моей жены, поехал к ней и хотел изнасиловать ее. Жена моя вырвалась и сбежала. Взбешенный вахман вернулся в лагерь и избил меня палкой за то, что жена “не подчинилась” ему. Он избил меня так сильно, что плевра моя лопнула и я до сих пор серьезно болен»[143].

Трудовой лагерь Треблинка продолжал существование до самого прихода Красной армии. В марте 1944 г., по показаниям М. Левита, здесь ликвидировали всех малоквалифицированных рабочих. 23 июля ввиду близости советских войск немцы расстреляли оставшихся евреев. Польский узник Тадеуш Каин свидетельствовал, что нацисты убили тогда 500 евреев, а 300 оставшихся поляков 1 августа распустили по домам[144]. Для того, чтобы обреченные не убежали, их вывели из бараков и заставили лежать на земле со спущенными штанами (что затрудняло бегство). Людей группами отводили в лес к специальному рву и расстреливали. Поскольку сами вахманы были пьяными, то некоторые выжили: одни, как М. Левит, упали в яму, не получив пули, другие, как Х. Трач, сумели все же бежать в лес. Всего через трудовой лагерь Треблинка прошло более 20 тыс. человек, половина была убита[145].

Первые годы после освобождения территория треблинских лагерей оставалась заброшенной, однако при этом она активно разграблялась местными жителями, которые искали брошенные драгоценности[146]. Лишь в 1947 г. периметр бывшего лагеря был обнесен дощатым забором, который охраняли солдаты польской армии. Тогда же создан комитет по увековечению памяти жертв Треблинки. В 1963 г. на территории бывшего лагеря поставили первый памятник. С 1983 г. там существует музей.

Расследование преступлений нацистов в треблинских лагерях началось сразу после прихода Красной армии. С середины августа по начало октября 1944 г. советские следственные органы проводили эксгумации на территории «трудовой» Треблинки, а также опрашивали местных жителей и выживших узников. Собранные материалы подробно описывали происходившее в треблинских лагерях, однако по идеологическим соображениям они так и остались достоянием архивов. Годом позже свое расследование начала Польская главная комиссия по расследованию нацистских преступлений, которой руководил судья З. Лукашкевич.

Однако первый процесс по делу эсэсовца, служившего в Треблинке, состоялся лишь в 1951 г. во Франкфурте-на-Майне. Перед судом предстал унтершарфюрер Йозеф Хиртрайтер. Он был признан виновным в жестоком убийстве двух узников, у которых при обыске нашли деньги, а также в неоднократном убийстве младенцев сразу по их прибытии в лагерь и приговорен к пожизненному заключению. Хиртрайтера освободили по состоянию здоровья в 1977 г., в следующем году он умер.

Системное юридическое преследование персонала лагерей «Операции Рейнхард» началось в Западной Германии в самом конце 1950-х гг. После многолетнего расследования почти одновременно прошли суды над палачами Белжеца (1963–1965), Треблинки (1964–1965) и Собибора (1965–1966). На Треблинском процессе в Дюссельдорфе на скамье подсудимых оказались 10 человек. Четверо из них – Курт Франц, Генрих Маттес, Вилли Ментц, Аугуст Мите – были приговорены к пожизненному заключению. Еще пятеро были приговорены к различным срокам тюремного заключения: Густав Мюнцбергер – к 12 годам, Отто Штади – к 7, Франц Сухомель – к 6, Эрвин Ламберт – к 4, Альберт Франц Рум – к 3[147]. Унтершарфюрер Отто Рихард Хорн, служивший в «верхнем» лагере и отвечавший за уничтожение трупов погибших узников, был оправдан[148].

Во второй половине 1960-х гг. знаменитому «охотнику за нацистами» Симону Визенталю удалось выследить бывшего коменданта Собибора и Треблинки Франца Штангля, после войны бежавшего в Южную Америку. В 1967 г. он был арестован властями Бразилии и экстрадирован в ФРГ. В декабре 1970 г. западногерманский суд приговорил его к пожизненному заключению. Ф. Штангль умер несколько месяцев спустя в тюрьме от сердечного приступа.

В 1978 г. во Флориде начались слушания по делу бывшего треблинского вахмана Федора Федоренко. По итогам длительного разбирательства Федоренко был лишен американского гражданства и в 1984 г. передан советским властям. В СССР он был арестован и в июне 1986 г. на открытом процессе приговорен Крымским областным судом к расстрелу. Обратим внимание, что в СССР десятки вахманов, служивших в т. ч. и в Треблинке, были еще ранее осуждены на различных индивидуальных и коллективных процессах (см. подробнее статью А. И. Шнеера в настоящем издании).

Намного большее внимание привлек другой суд над вахманом, который также обвинялся в совершении преступлений во время службы в Треблинке. Речь об Иване Демьянюке, который, как и Ф. Федоренко, после войны эмигрировал в США и получил американское гражданство. «Дело Демьянюка» растянулось более чем на три десятилетия, затронуло несколько стран и привлекло больше внимания, чем любой другой процесс над нацистскими преступниками после Нюрнберга, за исключением разве что суда над А. Эйхманом. Краткая хронология дела такова. После многолетнего разбирательства в США Демьянюк был в 1986 г. экстрадирован в Израиль, на основании показаний бывших узников Треблинки идентифицирован как известный своей исключительной жестокостью охранник по прозвищу «Иван Грозный» и в 1988 г. приговорен к смертной казни. Пять лет спустя этот вердикт был отменен Верховным судом Израиля: выяснилось, что Иван Грозный – это Иван Марченко, а Демьянюк служил вахманом не в Треблинке, а в Собиборе. Демьянюк вернулся в США, был повторно лишен американского гражданства, передан властям ФРГ и приговорен к пяти годам заключения. Он умер в западногерманском доме престарелых в 2012 г. Парадоксальным образом «медийная репутация» Треблинки в современном мире и ее образ в массовом сознании сформировались в определенной степени благодаря и тому человеку, который, как в конце концов выяснилось, никогда не был в этом лагере уничтожения.

Лагерь смерти Треблинка глазами вахманов-травниковцев (по материалам следственных дел)

Арон Ильич Шнеер,

PhD in history, Израиль

Во всех лагерях смерти, включая Треблинку, служили выпускники учебного лагеря СС Травники, расположенного неподалеку от Люблина. В августе 1944 г. отделом контрразведки СМЕРШ 65-й армии были арестованы Иван Шевченко, Михаил Полещук-Шкарупа, Павел Козлов, Григорий Сирота, Валентин Рожанский и Никита (Николай) Рекало. Как сказано в деле, «все они служили вахманами в команде СС при лагере смерти Треблинка. Здесь они принимали участие в расстрелах и массовом удушении людей в газовых камерах»[149].

Следователь отдела контрразведки СМЕРШ 65-й армии капитан Филипп Тюхтий[150] 8 сентября 1944 г. провел один из первых допросов треблинских убийц. Тогда И. С. Шевченко показал: «Сколько я лично расстрелял человек, точно я сказать не могу, так как не помню, но примерно мною было расстреляно не успевших умереть в душегубке до 50 человек»[151]. Это именно его, Шевченко, упоминает Василий Гроссман в очерке «Треблинский ад», впервые опубликованном в ноябре 1944 г.: «Мы приехали в Треблинский лагерь в начале сентября 1944 года ‹…› Я расспрашивал одного из пойманных палачей Ш.»[152]. В. Гроссман использовал показания и других арестованных убийц. В ходе следствия обвиняемые назвали 180 фамилий вахманов, с которыми они служили в войсках СС в Треблинке и других лагерях[153]. Поиски многих из них затянулись на десятилетия. Их показания также приведены в статье. 21 октября 1944 г. военный трибунал 65-й армии 1-го Белорусского фронта приговорил всех шестерых обвиняемых к расстрелу[154]. Это был первый процесс над травниковцами.

В дальнейшем ловили и судили других соучастников массовых убийств. Так, 14 ноября 1944 г. был арестован и допрошен группенвахман СС Павел Лелеко, также служивший в Треблинке. Решением военного трибунала 2-го Белорусского фронта 19 марта 1945 г. его тоже приговорили к расстрелу, который состоялся 7 мая 1945 г.[155] А в конце 1944 г. ОКР СМЕРШ 8-й гвардейской армии арестовал бывшего травниковца М. Л. Кирьянова (Калиновского) за службу в войсках СС вахманом в лагере Треблинка. 21 января 1945 г. военным трибуналом 8-й гвардейской армии он был приговорен к высшей мере наказания. 5 февраля приговор привели в исполнение[156].

Благодаря показаниям арестованных стали известны подробности о происходившем в рабочем лагере Треблинка № 1 и лагере смерти Треблинка № 2. Последний начал свою истребительную работу в июле 1942 г. К этому времени в нем уже находилось сорок травниковцев[157]. Очередное пополнение в количестве 30 вахманов СС прибыло в августе 1942 г.[158] Они доставили еще один эшелон из Варшавского гетто, и их оставили продолжать службу в Треблинке. Прибывших провели по всей территории и вокруг лагеря, показали его. Как отметил один из травниковцев на следствии: «Лагерь к этому времени был полностью оборудован и функционировал»[159].

О конкретной цели лагеря смерти травниковцы неоднократно говорили на допросах. 8 сентября 1944 г. И. С. Шевченко заявил: «Этот лагерь немцами был построен специально для массового истребления еврейского населения и представлял из себя “комбинат смерти”, в который ежедневно прибывали груженные людьми всех возрастов 3–4 эшелона с тысячами человек»[160].

На допросах 13–15 сентября 1945 г. в ОКР СМЕРШ 8-й гвардейской армии на вопрос следователя «Какой национальный состав поступал в лагерь смерти Треблинка?» эсэсовец Фриц Кюттнер, назвавшийся командиром отделения вахманов в Треблинке, ответил: «В лагерь смерти Треблинка поступали исключительно евреи ‹…› других национальностей в этот лагерь не поступало»[161]. Важно отметить, что эта особенность была отмечена и в официальном документе – постановлении от 29 марта 1961 г. о привлечении Д. А. Бородина, бывшего вахмана СС, в качестве обвиняемого: «Треблинский лагерь был организован гитлеровскими палачами исключительно для массового уничтожения еврейского населения, доставляемого туда карателями с оккупированных немецкими войсками государств»[162].

Вахманы подчинялись унтерштурмфюреру Курту Францу, заместителю коменданта лагеря. Они размещались в двух бараках в юго-западном углу лагеря, численность составляла примерно от 70 до 120 человек. Командовал ротой немец Фрост, старшиной был унтершарфюрер Отто Штади, его помощником – цугвахман Пильман, немец из России. Рота делилась на 4 взвода. Командиром 1-го взвода был цугвахман Борис Рагоза, украинец, его помощником – Федор Федоренко[163]. Командиром 2-го взвода – цугвахман Александр Егерь, немец из России, командиром 3-го взвода – цугвахман Штрайбер, немец из Днепропетровской области, командиром 4-го взвода – цугвахман Лех, поляк[164]. И хотя в воспоминаниях узников и академической литературе вахманов нередко называют обобщающим словом «украинцы», как мы видим, в действительности даже ключевые руководящие должности занимали выходцы из разных этнических групп.

Распорядок работы вахманов в Треблинке

На допросах в сентябре 1961 г. в Киеве Яков Карплюк уточнил функции роты вахманов в Треблинке. Ежедневно один из взводов заступал в караул: нес наружную охрану лагеря на вышках и у проходной. Посты там были трехсменные. Вахманы дежурили на них с личным оружием – немецкими пятизарядными карабинами и ножевыми штыками в ножнах. В обязанности вахманов входило не допустить побегов обреченных на смерть людей, а также не подпускать к ограде посторонних лиц. Смену часовых производили командиры взводов и их помощники. Они же вместе с немцами часто проверяли, как вахманы несут службу. В ночное время из числа взводов, не попавших в караул, выставлялась охрана к забору из колючей проволоки вокруг бараков рабочих команд, а также назначались патрульные вдоль наружной ограды лагеря. Вооружены они были личным оружием и имели те же задачи, что и часовые на вышках.

Днем вахманы двух взводов несли службу внутри лагеря около «раздевалок», «душегубки» и «лазарета». Во время прибытия эшелонов с евреями вахманы стояли в оцеплении с тыльной стороны прибывших вагонов, чтобы никто не убежал, помогали «рабочей команде» загонять людей в «раздевалки» и «душегубку», стояли при выгрузке трупов в ямы из газовых камер и пристреливали не успевших умереть людей. Несколько вахманов назначались на дежурство в «лазарет», где ежедневно участвовали в расстрелах. Другие конвоировали группу из «рабочей команды» в лес за ветками и дерном, необходимыми для маскировки происходящего в лагере.

В это время четвертый взвод отдыхал. Его личный состав получал увольнительные в соседние деревни. Однако оставшиеся отдыхать в самом лагере неоднократно привлекались в случае необходимости к исполнению обязанностей на любом объекте, чаще всего во время очередной разгрузки эшелона с обреченными на смерть. Одной из важнейших задач вахманов было предотвращение любых попыток сопротивления[165].

Ежедневно проходила ротация взводов по роду деятельности. Таким образом, каждый вахман через два дня на третий принимал непосредственное участие в истреблении евреев. По словам Шевченко, он «очень часто стоял около прибывших эшелонов в лагерь, груженных людьми, во время их разгрузки, чтобы последние не убегали», помогал «рабочей команде» загонять людей в «раздевалки» и «душегубку»: «Нежелающих идти в “раздевалки” и “душегубку” я очень часто избивал прикладом винтовки. Два-три раза в месяц и больше я бывал при выгрузке из камер “душегубки” трупов в ямы и на костры, где лично добивал выстрелом из винтовки тех людей, что не успели умереть. Сколько я лично расстрелял человек, точно я сказать не могу, так как не помню, да и невозможно это вспомнить, так как истреблять людей приходилось тысячами, но примерно мною было расстреляно не успевших умереть в “душегубке” до 50 человек»[166].

Кроме вахманов, отправленных в Треблинку непосредственно из учебного лагеря СС Травники, некоторых оставляли на службу в лагере после сопровождения ими эшелонов с евреями. Из Варшавского гетто в Треблинку регулярно отправлялись эшелоны. Как отмечено в материалах Главной комиссии по расследованию немецких преступлений в Польше, «железнодорожные транспорты имели охрану, укомплектованную преимущественно из украинцев и литовцев под командованием эсэсовцев, однако не из лагерного персонала»[167].

Сбор и доставка в лагеря смерти

Что происходило во время погрузки и на пути в лагеря смерти, лучше всего описал П. Лелеко, сопровождавший в августе 1942 г. эшелон с евреями из Варшавского гетто в Треблинку и оставленный на службе в лагере вместе с 30 другими охранявшими транспорт вахманами. 20 февраля 1945 г. на допросе в 4-м отделе ОКР СМЕРШ 2-го Белорусского фронта он показал: «‹…› стали пригонять огромные партии евреев. На рельсах стояло несколько десятков товарных вагонов. По порядку их стали заполнять арестованными. Когда вагон заполнялся, в него входил немец, руководивший погрузкой, и резиновой плеткой с металлическим наконечником начинал хлестать по лицам и телам… Толпа в вагоне начинала кричать, уплотнялась по сторонам, и в свободное место вагона вталкивали еще людей. После этого дверь вагона захлопывалась. Погрузка продолжалось еще около 2 часов. Пытавшихся совершить побег или оказывавших сопротивление охранники расстреливали. Крики и стоны не прекращались за все время погрузки.

‹…› Примерно через полчаса после окончания погрузки эшелон, насчитывавший до 60 вагонов, повезли на восток. На остановках, их было около пяти за время пути, мы оцепляли состав, не допуская побегов, и не подпускали к вагонам польское население с целью продажи или передачи заключенным воды или продуктов. ‹…› Люди в вагоне задыхались от духоты и жажды, возгласы “пить”, “воды”, стоны, крики, вой сошедших с ума людей, вопли смертельно раненых беспрерывно неслись из вагонов. Доведенные до отчаяния люди на виду у полицейских пытались вылезать из окон и бежать, но в них стреляли и убивали. ‹…› один заключенный высунулся из окна, пытаясь совершить побег. Я и другие полицейские стали стрелять в него ‹…› На одной из остановок молодая женщина с трудом высунулась с ребенком из окна вагона и, держа ребенка впереди себя, стала с громким плачем просить для ребенка глоток воды. Один из немцев выстрелил в нее, женщина была убита, разжала руки, упала в вагон. Ребенок с высоты вагона грохнулся на шпалы. Немец, стрелявший в женщину, подошел к ребенку, истекавшему кровью, и, ухватившись за платьице, попытался забросить ребенка в вагон через окно-отдушину. Но не попал. Ребенок стукнулся о стенку вагона и вновь упал на шпалы. Тогда немец взял длинную палку, намотал на нее одежду ребенка и, подняв его, всунул в вагон через отверстие окна. Присутствовавшие при этой сцене немцы и полицейские весело смеялись.

Стрельба по вагонам раздавалась беспрерывно. Люди высовывали в щели руки с крупными суммами денег, умоляли дать хотя бы глоток воды. Немцы и полицейские деньги брали, однако воды и не думали приносить. Один немец вынул из ножен шашку. Тихо подошел к вагону, из которого была высунута женская рука с пачкой денег в кулаке, и со всего размаха опустил шашку на руку. Отрубленная почти по локоть рука отлетела в сторону, обрызгав костюм немца кровью. Не обращая на это внимания, он подошел к отрубленной руке, разжал у нее пальцы и, взяв деньги, сунул их в карман. Затем вынул одну кредитку, вытер ею шашку. ‹…› Я взял у одного заключенного тысячу злотых, но воды ему не принес. Жители пытались передать заключенным воду, но мы их отгоняли, а воду отбирали и выливали на землю»[168].

Описанное происходило со всеми транспортами, шедшими в лагеря смерти. Транспорты, состоявшие из 15–60 вагонов каждый, во время стоянки на конечной станции, в лагере смерти, делились на части в зависимости от количества вагонов. Их обслуживал гарнизон лагеря, т. к. охрана вагонов за проволоку не входила.

По словам цугвахмана Эммануила Шульца, исполнявшего в Треблинке обязанности писаря при штабе, в штаб лагеря из Люблина и Варшавы сообщали, что будет прибытие евреев в Треблинку. Потом эшелоны приходили на станцию Малкиния, и об этом также сообщали. Затем прибывший эшелон частями подавался по ж/д ветке в лагерь. К встрече вагонов с обреченными на смерть людьми по приказу заместителя коменданта лагеря К. Франца выходили вооруженные вахманы, которые по мере подачи вагонов окружали их. На территорию лагеря подавалось не более 8 вагонов. Когда выгрузка людей заканчивалась, то кто-либо из вахманов вместе с немцем проверял, не остался ли кто-либо в вагонах[169].

Разгрузка

Все вахманы, прибывшие на службу в лагеря смерти, проходили на месте инструктаж. Им объясняли, что «с прибытием транспорта с людьми, кто свободны от нарядов, обязаны бегом бежать к железнодорожному полотну, оцеплять его, затем разгружать людей из вагонов, сгонять к баракам – “раздевалкам”, быстрее раздевать их, а затем так же быстро загонять в “баню” – душегубку»[170].

Яков Карплюк, год прослуживший в Треблинке, на допросе 19 сентября 1961 г. в Киеве уточнил, что «часть вахманов, назначенных к дверям душегубки, в раздевалку и на выгрузку вагонов, вместо карабинов брала палки. ‹…› специально заготовленных для этого палок не было, а каждый вахман доставал себе палку из веток, вплетенных в колючую проволоку по своему усмотрению.

На разгрузочной площадке три-четыре вахмана охраняли тыльную часть вагонов, а остальные стояли перед вагонами. Постоянного закрепления вахманов за постами не было – их расстановка по постам каждый раз менялась. Количество вахманов, выставляемых на отдельных этапах, также менялось в зависимости от наличия в лагере свободных от службы людей ‹…› Выгрузка людей проводилась повагонно, в ней, кроме вахманов и немцев, участвовали евреи из рабочей команды. Они открывали двери одного вагона и предлагали выходить на площадку. Обычно большинство подчинялось этому требованию, однако некоторые, особенно молодые, очевидно, догадывались о своей участи, отказывались выходить. В таких случаях в вагон заходили вахманы с палками и силой выгоняли сопротивляющихся. В силу характерного запаха разлагающихся и горящих трупов они уже на разгрузочной площадке начинали понимать, что их ожидает. Поднимался шум, крик и плач женщин и детей.

Чтобы избежать организованного сопротивления, когда неизбежно было применение оружия, мы не давали людям опомниться, сразу же окружали всех вышедших из вагона и гнали в раздевалку. Таким же образом разгружались и конвоировались в раздевалку евреи из всех следующих вагонов»[171].

Вахманы, которые находились в оцеплении эшелона, после разгрузки людей подтягивались к толпе обреченных, обер-, группен– и цугвахманы, а также немцы заходили в толпу с плетками, а часть вахманов – с палками. Они избивали людей, поскольку те упирались, медлили и не хотели идти, сгоняли их к баракам, а вооруженные вахманы, до этого стоявшие в оцеплении эшелона, охватывали толпу полукругом и, также избивая людей оружием, руками и ногами (пинали), гнали их к месту раздевания. Иногда обреченных таким образом загоняли в бараки, а иногда – лишь на площадь между бараками (раздевалками) и тут же раздевали[172].

В «раздевалку» ни немцы, ни вахманы из-за боязни быть убитыми не заходили, наблюдая за работой «рабочей команды» через запертые ворота. Так, однажды кто-то из привезенных евреев бросил гранату, взрывом которой был убит один немец и ранен вахман[173].

«Лазарет»

Однако некоторые из прибывших не доходили до раздевалок. Это инвалиды, больные, старики, малолетние дети без родителей – все те, кто не мог двигаться самостоятельно. Руководство лагерей считало, что эти люди «будут мешать нормальному ритму ликвидации транспорта»[174]. Их направляли в «лазарет», подобные которому существовали также и в лагерях смерти Белжец и Собибор, но везде имели свои особенности.

В Треблинке «лазарет» размещался в первой части лагеря. Он представлял собой небольшую площадку, в центре которой находилась яма 6–8 метров в диаметре и около 3 метров глубиной. На дне беспрерывно горел костер, на котором сжигались трупы. Вся площадь «лазарета», окруженная высоким забором из колючей проволоки и вплетенных в нее веток, разделялась на две неравные части. Для того, чтобы войти во внутреннюю часть «лазарета», необходимо было пройти будку, на которой висел флаг Красного Креста. Из нее был проход в меньшую часть, в т. н. «приемную», где стояли диваны, обитые плюшем. Здесь отдыхали или зимой грелись люди, обслуживавшие «лазарет». В их число входили: унтершарфюрер Вилли Ментц (немец, его вахманы называли «доктором»), несколько вахманов и пять смертников из «рабочей команды». На рукавах они носили белые повязки с красным крестом. Когда в лагерь вкатывались вагоны, всех людей, не способных передвигаться самостоятельно, эти смертники, словно санитары, на носилках или под руки доставляли к будке в «лазарет», быстро раздевали, по несколько человек подводили к краю ямы и сажали на землю. Сзади подходили В. Ментц и вахманы и по очереди расстреливали из пистолета, автомата или винтовки. Мертвые падали на дно ямы к костру. Когда все доставленные в «лазарет» были убиты, «санитары» спускались и бросали убитых в костер. Ежедневно в «лазарете» расстреливалось не менее 100 человек[175].

Неоднократно в «лазарете» уничтожались «рабочие команды». Они набирались каждые два-три дня и, соответственно, каждые два-три дня поголовно уничтожались. На допросе 21 февраля 1945 г. П. Лелеко показал, что после работы, в 10–11 часов вечера, рабочую команду, насчитывавшую 100–200 человек, занимавшуюся в основном уничтожением трупов, подводили к «лазарету» и по 5 человек расстреливали. Через полтора-два часа сотни людей были мертвы и пылали на костре. Уничтожение рабочих производилось и в том случае, если они в чем-то провинились.

Однажды рабочими был убит немец, особенно издевавшийся над ними. По приказу вахманы казнили 250 человек, «топором или деревянным молотком отрубали или раскалывали головы»[176]. В следующий раз, после того, как один из рабочих пытался ударить ножом немца или вахмана, «топорами было зарублено более 50 человек»[177].

Массовые расстрелы проводились и после нападения обреченных евреев на вахманов. Так, однажды обреченные ранили цугвахмана Робертуса и группенвахмана Чернявского, а в другой день в результате взрыва гранаты погиб немецкий офицер. Чем интенсивнее работал лагерь, тем изнурительней работала рабочая команда и быстрее физически изнашивалась. Эти люди расстреливались, а сама рабочая команда обновлялась за счет прибывающих транспортов.

В «лазарете» вахманы дежурили по наряду, т. е. постоянного дежурного из вахманов здесь не было, а ставили одного или другого по приказанию командира взвода[178]. П. Лелеко признался, что в «лазарете» он «убил беременную женщину. Неоднократно расстреливал детей. По моим подсчетам, я убил не менее 10 детей до 5-летнего возраста»[179].

«Душегубка»

О работе «душегубки» дал наиболее подробные сведения на допросах 8 и 18 декабря 1950 г. в Воронеже Николай Шалаев. Он и Иван Марченко служили мотористами газовой камеры с июня 1942 г. по июль 1943 г. По словам Н. Шалаева: «Я вместе с Иваном Марченко, двумя немцами и двумя евреями находился при моторе, вырабатывающем отработанный газ, который подавался в камеры “душегубки” ‹…› это был обыкновенный четырехцилиндровый мотор, работавший на бензине и, по словам немца-моториста, будто бы русской марки. Мотор был установлен на деревянной раме и пускался, как только люди загонялись в камеры “душегубки”, причем выхлопная труба перекрывалась и открывался вентиль трубы, по которой отработанный газ поступал в “баню”. Этот мотор находился в машинном отделении через стенку от первой камеры»[180]. В обязанности Н. Шалаева входило открывать и закрывать вентили, по которым отработанный газ поступал в камеры с обреченными на смерть людьми, запускать мотор, иногда помогать загонять людей в камеры[181].

Н. Шалаев и И. Марченко не только «открывали и закрывали вентили». Вот как характеризовали их сотоварищи по преступлениям. Командир 2-го взвода группенвахман СС Александр Егерь на допросе 7 апреля 1948 г. показал: «Я видел лично сам, когда вахман по имени Николай – моторист душегубки (Егерь говорит о Николае Шалаеве. – Прим. А. Ш.) дал одному еврею нож и приказал ему самому резать себе горло. Еврей взял нож и стал резать ‹…›»[182].

Вахман Самуил Прищ на допросе 2 августа 1961 г. свидетельствовал: «Марченко Иван 1917–1918 [г. р.], украинец, вместе в Треблинке с лета 1942 г. ‹…› прибыл со мной из Травников в группе вахманов, когда еще не производилось массовое уничтожение. В Треблинском лагере был мотористом “душегубки”, заводил мотор. Марченко был вооружен пистолетом, Постоянно участвовал в водворении жертв в “душегубку” и, будучи систематически в нетрезвом состоянии, отличался исключительной жестокостью к жертвам. Это был настоящий палач, выделявшийся еще своим высоким ростом. При его непосредственном участии были уничтожены миллионы жертв. (Преувеличено, конечно. – Прим. А. Ш.) ‹…› Вместе с Марченко массовое уничтожение людей отработанными газами производил Шалаев Николай. ‹…› Вместе со мной в Треблинке с лета 1942 г. до конца 1943 г. ‹…› Впервые увидел его, когда началось массовое уничтожение людей в камерах душегубки. Шалаев постоянно был пьян и ходил с собакой. Вооружен пистолетом»[183]. Из допроса Э. Г. Шульца 10 мая 1961 г.: «Марченко ‹…› Шалаев ‹…› проявляли большую жестокость в обращении с обреченными людьми, а также личную инициативу в расстрелах»[184].

Сергей Василенко на допросах в сентябре 1961 г. сказал, что евреи из рабочих команд называли И. Марченко «Иван Грозный»: «Он проявлял особое зверство в обращении с людьми в процессе уничтожения, он избивал их с явно выраженным удовольствием, бил чем попало и как хотел ‹…› Шалаев и Марченко все время находились у газовых камер, там они и жили. В бараки, где проживали мы, вахманы, Шалаев и Марченко приходили очень редко»[185]. Это явно указывает на особое положение мотористов, являвшихся, по сути, элитой среди вахманов.

Федор Федоренко на допросах в декабре 1985 г. дополнил характеристику И. Марченко и Н. Шалаева: «Возле входных ворот-дверей “душегубки” люди упирались, сопротивлялись, не хотели заходить внутрь “бани”. Поэтому находившиеся у дверей вахманы-мотористы Николай и Иван проявляли особую активность. ‹…› Вместе с немцами толкали узников, кричали на них, били палками, просто руками или ногами тех, кто медлил в проходе ‹…› и таким насильственным путем заталкивали обреченных в газовые камеры. ‹…› Помню следующие приметы Ивана. Он имел высокий рост, смуглое лицо, имел возраст около 30 лет. Николай среднего роста»[186].

П. Лелеко на допросе 21 февраля 1945 г. сказал, что «в Треблинке, когда обреченные подходили к душегубкам, мотористы Марченко и Шалаев кричали им: “Идите скорее, а то вода остынет”. Немцы и мотористы при этом соревновались в зверствах по отношению к людям, предназначенным к уничтожению. ‹…› Когда камеры набивались до отказа, немцы или мотористы подходили к двери и плеткой начинали хлестать по обнаженным людям, одновременно натравливали на них собак. Люди уходили в глубь камеры, освобождая место для новых и новых смертников. Такое уплотнение производилось несколько раз, в результате в сравнительно небольшие камеры набивали по 700–800 человек. Когда камеры наполнялись до предела, прямо на головы людей немцы начинали бросать детей, оставленных женщинами либо в раздевалке, либо чаще всего на улице перед душегубкой. Так как потолок в камерах был очень низкий, то брошенные в камеру дети ударялись о потолок и, изуродованные, а иногда с разбитыми головами, падали на головы обреченных людей»[187].

Все ли вахманы участвовали в расстрелах?

Николай Сенник, служивший в Треблинке до осени 1943 г., на допросе 11 марта 1961 г. показал, что среди командного состава и рядовых вахманов этого лагеря смерти не было какого-либо постоянного разделения обязанностей: «Все вахманы, а также командиры взводов принимали непосредственное участие в уничтожении поступавших в лагерь людей, несли охрану лагеря, участвовали в оцеплении и разгрузке прибывших эшелонов со смертниками, загоняли их в “раздевалку” и “душегубку” ‹…› расстрелы в лагере проводились часто, были для вахманов обычным делом, мы не обращали внимание на то, кто именно участвовал в том или ином расстреле. К тому же, все вахманы были постоянно пьяные, все немцы и вахманы принимали участие в уничтожении ‹…› вахман не мог уклониться от расстрелов… В этом заключалась наша служба. ‹…› Помимо расстрелов рабочих команд, расстрелов в “лазарете”, мне, как и другим вахманам, неоднократно приходилось стрелять в прибывших во время разгрузки из вагонов. Они сбивались в кучу и мешали движению других заключенных к раздевалкам и душегубкам. Я не могу конкретизировать подобные факты стрельбы и расстрела ‹…› в то время для меня и других вахманов и немцев одиночные убийства были обыденным повседневным делом, на это не обращалось внимание. ‹…› Но я твердо знаю, что за время моей службы в Треблинском лагере смерти все до единого вахманы участвовали в расстрелах, избиениях, удушении людей в газовых камерах, ибо это было нашим повседневным обязательным делом, а людей уничтожалось так много, что увильнуть от этого было невозможно. Я не знаю ни одного случая, чтобы вахман уклонился от расстрелов или других действий, т. к. в условиях Треблинки это исключалось и могло повлечь за собой немедленную смерть»[188].

Мародеры

Все вахманы занимались мародерством и обогащались за счет уничтоженных евреев. Вахманы, находясь на посту у раздевалок и «кассы», постоянно забирали себе часть вещей и денег, этому немцы не препятствовали, они следили лишь за тем, чтобы те не присваивали золото и драгоценности. Служивший в Треблинке травниковец И. Куринный на допросе 14 июня 1961 г. показал: «Мои товарищи всегда имели деньги в таком количестве, в каком они нам были необходимы. Брали мы себе только “злотые”, поскольку их охотнее всего принимали от нас местные польские жители»[189].

На допросе 9 апреля 1948 г. Александр Егерь отметил: «Я как командир взвода выделял вахманов своего взвода для производства массовых расстрелов. Некоторые вахманы без моего ведома уходили в “лазарет” и там производили расстрелы с целью грабежа ценных вещей и золота, так как при расстреле заключенных в “лазарете” их через “кассы” не пропускали и ценные вещи оставались при них. Вахманы, расстреливая заключенных, ценные вещи отбирали себе, а затем пропивали в окрестных селах»[190].

Некоторые вахманы жили не только сегодняшним днем, но задумывались и о послевоенном материальном благополучии. Они создавали его себе во время службы в лагерях смерти. Так, на допросе 27 февраля 1947 г. Николай Кулак, найденный и арестованный в Польше, сообщил следователю: находясь «в лагере смерти Треблинка, я набрал себе около 600 тысяч польских злотых, около полкилограмма золотых вещей и монет. На эти средства я проживал со своей женой Высоцкой Ириной в гор[одах] Варшава и Блохах и на них же в Гдыне открыл свой продуктовый магазин»[191].

Отличившиеся активностью в уничтожении людей вахманы получали благодарности, отпуска домой, если их семьи проживали на оккупированной немцами территории. Так, например, специальными приказами Штрейбеля в 1942–1943 гг. были вынесены благодарности и отмечены за службу в Белжеце, Собиборе и Треблинке вахманы Федор Яворов и Алексей Милютин[192]. За особые заслуги и активную деятельность в окончательном решении еврейского вопроса некоторые награждались специальными медалями. В декабре 1942 г. Александр Егерь, командир взвода в лагере смерти Треблинка, получил серебряную медаль «Знак отличия для восточных народов II класса»[193].

Группенвахманы В. Чернявский, Ф. Левчишин и роттенвахман С. Василенко были награждены в октябре 1943 г. бронзовой медалью «Знак отличия для восточных народов I класса». Этой же награды удостоились Д. Робертус и В. И. Ялынчук (Еленчук). Кроме того, В. Чернявский, потерявший руку во время взрыва гранаты, брошенной одним из доставленных в Треблинку евреем[194], имел специальный значок за ранение[195].

Вахманов в местах службы посещали их жены. Так, в мае 1942 г. в Треблинку к Ивану Ткачуку приехала в гости жена. В его уголовном деле приведена фотография, на которой он запечатлен в мундире вахмана СС рядом с нею[196]. И. Ткачук помнил о сыне и слал ему фотографию, на которой он изображен рядом с мотористом газовой камеры Иваном Марченко. Оба сфотографированы стоящими в вахманской форме, у И. Ткачука правая рука с пистолетом вытянута вперед. Фотография, сделанная в лагере смерти, замечательна трогательной надписью на обороте: «На память дорогому сыну Коле. 15.III.1943 года»[197].

Побеги вахманов из лагеря смерти Треблинка в 1942–1943 гг.

Некоторые из вахманов решались на побег из лагеря смерти Треблинка. Можно выделить несколько категорий сделавших опасный выбор, а также причины, приведшие их к совершению побега.

1. Большинство вахманов вовсе не раскаивались в совершенных ими преступлениях, а просто хотели спасти жизнь и уйти от возмездия. Они уходили, захватив награб ленные ценности и деньги, женились на местных женщинах и жили по подложным документам. К этой группе примыкают и те вахманы, кто, получив двух-трехнедельный отпуск домой, не возвращался к месту службы.

2. Особо многочисленная категория беглецов-дезертиров – это те, кто верно и преданно служил немцам до апреля – мая 1945 г. и бежал словно крыса с тонущего корабля, переодевшись в гражданскую одежду. Они примыкали к многочисленным группам освобожденных военнопленных или остарбайтеров, выдавая себя за них. К этой же категории относятся и те, кто в апреле – мае 1945 г. вступал в ряды югославских и итальянских партизан.

3. Однако были такие, которые, уже даже став убийцами, готовы были пойти на риск и пытались искупить вину побегом и кровью. Эти вахманы выбирали путь борьбы с немцами, присоединяясь к партизанам. Беглецы тоже боялись наказания, поэтому скрывали службу в лагерях смерти, но они раскаивались в содеянном, хотели отомстить за страдания в лагерях для военнопленных и за совершенные совместно преступления. Таким образом, для большинства вахманов решающим стимулом для трудного выбора: оставаться в рядах убийц и изменников, встать на путь борьбы с немцами или просто бежать и всевозможными способами скрыть сотрудничество с врагом, были победы Красной Армии, особенно после разгрома немцев под Сталинградом в феврале 1943 г.

Одним из первых осенью 1942 г. бежал из Треблинки служивший в лагере со дня его основания вахман Певцов, до войны солист одного из московских театров, попавший в плен в 1941 г.[198] В октябре 1942 г. бежал из Треблинки вахман Михаил Бородин[199].

Роттенвахман СС Сергей Василенко, служивший в Треблинке с июня 1942 г. до осени 1943 г., и обервахман СС Михаил Горбачев, служивший в Треблинке с сентября 1942 г. до марта 1943 г., во время процесса в Киеве на судебном заседании 21 марта 1962 г. показали: «Бежать из Треблинского лагеря смерти было очень трудно. Вахманы Хохлов, Поляков и другие бежали из лагеря, но они были пойманы поляками. Приведены в лагерь. ‹…› Всех вахманов выстроили возле “лазарета” и всех их расстреляли. ‹…› Поэтому бежать из лагеря было бесцельно. ‹…› Поляки выдавали бежавших из Треблинского лагеря вахманов потому, что были запуганы немцами»[200].

В феврале 1943 г. из Треблинки бежал вахман Сергей Сергеев, служивший в лагере с августа 1942 г. Он был пойман в лесу и передан гестапо. Вместе с ним бежал и Владимир Хлопячий, который добрался до Варшавы и жил под чужой фамилией[201].

В июле 1943 г. бежали из Треблинки обервахманы Василий Руденко и Николай Осичанский[202]. Оба под чужими фамилиями жили в Варшаве. Вахман Алексей Поляков также бежал из Треблинки, однако, по словам его сослуживца Кирьянова, был убит[203]. Вахман Талич (Тадич), до войны проживавший в Воронежской области, в июле 1943 г. пытался бежать из Треблинки, но был пойман и расстрелян[204]. Расстрелы совершались для устрашения других вахманов и подавляли волю к сопротивлению. Однако побеги не прекращались. Тем же летом 1943 г. из Треблинки бежал и вахман Василий Бульченко[205].

Об обстоятельствах некоторых побегов известно более подробно. Надо отметить, что ни один из вахманов, совершивших побег не к партизанам, а с целью начать новую жизнь в Польше со своими подругами, не бежал с пустыми руками. В начале сентября 1943 г. из Треблинки бежал обервахман Павел Лелеко. Его девушка Модеста Боровая, с которой он состоял в интимных отношениях, происходила из деревни Кутаски, что неподалеку от Треблинки. Она раздобыла для возлюбленного фальшивый паспорт на имя Казимира Возняка. За этот документ П. Лелеко заплатил 10 тыс. злотых. По его словам, при побеге из лагеря он взял с собой ценности – 55 руб. золотом, 12 золотых колец, 100 долларов и несколько золотых часов. После побега П. Лелеко вместе с девушкой перебрался в Варшаву, где работал на железной дороге Варшава – Прага до момента ареста[206].

В октябре 1943 г. дезертировал из Треблинки и проживал в Варшаве под фамилией Калиновский до своего ареста вахман Михаил Кирьянов[207]. Вахман Иван Ткачук перед ликвидацией лагеря смерти Треблинка бежал в ноябре 1943 г. в город Люблин, а затем в Гдыню. В феврале 1950 г. он, боясь ареста за службу у немцев, пытался перебраться из Польши в Швецию, но 14 февраля был задержан в порту Гдыня на борту шведского парохода и передан польскими властями командованию Советской Армии[208].

Колонисты-охранники лагеря смерти

В конце 1943 г. после ликвидации лагеря смерти Треблинка кирпичные здания и душегубку разломали, ямы заровняли, пепел сожженных трупов смешали с песком и рассеяли по полю. Всю территорию лагеря вспахали и посеяли траву люпин (люцерну). На месте лагеря построили кирпичный дом[209]. Цугвахманам СС Освальду Штребелю (в советских документах – Штрейбель), Александру Егерю и обервахману СС Николаю Демидюку было приказано остаться на территории бывшего лагеря и охранять его, «чтобы местное население на территорию лагеря не допускать»[210].

Построенный кирпичный дом немцы записали на Освальда Штрейбеля и разрешили ему привезти семью. На допросе 15 апреля 1948 г. А. Егерь показал: «Штрейбель привез в Треблинку свою жену – Штрейбель Антонину, и тещу (фамилию не знаю), и сестру жены – Верман Эльфриду с двумя детьми. Немецкое командование Треблинского лагеря № 1, а именно фон Ойпен, которому мы были подчинены, выдал в личное пользование Штрейбелю две лошади, две коровы, телку, овец, кур и свиней ‹…› вместе со Штрейбель выезжал в Житомирскую область за своей семьей и Николай Демидюк, но по неизвестной мне причине семью не привез. В конце 1943 г. женился на полячке. ‹…› В январе 1944 г. фон Ойпен разрешил мне жениться на украинке Тимофеенко Надежде Евстафьевне, которая работала официанткой в Треблинском лагере смерти. Я с ней жил до 15 июля 1944 г. на территории Треблинки»[211].

Николай Демидюк, женившись на полячке, с ее помощью приобрел документы на имя Павла Степановича Григорчука, уроженца с. Руда Холмского повята Люблинского воеводства. Однако продолжал служить под фамилией Демидюк[212].

Чтобы представить, в каком месте счастливо жили семьи троих «поселенцев» в 1944 г., как и где играли их дети, чем они дышали, приведу строки из бюллетеня Главной комиссии по расследованию немецких зверств в Польше. Речь идет о лете 1945 г. В результате судебно-медицинского осмотра территории лагеря Треблинка установлено, что «имеется масса пепла, смешанного с песком. В песке встречаются многочисленные человеческие кости, часто с остатками разлагающегося мяса. ‹…› На расстоянии несколько сот метров чувствуется противный запах паленого и разложения, усиливающийся при приближении»[213]. Можно предположить, что вахманы привыкли к тошнотворному запаху разлагающихся тел. А как чувствовали себя семьи – жены и дети – вахманов, жившие и игравшие даже вовсе не на кладбище…

Возмездие

Всего за время существования лагеря смерти Треблинка в нем в разное время служили более 240 вахманов. Поиски их велись спецслужбами СССР с 1944 по 1988 г. Нижеследующие неполные списки составлены по документам следствия. К высшей мере наказания были приговорены и приговор приведен в исполнение в отношении 45 вахманов СС, служивших в лагере смерти Треблинка: Бородин Дмитрий, Бондарь Петр, Василенко Сергей, Гапиенко Григорий, Горбачев Михаил, Гончаров Петр, Егерь Александр, Левчишин Филипп, Карплюк Яков, Кирьянов (Калиновский) Михаил, Козлов Павел, Коротких Дмитрий, Кулак Николай, Куринный Иван, Лелеко Павел, Мачулин Иван, Полищук-Шкарупо Михаил, Остапенко Андрей, Парфенюк Евдоким, Прищ Самуил (Евгений), Рекало Никита, Рожанский Валентин, Рябеко Федор, Рябцев Прокофий, Сеник Николай, Сирота Григорий, Скакодуб Николай, Стрельцов Антон, Терехов Иван, Ткачук Иван, Федоренко Федор, Шалаев Николай, Шевченко Иван, Шульц Эммануил, Федоров Николай, Щербак Николай, Ялынчук (Еленчук) Василий, Аккерман А. В., Бесовский С. И., Денисенко Ф. Т., Ихно (Ивахненко) И. Г., Пащенко Н. Ф., Паевщик Н. В., Олюнин В. В., Шенмайер Ф. Г.

Значительная часть из 194 нижеперечисленных вахманов была найдена и приговорена к различным срокам заключения в ИТЛ сроком на 25 лет с последующим поражением в правах сроком на 5 лет (на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 г. об отмене смертной казни)[214]. Однако после Указа Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 г. «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», многие из осужденных, которым удалось скрыть участие в карательной деятельности, были амнистированы и в 1955–1956 гг. вышли на свободу. Позже некоторые из них были привлечены к ответственности «по вновь открывшимся обстоятельствам» и приговорены к расстрелу. Их фамилии входят в первый список. Некоторые убийцы так и не были найдены, другие нашли убежище в США, ФРГ, Австралии. Известно, что травниковцы Михаил Дудник и Петр Шилов обосновались в Австралии, а их сослуживец Федор Федоренко – в США, но в 1984 г. он все-таки был депортирован в СССР.

Алексеев Иван, Алексеенко Яков, Бабенко Федор (Петр), Балакарь (Болокарь) Ефим, Бежан Жорж, Бинеман Франц, Бобрик Андрей, Бондаренко Йохан (Иван), Бондаренко Николай, Борисенко Иван, Бородиняк Михаил, Боющик (Бающик) Николай, Браун Анатолий, Брик Федор, Бульченко Василий, Буряк Яник, Бучаринов Петр, Вагнер Йохан (Иван), Ведерников Михаил, Вилчун Федор, Вилчинский Владимир, Войтенко Дмитрий, Волошенко Александр, Вороньков (Воронко) Василий, Галескеров Анвар, Гиатулин Касым, Гирманчук Иван, Говоров Леонид, Губер Иван, Деменчук Иван, Демиденко Николай, Демидюк Николай (Григорчук Павел), Демитренко Андрей, Донченко Петр, Дорофеев Николай, Доценко Денис, Дудник (Дудников) Михаил, Душенко Федор, Дьяченко Семен (Григорий), Дьячук Роман, Жук Иван, Журавлев Василий, Завиденко Трофим, Звездун Иван, Зинковский Петр, Кайзер Александр, Кандзюба Иван, Каплун Леонид, Кейр Эвальд, Керезор Яков, Кирилюк Василий, Коваленко Жорж, Коваль Петр, Козлов (Козловский) Павел, Кондратенко Иван, Коротких (Пилсудский) Михаил, Кравцов Иван, Кравченко Корней, Кривенко Иван, Кроворотенко Петр, Кудашенко Тодя (Иван), Кудель Виктор, Кузминский Ананий, Кулинич Алексей, Лебеденко Николай, Лисковский Михаил, Литвинов Федор, Мазур Петр, Малогон Николай, Макаренко Иван, Малышев Николай, Манзюк Михаил, Марко Йозеф, Марченко Иван, Мартошенко Филипп (Михаил), Матус Карл, Мельник Григорий (Федор), Мещеряков Иван, Милютин Алексей, Михайлов Иван, Москаленко Александр, Москалев Степан, Москун Иван, Мундир Анатолий, Нагорный Леонид, Недозрелов Николай, Никитин Федор, Овсянников Василий, Осичанский Николай, Орунеа Арно, Островерг Иосиф, Павлий Николай, Попрыщен Иван, Паращенко Александр, Пашков Семен, Поляков Алексей, Понамарев (Пономарь), Иван Попов, Прохоренко Дмитрий, Прохоренко Кирилл, Радченко Петр, Резниченко Григорий, Ритих Александр, Робертус Давид, Романчук Александр, Рубец Григорий, Руденко Василий, Рябоконь Филипп, Рябчинский Виктор, Савенко Яков, Савицкий Василий, Савчук Роман, Садыков Саки, Саитов Абдурахман, Сафонов Иван, Сафронов Борис, Сергеев Сергей, Сидоренко Григорий, Синковский (Зинковский) Петр, Сиротенко Александр, Скидан Егор, Стежка Иван, Склюдов Иван, Степаненко Константин, Столетний Григорий, Тадич Петр, Тарасов Иван, Титаренко Владимир, Ткачук Григорий, Унрау Якоб, Усов Николай, Устюченко Михайло (Михаил), Фоменко Василий, Хайда Бронислав, Хайчук (Гайчук) Франц, Хамулин Виктор, Харьковский Семен, Хлопячий Владимир, Циба Станислав, Цицурин Иван, Чаусов Жорж, Чернявский Владимир, Черняков Григорий, Чичмаренко Николай, Чурилов Вильгельм (Василий), Феслер Пауль (Павел), Филиппов Иван, Шапар (Шапаров) Иван, Шарковский (Черковский) Семен, Шевченко Тимофей, Шейко Михаил, Шефер Николай, Шилов Владимир (Василий), Шилов Петр, Ширяев Василий, Шпак Димитрий, Штрейбель Освальд, Шишаев Николай (Василий), Юшкин Александр, Яворов Федор, Янович Владимир, Ярош Дмитрий., Нуртдинов Н. С., Галактионов В. П., Белан, Бернацкий, Бугаенко, Ведерников, Волосян, Квашук, Лесковский, Лех, Лисичанский, Михайлюк, Драгальчук, Поляков, Сенников, Удовенко, Черников, Шибен (Щибен), Шуст, Гадискаров, Певцов, Феликс, Хелюк.

В Треблинке № 1 служили вахманы: Аманавичус Владас, Балчис Вильгельм, Гузганогов Яков, Колгушкин, Кобылко Андрей, Лейч Николай, Свитерский Франц, Кайрис Людвиг, Лукоша, Янушкин.

Документальные приложения

1. Приговор Военного трибунала Киевского военного округа, 31 марта 1962 г.

31 марта 1962 года. Военный Трибунал Киевского военного округа в составе: председательствующего полковника юстиции Захарченко и народных заседателей капитана Кононова и старшины Клименчука, при секретарях Лавриненко и Чепелюк, с участием ст[аршего] пом[ощника] военного прокурора КВО подполковника юстиции АРИКЬЯНЦА и адвокатов ГЛАБАЙ, МАКСИМЕНКО, НИКОЛАЕВА, ГРЕХОВА, СМОЛЕНСКОГО, БОЛХОВИТИНОВА и КАРПЕНКО в закрытом судебном заседании в городе Киеве рассмотрел дело по обвинению бывших военнослужащих Советской Армии:

1) ГОРБАЧЕВА Михаила Петровича, 1922 года рождения, уроженца села Ардабьево Елатомского района Рязанской области, русского, беспартийного, с образованием в объеме 9 классов, женатого, до ареста проживавшего в гор[оде] Ангарске Иркутской области и работавшего слесарем-сантехником предприятия п/я 86/1;

2) ВАСИЛЕНКО Сергея Степановича, 1917 года рождения, уроженца и жителя села Ленино Радомышльского района Житомирской области, украинца, беспартийного, с образованием в объеме 3 классов, женатого, до ареста работавшего в колхозе по месту жительства;

3) ПРИЩА Самуила Мартыновича, 1913 года рождения, уроженца и жителя села Молчановка Ракитнянского района Киевской области, украинца, беспартийного, с образованием в объеме 2 классов, женатого, до ареста работавшего в колхозе по месту жительства;

4) ГОВОРОВА Алексея Евсеевича, 1916 года рождения, уроженца села Малиново Краснозоренского района Орловской области, русского, беспартийного, с образованием в объеме 7 классов, женатого, до ареста проживавшего в пос[елке] Кулига указанного выше района и области и работавшего в колхозе «40 лет Октября»;

5) ТЕРЕХОВА Ивана Сергеевича, 1922 года рождения, уроженца деревни Тереховка Солнцевского района Курской области, русского, беспартийного, с образованием в объеме 7 классов, женатого, до ареста проживавшего в пос[елке] Нелькан Оймяконского района Якутской АССР и работавшего диспетчером автопарка прииска Нелькан;

6) КАРПЛЮКА Якова Андреевича, 1916 года рождения, уроженца села Кошелев Новоград-Волынского района Житомирской области, украинца, беспартийного, с образованием в объеме 4 классов, женатого, до ареста проживавшего в селе Токарев указанного выше района и области и работавшего в колхозе;

7) ЛЕВЧИШИНА Филиппа Федоровича, 1913 года рождения, уроженца и жителя села Мазуровка Тульчинского района Винницкой области, украинца, беспартийного, с образованием в объеме 5 классов, женатого, до ареста работавшего дезинфектором Тульчинской райбольницы;

8) КУРИННОГО, его же КУРЕННОГО, Ивана Николаевича, 1921 года рождения, уроженца села Петропавловки Городищенского района Черкасской области, украинца, беспартийного, с образованием в объеме 7 классов, женатого, до ареста проживавшего в гор[оде] Багратионовске Калининградской области и работавшего стрелочником жел[езно]дор[ожной] станции Багратионовск;

9) БОРОДИНА Дмитрия Андреевича, 1918 года рождения, уроженца пос[елка] Маслов Хутор Воловского района Тульской области, русского, беспартийного, с образованием в объеме 5 классов, женатого, до ареста проживавшего в гор[оде] Железногорске Курской области и работавшего мастером дорожно-строительного района № 5;

10) ПАРФИНЮКА Евдокима Семеновича, 1910 года рождения, уроженца и жителя села Терновки Новоград-Волынского района Житомирской области, украинца, беспартийного, с образованием в объеме 3 классов, женатого, до ареста проживавшего по месту жительства и работавшего в колхозе;

11) ШУЛЬЦА Эммануила Генриховича, его же ВЕРТОГРАДОВА Эммануила Григорьевича, 1919 года рождения, уроженца города Брянска, русского, беспартийного, с образованием в объеме 7 классов, женатого, до ареста проживавшего в городе Печора Коми АССР и работавшего инженером по труду и зарплате в Печорском лесокомбинате, в совершении ими преступления, предусмотренного ст[атьей] 56 УК УССР.

Военный Трибунал КВО

УСТАНОВИЛ:

Немецко-фашистские захватчики в период Второй мировой войны, осуществляя свои преступные планы массового истребления мирного населения временно оккупированных ими стран, создали сеть концлагерей и лагерей смерти, в которых изуверскими способами истребляли миллионы ни в чем неповинных граждан.

Так, летом 1942 г. в 3–4 км юго-восточнее жел[езно]дор[ожной] станции Треблинка на территории Польши гитлеровцы создали Треблинский лагерь смерти, в который они свозили с оккупированных стран Европы, в том числе и временно оккупированных районов Советского Союза, еврейское население и лиц других национальностей. Доставленные в указанный лагерь люди в специальных газовых камерах и путем расстрелов уничтожались «Зондеркомандой СС», состоявшей из немцев и вахманов, набранных из числа изменников Родины, прошедших специальную подготовку в учебном лагере «СС» в местечке Травники (Польша).

Предназначенные для истребления люди доставлялись в лагерь в закрытых железнодорожных вагонах, из которых на лагерной ветке их выгружали вооруженные эсэсовцы и вахманы. Во время выгрузки людей с целью скрыть истинное назначение лагеря последним объясняли, что они должны в лагере пройти санитарную обработку, после чего будут отправлены на работу. Под этим предлогом выгруженных людей немцы и вахманы гнали в т. н. раздевалки, где заставляли обреченных мужчин, женщин и детей раздеваться донага, отбирали у них ценности, отрезали женщинам волосы, после чего по специальному проходу голых людей силой загоняли в газовые камеры, в которых они удушались отработанным газом двигателя внутреннего сгорания.

Трупы умерщвленных людей из газовых камер извлекались и скидывались вначале в большие ямы, а затем на специальных устройствах сжигались.

Мужчин, женщин, стариков и детей, которые не могли самостоятельно дойти до газовых камер, относили в т. н. «лазарет», представлявший собой в действительности яму, огороженную проволочным заграждением, где они расстреливались немцами и вахманами.

Одежда и ценности, отобранные у жертв, а также срезанные человеческие волосы немцами отправлялись в Германию.

Часть ценностей, отобранных у жертв, присваивали себе вахманы, на которые они систематически пьянствовали и вели разгульный образ жизни.

Треблинский лагерь смерти беспрерывно функционировал 13 месяцев. За это время там истреблено в газовых камерах и путем расстрелов сотни тысяч ни в чем неповинных людей.

Весной 1942 г.[215] в Люблинском воеводстве (Польша) недалеко от станции Сабибор[216] немцы построили аналогичный Треблинскому – Сабиборский лагерь смерти. В этом лагере в газовых камерах и путем расстрелов с весны 1942 г. и до ноября 1943 г. немцы и вахманы истребили около 300 тысяч граждан, привезенных в лагерь из различных стран Европы и временно оккупированных районов Советского Союза.

Подсудимые по настоящему делу ГОРБАЧЕВ, ВАСИЛЕНКО, ПРИЩ, ГОВОРОВ, ТЕРЕХОВ, КАРПЛЮК, ЛЕВЧИШИН, КУРИННЫЙ, он же КУРЕННОЙ, БОРОДИН, ПАРФИНЮК и ШУЛЬЦ, он же ВЕРТОГРАДОВ, будучи военнослужащими Советской Армии, в начальный период Отечественной войны были пленены немецко-фашистскими войсками и помещены в лагеря для военнопленных.

Находясь в указанных лагерях, они, изменив Родине, перешли на службу к врагу в «Зондеркоманды СС» в качестве вахманов и в 1942–1943 гг. приняли активное участие в массовом истреблении граждан в Треблинском и Сабиборском лагерях смерти, а также в охране заключенных в других концлагерях.

Преступная деятельность каждого из подсудимых выражается в следующем:

1) ГОРБАЧЕВ, будучи военнослужащим Советской Армии, в мае 1942 г[ода] попал в плен к немцам. Находясь в лагере для военнопленных в гор[оде] Ровно, летом 1942 года изменил Родине, поступил на службу в немецкие формирования СС и был направлен для прохождения специальной подготовки в учебный лагерь СС в м[естечко] Травники (Польша). В указанном лагере дал письменное обязательство на верность службы фашистской Германии.

По окончании обучения в Травниковском лагере СС ГОРБАЧЕВ в звании вахмана был направлен в гор[од] Варшаву, где нес вооруженную охрану еврейского гетто. В августе – сентябре 1942 года вместе с другими вахманами конвоировал из Варшавского гетто в Треблинский лагерь смерти эшелон с обреченными на уничтожение людьми, где и был оставлен для дальнейшего прохождения службы в «Зондеркоманде СС».

Будучи вахманом, ГОРБАЧЕВ до февраля – марта 1943 года помимо охраны лагеря систематически принимал непосредственное участие в массовом уничтожении доставлявшихся в лагерь людей путем удушения их в газовых камерах и расстрелов.

Вместе с немцами и другими вахманами выгружал людей из вагонов, гнал их в раздевалки, а затем загонял раздетых людей в газовые камеры, в которых они умерщвлялись.

Кроме того, ГОРБАЧЕВ неоднократно расстреливал в т. н. «лазарете» больных людей, прибывших в эшелоне, которые не могли самостоятельно следовать в газовые камеры, а также участвовал в групповом расстреле рабочей команды лагеря, состоявшей из обреченных на смерть евреев.

В феврале – марте 1943 года ГОРБАЧЕВ был переведен в лагерь смерти Сабибор, где в течение двух недель в составе «Зондеркоманды СС» этого лагеря нес охранную службу и участвовал в уничтожении людей, доставлявшихся эшелонами в лагерь.

С весны 1943 г[ода] до апреля 1945 г[ода] ГОРБАЧЕВ нес вооруженную охрану заключенных в немецких концлагерях Аушвиц (Освенцим), Бухенвальд и других. В начале 1944 г. ему было присвоено очередное звание «обервахмана СС».

Виновность ГОРБАЧЕВА в судебном заседании доказана личным признанием осужденного. Он подтвердил в суде, что, будучи вахманом, принимал непосредственное участие в массовом истреблении людей в газовых камерах и путем расстрелов в т. н. «лазарете», а также расстреле рабочей команды, всего им лично расстреляно около 12 человек. В лагере смерти Сабибор также участвовал в уничтожении людей в газовых камерах и нес охрану заключенных в других концлагерях.

Кроме того, виновность ГОРБАЧЕВА подтверждается показаниями других подсудимых по этому делу ПРИЩА, ГОВОРОВА, ЛЕВЧИШИНА, КУРИННОГО, а также показаниями свидетелей БУЗИННОГО, КУЗЬМИНСКОГО, ПЕЧЕРСКОГО, СЕНИКА и других.

2) ВАСИЛЕНКО, проходя службу в действующей Советской Армии, в августе 1941 г[ода] был пленен немецкими войсками и помещен в Холмский лагерь военнопленных. Находясь в плену, изменил Родине и поступил на службу в немецко-фашистские формирования СС.

С осени 1941 г[ода] и до марта 1942 г[ода] ВАСИЛЕНКО проходил специальную подготовку в учебном лагере СС в м[естечке] Травники (Польша), где дал письменное обязательство преданно служить немцам. Там же ему было присвоено звание «обервахмана СС». В период пребывания в Травниковском учебном лагере СС участвовал в облавах на еврейское население.

По окончании обучения был направлен для несения службы в гор[оде] Люблин, где до июня 1942 г[ода] вместе с немцами и другими вахманами участвовал в облавах на еврейское население и доставке его в Люблинское гетто, охранял еврейское гетто и конвоировал из него людей на станцию Люблин, откуда они эшелонами отправлялись в лагеря смерти. Неоднократно из гор[ода] Люблина сопровождал эшелоны с еврейским населением в лагеря смерти[217].

С лета 1942 г[ода] до осени 1943 г[ода] ВАСИЛЕНКО находился в «Зондеркоманде СС» Треблинского лагеря смерти, где систематически принимал непосредственное участие в массовом истреблении людей: участвовал в выгрузке обреченных из вагонов, загонял их в раздевалки и в газовые камеры.

Кроме того, ВАСИЛЕНКО неоднократно участвовал в одиночных и групповом расстрелах, в том числе в т. н. «лазарете».

В Треблинском лагере смерти ВАСИЛЕНКО было присвоено звание «роттенвахмана СС».

С конца 1943 г. и до марта 1945 г. ВАСИЛЕНКО служил в батальоне СС «Мертвая голова» и нес вооруженную охрану концлагеря Штудгоф[218].

Виновность ВАСИЛЕНКО в судебном заседании полностью доказана его личным признанием, показаниями других подсудимых по делу ГОРБАЧЕВА, ПРИЩА, КАРПЛЮКА, ТЕРЕХОВА, ЛЕВЧИШИНА, КУРИННОГО, БОРОДИНА, ПАРФИНЮКА, показаниями свидетелей КУЗЬМИНСКОГО, СЕНИКА, РЯБЦЕВА и других, подтвердивших, что ВАСИЛЕНКО принимал непосредственное участие во всех операциях по уничтожению людей.

Подсудимый ВАСИЛЕНКО подтвердил в суде, что он за время службы в Треблинском лагере смерти принимал участие в массовом уничтожении людей путем загона их в газовые камеры, а также путем одиночных и группового расстрелов, лично застрелив около 10–15 человек.

3) ПРИЩ, являясь военнослужащим Советской Армии, в августе 1941 г[ода] был пленен немецкими войсками, после чего осенью 1941 г[ода] изменил Родине, перешел на службу к немцам и был направлен в учебный лагерь СС в м[естечке] Травники (Польша) для прохождения специальной подготовки на вахмана.

В период нахождения в Травниковском лагере СС принимал участие в облавах на еврейское население в окрестных селах, а также выезжал в гор[од] Люблин, где нес охрану еврейского гетто.

С лета 1942 г[ода] до осени 1943 г[ода] ПРИЩ проходил службу в «Зондеркоманде СС» Треблинского лагеря смерти, в котором принимал непосредственное участие в массовом истреблении ни в чем неповинных граждан: выгружал из эшелонов доставленных в лагерь людей, гнал их в раздевалки, а затем в газовые камеры, где они удушались отработанным газом.

Кроме того, ПРИЩ неоднократно расстреливал людей в т. н. «лазарете» Треблинского лагеря смерти и принимал участие в групповом расстреле лиц из рабочей команды. В указанном лагере ему было присвоено звание «обервахмана СС».

С осени 1943 г[ода] до апреля 1945 г[ода] ПРИЩ в составе батальона СС «Мертвая голова» нес охрану Штудгофского концлагеря.

Виновность ПРИЩА в судебном заседании полностью доказана его личным признанием. В суде ПРИЩ подтвердил, что он принимал непосредственное участие в массовом уничтожении людей в Треблинском лагере смерти путем удушения их в газовых камерах, а также расстрелов. Всего им лично расстреляно около 12–15 человек.

Кроме того, виновность ПРИЩА подтверждается показаниями других подсудимых по делу ГОРБАЧЕВА, ВАСИЛЕНКО, КАРПЛЮКА, ТЕРЕХОВА, КУРИННОГО; показаниями свидетелей ТКАЧУКА, СЕНИКА, подтвердивших участие ПРИЩА в массовом уничтожении людей в Треблинском лагере смерти.

4) ГОВОРОВ, являясь военнослужащим Советской Армии, в июле 1941 г[ода] попал в плен к немцам, после чего, изменив Родине, перешел на службу к немецко-фашистским захватчикам.

С осени 1941 г[ода] до весны 1942 г[ода] проходил специальное обучение в Травниковском учебном лагере СС, где дал письменное обязательство на верность немецко-фашистским захватчикам. После обучения в указанном лагере был направлен в гор[од] Люблин, где нес вооруженную охрану еврейского гетто и сопровождал эшелоны в Треблинский лагерь смерти, после чего был оставлен в этом лагере для дальнейшего прохождения службы в «Зондеркоманде СС».

Будучи вахманом Треблинского лагеря смерти, ГОВОРОВ систематически принимал непосредственное участие в массовом уничтожении людей в специально оборудованных для этого газовых камерах. Вместе с немцами и другими вахманами ГОВОРОВ производил разгрузку людей из вагонов, гнал их в раздевалки, а затем по специальному проходу загонял их в газовые камеры, где они удушались отработанным газом.

Кроме того, ГОВОРОВ участвовал в групповом расстреле рабочей команды, а также расстреливал в т. н. «лазарете» больных и стариков, которые не в состоянии были самостоятельно дойти до газовых камер.

В начале 1943 г[ода] ГОВОРОВ был переведен в «Зондер-команду СС» лагеря смерти Сабибор, где в течение 2–3 недель он участвовал в уничтожении людей.

С марта 1943 г[ода] до конца 1944 г[ода] ГОВОРОВ нес вооруженную охрану концлагерей Аушвиц (Освенцим), Бухенвальд и Дора, участвовал в конвоировании группы цыган к месту расположения крематория. В конце 1944 г[ода] ГОВОРОВ перешел на службу во власовскую армию, т. н. «РОА», в которой он находился до конца войны.

В судебном заседании ГОВОРОВ показал, что он, находясь на службе у немцев в лагерях смерти, принимал непосредственное участие в массовом уничтожении ни в чем не повинных людей путем удушения их в газовых камерах и расстрелов. В суде ГОВОРОВ заявил, что он лично расстрелял около 15 человек.

Кроме того, виновность ГОВОРОВА в суде подтверждена показаниями других подсудимых по делу ГОРБАЧЕВА, ЛЕВЧИШИНА, БОРОДИНА и ПАРФИНЮКА о том, что он, ГОВОРОВ, в немецких лагерях смерти непосредственно участвовал в массовом уничтожении людей.

5) ТЕРЕХОВ, являясь военнослужащим Советской Армии, летом 1941 года был пленен немцами и помещен в лагерь военнопленных.

Находясь в плену, ТЕРЕХОВ в декабре 1941 года, изменив Родине, перешел на службу к врагу и был направлен для прохождения специальной подготовки в Травниковский учебный лагерь СС.

Весной 1942 г[ода] из Травниковского лагеря СС был направлен в гор[од] Люблин, где нес вооруженную охрану еврейского гетто, участвовал в облавах на еврейское население, конвоировал людей для погрузки в эшелоны.

Летом 1942 г[ода] ТЕРЕХОВ был переведен в Треблинский лагерь смерти, где он проходил службу в составе «Зондеркоманды СС» до осени 1943 года.

Находясь в указанном лагере, ТЕРЕХОВ, кроме вооруженной охраны лагеря, принимал непосредственное участие в массовом уничтожении людей путем их удушения в газовых камерах и расстрелов.

Неоднократно вместе с немцами и другими вахманами участвовал в выгрузке людей из эшелонов, загонял их в раздевалки, а оттуда по специальному проходу в газовые камеры, где они умерщвлялись.

Кроме того, ТЕРЕХОВ принимал участие в одиночных и групповом расстрелах людей, доставленных в Треблинский лагерь смерти для их уничтожения.

С осени 1943 г[ода] до марта 1945 г[ода] ТЕРЕХОВ в составе батальона СС «Мертвая голова» нес вооруженную охрану Штудгофского концлагеря.

Виновность ТЕРЕХОВА в судебном заседании полностью доказана его личным признанием, показаниями других подсудимых по делу ГОРБАЧЕВА и ВАСИЛЕНКО, подтвердивших участие ТЕРЕХОВА в групповом расстреле граждан.

Кроме того, виновность ТЕРЕХОВА в суде подтверждена показаниями подсудимых ПРИЩА, КАРПЛЮКА, КУРИННОГО и БОРОДИНА, показавших, что ТЕРЕХОВ в Треблинском лагере смерти принимал непосредственное участие в массовом истреблении еврейского населения.

Подсудимый ТЕРЕХОВ в суде подтвердил, что он в т. н. «лазарете» в Треблинском лагере смерти лично застрелил 3 человек. Кроме того, участвовал в расстреле 2 человек, пытавшихся совершить побег из эшелона.

6) КАРПЛЮК, являясь военнослужащим Советской Армии, в июле 1941 г[ода] был пленен немецкими войсками и помещен в лагерь военнопленных.

Находясь в плену, КАРПЛЮК осенью 1941 г[ода], изменив Родине, поступил на службу в немецкие формирования СС, после чего до лета 1942 г[ода] проходил специальную подготовку в Травниковском лагере СС, где дал письменное обязательство на верность службы немцам.

По окончании обучения в Травниковском учебном лагере СС КАРПЛЮК летом 1942 г[ода] был направлен в «Зондеркоманду СС» Сабиборского лагеря смерти, в котором в течение трех месяцев принимал непосредственное участие в истреблении людей.

С осени 1942 г[ода] по осень 1943 г[ода] КАРПЛЮК служил в «Зондеркоманде СС» Треблинского лагеря смерти, в котором он также принимал непосредственное участие в массовом истреблении людей: выгружал их из вагонов, гнал в раздевалки, а затем в газовые камеры, где они умерщвлялись отработанным газом.

Кроме того, КАРПЛЮК участвовал в расстреле в т. н. «лазарете» доставлявшихся туда из эшелонов граждан, которые не могли самостоятельно идти в газовые камеры, а также участвовал в расстреле рабочей команды, состоявшей из обреченных на смерть евреев.

С осени 1943 г[ода] и до 1945 г[ода] КАРПЛЮК нес вооруженную охрану других немецких концлагерей.

Виновность КАРПЛЮКА в судебном заседании полностью доказана его личным признанием, показаниями других подсудимых по делу БОРОДИНА, ЛЕВЧИШИНА и показаниями свидетелей, подтвердивших, что КАРПЛЮК принимал непосредственное участие в массовом уничтожении людей.

Кроме того, КАРПЛЮК в суде подтвердил, что он лично в т. н. «лазарете» расстрелял 10 человек и участвовал в расстреле рабочей команды, где также лично расстрелял одного человека.

7) ЛЕВЧИШИН, являясь военнослужащим Советской Армии и будучи пленен немецкими войсками, осенью 1941 года изменил Родине, поступил на службу в немецкие формирования СС и был направлен в Травниковский учебный лагерь СС, где он до лета 1942 г[ода] проходил специальную подготовку и дал письменное обязательство преданно служить немецким захватчикам.

По окончании обучения в Травниковском лагере СС ЛЕВЧИШИН был направлен в «Зондеркоманду СС» Треблинского лагеря смерти, в котором он находился до осени 1943 года.

Находясь в указанном лагере в составе «Зондеркоманды СС», ЛЕВЧИШИН принимал непосредственное участие в массовом истреблении людей: систематически участвовал в выгрузке жертв из эшелонов, гнал их в раздевалки, а затем по специальному проходу в газовые камеры, где они умерщвлялись отработанным газом.

Кроме того, ЛЕВЧИШИН расстреливал людей в т. н. «лазарете» Треблинского лагеря смерти, а также участвовал в расстреле рабочей команды, состоявшей из обреченных на смерть евреев.

В Треблинском лагере смерти ЛЕВЧИШИН фактически исполнял обязанности пом[ощника] командира взвода, расставлял вахманов на посты и требовал от них активного участия по охране обреченных в лагере на смерть людей.

Осенью 1943 года ЛЕВЧИШИН из Треблинского лагеря смерти сопровождал в лагерь смерти Сабибор эшелон с обреченными на смерть людьми, а затем до апреля 1945 г[ода] нес вооруженную охрану заключенных в других немецких концлагерях.

Виновность ЛЕВЧИШИНА в судебном заседании доказана его личным признанием, показаниями других подсудимых по делу ГОРБАЧЕВА, ВАСИЛЕНКО, ПРИЩА, КАРПЛЮКА, ТЕРЕХОВА, КУРИННОГО, подтвердивших участие ЛЕВЧИШИНА в массовом уничтожении людей.

ЛЕВЧИШИН также в суде подтвердил, что он в Треблинском лагере смерти принимал непосредственное участие в массовом уничтожении людей в газовых камерах и в т. н. «лазарете», где лично расстрелял 5 человек, а также участвовал в расстреле рабочей команды.

8) КУРИННЫЙ, он же КУРЕННОЙ, являясь военнослужащим Советской Армии, в мае 1942 г[ода] был пленен немцами и помещен в лагерь военнопленных.

Находясь в указанном лагере, КУРИННЫЙ (КУРЕННОЙ) изменил Родине и поступил на службу в немецкие формирования СС, после чего прошел специальную подготовку в учебном лагере СС в м[естечке] Травники (Польша), где дал письменное обязательство на верность службы немцам.

По окончании обучения в Травниковском учебном лагере СС КУРИННЫЙ (КУРЕННОЙ) был направлен в Варшаву, где нес вооруженную охрану еврейского гетто, а затем в августе – сентябре 1942 г[ода] был направлен в Треблинский лагерь смерти, где в составе «Зондеркоманды СС» принимал непосредственное участие в массовом уничтожении людей путем умерщвления их в газовых камерах и расстрелов.

Вместе с вахманами и немцами он выгружал людей из эшелонов, гнал их по специальному проходу в газовые камеры, где они умерщвлялись отработанным газом.

Кроме того, КУРИННЫЙ (КУРЕННОЙ) расстреливал людей в т. н. «лазарете», доставлявшихся туда из прибывших эшелонов, которые не могли самостоятельно следовать в газовые камеры, а также участвовал в групповом расстреле рабочей команды.

В феврале – марте 1943 г[ода] КУРИННЫЙ (КУРЕННОЙ) был переведен в лагерь смерти Сабибор, где он в течение 2–3 недель нес охранную службу и также участвовал в истреблении людей путем их загона в газовые камеры.

С весны 1943 г[ода] до апреля 1945 г[ода] КУРИННЫЙ (КУРЕННОЙ) нес вооруженную охрану заключенных в других немецких концлагерях.

Виновность КУРИННОГО (КУРЕННОГО) в судебном заседании полностью доказана его личным признанием, показаниями других подсудимых по делу ГОРБАЧЕВА, ВАСИЛЕНКО, ПАРФИНЮКА, подтвердивших участие КУРИННОГО (КУРЕННОГО) в массовом уничтожении людей.

В суде КУРИННЫЙ (КУРЕННОЙ) также подтвердил, что помимо уничтожения людей в газовых камерах он лично расстрелял 6 человек.

9) БОРОДИН, являясь военнослужащим Советской Армии, был пленен немцами и осенью 1941 года изменил Родине, поступил на службу в специальные немецкие формирования СС и был направлен в учебный Травниковский лагерь, где дал письменное обязательство преданно служить немецким захватчикам.

По окончании обучения в Травниковском лагере БОРОДИН весной 1942 г[ода] был направлен в гор[од] Люблин, где охранял еврейское гетто, а также участвовал в облавах на еврейское население.

Летом 1942 г[ода] БОРОДИН был направлен для дальнейшего прохождения службы в Треблинский лагерь смерти, где он принимал непосредственное участие в массовом уничтожении людей путем удушения их в газовых камерах и расстрелов. Вместе с другими вахманами и немцами БОРОДИН охранял эшелоны с обреченными на смерть людьми, участвовал в выгрузке их из вагонов, гнал по специальному проходу в газовые камеры, где они уничтожались отработанным газом.

Кроме того, БОРОДИН расстреливал людей в т. н. «лазарете», которые не могли самостоятельно дойти в связи с болезнью до газовых камер, а также участвовал в расстреле рабочей команды, состоявшей из обреченных на смерть евреев.

В марте 1943 г[ода] БОРОДИН служил вахманом в лагере смерти Сабибор, где также участвовал в операциях по уничтожению людей.

С марта 1943 г[ода] до 1945 г[ода] БОРОДИН нес вооруженную охрану заключенных в других немецких концлагерях.

Виновность БОРОДИНА в судебном заседании полностью доказана его личным признанием, показаниями других подсудимых по делу ГОРБАЧЕВА, ВАСИЛЕНКО, ПРИЩА, ГОВОРОВА, ТЕРЕХОВА, ЛЕВЧИШИНА, КУРИННОГО, ПАРФИНЮКА, подтвердивших участие БОРОДИНА в массовом уничтожении людей.

БОРОДИН в суде также подтвердил, что он в т. н. «лазарете» лично расстрелял около 5 человек.

10) ПАРФИНЮК, являясь военнослужащим Советской Армии, летом 1941 г[ода] был пленен немецкими войсками и помещен в лагерь военнопленных.

Находясь в плену, в ноябре 1941 г[ода] изменил Родине, перешел на службу к врагу и был направлен для обучения на вахмана в Травниковский учебный лагерь СС, где дал письменное обязательство на верность службы немецким захватчикам.

По окончании обучения в указанном лагере ПАРФИНЮК летом 1942 г[ода] был направлен на службу в Треблинский лагерь смерти, где он находился до весны 1943 года.

В период службы в Треблинском лагере смерти помимо несения вооруженной охраны лагеря ПАРФИНЮК принимал непосредственное участие в массовом уничтожении граждан: выгружал их из эшелонов, загонял их по специальному проходу в газовые камеры, где они и удушались отработанным газом.

Кроме того, ПАРФИНЮК участвовал в расстреле людей в т. н. «лазарете», которые не могли самостоятельно следовать в газовые камеры.

С весны 1943 г[ода] и до 1945 г[ода] ПАРФИНЮК нес вооруженную охрану заключенных в концлагерях Аушвиц и Бухенвальд.

В судебном заседании ПАРФИНЮК показал, что он участвовал в выгрузке людей из эшелонов и загонял их в газовые камеры, а также работал вместе с немцем на экскаваторе, посредством которого трупы умерщвленных людей в газовых камерах вначале закапывались, а затем из ям извлекались и сжигались на кострах.

Виновность ПАРФИНЮКА в суде также доказана показаниями других подсудимых по делу ГОРБАЧЕВА, ГОВОРОВА, КУРИННОГО, БОРОДИНА, подтвердивших, что ПАРФИНЮК принимал участие во всех операциях по уничтожению людей.

ПАРФИНЮК также признал себя виновным в личном расстреле двух человек в т. н. «лазарете».

11) ШУЛЬЦ, он же ВЕРТОГРАДОВ, являясь военнослужащим Советской Армии, в июле 1941 года был пленен немецкими войсками и помещен в лагерь военнопленных в гор[оде] Холме (Польша).

Находясь в плену, изменил Родине, перешел на службу к немцам и в Холмском лагере военнопленных был назначен лагерным полицейским.

Осенью 1941 г[ода] ШУЛЬЦ из Холмского лагеря военнопленных был направлен в Травниковский учебный лагерь СС, в котором он до лета 1942 г[ода] проходил специальную подготовку и дал письменное обязательство о верности службы немецким захватчикам.

В Травниковском учебном лагере ШУЛЬЦ исполнял обязанности командира отделения вахманов, проводил с ними занятия, а также принимал участие в облавах на еврейское население и конвоировании его в лагерь Травники, где часть из них была уничтожена немцами путем отравления.

Летом 1942 г[ода] ШУЛЬЦ вместе с другими вахманами был направлен в «Зондеркоманду СС» лагеря смерти Сабибор, где он в течение трех месяцев принимал участие в операциях, проводимых в этом лагере, по уничтожению людей.

В конце лета 1942 г[ода] ШУЛЬЦ был направлен для прохождения службы в Треблинский лагерь смерти, в котором он находился до осени 1943 года.

Находясь в Треблинском лагере смерти, ШУЛЬЦ принимал непосредственное участие в массовом уничтожении людей, участвовал в выгрузке жертв из вагонов, сопровождал их по специальному проходу к газовым камерам, где они умерщвлялись отработанным газом.

Кроме того, ШУЛЬЦ участвовал в расстреле граждан, доставленных в лагерь немцами для уничтожения.

За проявленное усердие по службе ШУЛЬЦУ немцами было присвоено звание «цугвахмана СС» и летом 1943 г[ода] он направлялся на экскурсию по Германии.

С осени 1943 г[ода] до апреля 1945 г[ода] ШУЛЬЦ проходил службу в немецких полицейских частях в Италии.

Виновность ШУЛЬЦА в судебном заседании полностью доказана его личным признанием, показаниями других подсудимых по делу ГОРБАЧЕВА, ВАСИЛЕНКО, ПРИЩА, ГОВОРОВА, ТЕРЕХОВА, ЛЕВЧИШИНА, КУРИННОГО, подтвердивших участие ШУЛЬЦА во всех операциях по уничтожению людей.

В суде ШУЛЬЦ также подтвердил, что он лично участвовал в расстреле 3 человек.

На основании изложенного военный трибунал КВО признал виновными ГОРБАЧЕВА, ВАСИЛЕНКО, ПРИЩА, ГОВОРОВА, ТЕРЕХОВА, КАРПЛЮКА, ЛЕВЧИШИНА, КУРИННОГО, его же КУРЕННОГО, БОРОДИНА, ПАРФИНЮКА и ШУЛЬЦА, его же ВЕРТОГРАДОВА, в измене Родине, т. е. в совершении ими преступления, предусмотренного ст[атьей] 56 УК УССР.

Учитывая, что подсудимые ГОРБАЧЕВ, ВАСИЛЕНКО, ПРИЩ, ГОВОРОВ, ТЕРЕХОВ, КАРПЛЮК, ЛЕВЧИШИН, КУРИННЫЙ, он же КУРЕННОЙ, БОРОДИН, ПАРФИНЮК и ШУЛЬЦ, он же ВЕРТОГРАДОВ, находясь на службе у немцев, приняли активное участие в массовом истреблении людей, в том числе и советских граждан, военный трибунал КВО, руководствуясь ст. 322–324 УПК УССР, ПРИГОВОРИЛ:

1) ГОРБАЧЕВА Михаила Петровича

2) ВАСИЛЕНКО Сергея Степановича

3) ПРИЩА Самуила Мартыновича

4) ГОВОРОВА Алексея Евсеевича

5) ТЕРЕХОВА Ивана Сергеевича

6) КАРПЛЮКА Якова Андреевича

7) ЛЕВЧИШИНА Филиппа Федоровича

8) КУРИННОГО, его же КУРЕННОГО, Ивана Николаевича

9) БОРОДИНА Дмитрия Андреевича

10) ПАРФИНЮКА Евдокима Семенович и

11) ШУЛЬЦА Эммануила Генриховича, его же ВЕРТОГРАДОВА Эммануила Григорьевича на основании ст[атьи] 56 УК УССР подвергнуть смертной казни – РАССТРЕЛУ каждого без конфискации имущества.

Меру пресечения всем осужденным до вступления приговора в законную силу оставить содержание под стражей.

Судебные издержки по делу в сумме 397 руб[лей] возложить на осужденных, взыскав с каждого из них по 36 рублей.

Приговор может быть обжалован в кассационном порядке в Военную Коллегию Верховного Суда Союза ССР через Военный Трибунал Киевского военного округа в течение семи суток с момента вручения копии приговора осужденным.

Подлинный за надлежащими подписями

Верно: ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ ПО ДЕЛУ ПОЛКОВНИК ЮСТИЦИИ

(ЗАХАРЧЕНКО) [Подпись]

АЯВ. TR-18/62 (36). Л. 306–321. [оригинал хранится в Государственном архиве Службы безопасности Укарины в г. Киеве]. Копия. Машинопись. Автограф.

2. Заключение по архивному уголовному делу № 14054 в отношении П. В. Лелеко, прокуратура Херсонской области Украины, 13 января 1999 г.

Приговором военного трибунала 2-го Белорусского фронта от 19 марта 1945 года ЛЕЛЕКО ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ, 1922 года рождения, уроженец села Чаплинки Чаплинского района Херсонской области, украинец, из служащих, беспартийный, образование 7 классов, неженатый, несудимый, до ареста проживавший на территории Польши, осужден по ст[атье] I Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года к высшей мере уголовного наказания – расстрелу с конфискацией имущества.

Приговор окончательный и кассационному обжалованию не подлежал (л. д. 119–120).

Кассационный протест по делу не приносился.

По приговору военного трибунала Лелеко П. В. признан виновным в том, что, являясь военнослужащим 400 стрелковой дивизии, в мае 1942 года во время боев на Керченском полуострове сдался в плен немецко-фашистским войскам.

Находясь в лагере военнопленных в г[ороде] Ровно, Лелеко П. В. в августе 1942 г[ода] поступил на службу в немецкие карательные органы и был направлен для обучения в школу охранников.

По окончании школы в сентябре 1942 г[ода] Лелеко П. В. был назначен в охранную команду при еврейском лагере в городе Варшаве, откуда с эшелоном евреев в качестве конвоира прибыл в Треблинский лагерь смерти.

Работая охранником в лагере смерти, Лелеко П. В. систематически участвовал в истреблении людей, загоняя их в камеры «душегубки», лично сам участвовал в расстрелах евреев, в том числе стариков, женщин и детей.

За время работы в лагере Лелеко П. В. в качестве охранника было истреблено около 3 миллионов человек. Лично Лелеко П. В. расстрелял около 30 человек.

В сентябре 1943 г[ода] Лелеко П. В. из лагеря ушел и проживал в г[ороде] Варшаве под вымышленной фамилией и с фальшивыми документами. В октябре 1944 года Лелеко П. В. совершил убийство военнослужащего Красной Армии (л. д. 119–120).

Виновность Лелеко П. В. в содеянном преступлении нашла свое подтверждение в материалах дела.

Допрошенный в судебном заседании Лелеко П. В. виновным себя признал полностью и показал, что в период боевых действий на Керченском полуострове в мае 1942 г[ода] сдался в плен немцам, а в июле 1942 г[ода] был отобран и поступил на курсы полицейских лагерей, после окончания которых работал охранником до сентября 1943 г[ода].

За время службы в немецких карательных органах он выполнял все приказы и указания немецких властей: был вооружен и носил немецкую форму; ежемесячно получал зарплату в сумме 32 злотых и пользовался всеми видами довольствия; охранял, конвоировал и участвовал в истреблении граждан, содержавшихся в лагерях; в сентябре 1942 г[ода] был назначен в охранную команду при еврейском лагере в городе Варшаве, именуемом «Гетто», откуда заключенные увозились на истребление; в конце сентября 1942 г[ода] был назначен охранником Треблинского «лагеря смерти», где участвовал в истреблении людей, загонял их в камеры «душегубки», сопровождал железнодорожный эшелон смертников, нес охрану эшелона, стрелял в гражданина, пытавшегося совершить побег; лично участвовал в расстрелах евреев, расстрелял около 30 человек, в том числе детей и женщин. В сентябре 1943 г[ода] он из лагеря бежал и по поддельным документам на имя Вознюка Казимира проживал на освобожденной польской территории, где в октябре 1944 г[ода] совершил убийство военнослужащего Красной Армии (л. д. 117–118).

Аналогичные показание Лелеко П. В. дал также на предварительном следствии, и их достоверность не вызывает сомнений (л. д. 8–88).

Допрошенный на предварительном следствии свидетель Грунд ганд Л. С. показал, что Лелеко П. В. в 1942–1943 гг. служил полицейским Треблинского «лагеря смерти» и активно выполнял все приказы и указания немецких властей: охранял и конвоировал арестованных; участвовал в истреблении людей, загонял их в камеры «душегубки» и после отравления, если кто-либо оставался жив, достреливал людей; лично производил расстрел граждан различных национальностей, которые, будучи больными и старыми, не могли передвигаться к местам их казни (л. д. 100–102).

Свидетель Шевченко И. С. на предварительном следствии подтвердил то, что после окончания школы полицейских по охране лагерей он в 1942/1943 гг. служил в Треблинском лагере смерти, назвав всех должностных лиц лагеря, и показал, каким путем производилось истребление заключенных (л. д. 89–99).

Показания Шевченко И. С. соответствуют показаниям осужденного Лелеко П. В. (л. д. 8–88) и свидетеля Грундганда Л. С. (л. д. 100–102).

При задержании Лелеко П. В. 14 ноября 1944 г[ода] были изъяты поддельный паспорт и удостоверение личности на Вознюка Казимира, по которым он проживал на территории Польши (л. д. 5).

Анализируя приведенные доказательства, следует прийти к выводу об обоснованности привлечения Лелеко П. В. к уголовной ответственности по ст[атье] I Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г[ода], так как сдача в плен и служба в полиции являются переходом на сторону врага, то есть изменой Родине.

Заявлений от заинтересованных по делу лиц о реабилитации осужденного не поступило.

На основании вышеизложенного, в соответствии со ст[атьей] 2 Закона Украины «О реабилитации жертв политических репрессий на Украине» от 17 апреля 1991 года, п[ункта] 13 Постановления Верховного Совета Украины от 24 декабря 1993 года «О толковании Закона Украины «О реабилитации жертв политических репрессий на Украине» считать Лелеко Павла Владимировича обоснованно осужденным по настоящему делу и не подлежащим реабилитации.

Зам[еститель] прокурора Херсонской области, государственный советник юстиции 3 класса И. Ф. Орос [подпись]

АЯВ. JM-23/505. Л. 606–608 [оригинал хранится в Государственном архиве Службы безопасности Украины].

Копия. Машинопись. Автограф.

3. Протокол допроса Л. С. Грундганда, 30 ноября 1944 г.

Я, старший следователь отдела контрразведки «СМЕРШ» 65 Армии капитан Козлов, допросил в качестве свидетеля ГРУНДГАНДА Леопольда Станиславовича, 1909 года рождения, урож[енец] г[орода] Варшава, по национальности – еврей польского подданства, образование высшее, по профессии музыкант, беспартийный, не судим, быв[ший] заключенный Треблинского «лагеря смерти», свободно владеет русским языком.

Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 95 УК РСФСР предупрежден.

Вопрос: Что Вам известно о Треблинском «лагере смерти»?

Ответ: В октябре 1942 года из Варшавского гетто (гетто – созданный немцами лагерь для еврейского населения) вместе с другими лицами еврейской национальности я эшелоном был привезен в Треблинский «лагерь смерти» под видом отправки на Украину. На товарной станции Варшава нас загоняли по 180–190 человек в один товарный вагон, так был составлен эшелон. В пути до Треблинки (80 км) эшелон был двое с половиной суток. Он охранялся вахманами[219] и немцами, которые стояли на подножках вагонов. В вагонах было ужасно душно, воды нам не давали. Как только кто-либо протягивал руку из окна и просил воды, вахманы и немцы в ответ на это начинали стрельбу по вагону. На стоянках эшелона была слышна беспрерывная стрельба, пули пронизали стенки вагонов и поражали людей.

Днем двадцать вагонов, в одном из которых находился я, были подогнаны в расположение «лагеря смерти»; около барака, построенного под вид вокзала, начиналась разгрузка, немцы и вахманы стояли в оцеплении и заставляли заключенных разгружать вагоны. Во время разгрузки из одного только вагона, в котором находился я, было вынесено восемьдесят трупов убитых и умерших за два дня пути. Оставшихся в живых сортировали. Специалистов отбирали в так называемую «рабочую команду», больных относили к «лазарету», там расстреливали. Мужчин загоняли к бараку «раздевалка», где их заставляли раздеваться, затем сдавать ценности, после чего гнали в «душегубку» на истребление. Женщин загоняли в барак «раздевалку», там же предлагали раздеваться, сдавать ценности, затем подвергали стрижке и загоняли по узкому коридору в кирпичное здание-душегубку, где умертвляли.

Я как специалист-музыкант во время сортировки был взят в рабочую команду, где имелось музыкальное отделение, состоящее из смертников.

С октября 1942 года до августа 1943 г. как музыкант, в то же время «смертник» и раб, со дня на день ожидая приближение смерти, я вынужден был развлекать извергов-душегубов, немцев и вахманов Треблинского «лагеря смерти». 2 августа 1943 года я участвовал в восстании, во время которого мы сожгли «лагерь», после чего бежали. До прихода частей Кр[асной] Армии я жил на нелегальном положении.

О Треблинском «лагере смерти» мне известно следующее. Он представлял из себя скорее всего «фабрику смерти», построенную извергами немцами согласно директив фашистской партии для истребления еврейского населения. За время его функционирования в нем уничтожено и истреблено до четырех миллионов человек. «Лагерь смерти» находился на левом берегу реки Буг, в 12–18 км от г[орода] Коссув[220], в 70–80 км от г[орода] Варшава, около деревень Вулька и Кутаски. Он занимал площадь свыше десяти гектар, был огражден двумя рядами заграждений из колючей проволоки, переплетенной вехами. За системой проволочных заграждений были сооружены железные противотанковые надолбы, переплетенные колючей проволокой. На территории лагеря и за его пределами имелось восемь вышек, на которых стояли вахманы, охраняющие «лагерь».

«Лагерь смерти» системой проволочных заграждений был разделен на три отделения. В первом отделении находилась комендатура, размещалась команда немцев из 32 унтер-офицеров, рота вахманов, их баня и столовая, затем отдельно за проволокой – конюшни, свинарник, зоопарк, автогараж и дома (два барака) для так называемой «рабочей команды», состоящей из смертников.

Во втором отделении стояли бараки, напоминающие вокзал, бараки «раздевалки» и «лазарет», о назначении которых я показал выше. «Лазарет» – ложное название места, где расстреливали тысячи людей. Как мне известно, там расстреляно 72 тыс[ячи] чел. В третьем отделении имелось кирпичное здание-душегубка, предназначенная для умертвления людей. Там же имелась малая «душегубка», работавшая до сооружения большой, и барак для «рабочей команды» – 3 отделения.

Вопрос: Как производилось умертвление еврейского населения в Треблинском «лагере смерти»?

Ответ: Умертвление людей в Треблинском «лагере смерти» производилось двумя способами:

а) путем расстрела около так называемого «лазарета»;

б) путем умертвления газами в душегубке.

Причем до весны 1943 г. работала малая «душегубка», с весны 1943 года работала выстроенная вновь большая «душегубка».

Трупы расстрелянных и умертвленных сжигались на кострах и в специальных печах.

Вопрос: Расскажите об издевательствах и грабежах, чинимых немцами и вахманами в Треблинском «лагере смерти».

Ответ: Начальником «лагеря» был унтерштурмфюрер войск «СС» – Франц, он возглавлял истребление людей, издевательства и грабежи. Франц – это невиданный в истории садист. Он многих казнил, расстреливал и избивал. На многих евреев он натравливал собаку, которая раздирала их. Все издевательства, чинимые в «лагере смерти», трудно вспомнить. Постоянно пьяные немцы и вахманы избивали и терзали заключенных. Всюду можно было видеть избиения плетями, палками и прикладами. Каждый немец и вахман был палачом. Каждый считал наслаждением расстреливать и избивать. Особые зверства творились тогда, когда нагих мужчин и женщин загоняли из «раздевалок» в «душегубку». Нередки были случаи, когда женщинам отрезали груди, а мужчинам уши. Мне известен ряд случаев, когда евреев немцы и вахманы казнили через повешение, подвешивали к столбу ногами вверх.

Грабеж был на каждом шагу. С убитых и отравленных выдергивали золотые зубы, снимались серьги и золотые кольца. Все ценности отбирались. Многих, кто прятал их, терзали и расстреливали. Все вахманы и немцы за счет грабежей занимались развратом и пьянством. Многие немцы, а первый унтерштурмфюрер Франц, награбленные ценности отвозили в Германию.

Вопрос: Знаете ли Вы вахмана Лелеко Павла Владимировича?

Ответ: В лицо я хорошо знаю всех вахманов и немцев Треблинского «лагеря смерти», но фамилии я их не знаю, но каждого я могу опознать в лицо.

Показания с моих слов записаны верно, мне зачитаны: Грундганд.

Допросил: ст[арший] следователь ОКР «СМЕРШ» 65 Армии – капитан Козлов.

Копия верна: ст[арший] следователь по ОВД следоотделения УКГБ УССП по Крымской области подполковник Глущенко.

Справка: Подлинник находится в архивном уголовном деле № 14054 по обвинению Лелеко П. В. Ст[арший] следователь по ОВД следоотделения УКГБ УССР по Крымской области подполковник Глущенко.

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 34–35 [оригинал хранится в Государственном архиве службы безопасности Украины, Киев].

Копия. Машинопись. Автографы.

Треблинка и отрицание холокоста

Сергей Валерьевич Романов,

независимый исследователь

Практически любым историческим сюжетам, связанным с массовыми убийствами, сопутствует феномен их отрицания. Наиболее известный пример этого феномена представляет собой Холокост. Основными столпами отрицателей, которые неоправданно называют себя «ревизионистами», является следующее: отрицание массового умерщвления евреев нацистами в газовых камерах; указания на значительное завышение стандартных оценок количества жертв в 5–6 млн; утверждения об отсутствии нацистской политики поголовного уничтожения евреев[221]. Сочетание этих тезисов может варьироваться (например, признание политики уничтожения нередко соседствует с отрицанием газовых камер и занижением числа убитых до сотен тысяч).

Отрицатели Холокоста опираются на псевдокритический анализ ключевых документов (большинство из которых у них оказываются «фальшивками» или неверно истолкованными, такие заявления делаются с легкостью, но без веских оснований), свидетельских показаний (обвиняются в тотальной лжи чаще всего без принятия во внимание нормальных для человеческой памяти аберраций; показания нацистов или коллаборационистов отметаются как полученные под пытками или угрозами союзников без предъявления соответствующих доказательств; отсутствует различение между свидетельствами, полученными в условиях диктатуры и в относительно свободных странах), данных эксгумаций (якобы их результаты намеренно искажены).

Долгое время в центре внимания отрицателей Холокоста стоял лагерный комплекс Аушвиц (Освенцим). Он наиболее известен широкой публике и лидирует среди прочих нацистских лагерей по количеству жертв – более 1 млн человек. Лагеря «Операции Рейнхард» – Белжец, Собибор и Треблинка[222] – долгое время находились в его тени и не привлекали особо пристального внимания отрицателей, а потому упоминались лишь эпизодически (например, при критике показаний эсэсовца Курта Герштейна). Достаточно подробная «ревизионистская» литература об этих лагерях начала появляться лишь в 2000-е гг. из-под пера итальянского отрицателя Холокоста Карло Маттоньо, ныне одного из ведущих «ревизионистов», и его соавторов, в частности, швейцарского неофашиста Юргена Графа[223].

Впрочем, особой популярностью у западных отрицателей Холокоста в настоящее время пользуется не столько литература, сколько визуальные средства пропаганды – видеоклипы и фильмы, созданные специально для интернета. Особо стоит выделить анонимную серию видеоклипов «Треть Холокоста» (2006)[224] и фильм Эрика Ханта «Треблинский археологический подлог» (2014)[225].

На данный момент Треблинка с ее примерно 800 тыс. жертв стоит, пожалуй, на втором месте после Аушвица по вниманию со стороны отрицателей. Такое огромное количество убитых, большая часть из которых была сначала закопана, а потом сожжена на относительно небольшой территории лагеря смерти, позволяет апеллировать к излюбленным «логистическим» аргументам о сложности сожжения трупов и проч. Краткий обзор аргументов на русском языке дается в статье Юргена Графа «Треблинка: критический анализ официальной версии» на ультранационалистическом сайте «Русская линия»[226].

Прежде чем разбирать основные аргументы отрицателей, мы должны хотя бы вкратце рассказать о том, что и на каком основании мы знаем о массовом уничтожении евреев в Треблинке. Начнем с документов. Фрагментарными являются путевые ведомости, из которых можно было бы сделать вывод о количестве поездов с депортируемыми, прибывших в Треблинку. В 1945 г. судья Здзислав Лукашкевич, официально расследовавший треблинские злодеяния, на основании имеющихся у него документов и некоторых допущений о вместимости поездов оценил минимальное количество жертв в 731 600 человек[227].

Более-менее точное количество жертв Треблинки в 1942 г. дается в телеграмме от 15 января 1943 г. штурмбаннфюрера СС Германа Хёфле оберштурмбаннфюреру Францу Хайму в Краков. В ней сообщается о 1 274 166 евреях, направленных в 1942 г. в Белжец, Собибор, Люблин (Майданек) и Треблинку, причем в последнюю – 713 555 человек[228]. Учитывая оценочное число депортированных в 1943 г., общее число жертв составляет примерно 800 тыс.

Число «1 274 166» встречается и в подготовленном по указу Генриха Гиммлера докладе эсэсовского статистика Рихарда Корхерра об «окончательном решении европейского еврейского вопроса» (весна 1943 г.)[229]. В нем оно подается как число «пропущенных через лагеря в генерал-губернаторстве» в рубрике «Транспортирование евреев из восточных провинций на русский восток». Поскольку никакие реальные депортации этих евреев через эти лагеря на оккупированные советские территории не производились, уже становится очевидным, что в докладе Корхерра использовался эвфемизм[230].

Другие немецкие документы дают представление о том, что же происходило с евреями в Треблинке. Йозеф Геббельс записал в своем дневнике 27 марта 1942 г.: «Евреи из Генерал-губернаторства в настоящее время депортируются на восток начиная с Люблина. Здесь используется довольно варварская и не подлежащая здесь более детальному описанию процедура, и от самих евреев осталось уже не так много. В целом можно заключить, что 60 % из них должны быть ликвидированы (liquidiert), в то время как только 40 % могут быть задействованы для работы. Бывший гауляйтер Вены, который проводит эту операцию, делает это с большой осторожностью, а также используя процедуру, которая не слишком бросается в глаза. Евреи подвергаются наказанию, пусть и варварскому, но которое они полностью заслужили. Пророчество, которым фюрер напутствовал их, о начале новой мировой войны начинает исполняться самым страшным образом. Нельзя допускать, чтобы в этих вопросах преобладала сентиментальность. Евреи уничтожили бы нас, если бы мы не сопротивлялись им. Это борьба до смерти между арийской расой и еврейской бациллой. Ни одно другое правительство и ни один другой режим не смогли найти в себе силы для решения этого вопроса в целом. И здесь фюрер является непреклонным поборником и проводником радикального решения, которое необходимо в нынешней ситуации и поэтому кажется неизбежным. Слава Богу, что во время войны у нас сейчас есть целый ряд возможностей, которых мы были бы лишены в мирное время. Мы должны ими воспользоваться. Освобождаемые гетто в городах Генерал-губернаторства заполняются евреями, изгнанными из Рейха, и через некоторое время этот процесс повторится. Еврейству не над чем смеяться, а то, что его представители в Англии и Америке сегодня организуют и пропагандируют войну против Германии, – это то, за что его представители в Европе платят очень высокую цену, которую следует считать оправданной»[231].

«Бывшим гауляйтером Вены» был Одило Глобочник, создатель Треблинки, Белжеца и Собибора. Й. Геббельс описывал процесс уничтожения в функционировавшем на тот момент Белжеце, но поскольку все три лагеря были практически идентичны по структуре и функциям (и были вполне формально объединены под эгидой «Операции Рейнхард»), эта цитата нам многое говорит и о созданной несколькими месяцами позже Треблинке.

Показательно и сообщение в военном дневнике обер-квартирмейстера военного главнокомандующего в Генерал-губернаторстве от 25 октября 1942 г.: «Оберкоммандо Острув сообщает, что евреи в Треблинке недостаточно хорошо захоронены, вследствие чего воздух заражает невыносимый трупный запах»[232]. Стоит отметить, что между Острувым и Треблинкой примерно 18 км.

В рапорте ликвидировавшего Варшавское гетто Юргена Штропа, написанном в мае 1943 г., Треблинка упоминается несколько раз (под сокращением «Т. II» – Треблинка II[233], как назывался лагерь уничтожения, в отличие от рабочего лагеря Треблинка I), поскольку именно туда депортировали значительную часть остававшихся в гетто евреев. 25 апреля 1943 г. он телеграфировал высшему руководителю СС и полиции в Генерал-губернаторстве Фридриху Крюгеру: «С сегодняшним захватом евреев, я думаю, очень большая часть бандитов и низшие элементы гетто были захвачены в плен. Немедленная ликвидация больше не проводилась из-за наступления темноты. Я постараюсь успеть на завтра на поезд до Т. II, в ином случае завтра будет проведена ликвидация [Liquidierung]»[234]. На следующий день он информировал Ф. Крюгера, что «из захваченных евреев никого уже нет в Варшаве. Ранее упомянутый транспорт в Т. II удался»[235]. 13 мая сообщалось: «Сегодня 327 евреев были захвачены в плен в ходе операции вермахта. Захваченные в плен евреи будут направлены только в Т. II».[236] И, наконец, 24 мая: «Из 56 065 захваченных евреев около 7 000 были уничтожены в ходе крупномасштабной акции в самом бывшем еврейском жилом районе. Путем транспортировки в Т. II было уничтожено [vernichtet] 6 929 евреев, так что в общей сложности было уничтожено 13 929 евреев. Помимо 56 065 примерно 5–6 тыс. евреев были уничтожены взрывами и пожарами»[237].

Итак, уже из немецких документов следует, что Треблинка была местом массового уничтожения и захоронения евреев и что лишь в 1942 г. туда депортировали более 700 тыс. евреев.

Опубликованные в данном томе документы советского следствия дают представление о том, что нашли в Треблинке советские военные следователи сразу после освобождения территории лагеря. В частности, в акте от 24 августа 1944 г. майор 65-й армии С. Л. Кононюк, майор В. З. Апресян, майор медицинской службы М. Е. Головань и лейтенант медицинской службы Н. В. Кадало засвидетельствовали: «Огромная территория лагеря усеяна шлаком и золой. Шоссе, соединяющее два лагеря, длиной в три километра засыпано шлаком и пеплом толщиною в 7–10 сантиметров. В больших кусках шлака простым глазом можно обнаружить наличие извести (известно, что при сжигании костей образуется известь)»[238].

Годом позже польское следствие обнаружило в северо-восточной части лагеря «на площади в 2 га (5 акров) большое количество золы, перемешанной с песком, в котором много человеческих костей, часто с разлагающимися тканями. Экспертизой установлено, что зола являлся остатками сгоревших человеческих костей»[239].

Многочисленные свидетели, как евреи, сбежавшие из лагеря (удалось сбежать более чем 100 человекам), так и поляки из деревень по соседству и из лагеря Треблинка I, рассказали и советским, и польским следователям о том, что происходило в лагере и вокруг него.

На протяжении многих десятилетий были арестованы десятки вахманов-травниковцев, охранявших Треблинку (см. обзорную статью А. Шнеера в данном сборнике). Их показания о лагере в общем и целом совпадали и подтверждали, что Треблинка была лагерем уничтожения евреев. Большая часть «травников» была арестована в СССР, но, например, Федор Федоренко дал первые показания, не отличающиеся от свидетельств бывших товарищей, в США.

Важные судебные процессы, так или иначе связанные с Треблинкой, проходили в Западной Германии, в частности, дюссельдорфский процесс над 11 эсэсовцами из Треблинки (1964–1965 гг.) и процесс коменданта Треблинки Франца Штангля (1970 г.). Все подсудимые подтверждали функцию Треблинки как лагеря уничтожения, оспаривая лишь детали. Заметим, что если существуют единичные заявления нацистов о том, что союзники (и не только советские) принуждали их к даче показаний сразу после войны (что, вопреки отрицателям, не доказывает систематичность такого обращения, но может свидетельствовать о все еще бушующих нравах и эмоциях военного времени), то никаких таких случаев в Западной Германии в 1960–1970-е гг. не засвидетельствовано – и аргумент о «принуждении» всерьез рассматриваться не может.

Таким образом, мы имеем факт исчезновения в Треблинке лишь в 1942 г. более 700 тыс. евреев, которых больше никто никогда не видел. Как его можно объяснить? Для историка здесь вопроса нет. Учитывая немецкие документы, находки на территории лагеря, показания сбежавших еврейских узников лагеря, польских узников соседнего лагеря и жителей соседних деревень, членов польского сопротивления, травниковцев и эсэсовцев, мы можем сделать однозначный вывод: эти евреи были уничтожены в Треблинке, а их тела – сожжены. Все имеющиеся данные указывают в направлении одного-единственного решения и гармонируют друг с другом. Этот же вывод действителен и для Белжеца с Собибором.

Для «ревизионистов» же этот вывод идеологически неприемлем, соответственно, свидетели обвиняются во лжи, документы объявляются ничего не доказывающими (или вообще частично поддельными), находки в лагере ставятся под сомнение по принципу «ну была зола, но кто знает, сколько и чья?». Но главная проблема остается: куда же подевались евреи? Западные «ревизионисты» нашли такой ответ на этот вопрос: их действительно депортировали на оккупированные советские территории, а затем с ними «что-то сделал» СССР (видимо, сослал в особые поселения, где они и умерли). Чтобы оценить в полной мере те глубины, в которые ведет «ревизионизм Холокоста», стоит привести длинную цитату видных отрицателей К. Маттоньо, Ю. Графа и Т. Кьюза о евреях, депортированных в три лагеря «Операция Рейнхард»:

«Признавая отсутствие (известных) доказательств в этом отношении, мы сформулировали то, что считаем наиболее вероятной гипотезой: в то время как некоторые из оставшихся в живых депортированных польских евреев, возможно, были ассимилированы в местные русские, белорусские или украинские еврейские общины, с которыми они имели много общего, или даже смогли вернуться в Польшу и оттуда в другие страны на Западе или в Израиль, большая их часть вместе с оставшимися в живых депортированными западными евреями содержалась в качестве заключенных за “железным занавесом” и, вероятнее всего, была депортирована на север России или в Сибирь и спрятана там, чтобы Сталин мог закрепить миф об истреблении евреев в “газовых камерах” ‹…›

Есть еще одна, еще более важная причина, по которой эта операция могла остаться незамеченной: в то время как жертвы других советских вынужденных перемещений населения были советскими гражданами, были зарегистрированы в официальных бумагах и их отсутствие было очевидно для всех в местных общинах, частью которых они были, депортированные немцами иностранные евреи были не просто иностранными переселенцами и “перемещенными лицами”, подавляющее большинство которых, несомненно, не могли общаться на русском языке, а, по сути, заимствуя термин у Оруэлла, они были “неличностями”, то есть, на староязе (в стандартном английском), “несуществующими лицами” ‹…› Это относится к депортированным евреям: они были неличностями, потому что мир считал их мертвыми и потому что Сталин решил закрепить эти ложные сведения в своих собственных целях. Евреи, отправленные в Сибирь или в другие места, были “живыми призраками”, бесследными, исчезновение которых, скорее всего, осталось бы незамеченным сколь-нибудь значительным количеством людей. ‹…›

Скорее всего, депортированных евреев отправляли не в обычные лагеря ГУЛАГа и “специальные поселения”, а в специально созданные лагеря для евреев. ‹…›

Предполагать, что преемники Сталина, такие, как Никита Хрущев, разоблачили бы и осудили бы тайную депортацию евреев, если бы она была реальной, вместе с другими сталинскими преступлениями в период так называемой десталинизации во второй половине 1950-х годов, было бы чрезвычайно наивно. Такое разоблачение не только стало бы признанием того, что Советский Союз помог сфабриковать ложный геноцид, чтобы возложить вину за него на своих врагов, а затем сам совершил акт, очень близкий к геноциду (депортация оставшихся в живых переселенных евреев), но и серьезно подорвало бы центральный миф о Великой Отечественной войне, которая велась сначала как война за оборону против немецко-фашистских захватчиков, а затем как война за “освобождение” народов Европы от абсолютного зла “гитлеризма” – мифа, поддерживаемого и по сей день российским правительством ‹…›

Что касается конечной судьбы этих евреев в их изгнании на севере России или в Сибири как неличностей, нельзя исключать того, что большая часть или даже подавляющее большинство из них погибли задолго до смерти Сталина в 1953 г. Как показывает пример немецких, а также советских и союзных лагерей для военнопленных во время и после Второй мировой войны, к сожалению, не так уж и трудно по злому умыслу, из-за плохого управления или бездушной халатности вызвать гибель большого числа людей за относительно короткий промежуток времени, не прибегая к массовым расстрелам или фантастическим “газовым камерам”, если оставить их голодными в переполненных лагерях в суровых условиях»[240].

Думается, что для русскоязычного читателя данный продукт больного воображения в особых комментариях не нуждается. Тем не менее опровергнем основные пункты. Во-первых, если бы И. В. Сталин депортировал этих евреев, они, безусловно, при обрели бы статус спецпоселенцев (спецпереселенцев). Никаких оснований считать, что специально для них был бы придуман какой-то доселе не существовавший юридический статус, нет, поскольку они полностью подпадали бы под сталинскую практику переселения народов, жертвы которой становились именно спецпоселенцами. Одно это опровергает дикую «гипотезу» – ведь эти евреи в совершенно секретной статистике спецпоселенцев просто не значатся. Так, на 1 января 1953 г. среди 2 753 356 спецпоселенцев было всего 5 168 евреев[241]. В октябре 1951 г. среди спецпоселенцев насчитывалось 17 285 лиц иностранного гражданства или без гражданства (в основном греческие граждане)[242]. В статистике за 1945 г. мы видим подробное описание групп примерно 2,2 млн спецпоселенцев (чеченцы и ингуши, калмыки, бывшие кулаки и т. д.), среди которых нет ни переселенных евреев, ни групп, в которых они могли бы находиться «закамуфлированно» (да и само число депортированных немцами евреев, если сюда прибавить еще пропавших в Аушвице и Кульмхофе (Хелмно), превышало 2,3 млн)[243].

Ну и понятно, что эта «гипотеза» не объясняет ни документальные, ни свидетельские показания о Треблинке, Белжеце, Собиборе; не дает ответа на вопрос, почему эсэсовцы в эти лагеря были переброшены в основном из программы по проведению «эвтаназии»; не поясняет, зачем немцы депортировали в Треблинку около 100 тыс. евреев из округа Белосток – т. е. на запад, а не на восток. Более того, за все десятилетия после окончания войны «ревизионисты» не смогли найти не только ни один нацистский лагерь на оккупированной советской территории, где якобы содержались эти евреи (при том что другие группы западных евреев, привезенные, например, в Ригу и Минск, широко известны), но даже ни одного-единственного имени такого еврея, что было бы абсолютно непредставимо и невероятно, если бы «гипотеза» была верна[244].

Итак, за исключением этой «гипотезы», никакого ответа на вопрос, куда же подевались депортированные в Треблинку и другие лагеря евреи, отрицатели предоставить не могут (причем принципиально, поскольку, согласно докладу Корхерра, эти евреи были направлены именно на оккупированные советские территории, а признать, что это было эвфемизмом, отрицатели не могут). А следовательно, все их «логистические» и прочие аргументы в принципе не могут играть никакой роли – раз 700 тыс. евреев в 1942 г. были отправлены в Треблинку и больше никто и никогда их не видел, значит, они погибли в ней, сколько ни рассуждай о якобы недостатке топлива или места в могилах.

Тем не менее мы должны кратко описать аргументацию отрицателей, начав с аргументов о захоронениях и сожжении тел. Поскольку подробные ответы на этот аргумент со всеми вычислениями занимают многие десятки страниц, мы ограничимся ссылкой на литературу, посвященную этому вопросу[245], а здесь, основываясь на этих исследованиях, вкратце укажем на основные ошибки в рассуждениях «ревизионистов».

До весны 1943 г. большую часть убитых в Треблинке хоронили в массовых могилах, лишь затем новоприбывших начали сжигать сразу после умерщвления. Соответственно, отрицатели утверждают, что при малой площади лагеря места для более чем 700 тыс. людей в могилах просто не хватило бы. Однако они завышают необходимый объем могильного пространства, игнорируя истощенное состояние многих евреев из гетто и антропологические данные самих нацистов (согласно которым средний польский еврей был значительно меньше, чем средний немец 1940-х гг., на основании чего можно оценить средний объем тела иначе, чем это делают «ревизионисты»), а также естественное уменьшение объема нижних слоев за счет разложения. Некоторые отрицатели также искусственно занижают площадь территории, на которой находились могилы.

«Ревизионисты» утверждают, что для сожжения всех тел не хватило бы топлива, но зачастую используют для расчетов данные индивидуальных кремаций (таких, как в Индии), чего делать категорически нельзя, т. к. при массовом сожжении среднее количество топлива на тело значительно снижается, как показывает в т. ч. и современная практика сжигания туш животных. Количество нужного топлива зависит от конфигурации костра, причем немецкие эксперименты начала XX в. по сожжению туш показали, что схожие с упомянутыми в некоторых показаниях методы раскладки массовых костров были весьма экономичны в плане использования топлива. Пожалуй, самым значительным фактором экономии являлось разложение большей части трупов в массовых могилах с сопутствующим ему обезвоживанием. Именно на испарение воды уходит значительная часть топлива при сожжении тел, поэтому нельзя сравнивать необходимые количества топлива для свежих и разложившихся трупов. В этой истории немало неизвестных. Так, фрагментарность документов не позволяет четко отследить, в каких количествах и пропорциях в лагеря поступали различные виды топлива (сухое дерево, горючие вещества) и какую часть топлива в виде свежей древесины, сухих сучьев, тряпья и т. п. должны были добывать на месте. Известен, однако, конечный результат: операция по массовому сожжению трупов удалась.

Не будучи в силах опровергнуть этот факт, «ревизионисты» предлагают другие аргументы – вроде того, что в ранних сообщениях можно было прочитать о методах уничтожения в лагерях «Операции Рейнхард», которые сегодня отвергаются историками. Отрицатели чаще всего не разделяют различные виды свидетельских утверждений – наблюдаемое лично, услышанное от других, результаты интерпретации свидетелем первых двух элементов – и пытаются дискредитировать свидетельские показания, подчеркивая абсурдные, как им кажется, детали, которые зачастую не являлись результатом непосредственных наблюдений. Задача же историков состоит в том, чтобы отделить, насколько это возможно, личные наблюдения очевидца от информационного шума. Несомненно, вероятность правильной интерпретации свидетелем некоего комплекса сведений тем ниже, чем ограниченнее его доступ к общей картине происходящего. Также очевидно, что сведения, полученные из вторых, третьих или четвертых рук, имеют свойство быстро искажаться (или изначально могут являться слухами).

Дифференциация по «степени доступа», таким образом, очень важна. В случае с лагерями «Операции Рейнхард» данный принцип можно проиллюстрировать следующим образом. Сведения о происходящем в них расходились примерно как круги от брошенного в воду камня. Самые удаленные от эпицентра круги были самыми «слабыми» в смысле осведомленности. И в гетто, и на Запад, и в СССР поступала самая разношерстная информация, какие-то верные факты переплетались с дикими слухами (например, о методах уничтожения ходил, например, слух об уничтожении электрическим током и сожжении тел прямо на месте убийства), причем разделить их вряд ли представлялось возможным.

Более узкий круг составляли местные польские жители. Они хоть и не имели непосредственной информации о методах уничтожения, но вполне могли наблюдать, как день за днем в лагеря прибывают эшелоны с евреями, которые уходят пустыми, а чуть позже видели, и, более того, обоняли дым от костров. Общались местные жители и с травниковцами, посещавшими местные питейные заведения и расплачивавшимися «еврейским золотом». Тем, вообще-то, запрещено было делиться деталями, но в подпитии не все думали об этом.

Следующий круг – узники самих лагерей смерти, не находившиеся непосредственно в зоне уничтожения. Они знали, видели и обоняли несравнимо больше, нежели свидетели вне лагеря, но и их осведомленность была ограничена – заключенные, например, в основном не видели, как выглядят могилы и средства массового уничтожения. Однако между зонами лагерей иногда тайно поддерживалась связь, а некоторые евреи из так называемого «верхнего лагеря» (непосредственной зоны уничтожения) время от времени работали в «нижнем лагере», поэтому уровень информированности здесь был выше, чем вне Треблинки.

Евреи, длительное время находившиеся в самой зоне уничтожения, являлись практически непосредственными свидетелями убийства. Но даже они не обязательно были осведомлены обо всех деталях. Ведь в момент умерщвления они не находились в газовой камере. Так, они знали про мотор, находившийся в здании, от которого отходили трубы к конкретным камерам. Но помимо знания об использовании выхлопных газов для удушения ходил и слух о том, что непосредственно перед газованием из камеры откачивали воздух. Слух этот проник и за пределы «верхнего лагеря».

Другой группой, осведомленной примерно в том же объеме, были эсэсовцы и травниковцы. Уровень их знаний также отличался в зависимости от того, где конкретно они несли службу, но в целом они понимали, что речь идет почти исключительно об отравлении выхлопными газами. Однако среди них, как и среди узников лагеря, было распространено мнение о том, что для умерщвления использовался дизельный мотор. Это неудивительно, т. к. дизельные моторы в лагерях иногда использовались как электрогенераторы и находились в том же помещении, что и моторы для газовых камер.

Отрицатели ухватились за утверждение о дизельных моторах как орудии убийства, растиражированное многими историками и даже некоторыми судами, и заявили, что использование этих моторов для массового умерщвления абсурдно из-за относительно малой доли вырабатываемого ими угарного газа. На самом деле способы заставить дизельные двигатели вырабатывать смертельные дозы отравляющего газа есть, но стоит согласиться, что большого смысла в этом нет, если в наличии имеются моторы бензиновые, не требующие никаких уловок.

Однако здесь отрицателей опять подвело непонимание различия между «степенями доступа» различных свидетелей к информации. Дело в том, что средний эсэсовец в лагерях не имел непосредственного отношения к орудию убийства и, соответственно, мог «плавать» в отношении таких третьестепенных деталей, как конкретный тип двигателя, и без задней мысли повторять услышанное или неверно понятое. То же касается и узников.

Необходимо было установить, что говорили люди, имеющие непосредственное отношение к установке, починке, обслуживанию или запуску моторов. Так вот, те из них, кто упоминал тип моторов, поголовно говорили о том, что они были бензиновыми. Про бензиновый мотор в Собиборе заявили Эрих Фукс (лично доставил этот мотор в лагерь и принял участие в его установке и починке), Эрих Бауэр и Франц Хёдль (запускали мотор)[246]. Про бензиновый мотор в Белжеце рассказал польский механик Казимеж Черняк, который подсоединил к нему генератор (иногда моторы для газования играли в лагерях двойную функцию) и сделал фильтр для получения более чистого выхлопного газа. Он видел, что выхлопная труба мотора разделяется на несколько куда-то уходящих труб, и, хоть сам он не видел – куда, на важное значение выхлопного газа этого мотора для лагеря ему намекнул один эсэсовец[247]. То, что мотор был бензиновым, подтвердил сбежавший из лагеря Рудольф Редер, который не только осматривал его вблизи, но и был свидетелем доставки бензина в помещение с мотором[248].

Про бензиновый мотор в Треблинке рассказал человек, который его лично запускал, – напарник знаменитого Ивана «Грозного» Марченко – Николай Шалаев: «Это был обыкновенный четырехцилиндровый мотор, работавший на бензине и, по рассказу немца-моториста, будто бы русской марки»[249]. Коль скоро речь идет об этой теме, стоит заметить, что, несмотря на заявления во время некоторых советских процессов, бензиновыми были и двигатели газвагенов-«душегубок»[250].

Что касается упоминаний некоторыми свидетелями «хлора» для уничтожения в Треблинке, вполне вероятно, что в исключительных случаях (например, при отказе мотора) нацисты просто заталкивали сотни людей в практически герметичные камеры и ждали их смерти от естественного удушения, при этом дополнительно используя какое-то хлоросодержащее вещество (будь то хлорная известь или что-то другое) в надежде на то, что отравление парами хлора с сопутствующей одышкой поспособствует более скорой смерти людей[251].

Таким образом, все «аргументы» отрицателей о том, что разнобой в описании методов умерщвления в Треблинке и других лагерях «Операции Рейнхард» в различных источниках якобы дискредитирует так называемую «официальную версию», показывают лишь неумение анализировать эти самые источники и дилетантский подход к исторической методологии.

Другим подобным примером являются придирки к утверждениям некоторых свидетелей (не эсэсовцев) о 3 млн жертв Треблинки. Якобы тот факт, что оценка сильно завышена, дискредитирует все их показания. Однако эти несколько свидетелей не имели доступ к точной статистике депортаций, а подсчитанная «на коленке» цифра основывается на весьма приблизительных допущениях о количестве эшелонов, прибывших в лагерь, и среднем количестве евреев в них. В обстановке информационного голода и «тумана войны» немало людей начинает верить подобного рода оценкам (и слухам), и это не только вполне извинительно, но и никак не умаляет их показания о виденном собственными глазами. Отделять зерна от плевел в показаниях очевидцев, повторимся, – задача историков.

То же самое можно сказать относительно утверждений, что ложная идентификация очень малым количеством узников Треблинки Ивана Демьянюка (вахмана из Собибора) как моториста треблинской душегубки и садиста Ивана по прозвищу «Грозный» (на самом деле – Иван Марченко) дискредитирует как этих, так и вообще всех свидетелей. Речь идет о собранных в 1970-е гг. израильской прокуратурой свидетельских показаний в рамках первого дела И. Демьянюка. На самом деле виной тому послужила чудовищно некорректная процедура идентификации[252]. Судебные психологи знают (или должны знать), как много факторов может повлиять на свидетелей в процессе идентификации, включая отбор фотографий (где важно все: например, нельзя помещать фотографию лысеющего человека среди волосатых; фотографии должны быть одного размера; не должно быть так, чтобы все «подставные» фото не были вообще ничем похожи на подозреваемого, и т. п.), формы вопросов (не должно быть суггестии, даже неосознанной), общение свидетеля, уже прошедшего процедуру, с теми, кому она еще предстоит, и пр. Допрашивающие следователи пренебрегли значительной, если не большей, частью правил, в результате чего некоторые свидетели через десятки лет убедили себя в том, что имеют дело с Иваном Грозным. Эти 9 человек были абсолютным меньшинством среди выживших, из них 5 выступили на процессе; при этом как минимум 15 допрошенных либо не узнали Демьянюка, либо прямо сказали, что это не Грозный. Этот провал правоохранительной системы всего лишь подтверждает давно известные наблюдения психологов о визуальной памяти и не дискредитирует данные свидетелями сразу после войны показания о том, что происходило в лагере, которые, к тому же, не стоят особняком, а подтверждаются другими уже упомянутыми данными.

Иллюстративным примером обращения «ревизионистов» со свидетельскими показаниями является аргумент К. Маттоньо и Ю. Графа о якобы отсутствии в газовых камерах Треблинки отверстий, кроме дверей, что при включенном моторе, нагнетающем газ в герметичное помещение, привело бы к печальным последствиям для мотора (или даже для самого помещения). При этом в Государственном архиве Российской Федерации они смотрели дело с материалами расследования, собранными военными следователями 65-й армии, нашли там эскизы газовых камер (сделаны следователем Юровским) с отверстиями в потолках и заявили, что он нарисовал их по своей инициативе, поскольку был более технически подкован, чем свидетели[253]. Однако они «почему-то» проигнорировали протокол допроса бывшего узника А. Гольдфарба из того же дела, который свидетельствовал о трех старых камерах («в каждой камере одно отверстие проделано в потолке. Причем прикрыто оно сеткой»[254]) и о десяти новых («для выхода газа из камеры существовало отдельное отверстие в крыше»[255]). То есть Юровский опирался в эскизах строго на показания А. Гольдфарба. Понятно, какие из отрицателей историки.

Отрицатели любят указывать на якобы абсурдные детали в показаниях свидетелей, но отказываются искать объяснения кроме как «свидетель врет». Иногда, как мы уже видели, объяснением является повторение некой информации, полученной из вторых или третьих рук и в результате исказившейся, причем мемуаристы не всегда оговаривают, видели ли они рассказываемый случай лично, что может привести к ложному впечатлению у читателя. Но зачастую виденные воочию вроде бы удивительные детали подтверждаются при более тщательном расследовании. Так, Янкель Верник завершает свою книгу (опубликованную в данном сборнике) следующим образом: «Вдруг слышу грохот выстрела и почувствовал сильную боль в левой лопатке. Я обернулся – передо мной стоял вахман из штрафной Треблинки, он опять целился из револьвера. Автомат девятка. Я разбираюсь в оружии и понял, что револьвер у него отказал. ‹…› Пуля меня не ранила. О чудо, она пробила всю одежду, но отскочила от лопатки, оставив след. Я в одиночку приходил в себя».

Некоторые отрицатели посчитали данный рассказ очевидно абсурдным – мол, как же так, пуля с близкого расстояния отскочила от лопатки! Но вот что мы можем прочитать в одном авторитетном немецком учебнике по раневой баллистике: «Пояснения в разделе 4.2 относятся в первую очередь к пулям, выпущенным из короткоствольного оружия (пистолеты, револьверы), каковые обычно несут относительно мало энергии. Поэтому они значительно менее эффективны, чем несущие в несколько раз больше энергии пули длинноствольного оружия. ‹…› Одной из примечательных характеристик кожи, желатина, мыла и костей является то, что пуля не может пробить эти материалы, если она движется со скоростью меньше определенной, обозначаемой vgr. Эта скорость зависит от секционной плотности пули. Пуля, летящая со скоростью менее vgr, отскакивает от поверхности цели, причем в случае с кожей останется синяк, если только пуля не двигается очень медленно»[256].

Энергии пули, выпущенной с неизвестного нам расстояния (несмотря на весьма растяжимое «передо мной», что в контексте панического бегства может означать хоть 5 метров, хоть 30) из – ключевой момент – дефектного револьвера (хотя можно как альтернативу предположить и дефектную по каким-то причинам партию патронов), хватило лишь на пробитие слоев одежды, но не на проникновение в кожу в области лопатки. Удивительная на первый взгляд деталь, оказывается, легко объясняется. Таким образом, утверждения отрицателей о якобы абсурдных показаниях сами нуждаются в тщательной проверке.

Пару слов стоит сказать об археологии Треблинки, в частности, о популярном среди отрицателей мифе, будто австралиец Ричард Крэги опроверг массовое уничтожение кого-либо в Треблинке. В 1999 г. он якобы исследовал территорию лагеря при помощи георадара и не нашел следов огромных массовых могил. Проблема, однако, состоит в том, как именно Р. Крэги описал предварительные результаты: «Сравнение показывает, что радарные снимки, сделанные повсюду в лагере, показывают почти идеальную почву, нетронутую человеком. ‹…› Почти вся земля состоит из не тронутой почвы, песка и камней»[257].

Но практически все отрицатели признают, что на этом месте находился лагерь, – пусть они и называют его транзитным. Существование любого лагеря несовместимо с утверждениями Р. Крэги. Как уже было показано выше, массовое умерщвление и захоронение евреев в Треблинке задокументировано самими немцами. Не могла почва в лагере быть идеальной и нетронутой и потому, что она нарушалась уже после освобождения лагеря – польские жители перерыли Треблинку в поисках еврейского золота[258]. А польские следователи в 1945 г. обнаружили здесь не только многочисленные человеческие останки, вещи и перерытую землю, но и воронки от бомб, самая большая из которых была 6 м глубиной и 25 м в диаметре (причем воронки также обнажили останки; на дне самой большой из них провели раскопки и обнаружили песок без золы лишь на глубине 7,5 м)[259].

Более того, Р. Крэги в принципе не мог просканировать всю территорию лагеря, поскольку именно площадь, где когда-то находились массовые могилы и производилось массовое сожжение трупов, – 22 000 кв. м – была в 1963 г. залита бетоном, на котором установили 17 тыс. камней треблинского мемориала. Бетонирование территории бывших могил было произведено специально, чтобы прекратить их осквернение «черными копателями», продолжавшими искать «еврейское золото»[260].

Таким образом, заявление Р. Крэги – не более чем ложь. Неудивительно, что за более чем 20 лет он так и не выпустил отчет о своем якобы «исследовании» лагеря.

Команда британского археолога Кэролайн Стёрди Коллс провела археологические исследования Треблинки, насколько это позволяли бетонная заливка и уважение к мнению некоторых влиятельных польских раввинов, что иудаизм запрещает раскопки могил. Произведено было, в частности, сканирование территории георадаром. Результаты не оставляют от заявлений Р. Крэги камня на камне – К. Коллс обнаружила и ямы, и строительные материалы, и сотни предметов, в том числе ювелирные изделия, монеты, ножи и т. п. Были найдены фундамент первой газовой камеры и большое количество фрагментов человеческих останков[261].

Ревизионисты не оставили исследования К. Коллс без внимания, им посвящен упомянутый в начале фильм Эрика Ханта. Отрывок из ответа Коллс Ханту стоит процитировать, поскольку он хорошо иллюстрирует «ревизионистскую» методологию:

«В частности, ревизионисты сосредоточились на содержащемся в программе (Би-би-си о раскопках. – Прим. С. Р.) предположении, что на плитках газовых камер присутствовала Звезда Давида. Однако комментарии, сделанные в этой программе археологами, были первоначальной реакцией на присутствие Звезды Давида на плитках и оказались вырваны из контекста. В действительности, как только было проведено исследование происхождения плиток, стало очевидно, что они были изготовлены польской фабрикой и что на самом деле эта звезда вовсе не Звезда Давида, а логотип компании. Однако из-за короткого промежутка времени между съемками и трансляцией в документальном фильме присутствовала только первоначальная реакция, а идея о том, что на плитках была изображена Звезда Давида, оказалась подхвачена средствами массовой информации. В очередной раз ревизионисты объявили об этом как о признаке того, что раскопки были обманом. Поскольку ранее проведенные на месте раскопок работы не были включены в документальный фильм, ревизионисты также утверждали, что в лагере для истребления не было обнаружено никаких массовых захоронений»[262].

К сожалению, такой подход вполне типичен для отрицателей Холокоста. Впрочем, стоит отметить, что несколько лет спустя Э. Хант полностью разочаровался в «ревизионизме» после безуспешных попыток обнаружить хоть какие-то следы «пропавших» евреев (он обращался ко всем видным отрицателям). В конце концов он признал существование нацистских лагерей уничтожения с газовыми камерами[263].

Подытоживая, можно сказать, что для «ревизионистов» Треблинка играет сегодня важную роль, т. к. они считают, что довольно легко внушить якобы абсурдность уничтожения и испепеления примерно 800 тыс. человек на небольшом клочке земли, однако они не могут предложить хоть сколько-нибудь осмысленную альтернативную версию судьбы этих людей, исчезнувших после депортации в этот лагерь. Именно поэтому отрицателям приходится прибегать ко всем мыслимым и немыслимым уловкам для мнимой дискредитации имеющихся на сегодняшний день доказательств. К серьезной историографии и реконструкции прошлого эти попытки любой ценой обелить нацистов отношения не имеют.

Воспоминания

Янкель Верник. Год в Треблинке

Автор предлагаемых читателю воспоминаний Янкель Верник родился в 1889 г. в г. Кобрине. Этот город, в 41 км от Брест-Литовска, вошел в состав Российской империи в 1795 г. По переписи 1897 г., здесь проживало около 10 тыс. человек, 64,7 % составляли евреи, 15,6 % – украинцы, 12,5 % – русские, а поляки и белорусы являлись численно незначительными меньшинствами. Отец мемуариста работал краснодеревщиком, этим же путем пошел и сам Янкель, который, чтобы не составлять конкуренцию брату Натану, переехал в Бялу Подляску. В 1904 г. вступил в известную еврейскую партию социалистической направленности Бунд, потом оказался в Варшаве, работал управляющим имуществом семьи известного писателя С. Кшивошевского. Именно в польской столице прошла большая часть жизнь Я. Верника.

Во время нацистской оккупации в 1940 г. вместе со всеми евреями он был переселен в Варшавское гетто, в котором и жил вплоть до лета 1942 г., когда начались первые массовые депортации в лагеря смерти. Эту участь пришлось разделить и ему – 23 августа 1942 г. он был отправлен в Треблинку. Однако, в отличие от подавляющего числа обреченных на скорую смерть, Я. Вернику повезло: по прибытии он смог вовремя сориентироваться и попасть в число тех евреев, которые занимались обслуживанием лагеря. Поскольку Треблинка только-только была введена в эксплуатацию, дисциплина оставляла желать лучшего, что сделало возможным подобные редкие и в остальное время немыслимые случаи.

Вскоре Я. Верник был определен в «зондеркомманду» – специальную группу евреев, которую заставляли работать при газовых камерах и заниматься утилизацией трупов. Подобные отряды существовали и в других центрах уничтожения евреев – Белжеце, Хелмно, Майданеке, Собиборе и Аушвице. Например, в Майданеке первая «зондеркомманда» была сформирована весной 1942 г. и изначально работала при «малом крематории», использовавшемся для сжигания трупов умиравших или расстрелянных узников. Когда здесь начались массовые убийства евреев (с осени 1942 г.), то она обслуживала этот процесс (загон людей в камеры, вынос трупов, их утилизация и пр.). Как правило, членами «зондеркомманд» становились заключенные-евреи, что имело для нацистов особый смысл: участие в убийстве соплеменников лишний раз «доказывало» их принадлежность к «низшей расе». Впрочем, например, в Майданеке изначально на эту работу определяли и советских военнопленных. Положение членов «зондеркомманд» было незавидным: они ближе остальных заключенных видели процесс реализации политики «окончательного решения еврейского вопроса», вынужденно участвуя в нем, а другие узники нередко считали их убийцами. Шансы на выживание сводились к нулю: нацисты считали ближайших сподручных опасными свидетелями, а потому методом убийств периодически обновляли состав этих «формирований». В Собиборе, например, «зондеркомманда» была изолирована от основных узников, обслуживавших эту фабрику смерти и обитавших в 1-м и 2-м «лагерях». Поэтому при подготовке известного восстания 14 октября 1943 г. хотя и делалась ставка на то, чтобы все заключенные могли получить шанс на спасение, речь вовсе не шла о членах «зондеркомманды» – их не брали в расчет.

В Треблинке ситуация отличалась во многом благодаря управленческому хаосу, присущему этому лагерю. Более того, Янкелю Вернику несказанно повезло: будучи плотником, он обратил на себя внимание нацистского начальства и оказался задействован на строительных работах. В итоге он занял весьма привилегированное положение – недурное питание, возможность относительно свободно перемещаться между внутренними лагерями Треблинки, а также проявлять такую неслыханную дерзость, как разговаривать с эсэсовским начальством, не снимая головного убора. Потому он и сыграл одну из ключевых ролей в подготовке массового восстания, которое состоялось 2 августа 1943 г.

После побега Я. Верник сумел добраться до Варшавы, спрятавшись в грузовом поезде. Семья С. Кшивошевского помогла ему укрыться и добыть фальшивые документы. В польской столице он установил контакты с еврейским подпольем, а зимой 1943 г. подготовил текст воспоминаний о пережитом. В начале 1944 г. брошюра на польском языке «Год в Треблинке» разошлась тиражом в 2 тыс. экземпляров[264]. К ее подготовке, печати и распространению были причастны члены Еврейской боевой организации (подпольное объединение, которое сыграло одну из ключевых ролей в восстании в Варшавском гетто в апреле – мае 1943 г. и было тогда почти полностью истреблено), Бунда и Жеготы (подпольная организация, получавшая финансирование в т. ч. и от польского правительства в Лондоне и занимавшаяся спасением евреев).

Естественно, для жителей оккупированной Польши существование лагерей смерти не было большим секретом, а благодаря польскому подполью, образовавшемуся в нацистских концлагерях, передавалась информация и о положении внутри этих учреждений. Однако далеко не все верили этим довольно отрывочным сведениям. Более того, Янкель Верник являлся тем, кто непосредственно прошел через ужасы лагеря смерти (не путать с трудовым концлагерем!), сумел уцелеть и был готов обобщить свои рассказы. Его свидетельство можно поставить в ряд других подобных воспоминаний, вышедших в подполье, пока еще машина Холокоста продолжала работать. Например, словацкий еврей Д. Ленард несколько месяцев провел в Майданеке, а после бегства в конце июня 1942 г. сумел оставить небольшие воспоминания, ходившие среди словацких евреев[265]. Однако они так и не стали достоянием широкой общественности, а сам он находился в этом лагере до того, как тот превратился в место именно конвейерных убийств. Из Аушвица в 1941–1942 гг. регулярно передавал сообщения об убийствах и начавшейся политике массового уничтожения евреев член польского подполья В. Пилецкий[266]. Наиболее известным свидетельством стал доклад бывших узников Аушвица Р. Врба и А. Ветцлера, которые в апреле 1944 г. бежали из этого лагеря смерти и укрылись на территории Словакии. Они описали механизм массовых убийств, работу газовых камер и крематориев. Несмотря на задержку, этот доклад был переправлен в Швейцарию и уже в начале июня разошелся по всему миру. В это время нацисты осуществляли широкомасштабные депортации венгерских евреев в Аушвиц. Степень международного возмущения была такова, что глава Венгрии М. Хорти был вынужден в конечном итоге приостановить массовую выдачу евреев немцам.

В это же время распространялась и брошюра Я. Верника, причем через каналы польского подполья ее получили и в Лондоне. Уже в 1944 г. перевели на английский, затем – на идиш и иврит. Высокий интерес к ней на территории подмандатной Палестины объясняется ярким описанием не только массовых убийств, но и сопротивления, вылившегося в восстание. Тем самым это позволяло избежать образа евреев как пассивных жертв.

В 1944 г. Я. Верник принял участие в Варшавском восстании, сражаясь в отрядах, близких к прокоммунистической Армии Людовой. После войны некоторое время проживал в Польше, затем на фоне поднимавшейся волны антисемитизма эмигрировал в Швецию, а оттуда – в Израиль. Выступал свидетелем на ряде процессов над нацистскими преступниками, включая А. Эйхмана в 1961 г. В 1950-е гг. для Дома-мемориала борцов гетто (в настоящее время Музей наследия, документационный и учебный центр Холокоста и еврейского сопротивления имени Ицхака Каценельсона) создал макет Треблинки. Умер в 1972 г.

Один из экземпляров изданной на польском языке брошюры попал в деревню Церанов. После ее освобождения Красной Армией летом 1944 г. местный житель Фабисян передал экземпляр советским следователям, расследовавшим нацистские преступления в треблинских лагерях. Перевод был закончен лейтенантом Казачковым к 15 августа 1944 г. Через 10 дней машинопись была заверена в делопроизводстве отдела информации политического управления 1-го Белорусского фронта. Затем этот документ был передан в военную прокуратуру. 29 августа начальник политуправления 1-го Белорусского фронта генерал Галаджев направил на имя начальника Главного политического управления РККА А. С. Щербакова докладную записку (зарегистрирована 2 сентября). В ней он сообщал о расследовании относительно лагеря Треблинка, где были уничтожены, по имевшимся данным, 3 млн человек – «поляков, евреев, французов, болгар и других национальностей»[267]. К письму прикладывался перевод брошюры Я. Верника. 25 сентября 1944 г. заместитель военного прокурора 65-й армии гвардии майор юстиции Мазор приобщил копию воспоминаний к общему делу. Судя по отметкам на полях, наибольший интерес в Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию немецких злодеяний вызвали те сюжеты, которые были связаны с отсылкой к Катыни и восстанию 2 августа 1943 г. Представленные воспоминания не вписывались в общую установку – не выделять особо уничтожение евреев, а делать акцент на том, что жертвами нацистских преступлений были народы всей Европы, – и, вероятно, поэтому и не были опубликованы на русском языке.

В настоящем издании воспоминания Я. Верника публикуются на основе перевода лейтенанта Казачкова (ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 49–76), сверенного Л. В. Ковалевой и И. И. Жуковским с оригиналом, опубликованным на польском языке в 1944 г.: Wiernik J. Rok w Treblince. Warszawa: Nakladem Komisji Koordynacyjnej, 1944. В историографии Холокоста наиболее часто используется англоязычная версия, разбитая на главы, поэтому К. А. Пахалюком была проведена соответствующая сверка на основании одного из первых изданий: Wiernik Y. A Year in Treblinka. New York: American Representation of the General Jewish Workers’ Union of Poland, 1945. Однако расхождения между этими версиями не ограничиваются структурой текста и стилистикой (польский вариант ближе к разговорному языку, предложения более отрывистые, в то время как перевод на английский придал повествованию большую публицистичность и связность), а носят смысловой характер: переводчики опустили фразы, как добавляющие тексту элементы образности и эмоциональности, так и сообщающие дополнительные детали. Наиболее значимыми нам представляются отличия, связанные с количеством газовых камер, а также уничтоженных трупов: в польском варианте речь идет о 3,5 млн, что согласуется с преувеличением масштабов убийств самими узниками, в то время как в первом англоязычном переводе цифра вообще отсутствует. Стоит обратить внимание, что многие подобные пропуски были восстановлены в последующих переводах. Не ставя задачу выверять разночтения во всех изданиях, мы ограничились сверкой лишь по наиболее раннему и доступному варианту, указанному выше. Пропущенные предложения выделены курсивом, к ним даны примечания. Вводный текст, комментарии и общая редакция – К. А. Пахалюка при участии С. В. Романова и Д. В. Шполянского.

Год в Треблинке

Дорогой читатель[268]!

Только для тебя продолжаю свою ничтожную жизнь: для меня она потеряла всякую ценность. Могу ли я свободно дышать и радоваться всему, что создала природа?

Ночью часто просыпаюсь с ужасным стоном, кошмарные видения прерывают столь желанный сон, вижу тысячи скелетов, протягивающих ко мне руки с мольбой о жизни и помиловании. А я, обливаясь потом, чувствую себя беспомощным. В этот момент вскакиваю, протираю глаза и радуюсь, что это всего лишь сон. Моя жизнь отравлена. Образы смерти проходят передо мной. Дети, дети, и еще раз дети.

Я пожертвовал всеми, кто мне был дорог и близок. Я сам провожал их на казнь. Я строил для них камеры смерти.

Сегодня я беспризорный, старый человек, лишенный крова, семьи и близких. Сам с собой говорю, сам себе и отвечаю. Я скиталец. Со страхом я захожу туда, где живут люди. Мне кажется, что все переживания отражены на моем лице. Когда я смотрю на отражение в воде, то удивление и страх искажают мое лицо. Разве я похож на человека? Нет. Сто раз нет. Заросший, замученный, сломленный. На меня давит груз столетий. Мне тяжело, ох как тяжело, но все-таки я должен продолжать. Я хочу, и я должен. Я, видевший гибель трех поколений, должен жить во имя будущего. Весь мир должен знать о преступлениях этих варваров. Они навеки должны быть осуждены целыми поколениями. Именно я должен помочь этому случиться. Даже самое смелое воображение не может представить того, что я видел и пережил. Ни одно перо не в состоянии это описать. Я хочу все передать, как оно и было на самом деле. Пусть люди и весь мир узнают, что такое «западная культура». Я страдал, провожая миллионы на смерть. Пусть узнают миллионы. Для этого я живу. Это моя единственная цель. В одиночестве и тишине я все обдумываю и правдиво описываю. Одиночество и тишина – мои верные друзья. Только щебет птиц сопровождает мои мысли и работу. О дорогие птички, вы меня еще любите, иначе вы не чирикали бы так весело и не приближались бы ко мне. Люблю я вас, как люблю каждое Божье создание. Может, вы меня исцелите. Может, я еще смогу когда-нибудь смеяться.

Может, это наступит с завершением моей работы, и тогда с ног моих спадут оковы[269].

Произошло это 23 августа 1942 г., в Варшаве, во время блокады[270]. Я был тогда у соседей и не мог возвратиться домой. Со всех сторон слышались выстрелы карабинов, но мы еще не знали горькой правды. Наш страх усилился с прибытием немецких шарфюреров[271] и украинских вахманов[272], громко кричавших: «Всем выйти». На улице некий шарфюрер выстраивал в шеренги. Он с удовольствием выполнял свою работу, а лицо озарялось улыбкой. Ловкий, гибкий – он поспевал всюду. Осматривал нас и сортировал[273]. Его взгляд пронизывал всех. С улыбкой садиста смотрел на большое дело своего могучего отечества, которое одним взмахом снесет голову вредоносной гидре. Мой взгляд упал на него… Он подлейший человек. Для него жизнь человека – ничто, а умертвить кого-нибудь в ужасных мучениях – одно удовольствие. За «героизм» он стал унтершарфюрером. Звали его Франц[274], у него была собака Бари, о которой речь пойдет ниже. Я стоял в шеренге напротив своего дома на Волынской улице, откуда нас вывели на улицу Заменхофа. В нашем присутствии украинцы делили награбленное. Ругались между собой, все разворачивали и делили. Несмотря на такую массу людей, на улице царила тишина. Все онемели от ужаса и отчаяния. Какое состояние безнадежности! Мы не знали, что на самом деле происходит. Нас фотографировали, как животных. Некоторые были даже довольны. Сам я надеялся вернуться домой и считал, что нас будут регистрировать. По приказу мы двинулись. О ужас! Истина предстала перед нашими глазами. Вагоны, пустые вагоны. Летний день, красивый и жаркий. Мне кажется, что солнце восстало против такого бесправия. В чем провинились наши жены, дети и матери? За что? Солнце спряталось за тучи; прекрасное, яркое и светлое, оно не хочет смотреть на наши страдания.

Приказали занять вагоны. Грузят нас по 80 человек. Назад дороги нет. На мне только брюки, рубашка и туфли. Дома я оставил сапоги и сумку с вещами, которые я подготовил, поскольку ходили слухи о нашем переселении на Украину, чтобы мы там работали[275]. Поезд перешел с одного запасного пути на другой. Хорошо зная этот железнодорожный узел, я понял, что мы стоим на месте[276]. В это время украинцы забавлялись, и мы слышали их разговор и смех. В вагоне становилось душно, нечем было дышать. Безнадежно, печально и ужасно. Мой взгляд скользил по всему и всем, но я не был в состоянии оценить масштаб беды. Я осознал, что предстоит испытать муки, страдания и голод, но не верил, что нас и наших детей ждет смерть от руки палача. В жутких мучениях мы прибыли в Малкинию[277], где простояли всю ночь. В вагон вошли украинцы и потребовали ценные вещи. Все отдавали, чтобы хоть на короткое время спасти свои жизни. У меня, к сожалению, ничего не было. Во-первых, я внезапно оставил дом, во-вторых, я все продал во время войны, чтобы как-то выжить, поскольку не имел работы. Утром поезд тронулся, и мы прибыли на станцию Треблинка[278]. Я заметил проехавший мимо нас поезд с оборванными, полунагими, голодными людьми. Они нам что-то говорили, но мы ничего не понимали. День был жаркий, стояла ужасная духота, всех страшно мучила жажда. Я посмотрел в окно. Селяне приносили воду, требуя за бутылку 100 злотых. У меня денег не было, кроме 10 злотых, а также серебряных монет в 2, 5, 10 злотых[279] с портретом маршала Пилсудского[280], которые хранил на память. Купить воду я не мог. Другие покупали. За один килограмм черного хлеба платили 500 злотых. До полудня меня мучила жажда. Затем вошел гауптшарфюрер[281] и выбрал 10 человек, которые нам принесли воду. Я немного утолил жажду. Нам приказали убрать трупы, но их не оказалось. В 16:00 поезд тронулся, и мы прибыли в лагерь Треблинка. Теперь у нас спала с глаз пелена. На крышах бараков стояли украинцы с карабинами и пулеметами[282]. Площадь была завалена трупами, голыми и одетыми, с обезображенными страхом и ужасом лицами. Черные и опухшие. Глаза широко раскрыты, языки высунуты, мозги разбрызганы, тела бесформенны. Везде кровь. Наша невинная кровь. Кровь наших детей, братьев и сестер, отцов и матерей. А мы, беззащитные, чувствуем, что нам не уйти от судьбы – и тоже станем жертвами наших убийц. Но что мы можем сделать? Если бы это был только кошмарный сон, но это реальность, к сожалению, это так называемое переселение, переселение на другой свет, сопровождаемое бесконечными мучениями[283].

Нам приказали выйти из вагонов во двор, по обеим сторонам которого находились бараки. Видим две доски объявлений с требованием под угрозой смерти сдать золото, серебро, бриллианты, деньги и другие ценные вещи. На крышах стояли украинцы с нагайками. Женщинам и детям приказали идти налево, а мужчинам – сесть во дворе справа. Неподалеку от нас работали люди: они складывали выгруженные из вагонов вещи. Я подкрался к ним и начал работать, за что и получил первый удар нагайкой от немца, которого мы прозвали Франкенштейн. Женщинам и детям приказали раздеться. Произошедшего с мужчинами я не заметил, но больше их не видел. Перед закатом прибыл еще один эшелон из Мендзыжеца[284], 80 % депортируемых умерли по пути. Мы начали выносить трупы. Нас били беспощадно до поздней ночи. Мы окончили работу. Я спросил одного из работающих, что это все означает. Он ответил, что с кем сегодня вы разговариваете – завтра уже мертвы. Мы ждем с ужасом и напряжением. Через некоторое время нам приказано стать полукругом. Появились шарфюрер Франц с собакой и украинец с пулеметом. Нас было около 500 человек. Выбрали примерно 100 и, выстроив по пять человек в ряд, повели дальше и приказали встать на колени. И я был среди отобранных[285]. Мы слышали выстрелы, стоны и крики расстреливаемых. Я их больше никогда не видел. Ударами нагаек и прикладов нас загнали в бараки. В них было темно, пол отсутствовал. Я сел на песок и задремал.

Следующим утром нас разбудил крик: «Aufstehen[286]». Мы быстро поднялись и вышли во двор. Вокруг раздавались крики украинцев. Шарфюреры избивали нас нагайками и прикладами. Затем приказали построиться в шеренги. Вдоль рядов стояли мучители и избивали нас немилосердно. Мы продолжали стоять, не получая никаких приказаний. Начался рассвет. Я думал, что сама природа встанет на нашу защиту и поразит ударами грома наших мучителей. Но солнце, согласно законам природы, засияло ярким светом лучей, осветив ими наши измученные, окровавленные тела и израненные души. Неожиданно я вышел из оцепенения, когда с дрожью услышал: «Achtung[287]». Перед нами появилась целая группа шарфюреров и украинцев во главе с унтерштурмфюрером[288] Францем со своей собакой Бари. Франц сказал коллегам, что сейчас он отдаст приказ. По его команде нас начали бить. Наносили удары как попало, били до потери сознания. Наши тела и лица были все в крови, но мы должны были стоять прямо, ибо за малейший наклон любого расстреливали как неспособного к работам. Утолив кровавую жажду, наши мучители начали нас, избитых до крайности, делить на группы и выстраивать в шеренги. Я был зачислен в команду, работающую с трупами. Это была тяжелая работа, потому что вдвоем нам приходилось таскать трупы на расстояние 300 метров. Иногда мы связывали их и тащили в могилы. Издалека я заметил голую живую женщину, молодую и красивую, но с безумным взглядом. Она что-то нам говорила, но мы ее не понимали – да и не могли помочь. Она завернулась в простыню, укрывая под ней ребенка, и искала, где можно спрятаться. Вдруг ее заметил немец, приказал войти в вырытую могилу и расстрелял вместе с ребенком. Это был первый случай расстрела, свидетелем которого я был.

Я рассматривал могилы вокруг себя. Размер каждой был 50×25×10[289]. Я стал над одной из них и хотел сбросить в могилу труп, как вдруг сзади подошел немец, который решил меня расстрелять. Я обернулся и спросил, в чем моя вина. Он ответил, что мне нельзя подходить к могиле. Я разъяснил, что только собирался сбросить труп. Почти возле каждого из нас стоял немец с нагайкой или украинец с карабином. Во время работы нас били по головам. Недалеко экскаватор рыл могилы[290]. Переносить трупы мы должны были бегом, ибо за малейший проступок нас избивали. Трупы лежали довольно долго и начинали разлагаться. Этот запах распространялся в воздухе, черви разъедали несчастных. Часто случалось так, что руки или ноги, которые мы обвязывали, чтобы волочить труп, отваливались от туловища. Так до заката солнца, без еды и воды, мы работали над тем, что должно было стать и нашими собственными могилами. День был жаркий, и все страдали от жажды.

Вечером, вернувшись в бараки, каждый из нас искал знакомых, с которыми сталкивался еще вчера, но их, к сожалению, не было, они были мертвы. В большинстве погибали те, кто работал на сортировке вещей. Голодные иногда вынимали кое-что из узлов. Такого преступника вели к могиле, а там пуля в затылок завершала его жалкое существование. Площадь была усеяна узлами, чемоданами, одеждой, сумками – всем, что жертвы сбрасывали с себя перед ужасной смертью. Во время работы я заметил, что некоторые из работников имели на брюках желтые и красные заплатки. Я не имел понятия, что это значит. Они заняли часть нашего обнесенного проволокой барака. Их было 50 мужчин и одна женщина. Работал я в таких ужасных условиях четыре дня[291].

В пятницу, кажется, 28 августа, мы возвратились с работы, все как обычно – «Achtung», «Muetzen auf und ab»[292] и речь Франца. Он выбрал из нас старосту и несколько капо[293] (групповых), которые должны были гнать нас на работу: Франц приказал нам честно работать, за что получим все, что нам необходимо, иначе он расправится с нами радикальным способом. Искусством немцев, говорит он, является то, что они в состоянии владеть собой в любой ситуации. Потому немцы так руководят выселением, что евреи сами набиваются в вагоны, не представляя, что их ожидает. При этом он добавил ряд эпитетов.

29 августа сигнал подъем, как всегда, но на польском языке. Мы немедленно встали и вышли на площадку. Одеваться не нужно, мы спали одетыми, поэтому быстро выполнили приказ. Мы построились в шеренги. Отдается команда на польском языке. Вообще относятся к нам прилично. Говорил опять Франц. Он сообщил, что с сегодняшнего дня каждый будет работать по специальности. Начинали выбирать специальности. Первыми были строительные работники. Я тоже представился как строительный мастер. Нас, 15 человек, отделили от остальных и передали трем украинцам. Один старший рядовой Костенко своим видом не был грозен, второй, Андреев, обычный вахман, среднего роста, толстый, с круглым красным лицом. Он был человеком добрым и спокойным. Третий, Микола – низкий, худой, злой, с бандитскими глазами и садистскими наклонностями. Для охраны добавили еще двух украинцев с карабинами. Нас повели в лес, приказав разобрать ограждения с колючей проволокой и вырубить деревья. Костенко и Андреев были вполне снисходительными, смотрели сквозь пальцы на нашу работу, а Микола подгонял кнутом на работу и покрикивал. Среди нас фактически не было ни одного специалиста, но ввиду того, что никто не хотел работать с трупами, все объявили себя плотниками. Таких высмеивали и не жалели кнутов. В 12 часов мы вернулись с работы в бараки на обед, состоявший из супа, каши и заплесневевшего хлеба. Этот обед в нормальных условиях был бы непригоден для еды, но мы, голодные и усталые, все съели. В 1 час пополудни к нам пришли вахманы-украинцы, и так мы работали до вечера. Вечером, как обычно, домой, общий сбор и так далее. В этот день снова вокруг нас, примерно 700 человек, полно немцев, среди них находился и Франц со своей собакой. Вдруг он спросил с улыбкой: «Кто знает немецкий язык?». Вышли человек 50. Он приказал выйти из шеренги и построиться отдельно. Франц сделал это с улыбкой и так, чтобы его нельзя было ни в чем заподозрить. Их увели, и больше они к нам не вернулись. В списках живых они не значились. В каких мучениях и пытках[294] они погибли – этого ни одно перо не опишет.

Прошло еще несколько дней. Мы занимались той же работой и жили в тех же условиях. С одним товарищем я работал все время вместе, и судьба нам удивительно благоволила. Вероятно, потому, что мы оба являлись специалистами, а может быть, потому, что нам предназначалось жить и видеть мучения и трупы наших братьев. Дали они мне и моему товарищу ящики для извести, а охранял нас Андреев. Мой товарищ был хорошим мастером и придерживался моих советов[295]. Работа наша нравилась вахману. Он проявлял к нам снисходительность и даже принес по куску хлеба. Это было для нас значимо, поскольку буквально умирали от голода. Люди, стремясь спастись от смерти, которую я опишу ниже, пухли от голода, желтели и гибли. Наша рабочая группа увеличилась. Прибыли новые рабочие. Начали рыть фундамент под дом. Что это за ужасное здание должно было быть – никто не знал. На территории стоял один деревянный дом, огороженный высоким забором. Для всех было тайной, для чего он предназначался[296].

Через несколько дней прибыл немецкий мастер со своим заместителем, и под его руководством начались строительные работы. Не хватало строителей. Очень многие объявили себя работниками, чтобы не работать с трупами, но почти все были убиты. Однажды при побелке дома я заметил знакомого из Варшавы – Розановича[297]. Он стоял с подбитым глазом. Я понял, что вечером его расстреляют. Один варшавский инженер, Эберт, со своим сыном тоже работал, но рука палача вскоре прервала и их жизнь. Судьба меня не щадила.

Через несколько дней я узнал, для чего предназначалось здание с высоким забором. От ужаса меня охватила дрожь. Я и мой товарищ обтесывали дерево, делали окантовку. В этих условиях нам тяжело было работать. Я уже 25 лет не занимался такой работой, а мой товарищ не был плотником, и ему все давалось с трудом. Он был по профессии столяром и топором владел плохо, однако при моей помощи он справлялся. Я по профессии плотник. В течение ряда лет я был членом экзаменационной комиссии Варшавской ремесленной палаты. Прошло восемь дней тяжелого существования, которое нельзя описать. В течение этого времени транспорты не прибывали. На восьмой день появился новый эшелон из Варшавы[298].

Треблинский лагерь был разделен на две части. В лагере № 1 были специальный железнодорожный тупик и платформа для выгрузки людей. Кроме того, была большая площадка, где складывалось имущество прибывающих. Больше всего привозили с собой иностранные евреи. Там тоже находился «лазарет» длиной 30×6×2 метра, где работали двое мужчин. Они, в белых фартуках и с красными крестами на рукавах, считались врачами. Их задача заключалась в том, чтобы отбирать из эшелона стариков и больных, сажать их на длинные скамьи лицом к могиле. Сзади становились немцы и украинцы и убивали жертв выстрелом в затылок. Трупы падали прямо в яму. Когда собиралось много трупов, их собирали вместе и поджигали. Горели они живым пламенем.

Бараки, где жили немцы и украинцы, находились на некотором расстоянии, рядом располагались канцелярия, бараки для работающих евреев, разные мастерские, конюшни, хлев, продуктовый магазин и склады боеприпасов. Во дворе стояли автомашины. На первый взгляд этот лагерь не представлял ничего страшного. Создавалось впечатление, что это действительно рабочий лагерь.

Лагерь № 2 сильно отличался: барак для рабочих размером 30×10 метров, прачечная, малая лаборатория, помещение для 17 женщин, караулка и колодец, кроме того, 13 камер для отравления газом, которые я детально опишу[299]. Эти здания были окружены оградой из колючей проволоки, за ней находился ров 3×3. За рвом была еще ограда из колючей проволоки. Оба ограждения были высотой до трех метров. Между этими ограждениями были ограды из стальной проволоки. Лагерь по периметру охраняли украинцы. Весь лагерь был огражден четырехметровым забором из колючей проволоки. Забор еще был замаскирован елками. На площадке были четыре сторожевые четырехэтажные вышки и шесть одноэтажных. За последним забором, в 50 метрах, находились противотанковые ежи.

Когда я прибыл в лагерь, в нем уже имелись три газовые камеры. За время моего пребывания их появилось еще десять[300]. Площадь камеры 5×5 метров, всего 25 кв. метров, высота – 1,90 м. На крыше находилось герметично закрывающееся отверстие с люком, а также отверстия труб, кафельный пол с наклоном к платформе. Кирпичное здание было отделено от лагеря № 1 деревянной стеной. Обе эти стены, деревянная и кирпичная, создавали вместе коридор, приподнятый от поверхности всего здания на 80 сантиметров. Камеры соединялись коридором. Каждая камера имела герметично закрывающиеся двери. Камеры со стороны лагеря № 2 были соединены площадкой шириной в четыре метра, проходящей вдоль всех камер. Высота площадки от поверхности – около 80 сантиметров. С этой же стороны находились деревянные герметично закрывающиеся двери. Двери каждой камеры со стороны лагеря № 2 (2,5×1,80) открывались только наружу, снизу вверх, при помощи железных подпорок, а закрывались железными крюками, которые находились на рамах, и при помощи деревянных засовов. Через двери коридора впускали жертв. Через двери со стороны лагеря № 2 вытаскивали задохнувшихся. Параллельно камере стояла электростанция почти такой же величины, как и камера, только выше на разницу площадки. Она подавала электричество в 1-й и 2-й лагеря. На электростанции находился мотор от советского танка, использующийся для подачи газа в камеры. Этот газ пускали, соединяя мотор с выходными трубами камер. В зависимости от количества впускаемого выхлопного газа зависела скорость наступления смерти жертв. При машинах работало два украинца. Иван[301] высокий, с милым и мягким взглядом, но – садист. Мучения жертв доставляли ему удовольствие. Иногда он подбегал к одному из нас, когда мы работали, и гвоздем прибивал ухо к стене или же приказывал лечь на пол и избивал нагайкой. На его лице вырисовывалось садистское удовольствие, он смеялся и шутил. Жертв он мучил и убивал в зависимости от настроения. Второго звали Миколой Нижшы[302]. У него было бледное лицо и такой же характер, как у Ивана. День, когда я в первый раз увидел, как в здание смерти ввели детей, женщин и мужчин, привел меня почти в умопомрачение. Я рвал на себе волосы и плакал от отчаяния. Больше всего я страдал, глядя на детей рядом с матерями или стоящих одиноко, которые не знали о том, что жизнь их через несколько минут закончится в ужасных мучениях. В их глазах был страх и удивление. На устах ребенка как бы застыл вопрос: «А что это? Для чего? Почему?». Однако, увидев каменные лица старших, они также становились такими. Они вставали без движения, жались друг к другу или к родителям, в напряжении ожидая ужасного конца. В этот момент открывались двери со стороны входа. Иван держал в руке толстую газовую трубу, длиной около 1 м[303], а Миколай – саблю. По сигналу впускались жертвы, при этом их избивали беспощадно. Крик женщин и плач детей звучат в моих ушах по сей день. Крик отчаяния и боли. Крик мольбы о помиловании. Крик, молящий Бога об отмщении. Крики и плач не дают мне забыть о страданиях, которым я был свидетелем.

В камеру размером 25 квадратных метров впускали от 450 до 500 человек. Было ужасно тесно. Стояли один за другим[304]. Родители вносили детей в надежде, что спасут их. На пути к смерти их избивали и толкали прикладами, а также газовой трубой. На них спускали собак, которые, лая, бросались на жертв и кусали их. Каждый с криком, стремясь избежать ударов и собак, сам бросался в объятия смерти – бежал в камеру. Те, которые были смелее, подталкивали слабых. Шум продолжался недолго. Двери с треском закрывались. Камера заполнена, заводился мотор, выходные трубы соединялись. Максимум 25 минут – и все были мертвы. Жертвы даже не лежали, потому что негде было, – они стояли, упав друг другу в объятия. Уже не кричали. Их жизнь закончилась. У них никаких желаний. Матери и дети в смертных объятиях. Нет врагов и нет друзей. Нет зависти – все равны. Нет красивых и нет непривлекательных – все желтые, отравленные. Нет богатых и нет бедных – все равны перед Богом. Почему? Я спрашиваю сам себя. Жить мне тяжело, очень тяжело, но я должен жить, чтобы передать миру эти ужасы и варварство. После завершения отравления газом Иван и Миколай проверяли результаты. После чего переходили на другую сторону, где находились двери на площадку, открывали их и сбрасывали задохнувшихся. Нам предстояло перенести их в могилы. Мы умирали от усталости, поскольку с утра работали на стройке, однако некому было пожаловаться – и пришлось подчиниться. Мы могли сопротивляться, быть избитыми, погибнуть такой же смертью, как другие, или еще более ужасной. Поэтому мы делали все беспрекословно. Нашим начальником был гауптман[305] (фамилии его не знаю) среднего роста, в очках. Он избивал и кричал. Мне тоже доставалось. Он избивал меня беспрерывно. Когда я поднимал на него вопрошающий взгляд, он отвечал: «Wenn du nicht der Zimmermann bist, dann wirst du getoetet»[306]. Я оглянулся. Почти все рабочие разделили мою судьбу. Избивали не только немцы и украинцы – целая свора собак была спущена на нас. 25 % умерли во время работы. Без осмотра мы их бросали в могилы. Возвратилось[307] нас меньше[308]. Мне повезло в том, что после ухода гауптмана шарфюрер освободил меня от этой работы.

Ежедневно от удушья газом гибло 10–12 тысяч человек. Мы проложили узкоколейку и на платформе с колесами перевозили трупы до рвов. Однако с этим было сложно справиться, поэтому мы тащили на ремнях вдвоем[309]. Этим вечером я пережил еще один тяжелый момент. После тяжелого рабочего дня нас повели не в лагерь № 1, а в лагерь № 2. Здесь картина была совершенно другая. Этой картины я никогда не забуду. Кровь застыла в моих жилах. Проходя мимо площадки, я видел тысячу трупов. Они находились на площадке лагеря. Это были свежие трупы. Украинцы и немцы отдавали громкие приказы. Диким голосом кричали, нечеловечески избивали палками и прикладами работников, лица которых были окровавлены, глаза подбиты и одежда изорвана собаками. Возле них стояли капо. При входе в лагерь № 2 находились одноэтажные наблюдательные башни, к которым вели лестницы. Около этих лестниц избивали жертв; их ноги просовывали между ступеньками, голову наклоняли вниз, капо держал их так, чтобы жертва не могла двигаться. Все свое зло они вымещали на несчастных, избивая их. Наименьшей нормой считалось 25 ударов нагайкой. Первый раз я это увидел вечером. Луна и прожектор освещали эту ужасную бойню полуживых и возле них лежащие трупы. Стоны избиваемых сливались со свистом сыплющихся на них ударов кнута.

Когда я прибыл в лагерь № 2, там был только один недостроенный барак, нары недоделаны, а полевая кухня стояла во дворе[310]. Я там встретил много знакомых из Варшавы, которые изменились до неузнавания: черные, опухшие, избитые. Я недолго радовался, что встретился с ними. Новые лица, новые знакомые. Беспрерывные новости, беспрерывная смерть. Я научился смотреть на каждого живого как на труп, которым он станет в ближайшем будущем. Я его оценивал своим взглядом, думал о его весе, кто его потащит в могилу и сколько он при этом получит нагаек. Это ужасно, но это правда. Верите ли вы, что человек, живущий в таких условиях, может еще смеяться или шутить? Можно ко всему привыкнуть[311].

К наиболее совершенным порядкам относится немецкий порядок – учреждения и служащие, отделы и отделения. А главное, что всюду нужный человек на своем месте. Там, где требуется твердая настойчивость для уничтожения «вредных элементов», находятся большие патриоты, которые это все выполняют. Удивительно, что эти посты занимают люди, которые во время самых больших репрессий уничтожали и убивали людей. Никогда я не замечал в них сочувствия, жалости. Никогда они не переживали за судьбу невинных. Они являются автоматами, которые при нажатии выпускают из себя все что могут. Такие гиены находят большое поле деятельности во время войны и революции. Путь к злу легче и приятнее. Однако сильный и справедливый строй тормозит плохие инстинкты путем воспитания, примера и приказа.

Сумрачные типы прячутся в норах и выполняют свою работу, как кроты. Сегодня все возможно. Чем ты хуже и подлее, тем выше пост займешь. Твой пост зависит от того, сколько ты уничтожил, сколько ты убил. Твои руки, запятнанные кровью беззащитных людей, являются реликвиями, которым они молятся. Ты их не обмывай, а подними высоко вверх – они тебе честь отдадут. Чем грязнее твои руки и совесть, тем выше престол хвалы тебе достанется.

Вторым удивительным свойством немцев является то, что они находят среди других народов, среди самой большой толпы – равных себе по степени беззакония. В еврейских лагерях нужны тоже еврейские палачи, шпионы и поджигатели. Они их и нашли, души, пораженные гангреной, как Мошек из-под Сохачева[312], Ицек Кобыла из Варшавы, Хаскель – вор из Варшавы и Куба[313] – варшавский альфонс и вор[314].

Новое здание между лагерем № 1 и лагерем № 2, при строительстве которого я работал, возведено было очень быстро. Оказалось, что это 10 новых камер. Эти камеры больше предыдущих: 7×7 метров, около 50 кв. метров. По окончании в них загружали 1 000–1 200 человек в одну камеру. Система камер была коридорной – по пять камер с каждой стороны. В каждой камере было две двери Одни со стороны коридора, через которые впускали жертв, другие – со стороны лагеря, параллельные первым, через которые вытаскивали трупы. Конструкция дверей была той же, что и в предыдущих камерах. Вид со стороны лагеря № 1 был следующий: пять широких бетонированных ступенек, на ступеньках по обеим сторонам были старательно расставлены корзинки с цветами. Коридор был длинный. На крыше со стороны лагеря виднелась шестиконечная Звезда Давида. Здание выглядело как старинный храм. Когда строительство здания было закончено, гауптштурмфюрер сказал своим подчиненным: «Наконец-то еврейское царство готово». Работа над этими камерами длилась пять недель, но это было для нас вечностью. Работа от зари до ночи под нажимом нагайки и прикладов. Один из вахманов, Воронков[315], избивал нас немилосердно. Ежедневно он убивал несколько рабочих. Наши физические мучения превышали уровень терпения нормальных людей, но еще более страдали мы морально. Ежедневно прибывали новые эшелоны. Им приказывали немедленно раздеваться, затем их вели к трем старым газовым камерам. Дорога туда проходила через мое место работы. Некоторые замечали среди жертв своих детей, жену, семью. Когда кто-нибудь кидался к ним, ведомый болью утраты, его тут же убивали. В этих условиях мы строили камеры смерти для себя и своих братьев. Это продолжалось пять недель. После окончания работы при камерах меня взяли опять в лагерь № 1, где я обустроил парикмахерскую. Перед смертью женщинам состригали волосы, которые тщательно собирались для какой-то цели, но для какой именно – не знаю.

Все это время я жил в лагере № 2, из которого меня ежедневно брали на работу в лагерь № 1, т. к. не хватало мастеров. Приходил унтершарфюрер Херманн, ему было около 50 лет, высокий, приятный, понимал нас и сочувствовал. Когда он в первый раз пришел в лагерь № 2 и увидел горы тел погибших от газа, то побледнел, посмотрев перепуганным полным мольбы взглядом. Быстро взял меня, чтобы не смотреть на эту картину. К нам, работникам, он относился очень хорошо. Часто тайком выносил что-нибудь поесть из немецкой кухни. Взгляд его выражал столько доброты, что человек запросто бы выплакался перед ним и пожаловался. Боялся он одного – своих коллег. Никогда с ними не говорил, но в каждом поступке и движении его отражалась благородная душа. При работе в лагере № 1 я видел все: как наших братьев вели в газовые камеры и что ожидало их по пути на смерть[316]. Это был период, в который еще прибывали эшелоны. Когда поезд приезжал, женщин и детей немедленно загоняли в бараки, а мужчин оставляли во дворе. Женщинам и детям приказывали раздеваться. Наивные женщины вынимали полотенца и мыло, ожидая, что пойдут мыться. Палачи требовали порядка, избивали их и мучали. Дети плакали, взрослые стонали и кричали. Ничто не поможет – кнут сильнее. Одних ослабляет, других оживляет[317]. После наведения порядка женщин вели в парикмахерскую и стригли. Тогда они были почти уверены, что пойдут в баню, по другому выходу они направлялись в лагерь № 2, где стояли нагие на сильном морозе, ожидая свою очередь, потому что в камерах не закончилось умерщвление газом предыдущих жертв. Это все происходило зимой, был лютый мороз. Маленькие дети, совсем нагие и босые, были вынуждены стоять под голым небом. Так они стояли часами, ждали очереди. Камеры еще не освобождены. У детей на холоде прикипали стопы к ледяной земле. Они стояли и плакали, замерзали. Вдоль рядов проходили немцы и украинцы, избивали. Наиболее всех лютовал немец Зепп[318], сильнее всего он издевался над детьми. Когда толкал женщин, а те просили его не напирать, потому что возле них маленькие дети, вырывал у них из рук ребенка и разрывал его пополам, держа за ножки, или головой ударял об стену и бросал убитого. Это не были единичные случаи. На каждом шагу происходили такие трагические сцены.

Мужчинам проходилось претерпеть во сто раз худшие мучения, чем женщинам. Они должны были раздеться во дворе, сложить одежду и отнести ее на площадку в кучу с другой одеждой, затем войти в барак, где раздевались женщины, сложить и вынести их одежду. Потом мужчины выстраивались, из них отбирали здоровых, сильных и хорошо сложенных – и начинали мучить. Избивали до крови, стегали нагайкой наиболее изощренным способом. Затем построенные вместе мужчины и женщины, старики и дети на поданный сигнал начинали движение. Они должны были перейти из лагеря № 1 в лагерь № 2, в камеры. На пути стояла будка. В ней сидел кто-то и кричал, чтобы сдавали ценные вещи. Люди надеялись остаться в живых – старались скрыть что могли. Но палачи находили все, если не при жизни, то после смерти. Кто подходил к будке, должен был поднять руки вверх – и так целый «хоровод смерти» проходил в камеры молча, с поднятыми руками. Перед зданием камер стоял еврей, выбранный немцами, так называемый «банщик», который звал всех в «баню», иначе вода остынет. Ирония: так, криками и побоями, вгоняли в камеры. Как я уже отмечал, в камерах было тесно. Люди задыхались от самой толкотни. Мотор еще плохо функционировал в новых камерах: несчастные мучились целыми часами, не погибая. Сам сатана не придумал бы более ужасных мучений. Когда раскрывали камеру, в ней нередко находили еще много полуживых, которых добивали прикладом, пулей или сильным ударом ноги. Часто жертв пускали в камеры на всю ночь и не заводили мотора. Теснота и духота делали свое, убивая большинство в ужасных мучениях, но многие оставались в живых, в основном выживали дети. Они были еще живы после извлечения из камер, но всех добивал револьвер немца. Хуже всего было ожидание в очереди своей ужасной смерти на лютом морозе нагишом. Однако не менее ужасны были камеры[319]. С нескрываемой радостью палачи приветствовали иностранные эшелоны, поскольку сами депортации вызывали за рубежом подобную реакцию. Чтобы избежать подозрений относительно судьбы депортируемых, их вывозили в пассажирских поездах, разрешая брать с собой все необходимое. Эти люди прибывали хорошо одетыми, привозили много с собой продуктов питания и одежды. В поезде осуществляли обслуживание – и был даже вагон-ресторан. У них с собой было много сала, кофе, чая и т. д.[320] И голая правда открывалась перед ними внезапно. Их вытаскивали из вагонов, и все происходило так же, как я описывал. На следующий день от них не оставалось и следа – только одежда, продукты питания и работа, тяжелая работа при погребении трупов[321]. Количество транспортов увеличивалось с каждым днем, поэтому появилось уже 13 газовых камер[322]. Иногда душили газом ежедневно до 20 000 человек. Мы слышали только крики, плач и стон. Люди, оставленные в живых для работ, в дни прибытия эшелонов не ели и все время плакали. Наиболее чувствительные, как правило, из образованных слоев, получали расстройство нервов и кончали самоубийством. Те, кто возвращался в бараки после работы с трупами, еще слыша в голове крики и стоны жертв, вешались. Таких случаев было не менее 15–20 ежедневно. Они не могли выдержать издевательств капо и немцев; они не могли переносить страданий.

Однажды прибыл новый эшелон из Варшавы, некоторые мужчины были направлены в качестве рабочих в лагерь № 2. Я узнал среди них много знакомых, но не все годились для работы[323], один, по фамилии Кушер, не мог вынести мучений. Он бросился на своего мучителя-немца Маятса – обершарфюрера из лагеря № 2[324]. Это был палач и бандит. Кушер его ранил. Прибыл гауптштурмфюрер, мастеров отпустили, а всех остальных убили на месте ужасным способом – тупыми предметами.

Я работал в лесу при обработке дерева. Этот лес находился между первым и вторым лагерем. Через этот лес проходили эшелоны нагих детей, женщин, стариков и мужчин. Молчаливый поход смерти. Были слышны только крики бандитов. Несчастные молчали. Только время от времени мог заплакать какой-то ребенок. Плакал и замолкал. Пальцы бандита хватали худую шейку ребенка и давили в нем последние стоны. Все шли с поднятыми руками, раздетые и беззащитные[325].

Между 1-м и 2-м лагерем были дома для украинцев. Они всегда были пьяными. Воровали все что удавалось из лагеря и продавали за водку. Немцы у них часто отбирали награбленное. Украинцы, сытые и пьяные, искали еще и других наслаждений. Когда мимо их домов проходили эшелоны нагих женщин, они выбирали среди еврейских девушек наиболее красивых, затаскивали в свои дома и жестоко насиловали. Потом отводили их в камеры смерти. Опозоренные бандитами, они удушались наравне с другими, в тесных камерах. Смерть мучеников. Бывали иногда реакции. Опишу один такой случай. Одна девушка выступила из шеренги. Нагая, она перепрыгнула через забор трехметровой высоты из колючей проволоки и побежала в нашем направлении. Это заметили украинцы и устроили погоню. Первый, который бросился за ней, был близко и поэтому не мог стрелять. Она вырвала из его рук карабин. Было вообще тяжело им стрелять, потому что вокруг стояли «вахы»[326] и легко было кого-либо из них ранить. Все-таки кровь взыграла у преследователей. Прозвучал выстрел, которым был убит украинец. Девушка в беспамятстве боролась с другими. Прогремел второй выстрел и ранил еще одного украинца, ему оторвало руку (по излечении он остался в нашем лагере и оставался в нем до последнего). В конце концов ее поймали, она дорого заплатила за все это. Ее избивали, оплевывали, били, только потом убили. Она была нашей безымянной героиней.

Прибыл эшелон из Германии. Все происходило шаблонно. При раздевании вышла одна женщина с двумя мальчиками. Она доказывала, что является чистокровной немкой и только по ошибке попала в вагон. Все документы в порядке, оба мальчика не были обрезаны. Женщина красивая, но страх сверкал в ее глазах. Она держала детей при себе, успокаивала и заверяла, что сейчас все выяснится и они вернутся домой к отцу. Она их поцеловала, а сама плакала. Предчувствие, ужасное предчувствие. Немцы приказали ей с детьми выйти из шеренги. Ей кажется, что она спасена. Она успокоилась. Но – о ужас! – решено, что она должна вместе с евреями погибнуть, потому что она слишком многое видела и может рассказать об этом миру. Понятно, что все держалось в большой тайне. Кто перешагнул порог Треблинки – тот должен умереть. И эта женщина с детьми шла вместе с другими на смерть. Дети ее плакали точно так же, как еврейские. В ее глазах виднелось отчаяние. Раса не имеет значения. Перед лицом смерти все равны. Муж ее, наверное, погибнет на фронте. Она погибла в лагере[327].

Будучи в лагере № 1, я узнал, кем были эти евреи, которые имеют желтые нашивки. Это были люди разных свободных профессий и мастера, оставленные из первых эшелонов, которые построили Треблинку. Они надеялись на свободу, когда все кончится, но судьба распорядилась иначе. Во-первых, было решено, что кто перешагнет порог этого ада, тот должен погибнуть. Нельзя оставлять свидетелей, которые могли бы рассказать всему миру о месте варварских мучений. Во-вторых, один случай отобрал у них шанс и бросил их в объятия смерти[328]. Среди них находились ювелиры, они сортировали драгоценные камни, которых было очень много – целые ящики. Для сортировки и укладывания отвели отдельный барак без специальной охраны. Они пользовались доверием. Если даже они что-нибудь возьмут, так все равно со временем это будет принадлежать немцам. Украинцы в свою очередь при виде золота сходили с ума. Они совсем в этом не разбирались. Достаточно было дать им что-нибудь блестящее, и они были уверены, что это золото. Во время выселения они заходили в каждый дом и требовали золота. Это они делали, не поставив в известность немцев. Понятно, что без насилия не обходилось. Тогда им подсовывали что попало, они все брали. Лица их становились дикими и жадными настолько, что неприятно было на них смотреть. Они прятали награбленное тщательно, чтобы иметь что показать своим семьям в качестве военных трофеев. Некоторые из них были жителями близлежащих сел, другие имели поблизости девчат[329], которым приносили подарки, часть из этих вещей они меняли на водку, будучи ужасными пьяницами. Когда они заметили, что евреи при золоте работают без контроля, начали их заставлять воровать золото, бриллианты и отдавать им. В случае отказа их бы убили. Ежедневно банда украинцев выносила из лагеря ценности. Заметил это немец. Естественно, всю вину возложили на евреев. Произвели обыск и нашли золото и другие ценности. Они не могли признаться, что делали это под давлением, потому что все равно им ничего не помогло бы. Начались пытки. Закончился золотой сон птицы в клетке о свободе[330]. Сейчас им было хуже, чем другим работникам. После этого случая осталась их половина, раньше их было 150. Оставшиеся в живых страдали от голода, их мучения были необычайными.

Вся площадь была усеяна кучами разных вещей. Понятно, что миллионы людей оставили миллионы разной одежды, белья и т. п. При этом каждый верил, что он обречен на страдания, но не смерть, потому и брал с собой лучшее, наиболее нужное. Сумки были полные, полные чемоданы и мешки. Лучшие продукты питания[331]. На площади в Треблинке можно было найти все, что душа пожелает. Все было в большом количестве. Проходя мимо, я заметил целый сноп перьевых ручек, кофе, чая и т. п. Площадь была усеяна конфетами. Заграничные эшелоны привозили много сала. Эти люди верили, что будут жить.

При сортировке работали евреи. Все складывали, каждая вещь имела свое предназначение. Каждая вещь еврея имела свою цену и свое место, только они сами цены никакой не имели. Евреев заставляли воровать, чтобы потом отдавать все украинцам. Когда они этого не делали, те находили предлог, чтобы их убить. В случае, если евреев уличали в воровстве, их убивали на месте. Торговля продолжалась. Один прекращал, другой начинал. Так жили эти избранные счастливцы. Одиночки среди миллионов, между молотом и наковальней. Однажды прибыл из Варшавы эшелон с цыганами[332]. Было их 70 человек. Все они были жалкие и бедные. Мужчины, женщины и дети привезли с собой немного грязного белья, старые тряпки и самих себя. Когда они вышли на площадку, то очень обрадовались. Они думали, что находятся в очаровательном дворце, не менее обрадовались и их угнетатели. Уничтожили их так же, как и евреев. Через несколько часов наступила тишина – остались только трупы[333].

Я работал в лагере № 1. Вел я себя там свободно. Несмотря на то, что я слишком много видел, все-таки вид задохнувшихся от газа в лагере № 2 был ужаснее. Я должен был остаться в лагере № 1. Об этом хлопотали строительный мастер Герман и чешский мастер-столяр. Они считали, что нет мастеров, равных мне, потому я был им временно нужен. В середине декабря 1942 г. был издан приказ, чтобы все прибывшие в лагерь № 2 вернулись обратно. Этот приказ не подлежал обсуждению. Даже не успев закончить обед, мы направились в лагерь № 2. Первое, что я увидел, – задохнувшиеся от газа жертвы, у которых зубные врачи вырывали искусственные зубы. Беглого взгляда на эту картину было достаточно, чтобы мне еще больше расхотелось жить. Зубные врачи сортировали эти зубы согласно их ценности. Вполне понятно, все, на что накладывали руки украинцы, оставалось у них. В лагере № 2 в течение некоторого времени я занимался ремонтом кухни. Ее комендант ввел новые порядки. В это время эшелоны прибывали реже, и новые кадры на работу не прибывали[334]. В это время работникам лагеря № 1 начали выдавать номера в виде треугольника из кожи. У каждой группы был свой цвет. Эти номера крепились на груди слева. Ходили слухи, что в лагере № 2 тоже появятся номера. Пока этого еще не было. В любом случае вводили такой порядок, чтобы никто из эшелонов, как когда-то я, не мог пробраться и спасти себе жизнь. Нам уже становилось очень холодно. Начали выдавать одеяла. За мое отсутствие в лагере № 2 создали столярную мастерскую. Передовым рабочим-столяром был варшавский пекарь. Он должен был сделать носилки для переноски трупов из камер к могилам. Это было очень простое устройство: две палки и доски в промежутках, прибитые гвоздями.

Гауптштурмфюрер и оба коменданта приказали мне построить прачечную, лабораторию и помещение для 15 женщин. Эти здания должны были быть построены из старого материала. В окрестностях разбирали еврейские дома. Я это узнал по номерам домов. Я подобрал себе рабочих и начал работать. Часть материалов я взял из леса. Во время работы время пролетало быстро. Так шли дни. Картина становилась обычной. Я стал безразличным. Но новые события опять начали выводить меня из равновесия. Это был период, когда Катынь стала темой немцев[335]. Это нужно было им для пропаганды, и они это использовали. К нам случайно попала газета, и мы узнали об этих ужасных событиях. Под влиянием этих событий в это время в Треблинку прибыл Гиммлер[336] и приказал сжечь все трупы убитых, а сжигать было что. Это варварство нельзя было никому другому приписать, как только немцам, т. к. немцы были единственными хозяевами отобранной у нас силой земли. Они хотели замести следы. Во всяком случае, необходим был способ уничтожения всего, не оставляя следов[337]. Началось сжигание. Пришлось раскапывать и вытаскивать из могил трупы женщин, стариков, детей и мужчин. Когда такую могилу раскапывали, оттуда исходил ужасный смрад – след полного разложения. При этой работе люди страдали морально и физически. И опять к нам, живым, вернулась та же, но еще более усилившаяся печаль.

Нас кормили плохо. Эшелоны не прибывали. Не было несчастных поставщиков. Из старых запасов пищу выделяли неохотно. Мы ели заплесневелый хлеб и запивали его водой. На почве голода свирепствовал тиф. Больному не требовалось лечение или кровать. Пуля в лоб обрывала его жизнь.

Первые опыты сжигания трупов были неудачными. Оказалось, что женщины горят лучше мужчин, тогда женщин стали брать для разжигания. Эта работа была тяжелой, потому началась конкуренция между группами, кто больше сожжет. На специальных табличках ежедневно записывали количество сожженных[338]. Но результаты все же были неважные. Трупы обливались бензином и сжигались. Это стоило дорого, а результат был слабый. Мужчины почти не горели. При появлении самолета в воздухе трупы маскировались елками, работа прекращалась. Это было ужасное зрелище. Самое ужасное, что человеческие глаза когда-либо видели. Когда сжигали беременных женщин, то живот лопался, ребенок вываливался и таким образом горел на трупе матери. Все это не производило никакого впечатления на бандитов. Они смотрели на это как на машину, которая плохо функционирует и мало производит. Однажды в лагерь прибыл обершарфюрер со знаком СС и дал указания создать для нас настоящий ад. Это был мужчина около 45 лет, среднего роста, всегда улыбающийся, его любимое слово было «tadellos»[339], от этого пошло его прозвище – Безупречный[340]. Лицо его, очень доброе, не выражало того, что крылось в его подлой душе. Он получал истинное удовольствие, когда смотрел на горящие факелы трупов. Это пламя для него было великим явлением. Он ласкал его взглядом, лежал около него, улыбался и говорил с ним. Этот ад он разжег таким образом: он приспособил машину, выкапывающую трупы, так называемый багер, которая вынимала за раз[341] 3 000 трупов. На бетонированных столбах 100–150 метров длиной укладывали решетку из железных рельс. Рабочие клали трупы целыми штабелями на решетках и поджигали. Я немолодой человек и много в жизни видел, но более ужасного ада сам Люцифер не был бы в состоянии создать. Может ли кто-нибудь себе представить такой длины решетку, на которой лежат 3 000 трупов людей, которые еще недавно были живы? Вы видите их лица, кажется, что через минуту эти тела сорвутся и проснутся от глубокого сна. А здесь по приказу разжигают факел, горящий живым пламенем. Если ты стоишь невдалеке, то кажется, что это спящие стонут, что дети сейчас же подскочат и будут кричать «мама». Страх и жалость охватывают тебя, но все же ты стоишь, работаешь и молчишь. Бандиты, стоя у пепла, смеются сатанинским хохотом, дьявольское удовольствие искрится в их глазах. По этому случаю они пьют водку, лучшие ликеры, закусывают вкусностями. Они гуляют и забавляются, греются от огня. Даже после смерти еврей дает пользу. Лютая зима, но здесь из печей веет жаром. Этот жар исходит от горящих еврейских тел. Греются от них бандиты, пьют, едят и поют. Костер постепенно угасает, остался только пепел, который удобрит эту безмолвную землю. Земля залита человеческой кровью и засеяна пеплом человеческих тел. Потом она будет плодоносна. Если бы она могла говорить, она многое бы рассказала. Она знает обо всем и молчит. Дни шли, а бедные рабочие при трупах горевали, гибли, пухли. И день за днем сердца бандитов наполнялись гордостью и удовольствием. Они совершенствовали ад. Было ясно и тепло – горели факелы, следы казненных исчезали, наши сердца кровоточили. А обершарфюрер сидел у костра, смеялся, ласкал его взглядом, говорил ему «безупречный», видел в этом костре осуществление своих извращенных мечтаний и дерзаний.

Сожжение трупов удалось. Ввиду того, что немцы хотели выиграть время, началось строительство новых решеток. Команды увеличивались и сжигали по 10–12 тысяч человек одновременно[342]. Был создан настоящий ад. Если смотреть на костер издали, он казался вулканом, извергающим огонь и лаву. Все вокруг свистело и трещало. Вблизи были такие дым, огонь и жар, что нельзя было выдержать. Это продолжалось очень долго потому, что было около 3,5 млн трупов[343].

С новыми эшелонами было мало работы. Их сразу же после казни в газовых камерах сжигали. Начали прибывать эшелоны из Болгарии[344]. Это были богатые люди, привозившие с собой большие запасы пищи: белый хлеб, копченое баранье мясо, сыр и т. д. Их так же уничтожали, как и всех. Мы пользовались их запасами и получали лучшую пищу. Болгарские евреи были сильные, хорошо сложенные и мужественные. Смотря на такого человека, не верилось, что через 20 минут его уже не будет. Этим евреям бандиты не разрешали так быстро умирать. Впускали в камеры небольшое количество газа и душили их на протяжении целой ночи. Долго мучились они, пока не умирали. Тяжелые муки им также предстояли перед входом в камеры. Им завидовали в их красоте, поэтому больше издевались над ними. После эшелонов из Болгарии начали прибывать эшелоны из Белостока[345] и Гродно[346]. В это время я закончил строительство лаборатории, прачечной и помещения для женщин.

Как-то поздно вечером в Треблинку прибыл эшелон. Мы уже были заперты в бараках. Немцы и украинцы без нашей помощи занялись жертвами. Вдруг раздали крики и выстрелы. Целая очередь выстрелов. Мы не сдвинулись с места, но с нетерпением ждали рассвета. Каждый хотел знать, что произошло. На следующий день поле было усеяно трупами. Во время работы украинцы рассказали, что прибывшие сопротивлялись, когда их повели в камеры. Они начали трагическую борьбу, разбивали все вокруг. Разбили и ящик с золотом, находящийся при входе в камеру. Хватали палки и все что попало, сопротивлялись. Недолго продолжалась эта неравная борьба. Утром вся площадка была усеяна трупами, и около каждого лежало его средство обороны. Они погибли, а остальные оказались в газовой камере. Все они были изуродованы, некоторым поотрывали части тела. Утром все было кончено. Восставшие были сожжены, а мы еще сильнее убедились, что исхода и спасения для нас нет[347].

В это время ужесточилась дисциплина. Построили караулку, увеличили количество постов и поставили в лагерь № 2 телефон. Нам не хватало сил для работы. Началась посылка новых людей из лагеря № 1. Но они не выдерживали, все были истощенными. Через несколько дней, когда немцы поняли, что евреи для работы не годны, они их уничтожали. Им жалко было для них пищи. Ко мне прибыл шарфюрер – столяр, чешский немец, о котором я уже писал. Он посоветовался со мной, как построить четырехэтажную наблюдательную башню, которую видел в Майданеке[348]. Когда я ему все объяснил, он был доволен. Он выразил свою признательность тем, что принес нам хлеба и колбасы. Я ему дал размер дерева и винтов и начал строить. Когда я начинал новую работу, я знал, что моя жизнь продлится на несколько недель. Пока во мне нуждаются – меня не уничтожат.

Когда я построил первую башню, пришел гауптштурмфюрер, выразил свое удовольствие и приказал вокруг лагеря № 2 построить еще таких три башни. Усилили охрану лагеря. Нельзя было переходить из одного лагеря в другой. Семь человек спланировали побег, они хотели бежать из лагеря через вырытый туннель. Четырех из них схватили. В течение дня их ужасно мучили – это было хуже смерти. Вечером по возвращении с работы всех собрали и на всеобщем обозрении этих четверых повесили. Один из них, Михель из Варшавы, перед повешением крикнул: «Долой Гитлера, да здравствуют евреи!».

Среди нас, работающих, были очень религиозные люди. Они молились ежедневно. Немец, заместитель коменданта по имени Король[349], циник, подсматривал жизнь и обычаи этой группы, смеялся и иронизировал. Принес им даже для молитвы «талес» и «тфилин». Если кто из работающих умирал, он разрешал хоронить по религиозному обряду и ставить памятник. Я советовал откровенно этого не делать, потому что все равно, когда немцы насытятся этой картиной, то раскопают и сожгут. Меня не слушали, через короткое время убедились, что я был прав.

Я работал всю зиму, видел муки и смерть миллионов и дожил уже до первых теплых солнечных дней.

Было это в апреле 1943 г. Начали прибывать эшелоны из Варшавы[350]. Нам говорили, что в лагере № 1 осталось для работы 600 человек из Варшавы, что было правдой. В лагере № 1 свирепствовал тогда сыпной тиф. Больных убивали. Из варшавского эшелона к нам прибыло три женщины и один мужчина. Этот мужчина был мужем одной из прибывших женщин[351]. Над женщинами издевались сильнее, чем над мужчинами. Выбирали женщин с детьми, приводили их к костру из трупов и, насладившись их испуганным видом, бандиты убивали их у костра и сжигали. Это повторялось ежедневно. Женщины дрожали, и их тащили полумертвыми. В паническом страхе бросались дети в объятия матерей. Матери просили пощады. От страха закрывали глаза, чтобы забыть на минуту, где находятся. Бандиты раскрывали рты от удовольствия и долго, долго держали жертв в напряжении. Пока одних убивали, другие ждали очереди. Иногда бандиты вырывали из рук матерей детей и живыми бросали в огонь, при этом они хохотали, призывали матерей к героическому прыжку в огонь за детьми и смеялись над их трусостью. Тысячи таких ужасных картин я пережил[352].

Из лагеря № 1 прислали нам еще людей для работы. Они были перепуганы и боялись с нами говорить. В лагере № 1 была страшная дисциплина. Когда они немного освоились, то рассказали нам, что в лагере № 1 началось сопротивление и готовится восстание, уже что-то зарождается. Мы хотели договориться с лагерем № 1, но не представлялся случай. Кругом охрана и башни, пища в нашем лагере улучшилась. Каждую неделю была баня – и даже давали чистое белье. Потому что привели женщин и устроили прачечную.

Мы решили весной освободиться или погибнуть.

Тем временем я простудился и заболел воспалением легких. Всех больных убивали пулей или уколом, но я, по-видимому, был им нужен. Насколько можно было, они меня лечили: много стараний приложил еврейский врач. Ежедневно он меня осматривал, лечил и утешал. Мой немецкий шеф Лефлер[353] приносил мне пищу: белый хлеб, масло, сметану. Когда он что-нибудь забирал у контрабандистов, он делился со мной. Весна, желание жить и помощь делали свое. В этих тяжелых условиях я выздоровел и должен был опять работать. Я закончил строительство наблюдательных башен.

Однажды прибыл ко мне гауптштурмфюрер в сопровождении коменданта лагеря и моего шефа Лефлера. Меня спросили, мог бы я построить блокгауз. Это должен быть дом из круглого дерева, предназначенный для караулки в лагере № 1. Когда я ему начал объяснять, как это делать, он обратился к своим коллегам и заметил, что я его быстро понял.

Стройматериалов не было. Мы вынуждены были изготовлять их сами. Я советовал сделать крышу из черепицы. Делали мы ее сами. Этим я облегчил работу людям, они перестали работать с трупами и помогали мне. Мы построили этот дом в лагере № 2 на пробу, для разборки. Он всем понравился. Гауптштурмфюрер и Лефлер гордились им перед своими коллегами, что это они его сделали. Через некоторое время это здание необходимо было разобрать и перенести в лагерь № 1. Руководитель строительных работ Герман и один из столяров не могли смонтировать такой домик, им легче удавалось убийство невинных, чем работа. Они опять обратились ко мне. Это было мне на руку, я мог прибыть в лагерь № 1 и там договориться с товарищами по судьбе. Для работы мне необходима была помощь. Хватило бы и четырех работников, я взял восемь. Лагерь № 1 я не узнал, когда пришел, – чистота и твердая дисциплина. Все дрожали при появлении немца или украинца. С нами не только не говорили, но и боялись на нас смотреть. Голодные, измученные, они имели все же свою тайную организацию, которая работала продуктивно. Все у них было распланировано. Один варшавский пекарь по фамилии Лейлайзен был связующим звеном между заговорщиками и работал у забора в лагере № 1. С ним тоже было тяжело договориться. Через каждый шаг стоял немец или украинец. Забор был густо обставлен елками, неизвестно было, что за ними происходит. Работники в лагере № 1 были все время под кнутом. Мы по сравнению с ними имели полную свободу. Нам разрешалось во время работы курить. Даже получали сигареты. Эту свободу мы использовали для наших целей. Одни из нас старались разговорить вахмана, а другие договаривались с людьми лагеря № 1. Таким образом мы вошли в состав комиссии тайной организации, которая дала нам надежду на освобождение или героическую смерть. Это все было очень рискованно при бдительной охране и большом количестве заборов. «Свобода или смерть» были нашим желанием. В это время я окончил строительство дома, после чего мы получили от гауптштурмфюрера ром и колбасу. Во время работы мы получали дополнительно ежедневно по полкило хлеба[354].

В отличие от нашего, в лагере № 1 террор возрастал. Над рабочими господствовал Франц со своей собакой. Людей она разрывала живьем. Когда в первый раз я был в лагере № 1, я заметил группу мальчиков 13–14 лет. Они пасли гусей и выполняли другие мелкие работы. Были они любимцами лагеря. Особенно заботился о них гауптштурмфюрер, как отец. Иногда проводил с ними целые часы, играя, кормил, поил и одевал. Им давали лучшую одежду. Эти дети выглядели здоровыми, хороший уход и воздух дали возможность им развиваться. Я думал, что они останутся живы и с ними ничего не случится. Когда я прибыл, меня сразу удивило их отсутствие. Мне ответили, что когда начальник насытился ими, он их умертвил[355].

После окончания работы мы вернулись в лагерь № 2 в полной надежде на освобождение, но конкретных данных у нас не было, и связующая нить вновь оборвалась. В лагере № 2 сжигали трупы месяцами, но их было столько, что не было возможности всех сжечь. Привезли еще две машины для выкапывания трупов. Установили еще больше решеток и ускорили работу. Почти весь двор был уставлен решетками, на каждой горели трупы. Были знойные летние дни, и жар исходил от горячих печей. Ад. Мы видели самих себя горящими на этих решетках. Мы ждали с нетерпением момента, когда силой откроем эти ворота[356].

Опять прибыло несколько эшелонов, откуда – не знаю. Были еще два эшелона с поляками. Я их живыми не видел, не знаю, как к ним относились при раздевании и отправке в камеры. Их задушили газом, как и других. При работе мы узнали, что мужчины не были обрезаны, и слышали, как бандиты говорили, что проклятые поляки больше не будут участвовать в восстаниях. Наша молодежь в лагере уже теряла терпение, хотела начать восстание, но это было невозможно. Мы еще не организовывали нападения и побега. Не было контакта с лагерем № 1, но это продолжалось недолго. Мы опять связались с лагерем № 1.

Однажды в воскресенье после обеда ко мне прибыл мой шеф Лефлер и сказал, что гауптштурмфюрер хочет при доме, который я построил, установить такие же ворота, как и дом, и эту работу он поручает мне. Он велел мне начертить проект. Я дал дополнительное объяснение, он все утвердил. Я ему сообщил размер материалов и начал работу. Я схватился за эту работу как утопающий за соломинку. Я понял, что это последняя возможность для налаживания контакта с заговорщиками. Я часто находил причины для посещения лагеря № 1, где мы вместе обдумывали план. Они не давали нам окончательного ответа. Они утверждали, что нужно держаться, чтобы не потерять надежды, и ждать. У нас в лагере строили теперь печи, т. е. решетки, но более массивные, как бы на века. Молодежь смотрела на это все и рвалась к действиям. Мы тоже теряли терпение.

В лагере № 2 мы начали организовываться в группы по пять человек. Каждая пятерка имела свою задачу – уничтожение немецких и украинских команд, поджог зданий, создание проходов для бегущих. Все было подготовлено для этой цели: тупые предметы для убийства, дерево для мостов и бензин для поджога. Дата начала восстания была назначена на 15 июня. Ввиду отсутствия возможностей день восстания был отложен, и так происходило несколько раз. Устанавливали разные сроки. Заседания организационной комиссии происходили после того, как нас закрывали в бараках. Когда уже все, усталые от работы и мук, засыпали, мы собирались в углу нашего барака на верхней наре и проводили заседание. Молодежь мы держали в руках, т. к. она рвалась и хотела начинать без плана. Мы решили действовать совместно с лагерем № 1, иначе это было бы самоубийством. В нашем лагере была небольшая группа, не все оказались способны на борьбу. Как я уже сказал, отношение к нам и питание было лучше, чем в лагере № 1. В лагере № 1 находились 700 работников, а в нашем – 300. Работники лагеря № 1 были измождены и, кроме того, страдали от ужасных мучений и издевательств. Наиболее страшные наказания были за торговлю с украинцами. Я был свидетелем, как одного заключенного привязали в жаркий день к столбу за то, что нашли у него кусок колбасы. Ввиду того, что он был достаточно крепок, он выдержал и не выдал украинца. Я должен отметить, что если немцы узнавали о контрабанде среди украинцев, то нещадно били их нагайкой так, что потом те мстили евреям. Таким образом люди быстро сдавались. В этих случаях Франц приводил их к горящим печам (решеткам), нечеловечески издевался над ними, потом добивал и бросал в огонь. Учитывая все это, мы поняли, что лагерь № 1 восстанет. Без него ничего не получится. Мы приготовили все и ждали сигнала[357].

«Жизнь» шла своим ходом. Мрачные мысли не прекращались. Руководству захотелось игр и развлечений. Только этого им не хватало. Они устраивали концерты, спектакли, танцы и принуждали в них участвовать. «Артистов» забирали на несколько часов с работы и устраивали смотры. В воскресенья происходили по расписанию «спектакли», на которые приходили немцы и украинцы. В хорах пели женщины. В состав оркестра входило три музыканта, которых заставляли играть при казнях. Во время движения на работу заставляли петь еврейские песни. Для нового спектакля шили новые костюмы, но спектакля не было – помешал наш заговор и запланированный побег.

С 12 до 13 часов немцы обедали, а евреи тогда находились во дворе перед столовой и были обязаны их веселить песней и музыкой. Те, кто пел в хоре, работали наравне со всеми, единственное только, что в определенные часы они репетировали. Вообще, над оставшейся горсткой узников палачи забавлялись. Они одевали их как шутов и давали им указания, которые даже у нас, измученных, вызывали смех.

Перед воротами нашего барака стоял выбранный немцами еврейский охранник. Его одели по-черкесски: красные штаны, узкий мундир, деревянные патроны на обеих сторонах груди, а также высокая меховая шапка (папаха). Карабин у него был деревянный. Его заставляли выступать клоуном и танцевать до усталости. По воскресеньям меняли его костюм на белый хлопчатобумажный с красными лампасами и шнурами. Часто его сильно напаивали и забавлялись им. Во время работы никому не разрешалось входить в бараки. Он охранял бараки, звали его Мориц, родом из Ченстоховы[358].

Другой такой же жертвой был так называемый «шайсмайстер». Одетый в костюм кантора, он должен был отпустить себе бороду. При себе у него был будильник, висящий на тесемках на шее. Его задачей было смотреть на часы, когда кто-то входил в уборную. Там нельзя было находиться более трех минут. Его звали Юлиан. Он также был из Ченстоховы. Он был владельцем фабрики металлических изделий. Достаточно было на него взглянуть, чтобы прыснуть от смеха. Мориц принимал все их забавы как должное, даже не понимая, насколько жалко он выглядел. Но Юлиан был человеком серьезным и спокойным. Когда немцы начинали с ним играть, он ужасно плакал. Работая при сжигании трупов, он тоже плакал. Уже сам костюм его, вид и занятие вызывали издевки и смех бандитов.

Уже долгое время я работал в лагере № 1, а вечером возвращался в лагерь № 2. Я имел теперь возможность смело и легко договариваться с заговорщиками в лагере № 1. За мной меньше следили и относились хорошо. Случалось, что украинцы давали мне иногда кое-что спрятать, зная, что меня не будут обыскивать. Сам шеф приносил мне пищу и следил, чтобы я ни с кем не делился. Я никогда не подхалимничал. Когда я говорил с Францем, шапки я не снимал. Другого бы он убил на месте, а мне часто говорил на ухо на немецком языке: «Когда говоришь со мной, помни, что необходимо снимать шапку». В таких условиях я чувствовал себя почти свободным и все обсуждал. У меня с собой было всегда несколько людей[359].

Уже давно в Треблинку не прибывали эшелоны. Однажды, работая над воротами, я заметил, что у немцев и украинцев изменилось настроение. Штабшарфюрер[360], около 50 лет, низкого роста, бандитского вида, даже несколько раз уезжал куда-то на автомобиле. Вдруг открылись ворота – и ввели около 1 000 цыган (это был уже третий эшелон цыган), около 200 мужчин, а остальные – женщины и дети. За ними на подводах все их имущество: грязные лохмотья, изорванная постель и другие ничтожные вещи. Прибыли они почти без охраны. Только два украинца в немецких мундирах сопровождали их. Эти двое, что приехали с ними, также не знали всей правды. Они хотели формально все оформить и получить расписку. Их даже не пустили в лагерь, а требования были встречены насмешкой и ухмылкой. От украинцев те узнали, что привели жертвы в лагерь смерти. Они побледнели, не поверили и опять начали стучать в ворота. Тогда штабшарфюрер вышел и передал им закрытый конверт, и с этим они уехали. Цыган, как и многих других, отравили газом и сожгли. Они были из Бессарабии.

Приближались последние дни июля. Жаркие дни. Тяжелее всего было работать при могилах. Оттуда исходил ужасный смрад. Люди, возвратившиеся с этой работы, не держались на ногах. Уже 75 % трупов было сожжено. Необходимо было сровнять все это с землей, чтобы не осталось следов этой кровавой бойни. Пепел молчит. Началась работа по засыпке пустых могил. Засыпали могилы пеплом сожженных, который смешивали с землей, чтобы не было никаких подозрений. Осталось чистое поле, которое нужно было использовать. Это поле огородили колючей проволокой, под засев добавили земли с другого лагеря. Сделали пробу засева на земле, где находился пепел. Земля оказалась плодоносной. Огород был засеян люпином, который красиво разросся. Когда 75 % могил раскопали, все тела сожгли, землю выровняли, засеяли и огородили высоким забором из колючей проволоки и посадили елки. Исполнители были горды и считали, что заслуживают маленького и скромного развлечения. Оно началось таким образом, что ковш экскаватора, выкапывающего наших братьев, перестал работать, его перевернули и подняли вверх, теперь он выглядел как башня, которая гордо стремится в небо. Они стреляли в воздух, после чего началось пиршество. Пили, шутили, забавлялись. Нам тоже кое-что досталось – несколько дней отдыха. Теперь мы уже были уверены, что наша жизнь близится к концу. Оставалось около 25 % могил, и мы являлись единственными свидетелями этого варварства. Все-таки мы держались и с терпением ждали освобождения. У меня была постоянная работа на территории лагеря № 1. Поскольку часть территории лагеря № 2 передали лагерю № 1, то изменилась и принадлежность одной из башен. Ее нужно было разобрать и перенести в лагерь № 1. Работа была поручена мне с моими людьми. Я договорился с товарищами из лагеря № 1 о восстании. После нескольких дней перерыва мы начали откапывать трупы из оставшихся могил и сжигали последние 25 % жертв. Как я уже отметил, жара была ужасная. Каждая могила источала ужасный смрад, когда ее раскапывали. Однажды шутки ради палачи бросили что-то горящее в отрытую могилу. Сразу же оттуда начали вылетать клубы черного дыма, и огонь тлел целый день. В некоторые могилы бросали людей сразу же после удушения газом, тела их еще не успели остыть. Они лежали грудами, так что при раскрытии в жаркий день пар шел как из котла. Однажды при укладывании трупов в решетку заметили руку, поднятую вверх. Все пальцы были согнуты, только указательный палец был поднят вверх и как бы вызывал угнетателей на суд божий. Это был обычный случай, но все же все были поражены. Даже наши палачи побледнели и не отводили взгляда от этой ужасной сцены, как будто в этом всем и правда было проявление высших сил. Рука торчала долго, уже все сгорело, а рука все еще была вытянута вверх и взывала к справедливости. Этот незначительный случай испортил настроение всех палачей на несколько дней.

Я работал в лагере № 1, а на ночь возвращался в лагерь № 2. Я делал забор из березняка. Это был низкий забор вокруг цветника. В этом саду жили звери и птицы. Вокруг было красиво и спокойно. Из дерева были сделаны скамейки для отдыха немцев и украинцев. Здесь была тишина, но, к сожалению, это было место адских заседаний, где говорили только об издевательствах[361].

Комендант лагеря № 1[362] часто присматривался издали к моей работе. Говорить с нами запрещалось. Он иногда тайком перебрасывался со мной парой слов. Был это еврей лет 45, высокий, приятный, по фамилии Галевский[363]. Он был из Лодзи, инженер. Он был избран комендантом в августе 1942 г., когда были созданы «еврейские власти». Он был пружиной всего организованного движения. Из-за того, что он не стал подлым, а считал себя одним из нас, его часто били и преследовали наравне с другими. В день, когда хотел со мной пообщаться, он вернулся из трехдневного карцера. Будучи в карцере, один раз в день выносил ведро с нечистотами, а затем опять возвращался в свою темную нору. Теперь он улучил момент, когда никого рядом не было, и твердо и уверенно сказал мне, чтобы молодежь проявила выдержку, ибо приближается час освобождения. Несколько раз он повторил это приказным тоном. Я понял, что это действительно последний срок и приближается конец. Вернувшись вечером с работы, я собрал всех и проконтролировал, все ли тщательно подготовлено. Все были в напряжении. Ночь прошла бессонной. Мы уже видели себя за воротами ада. Становилось так жарко, что тяжело было держаться на ногах. К этому всему прибавлялся смрад и жар печей. Наши угнетатели решили установить рабочий день с 4 утра до 12.00 дня. В 12.00 закрывали нас в бараках. Мы снова были близки к отчаянию, поскольку опасались, что не сможем выбраться, но все же нашли выход. Мы предложили, что будет лучше, если скорей сжечь трупы, и что будут добровольцы, которые за дополнительный хлеб будут работать дольше. Немцы согласились. Установили две смены: с 12 до 15 часов, с 15 до 18 часов. Мы выбрали подходящих людей и ежедневно ожидали сигнала. За территорией нашего барака находился колодец, из которого брали воду для кухни и прачечной. Мы использовали эту «калитку», хотя там тоже стояла охрана. Часто без надобности ходили за водой, чтобы охрана привыкла к нашему приходу.

Сейчас не было никаких эшелонов. Казнили только некоторых евреев, ведь наши палачи не могли бездельничать. Однажды все они опять были в хорошем настроении. Опять предстояли казни, появились жертвы. Прибыл эшелон из Варшавы, который якобы должен был уехать за границу. Это были богатые люди, около 1 000 человек – мужчин, женщин и детей. Мы поняли, что это за эшелон: люди, которые заплатили большие деньги, чтобы их вывезли в безопасное место. У них отобрали все, как я потом узнал. Их держали в Варшаве в первоклассном Отеле Польском на улице Длуга и уничтожили в Треблинке. Мы узнали, кто они были, по документам. Они погибли как все.

То же самое происходило и с иностранными эшелонами. Им говорили, что их везут на выселение в Треблинку. Они выглядывали из вагонов и спрашивали совершенно спокойно на станциях, сколько еще до Треблинки. Усталые, они хотели поскорее добраться до этого убежища и там отдохнуть. Когда же прибыли, у них не было даже времени удивляться, и они сразу же отдохнули навечно. Сегодня уже люпин растет на их пепле.

После этого прибыл эшелон из штрафной Треблинки. Там было около 500 человек. Все полуживые, усталые, истощенные. Казалось, что они сами просят смерти. Их убили – как и всех.

Мы уже приближались к концу наших мук. В тот момент мой шеф Лефлер, который так хорошо ко мне относился, был выслан в Майданек. Он хотел взять меня с собой. Я был в тяжелом положении. Знал, что нас всех ждет смерть. Если бы я поехал в Майданек, то не смог бы в новых условиях так быстро проторить путь к свободе. Должно пройти много времени, чтобы узнать новых людей, новые условия[364]. Но выбор места не зависел от меня. Я должен был делать довольный вид, что Лефлер меня так выделил. На мое счастье, гауптштурмфюрер не разрешил взять меня с собой, я ему еще был нужен, и это мне было на руку. В это же время, не знаю почему, нам приказали писать письма, нашлись наивные, сделавшие это. Конечно, не все. Я потом сам видел, как письма сожгли. Был ли это каприз, шутка или что-то еще – не знаю[365].

Окончательная дата восстания была назначена на 2 августа. Мы чувствовали, что этот момент будет подходящим. Мы начали все проверять. Так сложилось, что в течение нескольких дней я не приходил в лагерь № 1. Я строил здание над колодцем, похожее на караулку, с навесной крышей. Потом в лагере № 2 я строил здание, которое затем необходимо было разобрать и перенести в лагерь № 1. Я с нетерпением ожидал возможности связаться с лагерем № 1, потому что окончательный срок приближался.

2 августа 1943 г. выдалось жаркими днем. Сквозь маленькие решетчатые окошки бараков пробирались солнечные лучи. Мы не смыкали глаз всю ночь. На рассвете все были на ногах. Каждый чувствовал важность момента, все думали о свободе, нам все надоело. Мы ожидали мщения палачам. Сам я мечтал уснуть где-нибудь в лесу и отдохнуть. Но мы понимали, какая тяжелая задача нам предстояла. Вокруг нас везде были наблюдательные башни с охраной. На каждом шагу вооруженный немец или украинец. В 12.00 нас закрывают в бараках. Весь лагерь окружен несколькими заборами и рвами. Но мы желали покончить с нашими муками. Моей целью было все это описать, начертить план места казни и показать все это миру. Это давало мне силу для борьбы с сатаной. Когда я избрал себе такую общую цель, мне легче было выдержать, и я чувствовал, что я выйду свободным. В воздухе чувствовалось приближение грозы. Все были в напряжении. Немцы и украинцы ничего не подозревали. После убийства миллионов разве они должны бояться такой ничтожной группы людей? Они раздавали приказы, которые исполнялись как обычно. Мы, члены комиссии, беспокоились из-за отсутствия данных. Время выступления еще не определено. Я крутился как сумасшедший, делал все и боялся, что не удастся установить контакт с остальными и все погибнут.

Я нашел способ найти контакт с лагерем № 1. Лефлера уже не было. На его месте был другой. Его фамилии я не знаю. Мы его называли «коричневая рубашка». Относился он ко мне очень хорошо. Я к нему подошел и попросил досок. Склад досок находился в лагере № 1. Он, не желая останавливать нашу работу, пошел с теми, кто должен был принести доски. Доски принесли. Я осмотрел их, измерил и заявил, что они не подойдут для нас. Потому вызвался сам выбрать нужный материал, выпрямившись и скривив лицо, будто мне не хочется это делать. Я пошел с ним в склад и дрожал от волнения, чувствовал, что если не использую этого момента – мы пропадем. Я уже был в лагере № 1, с волнением осматривал все вокруг и думал, смогу ли выполнить это серьезное задание. Со мной были еще трое. Склад охранял еврей, около 50 лет, в очках, я его не знал. Он принадлежал к заговорщикам. Мои помощники отвлекли немецкого начальника разговором, а я делал вид, что отбираю доски. Я нарочно отдалился от всех, продолжая выбирать доски. Вдруг услышал тихий голос: «Сегодня в 5.30 окончательно». Я обернулся, увидел перед собой еврея, охранявшего доски. Он повторил это и добавил: «Будет сигнал». Я протер себе глаза и сам себе не верил.

В горячке я схватил первые попавшиеся доски, приказал товарищам их взять и пошел работать. Я дрожал, боялся себя выдать. Так прошло время до 12.00. В 12.00 все вернулись с работы, опять собрание нашей комиссии, я им все рассказал. Я просил, чтобы все были спокойны и думали о своих обязанностях. Молодежь была в приподнятом настроении. Поглядев на нашу группу, я начинал верить в победу. Мы выбирали добровольцев на последнюю работу. В первую партию попали слабые. Они не имели никакого задания и вернулись с работы в 15.00. Тогда пошли наши добровольцы. Их было 30 человек, наиболее смелые, мужественные и сильные, они должны были проложить дорогу всем, кто будет бежать из лагеря. Кроме того, были выбраны подходящие люди для колодцев. Около 17.00 нам срочно понадобилась вода. Ворота к колодцу мы открыли настежь и увеличили количество водоносов. Работающие при трупах были одеты в специальные комбинезоны, за носку одежды карали 25 ударами плетьми. В этот день под низ была надета обычная одежда. Перед побегом было необходимо сбросить комбинезоны, чтобы нас не узнали. Мы собрались в бараке. Каждый знал, что время приближается, мы смотрели друг на друга. Тяжело передать, что мы чувствовали, мы прощались с местами, где покоится пепел наших братьев. Горе и мучения приковывали нас к этому месту. Здесь, откуда мы хотим бежать живыми, погибло столько невинных. Эти большие шеренги смерти стояли ярко перед нашими глазами и взывали о мщении. Мы знали, что таила в себе земля, мы были единственными свидетелями, молча прощались с пеплом нашего народа и на их крови клялись отомстить.

Вдруг раздался сигнал – выстрел в воздух.

Все сорвались. Каждый кинулся выполнять свое ранее назначенное задание. Они выполняли все честно. Наиболее тяжелой задачей было стащить украинцев с наблюдательных башен. Если бы они сверху начали обстреливать, мы живыми не ушли бы. Они имели большую тягу к золоту и все торговали с евреями. Когда на выстрел к башне приблизился один из евреев и показал украинцу золотую монету, тот оставил пулемет и быстро сбежал вниз, чтобы взять золото. Два еврея, стоявшие в стороне, схватили его, убили и забрали оружие. Также быстро уничтожили охрану других караульных башен. По пути мы убивали каждого встреченного. Нападение было внезапным. Они не успели даже сориентироваться, а мы уже бежали. В караульной было захвачено оружие, и каждый брал что попадалось. Сейчас же после сигнала около колодца был убит вахман, и его оружие было сразу же отобрано. Все выбежали из бараков и заняли свои посты. Все горело. Мы выполнили наш святой долг. Я схватил оружие, стрелял вокруг. Заметив, что все горит, а путь для побега проложен, я схватил пилу и топор и побежал.

Сначала мы были хозяевами положения, но затем началась погоня со всех сторон: из Малкинии, Косова и из штрафной Треблинки. Когда там услыхали шум и увидели огонь, то прибыла помощь. Нашей целью был побег в лес. Ближайший находился в восьми километрах от нас. Мы бежали через болото и рвы. По нам стреляли. Каждая минута была на счету. Быстрее в лес, туда бандиты не пойдут. Когда я бежал, мне казалось, что я спасен. Вдруг я услышал сзади: «Стой!». Несмотря на ужасную усталость, я побежал еще быстрее. Лес был все ближе. Оставалось всего несколько шагов. Напряг всю силу и волю, чтобы выдержать. Погоня все ближе. Уже слышны шаги преследующего. Вдруг слышу грохот выстрела и почувствовал сильную боль в левой лопатке. Я обернулся – передо мной стоял вахман из штрафной Треблинки, он опять целился из револьвера. Автомат девятка. Я разбираюсь в оружии и понял, что револьвер у него отказал. Использовав это, я нарочно замедлил шаг, приготовив топор. Украинец сам подбежал ко мне, крича: «Стой! Стрелять буду!». Я приблизился к нему и надсек ему левую часть груди топором. Он упал к моим ногам с криком: «Е… твою м…!»[366].

Я был свободен и вбежал в лес. Пройдя порядочное расстояние, я сел в кустах. Издали слышалась частая стрельба. Пуля меня не ранила. О чудо, она пробила всю одежду, но отскочила от лопатки, оставив след[367]. Я в одиночку приходил в себя.

Самуэль Вилленберг. Выживший в Треблинке

Автор представляемых мемуаров родился 16 февраля 1923 г. в польском городе Ченстохове в польско-еврейской семье. Отец (еврей) был учителем и художником, мать (полька) – домохозяйка, после свадьбы перешедшая из католицизма в иудаизм. 6 сентября 1939 г., вскоре после нападения Германии на Польшу, 16-летний Самуэль Вилленберг записался добровольцем. После того как 17 сентября Красная Армия перешла восточную границу страны, он оказался на советском фронте. Под Люблиным был ранен и попал в плен. Спустя три месяца в госпитале бежал и воссоединился с семьей под Варшавой. В начале 1940 г. вместе с матерью и сестрами перебрался в Опатов. Занимался торговлей рисунками отца. В начале 1941 г. здесь было создано гетто, и вся семья Вилленбергов оказалась в нем. В 1942 г. они по поддельным документам сумели перебраться на «арийскую часть», а затем вернулись обратно в родную Ченстохову. Уже здесь семью застигла депортация. Двух сестер вывезли в Треблинку, отец и мать сумели скрыться, а Вилленберг отправился в Опатов, где был также схвачен и 20 октября депортирован в Треблинку.

Совершенно случайно ему удалось остаться среди тех, кто обслуживал лагерь. Несколько месяцев он работал в «красной бригаде», т. е. на разборке вещей убитых, затем привлекался и к другим работам. Был близок к членам подполья и участвовал в подготовке и проведении восстания 2 августа 1943 г. Во время побега был ранен, но скрылся. Добравшись до Варшавы, С. Вилленберг сумел через некоторое время воссоединиться с родителями, затем стал членом «левого подполья» (Армии Людовой), участвовал в Варшавском восстании летом – осенью 1944 г. После его подавления сумел бежать и дождаться прихода Красной Армии. В 1945–1946 гг. служил в польской армии, однако на фоне подъема антисемитизма в 1950 г. эмигрировал в Израиль вместе с женой и матерью. В Израиле, получив инженерную подготовку, устроился работать в министерство строительства.

После выхода на пенсию С. Вилленберг окончил Еврейский университет в Иерусалиме и вскоре стал известным скульптором, особенно в связи с его работами по теме Холокоста. С 1983 г. он выступал соорганизатором ежегодных молодежных поездок по местам памяти геноцида евреев на территории Польши. К этому же времени относятся и его первые воспоминания. Хотя родным языком Вилленберга был польский, первое издание состоялось на иврите в 1986 г. Уже в 1988 г. они были переведены на испанский язык, в 1989 г. – на английский, в 1991 г. – на польский. На протяжении нескольких десятилетий С. Вилленберг был одним из наиболее активных свидетелей Холокоста: его воспоминания продолжали переводиться на иностранные языки (в 2004 г. – на французский, в 2008 г. – на немецкий, в 2013 г. – на чешский, в 2014 г. – на голландский, в 2015 г. – на японский); он снимался в различных документальных фильмах; в 2000-е гг. несколько выставок его скульптур были проведены в Польше. Он умер в 2016 г., будучи последним узником лагеря смерти Треблинка.

Популярность его воспоминаний объясняется не только их откровенно беллетризованным стилем. Перед нами яркая разворачивающаяся история человека, еврея, который оказался в практически безвыходной ситуации, но не потерял силы духа и продолжил борьбу. Будь это художественным произведением, то мы бы сказали, что его герой – «маленький человек», изгой, который учится бороться за существование и, несмотря на ошибки, угрозы и предательства, обретает помощь друзей, семьи и любимых, а потому в конечном итоге оказывается победителем. Основное внимание С. Вилленберг уделил не столько живописанию собственно нацистских преступлений, сколько демонстрации разнообразного, совершенно неожиданного мира, в т. ч. и внутреннего, самих заключенных, тех, кому лишь временно сохранили жизнь. И тем самым составной частью истории Треблинки, места, где личность уничтожается, дегуманизируется и всячески разрушается, оказываются и отдельные истории сохранения человеческого достоинства. Не менее значима для мемуариста и тема польско-еврейских отношений. Являясь польским патриотом, он неожиданно столкнулся с тем, что многие (но далеко не все!) поляки оказывались врагами не хуже немцев. Будучи участником Варшавского восстания 1944 г., он чуть ли не получил пулю в спину от своих же, поляков-националистов – эпизод крайне показательный для каждого, кто хочет осмыслить весь трагизм положения польских евреев в те годы.

При подготовке к изданию был взят за основу вариант на иврите (третье и последнее прижизненное издание: Shemu’el Vilenberg. Mered bi-Treblinkah. Tel Aviv, 2006. ISBN 9650502475). Перевод с иврита – Г. К. Рейхман. Поскольку родным языком С. Вилленберга был польский, то И. И. Жуковский произвел сверку с польской версией. Те смысловые фрагменты, которые отсутствуют в издании на иврите, приведены в комментариях. Курсивом выделены те смысловые фрагменты, которые отсутствуют в польской версии, но имеются на иврите. Общая редакция перевода – К. А. Пахалюк. Комментарии – К. А. Пахалюка и Д. В. Шполянского при участии С. В. Романова. Комментарии переводчика и мемуариста отмечены специально.

Выживший в Треблинке

Пролог

Ясное весеннее апрельское утро. Улицы освещены теплыми лучами солнца, и нежный запах цитрусовых наполняет воздух. Дорога заполнена машинами. Я тороплюсь на работу, сижу рядом с женой и дочерью, раздраженный продолжительностью поездки. Неожиданный звук сирены словно разрывает воздух. Движение в городе замирает. Машины, грузовики, автобусы – все транспортные средства останавливаются, и сидящие в них люди выходят из машин, встают навытяжку и замирают рядом. Сирена звучит по всему Государству Израиль и возвещает о начале Дня памяти жертв Шоа. Минута памяти шести миллионов уничтоженных евреев. Я смотрю на людей, стоящих вокруг меня, на жену и дочь. И словно туман накрывает их всех. Исчезли машины, дома и люди. Перед глазами – зеленые тени, переходящие в запутанный лес. Я выглядываю из небольшого окошечка, зарешеченного колючей проволокой, – окошечка товарного вагона. Я слышу перестук колес и чувствую тряску поезда. Лучи раннего рассвета проникают внутрь…

1. Дорога в неизвестность

Мы сидели на полу вагона в объятиях друг друга, в многолюдье и тесноте[368]. Стояла тишина, словно все вымерло. На лицах у всех была тревога. Мы не знали, куда нас везут и что нам предстоит. В моей голове проносились воспоминания о прошлом, они стали отчетливыми, как на кинопленке. Внезапно я увиделся со всей своей семьей в радости. Счастливая юность и тихий дом семьи. Все это стало вдруг казаться далеким и словно из другого мира, словно красивый сон[369]. Я волновался за маму, отца, за сестер, не зная ничего об их судьбе. Минутами волнение за них переходило в чувство жуткого отчаяния и желание, чтобы все поскорее закончилось. Временами мне казалось, что реальность вокруг меня была не чем иным, как кошмарным сном; что я проснусь свободным и полным радости жизни. Однако перестук колес вернул меня к реальности, к событиям последних дней.

Я проснулся перед рассветом от боя барабанщиков на улицах гетто Опатова[370], будивших людей. Я не понимал, что происходит. Было четыре часа утра. Немцы организовали депортацию еврейского населения и ликвидацию гетто[371]. Они начали подготовку к отправке евреев. Куда?

На улицах гетто показались подразделения эсэсовцев. В каждом углу послышались крики отчаяния, немцы же орали, угрожали, бесчинствовали, требовали немедленно выходить из домов, Люди сгибались под тяжестью ноши на спинах. Они стремились спасти свою собственность, все, что было в их силах.

Людей погнали на рыночную площадь, и число их увеличивалось с каждой минутой[372], многие шли с криками отчаяния, словно предчувствовали, что никогда больше не вернутся в эти стены, в дома, где они выросли[373]. На площади нас построили по пятеро. Из множества выделили несколько десятков евреев, им было приказано уничтожить гетто после завершения депортации из него. Оставили и людей из еврейской милиции и юденрата с их семьями. Обыскивали жилье в поисках спрятавшихся. Больных и стариков, неспособных к передвижению, расстреливали на месте.

После нескольких часов ожидания огромная процессия двинулась[374] к железнодорожному узлу в 18 км от Опатова. Тех, кто не могли выдержать этого трудного марша, окружали вооруженные охранники. Они выводили жертву из ряда, укладывали вниз лицом в придорожную канаву, украинец ставил ногу на его спину, приставлял ствол к голове лежавшего и нажимал на спуск. Выстрел. Кровь из пробитого черепа лилась на землю. Надо было продолжать марш: за каждое нарушение порядка было одно наказание – смерть. У многих наших конвоиров-украинцев была деревянная обувь. Когда они видели на ногах у евреев высокие и хорошие сапоги, они отбирали их и давали взамен свои деревянные башмаки.

Перед наступлением вечера нас под брань и смертельные побои втолкнули в вагоны для скота примерно по 120 человек в каждый. С огромным трудом в тесноте пробился к крошечному зарешеченному окошечку вагона. Туман спустился над болотами, а на рассвете перед глазами предстали зеленые поля, реки и озера. Лучи восходящего солнца окрасили красным цветом на горизонте лес, который выглядел до этого фиолетово-серым.

Прекрасным осенним утром люди, зажатые в тесноте вагона, спрашивали снова и снова, видна ли какая-нибудь станция. Вагон трясся на стыках рельсов, и поезд замедлил ход – мы въехали на железнодорожную станцию. На одном из станционных помещений было написано «Седльце»[375]. На маленькой станции стояли люди, ожидавшие поезда. Мы слышали, как они говорили: «Евреи, мыло из вас сделают!».

В вагоне воцарилось мертвое молчание. На лицах людей была видна печаль. Бергер, глубоко верующий еврей с короткой бородой, тронул меня за руку: «Ты видишь, Сэмэк? Ты хотел присоединиться к партизанам и воевать… На чьей стороне? Воевать с ними – с теми, кто ненавидит нас, как немцы? Ты советовал мне отправить детей в лес, чтобы они там спрятались. У кого? У тех, кто при первой возможности убьет их или выдаст в руки немцев в обмен за литр водки? Ты ведь был на арийской стороне, кто тебе помог? Что сталось с двумя твоими сестрами, которые выглядят совершенными арийцами? Все, кто их выдал немцам, были не поляки? Они, поляки, рады тому, что произошло с нами, что нас выгоняют – кто знает, куда…[376]». Он понуро опустил голову и вернулся к своей семье. Поезд остановился на станции. На железнодорожных путях напротив нас стоял такой же поезд. Его пассажиры старались выглянуть в маленькие окошечки, опутанные колючей проволокой. Они были из Варшавы[377]. Наш поезд двигался медленно, перешел на другой путь, были видны несколько железнодорожных рабочих и эсэсовцев, на щите было написано название места: «Треблинка».

Поезд вновь остановился, а затем стал двигаться в обратном направлении. Вагоны сильно тряхнуло. Через окно увидел, что большинство вагонов остались на станции и несколько вагонов, в том числе и наш, паровоз медленно толкал на другую ветку. Поезд въехал в узкий лес, деревья буквально касались его. Внезапно внутри леса, на стороне дороги, я увидел бараки и сразу за ними – огромную гору обуви, а на ней и вокруг нее ходящих людей. Неожиданно лес исчез, и мы въехали на пустое пространство, ограниченное колючей проволокой, рядом с деревянным зданием. Территория вдоль платформы была узкой. Вокруг стояли эсэсовцы с плетками в руках. Около забора и вдоль платформы стояли караульные-украинцы в черной униформе с винтовками, взятыми на изготовку, готовые к стрельбе. На расстоянии десяти метров один от другого стояли евреи в гражданской одежде с голубыми лентами на рукавах, с метелками в руках.

Поезд остановился. Двери со скрежетом открылись. И охранники в черных одеждах приказали нам, с криками и бранью, на русском и украинском, выйти из вагонов[378]. Платформа заполнилась множеством людей, семьями, несущими на руках и на спинах свои пожитки, матери обнимали плачущих детей, криками людей, мужей, ищущих своих жен. Всех погнали к открытым посреди забора воротам, подгоняя ударами прикладов и криками: «Шнель! Шнель!».

В воротах стоял вооруженный украинец, внутри – человек с красной повязкой на предплечье, показавшийся мне евреем. Он приказал мужчинам идти направо, а женщинам – налево. Я оказался во дворе около тридцати метров шириной, окруженном бараками. Справа перед бараком был колодец. Весь двор был огорожен забором из сухих коричнево-зеленых кустов.

Я стоял в конце барака среди множества мужчин. Пятнадцать мужчин с красными повязками на рукавах дали нам команду сесть на землю, разуться[379] и связать наши ботинки парами.

Молодой парень в высоких сапогах и ветровке, с цветным платком на шее подошел ко мне. Мне его лицо показалось знакомым, и я спросил его – откуда ты? Он мне задал тот же вопрос. Я перечислил города, где бывал, – Варшава, Опатов, Ченстохова.

– Из Ченстоховы? Как зовут? – он посмотрел на меня с напряженным любопытством.

– Сэмэк Вилленберг, – ответил я.

– Да, это ты, Сэмек! Скажешь, что ты каменщик…

Он отошел от меня, продолжая выдавать шнурки. Когда я огляделся по сторонам, увидел, что все разулись и связывают пары обуви проводами. Я сделал то же, что и они. Эсэсовцы приказали нам раздеться: «Alles herunter nemen!»[380].

На другой стороне площадки стояли женщины перед деревянным бараком, который был слишком мал, чтобы вместить их всех. И они тоже раздевались. Мы наблюдали за находившимися внутри через щель в стенке барака. На земле валялось разбросанное белье и другие вещи, страшный запах стоял в воздухе.

Мужчины начали раздеваться. Они были в страхе, он возрастал с каждой минутой. Украинцы и эсэсовцы подгоняли нас криками: «Schnell, schnell!»[381]. Эсэсовец подскочил ко мне с криком: «Wo ist Der Maurer?» – «Кто тут каменщик?». Я с трудом поднялся на ноги, выпрямился, напрягшись, и расстегнул рубашку, под которой виднелся льняной испачканный разноцветными красками фартук отца, профессионального художника, и предстал перед эсэсовцем. Фартук я надел во время депортации, чтоб было теплее. Эсэсовец ударил меня ногой в спину и направил в барак.

В бараке было темно. Помаленьку мои глаза стали привыкать к темноте, и я огляделся. В нем никого не было. Я заглянул в дыру в одной из деревянных досок и попытался посмотреть, что творится снаружи, на площадке. Мужчины, полностью обнаженные, подгоняемые ударами, исчезли в воротах, обрамленных зеленью. Площадка опустела. Женщины тоже исчезли.

Неожиданно вернули на площадку часть мужчин из тех, кого уже погнали к воротам, и они, осыпаемые градом ударов, собрали тряпье и вещи, относя их за барак. Так продолжалось несколько раз, и каждый раз это сопровождалось жестоким избиением и издевательствами. Когда площадка была уже чистой и на ней не оставалось ни тряпки, украинец[382] с винтовкой на изготовку загнал всю эту группу, в которой было около 50 человек, в пустую часть барака, где я находился, и приказал им усесться на пол. Их лица были в ранах от ударов кнутов, и глаза залиты кровью, кровавые раны покрывали их тела. Украинец, стоявший над ними с направленной винтовкой, смотрел на них равнодушным взглядом. Среди сидевших заметил знакомое лицо – Лолек Бурштейн, он бежал из Варшавского гетто в Опатов, а рядом с ним Хеник (Геник) Гольдман[383] в обнимку со своим отцом. В их глазах отражались страх, тревога и ужас от происходящего. Они не знали, что им предстоит. Я тоже не знал.

Прошло немного времени, мы услышали голоса новых прибывших, и вновь команда «Сбросить всю одежду!», и снова голых людей из барака, где я находился, украинец вывел собирать одежду, они начали собирать одежду тех, кто прибыл из новых транспортов. Через щель я наблюдал, что на площадке все повторилось по новой. Обнаженные мужчины исчезли в конце барака, в барак были загнаны женщины. Время от времени я слышал дикий крик, который означает, что я тогда еще не мог понять: «Grosse Packe!».

Под конвоем украинца группа вернулась в барак. На этот раз их избили гораздо сильнее. Изо ртов у многих текла кровь, их тела были большой раной. Лолек Бурштейн крикнул мне: «Сэмэк, нас убивают!», его лицо превратилось в кровавую маску. Безнадежно посмотрел на меня: «Сэмэк, что с нами будет?». Ни у кого не было ответа. Только я стоял одетый и неизбитый. Только моя обувь осталась на площадке. Дверь открылась, и эсэсовец вызвал всю группу несчастных мужчин, истекающих кровью, и в третий раз приказал собрать тряпье, но назад в барак они уже никогда не вернулись. Эсэсовцы и украинцы повели их под смертным боем по дороге к забору и воротам, туда, где исчезли все предыдущие транспорты. Мертвая тишина нависла над вычищенной площадью.

Спустя считаные минуты в барак вошел мой друг детства Альфред Бем, уроженец Германии, прибывший в наш городок в 30-е годы с родителями – уроженцами Польши и маленькой сестрой[384]. Гитлер изгнал в Польшу всех евреев польского происхождения, проживавших в то время в Германии[385]. Даже после нескольких лет проживания в Польше в его речи ощущался немецкий акцент. Мы подружились с ним после того, как польское отродье атаковало его на улице, на которой я жил: его испорченный польский и иностранный акцент коробили их[386]. Я был старше его на несколько лет и известен тем, что мог себя защитить и дать сдачи. Мне довелось не раз его защищать, и его недруги из числа соседей перестали нападать на него. Я хорошо запомнил его семью – маму, отца, полного и приземистого мужчину, его младшую сестренку, которую защищал от молодых хулиганов.

Он спросил меня, прибыл ли я один и что сталось с членами моей семьи. Я ответил, что родители на «арийской» стороне, а сестры в заключении в Ченстохове, и я не знаю, что с ними, а сюда попал один, и это равносильно самоубийству – едва я узнал, что немцы взяли сестер, решил, что нет никакого смысла скрываться по поддельным арийским документам, вернулся в гетто Опатова и ждал депортации.

– Я тоже здесь уже один. Прибыл с семьей – отец, мать, младшая сестренка. Всех убили… – сказал Альфред. Мы посмотрели друг на друга с отчаяньем, расчувствовались и не могли продолжать разговор. Обнялись и разрыдались. Вспомнили нашу жизнь в Ченстохове на улице Фабрична, покрытую каменную мостовую, двор пана Рожиевича (Roziewicz); вспомнили, как зимой катались на льду, а летом на велосипедах; вспомнилась игольная фабрика на нашем пути, каждое утро, по дороге в школу, он держал сестренку за руку, провожая ее в детский сад.

Мы посмотрели на себя здесь, в бараке, «в другом пейзаже» – горы пестрого цветного тряпья на полу, на стенах висят пижамы и полотенца, между досками и балками барака – бритвенные приборы и зеркала, вилки, ложки, а сверху на балках – чашки различных цветов и форм; эти предметы говорили о том, что здесь проживают люди.

Это было необъяснимо. Только Альфред и я были в бараке. Окруженный всей этой пестротой, я спросил:

– Что происходит здесь? Где я?

– А ты не знаешь?!

– Я догадываюсь. Когда я был на арийской стороне, я слышал, ходили слухи…

Альфред с жалостью взглянул на меня и, сделав рукой королевский жест, сказал:

– Сэмэк, ты в лагере смерти Треблинка…

Страшные мысли молниеносно промелькнули в голове. Значит, все, что мы слышали на арийской стороне и чему не придавали значения, оказалось на самом деле правдой. Все то, что мы слышали из уст поляков, смеявшихся над евреями, «ехавшими на мыло», что их убивают в газовых камерах, все, во что мы не в состоянии были поверить, – все правда! Значит, польские дети, стоявшие на железнодорожных путях и кричавшие нам вслед: «Евреи – на мыло!», знали больше, чем мы хотели знать. Это невозможно, я отказываюсь в это верить даже сейчас.

– Сэмэк, я вот тоже отказывался в это верить в первые дни, – сказал Альфред, – пока мне не стало ясно, что здесь происходит. Это фабрика смерти, эффективная и сложная, работающая как хорошо отлаженный, смазанный механизм. Всех людей после того, как они раздеваются, гонят в соседний лагерь, «лагерь смерти», путь в который лежит по дороге, посыпанной песком. Там их загоняют в газовую камеру. Трупы после умерщвления газом сбрасывают в глубокие рвы, а когда те переполняются – роют новые. Там целые города мертвых. Стариков, больных или детей, которые не могут бежать к газовым камерам, отделяют и осуществляют по отношению к нем «индивидуальный подход» – их помещают в отдельный барак в другом конце нашего лагеря, они раздеваются, ничего не подозревая, что их ждет. Они выходят из другого конца барака на возвышенную площадку, они должны сесть на край площадки, который заканчивается рвом с горящими трупами, и только тогда они понимают, что их ждет. Но это продолжается недолго – стоящий там постоянно украинец стреляет в них сзади и сталкивает их вниз, в ров. Там есть также тот, кто заботится о том, чтобы подливать горючее и чтобы костер не затухал.

– Ты видишь, Сэмэк, тебе повезло, тебя отделили ото всех, кто пошел в газовые камеры. Немцы называют эту дорогу «Himmelstraße», то есть «Дорога на небо», мы называем ее «Дорогой смерти». Вот такая вот обстановка, Сэмэк. Сейчас надо быть сильным и держаться…

Он вытащил из-под одеяла пару высоких сапог, я их надел на босые ноги, и мы вышли из барака. Мы пересекли пустую и чистую площадь и вошли в барак. Там стояли странно одетые люди, разделенные на пятерки, которые направлялись на кухню. Мы присоединились к ним и вместе пошли к воротам, которые вели из барака в лес, тот самый лес, через который я сюда въехал несколько часов назад.

В лесу находились несколько бараков, один из которых служил кухней. На обед был ячменный суп. Вареный. Вкусный. Я даже удивился, что еда здесь оказалась вкуснее, чем в гетто. Позже я понял, что евреи из разных стран привозили с собой хорошие продукты. Здесь можно было найти еду на все вкусы из разных стран. Все это оставалось на площади приемки депортируемых, когда хозяев, отправляемых на смерть в газовые камеры, не было в живых. Немцы хранили все необходимое и использовали по мере надобности. Я сжимал в руке полную ложку хлопьев, которые купила и подготовила хозяйка еврейского дома, возможно, на свои последние деньги. Хлопья были изготовлены на жире и яйцах, в них было много калорий, чтобы хозяева могли продержаться долгое время на востоке, в том месте, куда их привезут…

Альфред познакомил меня с евреем, инженером из Лодзи, капо Baukommando – команды каменщиков – и ответственным по блоку. Он постарался, чтобы меня отправили в тот же блок, в котором жил он, я был рад, что он взял все в свои руки. Во второй половине дня и до следующего я помогал на кухне.

Вечерняя поверка проходила на широкой части платформы, между железнодорожным полотном и забором, переплетенным ветками сосны. Мы стояли спиной к забору, справа стоял барак, словно исчезнувший в лесу, а слева – еще барак вдоль платформы; эсэсовцы стояли вдоль железнодорожного полотна. После того, как они нас пересчитали, нас окружили охранники-украинцы в черных одеждах с черепами на головных уборах[387], они повели нас на ужин. По дороге Альфред посоветовал раздобыть как можно больше кофе. В Треблинке недостаток воды, поэтому следует пить немного кофе на месте, а большую часть забирать с собой. После еды раздался свисток «баумайстера», и команда построилась по пять возле кухни. Нас окружили вооруженные винтовками вахманы и повели той же дорогой назад, в тот же барак, в котором я находился.

В бараке я обратился к баумайстеру, чтобы он занес меня в список заключенных, напомнив ему, что я был отобран из транспорта как каменщик. Он взглянул на меня с сардонической улыбкой:

– Каменщик, для чего? Для кого? Ты наивен – здесь нет нужды в каменщиках и нет таковых. Здесь вообще нет чего бы то ни было, нет жизни. Ты находишься в самом паршивом лагере, который может быть. Ты не знаешь, будешь ли ты жить завтра. Здесь нет никаких списков. Ты – в Треблинке; обрати внимание. Нам не брили голов. Никто в этом не заинтересован. Это не рабочий лагерь или концентрационный лагерь; здесь происходит только убийство, массовое убийство народа. И никого не волнует, как ты выглядишь, поскольку абсолютно неважно, будешь ли ты убит с волосами или без них. Ты действительно хочешь знать, как мы здесь существуем? Две недели назад я прибыл с транспортом из Ченстоховы. Незадолго до этого немцы расстреляли большую группу заключенных, занимавшихся сортировкой одежды убитых в газовых камерах, и из нашего транспорта они выбрали большую группу мужчин, чтобы восполнить нехватку рабочих рук, и нас организовали в нечто похожее на лагерь. Но ты не усердствуй, здесь все не так, как выглядит, – здесь большая фабрика смерти. До сегодняшнего дня здесь царили Хаос и Безумие: стреляли, убивали, отправляли в газовые камеры. Сейчас немцы навели некий порядок.

– Это значит, – прервал я его речь, – что сейчас убивают более системно?

– Называй это как хочешь. Здесь много людей из Ченстоховы, поскольку они были в первом транспорте, прибывшем после массового убийства узников, как они сами, которых оставили жить на короткое время. И нас будут держать здесь, как видно, тоже короткое время – вот тебе и обстановка. Примерно две недели. Мы – зондеркоммандо[388] Треблинка.

После того, как баумайстер выдал мне всю эту «информацию», он похлопал меня по плечу, словно хотел выразить соболезнование (пожалеть меня), и продолжил идти.

В бараке Альфред указал на место, покрытое цветным тряпьем, и сказал мне, что оно свободно, поскольку узник, спавший на нем еще вчера, сегодня уже убит. Я лежал на топчане с тряпьем и вдруг заметил, как в бараке вспыхнули огоньки: это были свечи, зажженные узниками возле табуреток. Многие узники подготавливали себе место для ночи. Другие, и я в том числе, достали пустые банки из-под консервов, которые использовали здесь как печки. В верхней части банки вырезали три треугольных отверстия и вставляли в ведро свечи, ватные фитили и поджигали их. На эти плитки мы ставили глиняные горшки, которые нам дали старожилы барака, и в них мы варили смесь хлопьев какао, сахара и жира, и это была единственная наша еда в течение этого дня.

Горящие свечи давали чадящий дым, и он не давал мне видеть дальних обитателей барака, однако я услышал знакомый голос, который тут же пробудил у меня многочисленные воспоминания, я слышал его лишь иногда, и он остался у меня где-то в подсознании. Откуда же мне знаком этот голос, спрашивал я себя, и услышал: «Ты – Сэмэк Вилленберг из Ченстоховы?». Я увидел высокую тень человека в очках, медленно приближающуюся ко мне, проходящую между рядами уже лежавших узников.

– Ты Вилленберг? Что с отцом? Что с семьей?

– Вы кто, пан?

– Я – твой учитель…

В темноте, царящей в бараке, я узнал своего учителя истории профессора Меринга, он смотрел на меня из-под очков чуть рассеянным взглядом. Когда я был учеником младших классов школы, очень боялся взгляда его глаз, хотя он был другом отца и всегда желанным гостем в нашем доме.

Сейчас он смотрел на меня в этом бараке, среди окружающих нас мерцающих свечей и заключенных, одетых в пижамы и утренние пальто и поедающих свой настоящий ужин. Мы упали друг другу на плечи, словно мы одни, никого не остерегались, словно никого не было вокруг.

Кто-то дернул меня за ногу – это был Альфред, который вернул меня к действительности. Профессор Меринг сидел на постели и спрашивал меня о судьбе семьи. Я рассказал, что отец бежал из Опатова, где он работал художником-оформителем синагоги перед началом войны. Отец получил от знакомых поляков арийские документы на имя Кароля Балтазара Пенкославского и бежал в сторону Варшавы.

– Ты хорошо говоришь по-польски, – заметил профессор Меринг.

– Пан профессор, у нас дома так говорили, – ответил я.

– Ты с ума сошел, как ты со мной говоришь? Прекрати с этими… степенями…

– Это немного сложно – после стольких лет начать обращаться к Вам без звания, прошу простить меня за все ошибки…

Я спросил его о семье, и он с дрожью и болью рассказал, что его жену убили здесь, в Треблинке. Я хорошо ее помнил, и у меня до сих пор перед глазами стоит ее светлый образ. Она была моей учительницей польского языка в младших классах школы, потом вышла замуж за профессора Меринга.

– У нас была еще маленькая дочь. Ее тоже убили. Я остался совершенно один. Меня вывели из транспорта, и я превратился в узника на «фабрике смерти». Ты – свидетель убийства всего еврейского народа. Чтоб тебе было ясно, я, в прошлом учитель истории, смотрю на это с точки зрения истории, – и он посмотрел на меня взглядом, которого я боялся, когда он говорил со мной с кафедры. Профессор Меринг взял меня за руки, наклонился ко мне и сказал шепотом:

– Вилленберг, ты обязан жить! Ты обязан отсюда бежать!!!

Я посмотрел на него с недоверием. О чем он говорит, что он хочет от меня, как можно отсюда бежать? Я, только прибывший сюда сегодня, не отдавал до конца себе отчета, в какой страшной обстановке оказался.

– У тебя арийская внешность, хороший акцент, и в тебе нет ничего, свидетельствующего, что ты еврей. Ты обязан бежать и рассказать всему миру, что увидел здесь и еще увидишь. Это твое назначение.

Я посмотрел на него, не понимая, что он хочет. Он вернулся на свое место.

После него ко мне приблизилась еще одна фигура в цветной китайской пижаме:

– Ты не узнаешь меня?

– Кто ты?

– Я отец Гарри Гершоновича.

– А где Гарри?

– Он остался на арийской стороне. Я прибыл сюда с женой из Ченстоховы.

Он спросил меня о семье, я вновь рассказал о себе. И так много раз, почти все были из Ченстоховы.

Я точно помню, что Гарри – «сабра», то есть родился в Эрец-Исраэль[389] и вернулся с родителями в Польшу в конце 20-х, мы учились с ним вместе в школе.

Пока мы говорили с Гершоновичем, я заметил ведра у выхода из барака.

– Это туалет, для малой нужды. Ночью нам запрещено выходить из барака, и мы стараемся не портить воздух и справлять нужду только в случае крайней необходимости, когда не можем терпеть.

Я огляделся вокруг себя. Пестрота спальных мест. Спальные места, которые на полу. Горящие свечи освещали пестрое тряпье вокруг, в которое были одеты заключенные. В Треблинке не было нужды стирать одежду: ее всегда было достаточно для смены, брали новую одежду с площадки.

В углу, за цветной бархатной перегородкой, было место Галевского, главного капо лагеря. Там у него стояли кровать и маленький столик. Альфред был его помощником. Галевский стал главным лагерным капо случайно, видимо, благодаря внешним данным (он был рослый, представительный мужчина) и знанию немецкого языка. Это был один из таких щедрых, редких случаев, как и случившийся со мной, когда меня «выдернули» из транспорта и тем сохранили жизнь.

Свечи догорели и погасли, Альфред погасил и последнюю свечу рядом со мной. Казалось, все уже начали засыпать, однако я никак не мог этого сделать, не мог понять, как можно спать вот в таких вот условиях.

Было еще совсем темно, когда свисток заставил меня спрыгнуть с нар. Барак наполнился голосами, люди поднимались со своих спальных мест и готовились к выходу. Все спешили съесть то, что осталось со вчерашнего ужина, и выходили на площадку. Стояла темень. Вахманы, охранявшие барак, разрешили нам зайти в туалет. Он находился позади барака и был обнесен колючей проволокой. Туалет был построен из сборных деревянных балок в виде лестницы над глубокой ямой. Заключенные сидели по обе стороны лестницы на дрожащих балках, постоянно боясь упасть в вонючую яму. Позади заграждения несли охрану вахманы.

Забрезжил рассвет, мы поднялись и построились по пять в шеренги напротив нашего блока. Инженер, бывший старостой блока, проверил количество заключенных и доложил эсэсовцу число людей. Эсэсовец вновь пересчитал людей и, закончив подсчет, произнес слово «zettele»[390], значения которого я не понял. Я знал лишь, что форарбайтер блока вручал ему записку с числом заключенных. По команде эсэсовца мы, все 150 человек, двинулись по пятеро в шеренге в сторону кухни, конвоируемые украинцами с винтовками на изготовку. Я стоял на входе на кухню, там мы получали «кофе» и кусок «хлеба». Там я встретил обитателей и других блоков, среди них многих знакомых из Ченстоховы.

2. Сортировочный двор

После завтрака, состоявшего из жижи в виде «эрзац-кофе», мы вновь разбились на пятерки согласно блокам. Издалека до нас донеслись звуки строевой песни на русском языке, которые усиливались по мере приближения. Из-за забора с колючей проволокой, из леса показалась группа примерно в 50 украинцев, идущих строем, с винтовками в руках. Главный капо и старосты блоков дали нам указание – на железнодорожную платформу. Мы шли туда, окруженные украинцами и эс эсовцами, которые плетьми «дополняли» работу охранников. Прибыв на платформу, мы выстроились по длине забора. Каждый из ответственных по блокам доложил эсэсовцу о количестве людей. Это был тот самый, который днем ранее спросил меня, являюсь ли я строителем. Как мне стало известно, это был Кива[391]. После этого мы промаршировали на большую площадку, располагавшуюся позади барака, в котором мы проживали, и которая была заполнена горами обуви, разбросанной одеждой, чемоданами и заплечными мешками (рюкзаками). Все эти цветные, пестрые вещи представляли собой горы высотой примерно в 10 метров. Вокруг валялись тысячи чемоданов со сломанными замками, имена хозяев были написаны на чемоданах масляной краской.

Меня передали форарбайтеру, еврею-«чеху», прибывшему сюда из Терезиенштадта[392]. Он проинструктировал меня по части работы одним словом: «Сортируй!», то есть вытащи из горы вещей, что позади тебя, очки, ложки, бритвенные приборы, часы, портсигары личного пользования и разложи их в различные чемоданы по сортам. Мы сортировали также личную одежду, обувь и постельные принадлежности мы клали на землю поверх цветного постельного белья. Нужно было тщательно и сразу вытащить все из карманов, удалить с одежды все знаки ее производителей или хозяев, проверить каждую тряпку, не запрятано ли там золото, золотая монета, не зашиты ли там денежные купюры.

Форарбайтер продолжил:

– Нельзя, чтоб отсюда ушло чье-то имя, все должно быть анонимно, чтоб нельзя было установить происхождение этих засранных тряпок. Ты хорошо понял? А сейчас – быстро работать, до того, как я ударю тебя, – в последнем пункте он сразу же показал себя человеком дела, хотя бы для того, чтобы произвести правильное впечатление.

Словно разносчики на персидском рынке, восхвалявшие свои товары, капо и форарбайтеры кричали: «Арбайтен, арбайтен! Шнеллер!» – «Работать, работать! Быстрее!». Большая площадь была наполнена криками. Мы работали в сумасшедшем темпе. Каждый предмет, который попадал ко мне в руки, должен быть рассортирован не только по типу одежды, но и по качеству. Некачественное тряпье мы кидали на особые простыни, связывали в узлы и несли в открытые склады в глубине площадки. Эти белые узлы простирались на сотни метров и создавали своего рода ужасные улицы со стенами из пальто, шуб, пиджаков, платьев и других частей одежды. В убийственном темпе, под сводящие с ума крики форарбайтеров мы сортировали все эти личные вещи. Среди них были различные документы – свидетельства о рождении, дорожные паспорта, деньги, семейные фото, письма близких, свидетельства об окончании школ, университетов, удостоверения специалистов, дипломы врачей.

Так я сортировал очки, ножи, ложки, кастрюли, ножницы, все предметы были положены нами в чемоданы. Мы, замерзшие, работали в бешеном темпе. Внезапно, словно по команде, форарбайтеры стали кричать: «Койрим койрим!»[393] – и все стали двигаться еще быстрее, так что вещи убитых людей стали подлетать в воздух – мы как бы показывали, что здесь работают быстро, что работа горит. И вот со стороны платформы сюда зашел высокий, щеголевато одетый в хорошо скроенную форму, атлетически сложенный эсэсовец. На нем были высокие блестящие сапоги, а на головном уборе из мягкого материала красовался блестящий череп – символ СС. Полное лицо, чувственные губы в ухмылке, издевательский смех, надменно поднятая голова повелителя – Цезаря. Он оглядел площадку, приближаясь к узникам, словно всемогущий повелитель. К нему подбежали капо, оберкапо (старшие капо) и форарбайтеры, встали смирно и скинули шапки с голов. Он смотрел на них с усмешкой, переминаясь с ноги на ногу в блестящих высоких сапогах, как цирковая лошадь или танцор из плохого балета.

Глядя на форарбайтера, он указал рукой в кожаной перчатке на одного из работавших заключенных. Заключенный начал делать разные и странные акробатические движения, чтобы быстрее сортировать пальто убитых и выкладывать их в ровный ряд. Однако эсэсовцу эти усилия не понравились, и он легким жестом приказал заключенному приблизиться к нему, этот заключенный в очках подошел и поклонился, а эсэсовец со всей тяжестью своего веса начал наносить ему удары, повалил на землю и продолжил избиение. Около него стоял красивый пес, сенбернар, собаки этой породы известны как символ гуманитарности тем, что спасают людей в Альпах. Пес с бутылкой рома на шее, предназначенный для розыска и спасения замерзавших в снегах, знаком мне еще по рисункам в книгах сказок для детей. Этот пес-аристократ, строго прирученный хозяином, превратился в жестокое чудовище, как и его хозяин. Пес набрасывался на заключенных и разрывал их на части, особенно норовил вцепиться в половые органы. И на этот раз пес и хозяин вместе развлекались над прыгавшим заключенным – хозяин бил его, а пес кусал и рвал в куски его тело. Оба существа – кровожадные дьяволы. Неожиданно эсэсовец прекратил избивать узника, сложил руки на груди подобно знаменитому жесту Наполеона, повернулся к нему задом и направился к группе узников шагами танца сутенера или бесчеловечного чудовища. Узники лагеря пояснили, что назвали его «Лялька» («Лялька» в переводе с польского – «кукла», настоящее имя – Курт Франц) и в ближайшее время он получит звание лейтенанта[394], а пока он оберфюрер[395]. Говорят, что он один из самых жестоких садистов, хотя по жестокости они были похожи друг на друга и трудно было определить рейтинг – кто из них был более жесток[396].

Сквозь крики форарбайтеров мы услышали свисток; вошел эсэсовец, а спустя считаные минуты – свисток паровоза, возвестивший о приближении очередного эшелона с обреченными. Было 7 часов утра.

Поезд мы не видели, поскольку нас разделяли длинный барак и забор. Люди, сошедшие с поезда, сразу же подверглись издевательствам эсэсовцев. Мы слышали их крики и плач, как они звали друг друга. Неожиданно на площадке появились обнаженные люди, точно так же, как из эшелона, которым прибыл сюда и я, и они проделали все ту же работу, что и прибывшие со мной: очистили площадку от одежды и узлов, эсэсовцы подгоняли их ударами плетей и криками «Schnell, schnell!», а потом пригнали их к нам на сортировку. Они бежали, бедные люди, замученные перед смертью. Их задачей было стереть все следы произошедшего, с тем чтобы ловушка работала точно: прибывающие с новым эшелоном не догадывались о судьбе предыдущего, которая их ожидает, потому и площадка должна оставаться в порядке.

Издалека послышался шум мотора. «Сейчас людей отравляют газом, вырабатываемым дизелем», – пояснили мне с ужасающей простотой.

Груды одежды лежали по всей длине сортировочной площадки – параллельно бараку. На расстоянии примерно 150 метров в конце площадки за забором, прикрытым сосновыми ветками, был вход, над которым развевался флаг Красного Креста.

Форарбайтер велел мне собрать бумаги, документы и фотографии, которые остались после сортировки одежды. По его указанию я направился с узлом в руке – простыней с собранным – к проему в обнесенном зеленью заборе. Я вошел вовнутрь и прошел по узкой дорожке между двумя высокими заборами, покрытыми ветками. Я попал в хорошо замаскированную маленькую комнату, где все стены были покрыты, а на скамьях, стоявших вдоль стен, лежали красные бархатные коврики. На скамейках сидели старики и инвалиды, а посередине стоял капо в белом халате с красным крестом на рукаве. Капо вежливо обратился к старикам раздеться для медицинского осмотра. Вежливый голос внушал надежду и уверенность сидящим, и они делились друг с другом своими чувствами, пока раздевались с помощью заключенного по кличке «Кот». Потом они сидели тощие, дрожавшие от холода.

Когда капо заметил, что я наблюдаю, он немедленно приказал мне выйти через дверь справа. Впереди были стена и забор, преграждавшие мне путь, и, чтобы обойти их, я повернул налево и оказался на песчаной поверхности. Передо мной на крошечном стуле сидел скучающий часовой-украинец с винтовкой в руках, а у его ног, под поверхностью, в глубоком рву скопились трупы, которые пожирал готовый поглотить их огонь. Я остановился неподвижно, парализованный ужасом и страхом. Полусгоревшие коричневые трупы скрипели и потрескивали, языки огня то уменьшались до крошечных струй дыма, то снова превращались в пламя, охватывающее дрова и трупы, как в дьявольском танце. Здесь и там еще можно было различить по груди старых людей, женщин, маленьких детей. В воздухе стоял запах пожара, который проникал в нос и вызывал слезы.

Я бросил бумаги, которые принес, как можно дальше от себя, и повернулся, чтобы поскорее сбежать из этого ада. В ту же минуту сюда, на поверхность высотой трех-четырех метров прямо напротив меня, привели несчастных. Они шли нерешительными шагами и неожиданно увидели то, что увидел я. Ров. Несчастные пытались скрыться, но украинцы выстрелили им в головы и столкнули с площадки прямо в ров. Тех, кто был измучен и не мог передвигаться, положили на край ямы, выстрелили в головы, и их окровавленные тела покатились вниз по склону в ров, прямо на уже горящие трупы.

Ошеломленный увиденным, я поднялся на песчаный холм и там за деревянным забором заметил табличку с ироничным названием «Лазарет», полевой госпиталь на немецком языке, предназначенную для того, чтобы ввести в заблуждение любую жертву, которая может сопротивляться тому, что уготовила для нее Треблинка. Я вернулся на свое рабочее место на сортировочной площадке с пустой простыней в руке.

Ухмыляющийся форарбайтер спросил меня, хорошо ли я сжег бумаги, которые забрал с собой в простыне. Увидев потрясение на моем лице, он утешительно похлопал меня по плечу и сказал не волноваться: в конце концов все мы окажемся там.

Ближе к закату в тот день мне приказали закончить рабочий день, взяв еще одну пачку бумаг – писем, фотографий и документов – в «лазарет». Представители расы господ, любящие чистоту, потребовали от нас, чтобы до шести вечера вся территория лагеря была чиста и не остались следы того, что было, и мы торопились убрать территорию. «Sauber machen!» – «Убрать чисто!» – эти крики мы слышали все время. Мы накрыли одеялами предметы, которые разбирали в течение дня, закрывали чемоданы, чтобы предотвратить порчу от грязи и воровство со стороны наших украинских вахманов.

Я снова побывал у ямы (рва) с бумагами для сожжения. В ворота вошли двое заключенных с носилками из проволоки, на них лежал человек. Он был без сознания. За ними шел украинец с винтовкой в руках. Они переложили человека с носилок на землю, украинский охранник направил на него винтовку и выстрелил. Пуля в голову. Он вздрогнул и истек кровью. Заключенные взяли труп за ноги и плечи, сбросили его в самый центр кучи горящих трупов и вернулись к железнодорожной платформе. Я думал, что человек без сознания – он один из партии депортированных, что пытался бежать, получил настолько убийственные побои, что потерял сознание, однако товарищи объяснили мне, что это был больной заключенный, получивший укол, чтобы не страдать перед смертью. Он умер во сне. Так закончилась еще одна маленькая драма в Треблинке.

В один теплый осенний день, когда я снова стоял у подножия горы одежды и сортированных тряпок, следя за тем, чтобы в них не было вшито золото, и удаляя любые следы фамилий или инициалов, форарбайтер сумасшедшим криком дал понять, что «эсэсовцы приближаются». Так проходил день за днем на сортировке одежды. Я постоянно находил новые фотографии, новые лица тех, кого уже не было на свете. Я находил зашитых в одежду «поросят» (так евреи называли золотые монеты с изображением царя Николая[397]), доллары, рубли, алмазы, бриллианты и фамильные драгоценности, переходившие из поколения к поколению долгие столетия. Теперь все это находилось на этой площадке, безымянное, в Треблинке, близ Варшавы.

Ко мне подошел узник с желтой лентой на предплечье, что означало, что он – из Goldjuden («золотые евреи»). Их роль заключалась в сборе и сортировке золота, украшений и денег. Как «квалифицированные профессионалы» они выполняли функции сортировщиков золота или «коммандо». Некоторые из них, как тот, что подошел ко мне сейчас, бродили по двору среди одежды и собирали все ценные вещи, которые мы находили. Они считались элитой заключенных. Их работа проходила в относительной тишине. Они сидели в закрытом и теплом бараке. Их начальником был судетский немец Сухомель[398], хорошо говоривший по-чешски и принявший многих чешских евреев, прибывших из Терезиенштадта. Поскольку они были профессиональные специалисты, из них была создана «коммандо» по сортировке золота. Их задачей было принимать ценные вещи прямо с площади приемки депортированных. Некоторые из них проходили по площадке, где мы работали, и получали от нас другие вещи. Goldjuden были одеты сравнительно лучше, чем другие узники. На них были элегантные пальто и цветные кашнэ (шарфы). Они были больше похожи на банкиров, чем на заключенных, они были оснащены кожаными перчатками и сумками, в которые клали драгоценные вещи, которые были ранее в одеждах убитых. Изо дня в день здесь проходили килограммы золота и драгоценностей, тысячи золотых часов, миллионы монет всех народов, со всего мира, даже из Китая. Мы находили также различные бумаги и акции компаний со всего мира, и все это, вместе с семейными фотографиями, было предназначено для сожжения. Так продолжалась сортировка изо дня в день.

Спустя короткое время я понял, что не могу больше заниматься сортировкой одежды, снятой с ограбленных и убитых евреев. Мне удалось встретиться с Галевским, и он пообещал дать мне должность складчика. Я сменил работу, и в мои обязанности стало получать от заключенных, занимающихся сортировкой, разобранные мантии, пальто, проверенные ими и связанные, и я раскладывал все это на участке между площадью приемки обреченных и песчаной насыпью на окраине лагеря.

Одно из преимуществ моей новой должности было в том, что я стал самостоятельным. Ни один форарбайтер меня не подгонял. Тысячи мантий (пальто) я раскладывал в полной тишине. Однако у меня не было никакой возможности перекинуться с кем-либо парой слов, но это было предпочтительней, чем избиения и выстрелы эсэсовцев на сортировочной площадке. Я был доволен своей работой, хотя и остался без возможности получить еды. До этого я находил продукты среди сортируемых вещей, а теперь в моем распоряжении были только пальто.

Были заключенные, которые специализировались на совершенно различных специальностях. К примеру, был у нас эксперт по авторучкам по имени Кудлик, у него всегда была припрятана самая хорошая авторучка, и он всегда знал, кому и когда ее вручить, в большинстве своем – эсэсовцам и форарбайтерам. Я не раз видел, как он получал от них вкусный бутерброд в обмен на модель с золотым пером (которая, по всей видимости, была заполнена бриллиантами). Украинцу, который охранял меня и которому можно было бить меня, запрещалось разговаривать со мной, приближаться и, конечно, получать от меня что-либо. Эсэсовцы следили за украинцами «в тысячу глаз». Им было запрещено приносить что-либо на площадку и уносить, входить в какие-либо деловые отношения с заключенными, и это давало заключенным преимущество. Через нас проходили миллионы, и украинцы просили немного долларов или золота, которое меняли на деньги и тратили в свободное время у крестьян близлежащих от лагеря деревень на проституток и водку. Проститутки для них специально приезжали из Варшавы; иногда за горсть золота местные крестьяне, жившие близ лагеря, подкладывали под них своих дочерей, а те порою «награждали» их венерическими болезнями, включая сифилис.

Охранявшие нас вахманы были украинцами[399], ранее служившими в Красной Армии и взятыми в плен. Они действительно были верными воспитанниками советской власти, при которой росли, но и после двадцати пяти лет жизни при ней остались теми же маниакальными украинцами, что и при царе. Они ненавидели поляков, белорусов, русских и казаков, но горели ужасной ненавистью к евреям. Они с большим удовольствием убивали евреев, делая это с отмороженными взглядами выцветших глаз. У них были светлые волосы и лбы грубых зверей, и все они были пропитаны ненавистью. На их мордах не было ни искорки мудрости или человечности. Они просыпались только от диких криков, и наши трагические ситуации настолько улучшали их настроение, что они от радости даже колотили себя по бедрам.

Обязанностью этих чудовищ было охранять нас и убивать – в этом они были профессионалы и обладали большой силой. Не моргнув глазом они могли расстрелять сотни людей в лазарете. В перерыве между партиями обреченных один из них сидел на стульчике на краю обрыва и смотрел в яму, рядом у ноги стояла заряженная винтовка. У его ног горела гора трупов – его дневной кровавый урожай. Рядом находился его начальник. Это был шарфюрер СС с темным длинным лицом, большими зубами, черными волосами и усами и выглядел как вечно смеющийся. Мундир на нем был как на вешалке, его ноги были сильно изогнуты. Мы назвали его Франкенштейном[400]. Он был специалистом по убийству евреев выстрелом в затылок. Он был ответственным руководителем «лазарета». Когда рядом не было Франкенштейна, вахман-украинец старался собрать у евреев, приносивших на сожжение бумаги, оставшиеся от жертв, золото и доллары в обмен на сигареты, говоря на плохом и грубом польском: «Брось деньги, и я дам тебе что поесть…».

Однажды, когда я стоял и разговаривал с Курляндом, к нам подошел вахман и спросил, о чем мы говорим. Чтобы он не заподозрил, что у нас есть секреты, я пояснил ему, что мы обсуждаем вопрос, какая шлюха легче заразит сифилисом, блондинка или брюнетка. Он посмотрел на нас, словно желал поделиться с нами самой большой тайной, как большой специалист по венерическим болезнями, наклонился и прошептал со всей серьезностью: «Брюнетка». Я усмехнулся Курлянду и сказал ему: «Верно, ты прав». Когда вахман увидел, что мы направляемся к выходу из «лазарета», он начал заискивать и просить у нас несколько «злотых», взамен обещая пол-литра водки и хлеб. Я огляделся по сторонам, чист ли горизонт и нет ли поблизости эсэсовцев, и вручил ему 100 долларов, и он же поспешил их спрятать в кармане. Вахман ногой указал на кучу песка над «лазаретом». Когда украинец ушел, я уронил простыню, принесенную с собою, а когда наклонился, чтобы поднять, в ней уже был пакет. Свисающая простыня скрыла мои движения, пока я не дошел до места, где работал. Дорогое содержимое я спрятал среди тряпья. После работы, когда заключенные уже задремали, мы с Альфредом открыли пакет, покрытый бумагой и перевязанный веревками, нашли там водку, палку колбасы и хлеб. Наполнив животы водкой и хорошей едой, мы легли на наши спальные места и под влиянием алкоголя и усталости задремали.

На следующее утро свисток паровоза возвестил о новой партии смертников. Она была из Варшавы. Нам добавили пятнадцать человек из тех, кого отправили на уничтожение, чтобы усилить нашу истощенную группу. Среди них был юноша, который, видать, приглянулся одному из «красных», тому удалось спасти его от смерти в газовой камере и присоединить к группе взрослых мужчин, стоявших на площади приемки. Затем главный капо лагеря инженер Галевский привел эту группу на сортировочную площадку, и людей сразу же распределили между различными форарбайтерами и поставили на рабочие места. Паренек с испуганным лицом стоял рядом со мной и приступил к сортировке вещей. Он выглядел на лет тринадцать, типичный мальчик из Варшавского гетто, несмотря на светлые волосы. Он рассказал, что прибыл сюда вместе с матерью, а отец, очевидно, жив и находится в Германии в офлаге[401]. Его отец был офицером Польской армии и попал в плен в 1939 г. Помню, звали его Йержик и он много рассказал о родителях. За ним громоздились разноцветные тряпки, перед ним чемоданы, полные различных вещей. Из глаз повзрослевшего раньше времени подростка текли слезы, они заливали худощавое лицо, падая на тряпки и на чемоданы.

Форарбайтер, еврей из Чехии, взмахивал кнутом и кричал: «Шнель, шнель, арбайтен!» – «Быстро, быстро работать!», при этом смотря по сторонам, не находится ли рядом эсэсовец, для того, чтобы предупредить о появившейся опасности. Он подошел к нам, посмотрел на плачущего мальчика и мгновенно намекнул мне взглядом, чтоб я установил с мальчиком, который был моложе меня по возрасту, глубокую душевную связь и помог ему. Я обнял дрожащего юношу и сказал ему: «Успокойся. В лагере не плачут. Здесь есть только ненависть…». Его худое печальное лицо аж посветлело под влиянием моих слов, и он пытался показать, что понял меня, что он большой и равен нам.

Мы немедленно одели его в подходящую одежду, подобрали из груды тряпья и вещей высокие ботинки, которые оказались ему велики, шапку, в которой он выглядел гротескно, как и мы все, в рюкзак запихали пижаму и полотенце для использования в ночное время в бараке. Он быстро изменился, превратившись из маленького мальчика в мужчину, и был с нами до конца уничтожения еврейского народа. Однажды утром ко мне подошел узник по имени Янкеле, спавший рядом с Йержиком, отвел в сторону и взволнованным голосом рассказал, что ночью слышал подозрительные звуки, а потому уверен, что юноша мастурбирует. Он просил меня поговорить с ним и предостеречь, что это плохо для здоровья. Я ответил ему, что если это доставляет парню удовольствие, то пусть его и получает: это единственное удовольствие, которое у него осталось.

3. «Тойт-Лагер» – «Лагерь смерти»

Солнечное утро. На площадке усиливались крики «форарбайтеров», подгонявших узников на работе. Сладкий и пугающий смрад от разлагавшихся трупов, стелившийся над лагерем, проникал в ноздри, заполнял легкие и покрывал губы. Со стороны платформы послышался шум приближавшегося поезда, медленно въезжавшего в лагерь. Пришел первый утренний транспорт, переполненный обреченными, не знавшими об уготованной им здесь судьбе.

Мы работали на сортировке вещей, вокруг нас были разложены простыни и пустые чемоданы, мы вытаскивали различные предметы и сортировали. На эти простыни мы складывали продукты питания; мешки, заполненные сахаром, мукой, крупами и хлопьями. Иногда мы находили караваи хлеба, масло и гусиный жир.

С наклонного песчаного вала, который отделял рабочий лагерь и лагерь смерти, заключенные спускались парами с носилками из толстых и крепких веток, за ними следовали часовые с оружием на изготовку. Группа приблизилась к нам. Лица носивших были черны от грязи и сажи. Они были в рваных одеждах, от них издалека несло трупным запахом. Один из них сказал на идиш: «Идн, гец ессен! Евреи, дайте есть! В нашем лагере – голод и вокруг нас в лагере только трупы!». Мы погрузили еду на залитые кровью вонючие носилки и дали взятку часовым денежными купюрами, с тем чтобы заключенные могли оставаться с нами некоторое время.

Узник в тряпье рассказал:

– В лагере сейчас действует тринадцать газовых камер. Украинский часовой[402] с помощью сабли рубит тех, кто пытается сопротивляться на входе. Он отрезает руки и рубит голых людей, он вырывает младенцев из рук матерей и разрубает их надвое. Иногда хватает за ноги, чтобы разбить головой об стенку. Часовые натравливают собак на беззащитных обнаженных людей, которые рвут их на части. Так они загоняют в каждую из газовых по 400 человек. Дизельный мотор, снятый с советского танка, вырабатывает угарный газ, который подается в камеры по трубам. Обслуживает его «Иван Грозный», тот, который раньше загонял людей в газовые камеры. Спустя 40 минут мы открываем двери газовых камер с другой стороны, чтобы вытащить еще теплые трупы. Все трупы спрессованы в один комок мяса, и мы должны их разделить. Мы бросаем их на землю, и тогда наступает очередь узников, которых называют «зубные врачи», они вырывают у мертвецов золотые коронки. Затем мы грузим их на носилки, на те самые, на которые вы сейчас грузите еду, и складываем их в глубокие рвы, слоями. Между слоями трупов – хлор. Спустя некоторое время он вызывает брожение, и через верхние слои газ выходит наружу. Эсэсовцы веселятся, посылая заключенных во рвы, где те тонут в разложившемся мясе. Эту работу мы выполняем бегом, в убийственном темпе, сопровождаемые эсэсовцами и украинцами, мы постоянно под конвоем и под прицелами. Нас двести человек, но придет день, и количество заключенных в команде уменьшится, поскольку многих из нас убьют или они сами покончат с собой.

Когда один из охранников приблизился, они расстались с нами и с носилками, груженными продуктами, исчезли в воротах, ведущих к Дороге смерти, находившейся на другом конце лагеря.

4. Конгорецки

Я работал на площади приема одежды, оставленной обнаженными людьми из первого утреннего эшелона. Вся одежда, включая пакеты и чемоданы, была размещена рядом с общественной уборной, которая граничила с жилым бараком. Позади большой кучи тряпок я увидел бегущего ко мне Альфреда, сжимавшего в руке цветные тряпки. Приближаясь ко мне, он крикнул: «Сэмэк, неси это все в барак!». Я поднял эти изношенные тряпки с земли и увидел новые пижамы. Приближалось время обеда, я проверил, чтобы поблизости площадки не было солдатни СС. Побежал в туалет, а оттуда на площадь приемки, которая была пустой в тот светлый час теплого осеннего солнца. Рядом с блоком стояли несколько «красных», и площадь вместе с двумя блоками имела вполне невинный вид.

Я открыл дверь и вошел вовнутрь. И споткнулся о железные носилки около постели Конгорецки из Ченстоховы, над ним согнулся лагерный врач доктор Рыбак, а рядом стоял на коленях доктор Резник с пустым шприцом в руке. Конгорецки прошептал: «Оставьте меня, я хочу жить…».

– Что ты говоришь? Ты хочешь жить здесь, в Треблинке? Тебя отправили сюда, чтобы ты умер. Твоей жизни разрешили продлиться еще на несколько часов или дней, чтобы помочь им тебя же и убить. Ты хочешь уйти лучше, чем твои родные, которых отравили газом? Подумай о них, и тебе будет хорошо, ты ничего не почувствуешь, когда мы сделаем тебе укол. А даже если не сделаем, то все равно Мите[403] убьет тебя в «лазарете». Так или иначе, для чего все эти разговоры?

Он вытащил ампулу из кожаной сумки, наполнил шприц и попытался ввести лекарство в тело больного.

Конгорецки начал бороться с доктором Ривеком, который пытался его держать. В тот момент в барак вошла на обеденный перерыв группа заключенных. Врачи оставили Конгорецки и ретировались восвояси.

Назавтра Конгорецки вышел на работу, однако спустя несколько недель его нашли мертвым на своем спальном месте.

5. «Кацап»[404]

В первый же день прибытия в Треблинку Альфред вручил мне головной убор – шапку. Одел мне ее на голову и на полном серьезе произнес:

– Шапка – один из нужнейших и важнейших в лагере предметов. Шапку надо снимать перед эсэсовцами и прочим начальством. Во время поверки на построении она должна быть надета, и ее надо снимать, когда блоковые рапортуют немцам о количестве узников в блоках. Команду «Muetzen ab!» – «Шапки долой!» ты услышишь во время проверки, и не один раз. Когда эсэсовец приближается, ты должен встать смирно, снять шапку и рапортовать: «Ich melde gehorsam!!!» – «Я подчиняюсь!».

Я обратил внимание – заключенные не расстаются с головными уборами. «Упражнения» с шапками носили трагический и одновременно гротескный характер. По требованию немцев мы должны были хлопать себя шапками по бедрам, и это движение требовалось выполняться хлестко, но единый хлопок не всегда получался, по мнению немцев. Они хотели, чтобы действие и хлопок следовали после команды «Muetzen ab!», и держали нас долгие часы для правильного выполнения этой команды: правая рука сдергивала шапку к ноге и хлопала по ноге с помощью шапки.

Только главный капо имел право не прикладывать руку с шапкой к бедру, а класть ее на левое плечо, поскольку в правой руке он держал кнут, врученный ему немцами и которым на самом деле никогда и не пользовался. У него на плече была красная повязка с надписью «Lagerälteste» (старший в лагере среди заключенных).

Шапка, которую я получил от Альфреда, была мне велика на несколько размеров и иногда надвигалась на лоб, закрывая глаза. Одежда узников была очень разнообразной: каждый выбирал из кучи одежды, которую он сортировал, ту, которая ему подходила, в которой нуждался, и каждый был одет по-своему. На каждом были высокие ботинки, защищавшие от холода, и различные по форме головные уборы. Мы не обязаны были брить головы, и по вечерам нас стригли друзья – профессиональные парикмахеры, которые выжили благодаря своей профессии. Даже здесь мы старались иметь достойный внешний вид.

Осень приближалась, и беспокоили грядущие холода. Однажды я работал на сортировке различных вещей на высоте в четыре метра, и когда я был на вершине, ветер пробирал меня до костей. Я спустился, чтобы принести на сортировку еще один узел, и нашел возле него меховую шапку без козырька. У всех товарищей были шапки различных видов и фасонов, и все с козырьками. Шапка, которую я нашел, была настоящая русская каракулевая шапка, попавшая сюда с востока. Надел я ее поперек, так, чтобы края закрывали лицо с обеих сторон, как это делали казаки. Когда я с новым пакетом взобрался на вершину, услышал снизу: «Кацап, кацап!».

У подножья увидел огромного роста капо Раковского с кнутом в руке: «Кацап, блядий сын, укладывай вещи правильно, иначе эта сраная куча рухнет!».

Я не понял, почему он так назвал меня, но он пояснил мне немедленно: «Ты же не видишь себя, ты выглядишь, как сотня русских!». С того дня меня не звали больше Сэмэком Вилленбергом, включая самых близких, – только «Кацапом». Мы с Альфредом выбрали теплые и чистые одежды, т. к. боялись даже простой, но представлявшей для нас реальную опасность простуды, и не собирались ничего снимать[405].

6. Гродно

В одну из ночей барак был разбужен эсэсовцами[406]. По голосу, который выяснял, где находится капо Галевский, мы поняли, что в барак вошел Киве. В бараке зашумели. Некоторые узники зажгли свечи. Галевский вышел в пижаме из своего закутка, где он спал. Альфред помогал ему одеваться, натянул ему на ноги высокие ботинки. У Киве на руке висел автомат. Выбежал на плац и приказал Галевскому следовать за ним. Мы терялись в догадках, что же заставило нашего главного капо в ночи уйти – мы боялись, не решили ли его, случаем, ликвидировать. Меринг решительно эту идею отверг – ведь чтобы ликвидировать Гаевского, «Киве» не стал бы шляться в ночи – ведь у них в распоряжении целые дни. Этой ночью произошло многое.

Ночью мы услышали столь знакомые нам свистки паровоза, а затем послышался страшный шум и душераздирающие крики со стороны платформы. Затем вновь наступила тишина. Потом снова знакомые крики украинских вахманов и эсэсовцев: «Schnell! Schnell!». Мы поняли, что прибыл новый транспорт, однако сам факт прибытия ночью показался нам странным. До сих пор депортируемые прибывали только днем. Затем мы услышали голоса за стеной нашего барака. Потом знакомый голос одного из эсэсовцев, потребовавшего от прибывших сбросить одежду. Затем сквозь крики на немецком мы услышали крики на идиш: «Нас бьют, убивают!!!» и призыв о помощи на немецком: «Hilfe! Помогите!!!». Затем услышали выстрелы. Спустя пару-тройку минут крики потонули в топоте бегущих, которые прервали пулеметные очереди.

Вдруг кто-то с силой рванул дверь барака, и она распахнулась настежь. В бараке было темно. Я ничего не увидел, но только почувствовал, что между мной и соседом кто-то лег. Я ничего не сказал. Снаружи не смолкали одиночные выстрелы, доносились стоны раненых, крики преследуемых, команды эсэсовцев и украинцев. Все это внушало ужас. Несколько вооруженных винтовками вахманов ворвались в барак, с ними капо с кнутом в руке. Они велели нам выстроиться со «знаками различия» – цветными лентами и устроили проверку, не спрятались ли беглецы с ночного транспорта в наших рядах. Во время проверки капо ударил нескольких заключенных кнутом.

Утром мы узнали о том, что прибыл транспорт из Гродно. Когда евреев высадили из вагонов, они сразу же поняли, что их ждет. Сразу после команды раздеться они бросились с ножами на эсэсовцев, а у кого не было ножей – с бутылками, и завязалась схватка. В транспорте было не менее 2 000 человек, в том числе и женщины с детьми. Убитые остались лежать на площади. Было ранено трое эсэсовцев, и их отправили в госпиталь. Выйдя утром из бараков, мы увидели разбросанные в разных позах уже окоченевшие трупы, одежду, вещи, тюки и т. д., и все это покрывал тонкий слой белого снега.

7. Пастор

Наступил вечер, заключенные в бараке уже погасили свечи. То здесь, то там еще шли отдаленные беседы шепотом. Кто-то заорал: «Заткните рты и дайте спать!». Я лежал рядом с Альфредом на красочных постельных принадлежностях, но не мог заснуть, ко мне возвращались страницы моей жизни; я был считаные дни в лагере и никак не мог поверить своим глазам.

Слева от меня на полу лежал человек в цветной пижаме. Он осторожно дотронулся до меня и спросил шепотом: «Пан, откуда Вы прибыли?». Я рассказал ему, что у меня были поддельные арийские документы и я обходил всю Польшу, чтобы найти убежище для семьи.

– Во время поездок в поездах я чувствовал себя уверенней, на всех направлениях, мама и сестры были в Ченстохове на арийской стороне, но случилось несчастье, поляки донесли на моих сестер, и их арестовали – и отвели в участок прямо под Ясной Святой Гурой[407] в Ченстохове. После их ареста я вернулся в Опатов и, несмотря на имевшиеся арийские документы, не увидел смысла жить. Я лежал в кровати и ждал, пока меня не отправят из гетто в лагерь уничтожения.

– Меня тоже привезли сюда, – сказал мне мой сосед.

– Я понимаю, что никто ведь не прибыл сюда по своему желанию.

– Я прибыл сюда с группой детей еврейского происхождения, которые были на самом деле христиане-протестанты.

Я с любопытством уставился на своего собеседника, который рассказывал о протестантах, и не понял, о чем это он…

– О чем Вы говорите, какие дети, какого происхождения? Здесь все евреи, сюда доставляют только евреев…

– Да, но я пастор секты евреев-протестантов.

Я смотрел на него в изумлении, и он объяснил, что он евангелист-пастор еврейского происхождения.

– И Вас тоже привезли сюда, и Вы сидите рядом вместе с нами во всей этой грязи, в неведении, сколько времени Вам суждено здесь прожить?[408]

– Я никак не верю, что мы когда-нибудь выйдем отсюда, – ответил он. – Я прибыл сюда с группой из 25 детей, среди них были по вероисповеданию протестанты, но все они были еврейской национальности. Они были переданы мне родителями с надеждой, что благодаря христианской вере они спасутся. Нас всех доставили сюда. Мои жена и двое детей тоже убиты здесь[409].

– Откуда Вы прибыли сюда? – спросил я.

– В 1941 году я был депортирован из Германии в Польшу, в Страховице[410], в нем я основал рядом с маленькой церковью Дом Сирот для еврейских детей, кому было негде жить.

– Но это не помогло Вам, и Вы, несмотря ни на что, оказались здесь. И какова Ваша работа здесь?

– Я работаю на приемке вещей, как и Вы, только с другой стороны огромной горы вещей. И во время работы я с изумлением наблюдаю за результатами действий Дьявола.

– О каком дьяволе Вы говорите?

– О Гитлере, конечно.

– Для чего это добавление? Достаточно сказать – «Гитлер». Несмотря на факт, что все происходящее здесь одно безумие, никого оно не волнует. Здесь планомерно и систематически уничтожают еврейский народ, и делается это эффективно. В этом безумии Господу не помог тот факт, что он протестантский. Я – неверующий еврей, а Вы – богобоязненный протестант, но оба – здесь, alle gleich[411], мы все равны, все ведомы в одном направлении – к смерти. Это не похоже на период Инквизиции – тогда заявление о переходе в католичество могло спасти евреям жизнь. Здесь же немецкая банда уничтожает нас системно, ей нет разницы, ты из Германии, Франции или какой другой страны Европы, правоверный еврей или католик еврейского происхождения.

– Но я протестант еврейского происхождения, – перебил меня мой сосед.

– Это неважно, пан пастор, что Вы – протестант, нельзя сказать, что здесь убивают за коммунизм, социализм или сионизм, здесь уничтожают нас за то, что мы евреи. Мне, пан пастор, непонятно только одно – как получается, что народы мира молчат и при их молчании уничтожают целый народ. Никто не встает против этого и не подает помощи! Ни один человек не думает взорвать эту фабрику смерти! Никто не знает, что происходит здесь.

– С моей стороны, я молюсь каждый день.

– Вы молитесь? Кому Вы молитесь?

– Вам надо понять, что я верующий протестант.

– Это значит, что Вы молитесь еврею. Если бы Иисус жил бы сейчас, он был бы рядом с нами вместе. Здесь мы бы встретились. Вы знаете, им это не важно, но, наверное, мы здесь все страдаем за него, они не могут простить нам, что мы дали им Иисуса[412]. Мне не важно – Вы еврей протестантского происхождения или протестант еврейского происхождения, мы закончим нашу беседу, дайте мне спать.

Я повернулся к нему спиной и тут же уснул[413].

Назавтра во время построения пастор подошел ко мне и посмотрел на меня тихим взглядом голубых глаз, излучавших сердечную доброту. Он протянул мне тонкую руку и движением, напоминающим благословление молящегося с алтаря, сказал:

– Я прошу у Вас прощения, не хотел Вас обидеть…

– Пан рассердил меня вчера…

– Вы во многом правы, но, как Вы знаете, я так одинок, нет никого рядом со мной…

– Здесь каждый одинок, – ответил я.

– Я ни с кем не обмениваюсь ни единым словом. После работы я возвращаюсь на свое спальное место в барак и к своим мрачным мыслям. Пан, Вы хороший человек, и мне было приятно говорить с Вами. Я бы очень хотел сохранить с Вами хорошие отношения. Кроме того, наши спальные места рядом. Мы можем быть друзьями на несколько дней, что нам еще предстоит прожить.

Он посмотрел на меня глазами побитой собаки: мужчина сорока с лишним лет остался совсем один среди одиноких и жаждал дружбы.

Окруженные вахманами, мы направились к кухне…

8. Седльце

Стояло осеннее теплое утро. Я работал на куче вещей, сортируя их в огромные пакеты и посматривая по сторонам, чтобы видеть, не приближается ли кто-то из эсэсовцев, поскольку боялся быть пойманным во время коротенького перерыва. Из-за кучи вещей, укрывавших от холода, я смотрел на сортировочную площадку, она была полностью пустой. В стороне от этой кучи, рядом с переплетенным сосновыми ветвями забором, отделявшим площадь, куда прибывали обреченные, от площадки для сортировки одежды, находилась нагромождена куча обуви высотой несколько метров. Вокруг нее работали заключенные, которых называли сапожниками. Они отсортировывали обувь по парам. Рядом с ними стоял эсэсовец Зепп, в руках у него был полутораметровый кнут, ударами которого он подгонял узников для ускорения работы. На его красной шее выступили вены от напряжения из-за криков: «Schnell, schnell, arbeiten, faule Bande»! – «Быстро, быстро работать, ленивые бандиты!». По всей площади разносились крики форарбайтеров и эсэсовцев, и работа шла своим чередом.

Неожиданно послышался продолжительный свисток паровоза и возвестил о прибытии в лагерь новой партии депортированных на смерть, эсэсовцы ворвались на площадку и кнутами погнали заключенных на платформу к эшелону, затем сюда пришли украинцы с винтовками. Украинцы выстроились в два ряда по дороге, ведущей от платформы к «лазарету». Подгоняемые эсэсовцами, мы заполнили платформу, на которую с лязгом и громом подали вагоны. Прибыли «красные» с телегой, в которую были впряжены вместо лошадей, на телеге лежали покрывала, которые раздали по одному на каждую пару заключенных. Мы прибыли на платформу еще до того, как состав остановился. «Голубые» были там, как всегда. Поезд остановился. Обычно голоса слышались еще издалека. Маленькие окошечки вагонов, в которых перевозили скот, были прикрыты колючей проволокой. Впервые стояла мертвая тишина и не было слышно человеческих голосов из вагонов, из окошечек не виднелись лица людей. Все молчали, в том числе и эсэсовцы. Форарбайтеры первыми стали давать нам указания грузить сюда уже рассортированное нами. Они полагали, как и мы, что поезд пуст и прибыл для принятия вещей, оставшихся от убитых евреев.

Мите приказал открыть вагоны. Из открывшегося вагона выпала детская рука, и мы внезапно обнаружили, что все вагоны были загружены… мертвецами. Плотная масса обнаженных человеческих трупов взрослых и детей с отчетливыми следами смертельных побоев и пулевых отверстий.

Украинцы, бывшие позади нас, били нас кнутами и винтовками и кричали: «Schnell! Schnell!». Только сейчас мне стало ясно, для чего нам раздали одеяла. Под крики и удары нас заставили выгружать трупы из вагонов и относить их в лазарет. Мы начали вытаскивать отдельные тела из общей кучи спрессованных обнаженных трупов, укладывать на покрывала и тащить в «лазарет». Украинцы избивали нас до полусмерти. Мы не могли защищать лица от ударов, поскольку руки держали покрывала с мертвыми телами.

Добравшись до «лазарета», мы бросали трупы как можно дальше и бегом возвращались за новыми; и снова нас били прикладами и кнутами по незащищенным лицам, а эсэсовец Зепп орал так, что его лицо раскраснелось, как у пьяницы, у него был в руках кнут, сделанный специально для него «Hofjuden»[414]; он сильно бил нас, когда видел, что мы вместо штабелирования бросаем их по краям рва, и таким образом во рву получились полупустые участки. По приказу украинцев и эсэсовцев мы укладывали трупы штабелями, и в их ногах зажигался огонь. Мы не раз ходили по телам, между которыми горел костер.

Я посмотрел на небо, к которому не имел отношения и которому не было никакого доверия. Я видел прекрасное осеннее утро, полное солнечного тепла, и под ногами гора трупов, которая постоянно росла. Рядом со мной пробежали Пастор, Альфред и еще один знакомый, нагруженные трупами.

Среди нас были такие, что старались извлекать из слоев мертвых тел только детские трупы, чтобы их вес был меньше, и избегать таким образом дополнительных ударов. Насмешка Судьбы, подумал в сердцах, до чего мы дошли здесь – ищем детские трупы, чтобы облегчить себе, узникам Треблинки, жизнь.

Мы опустошили двадцать вагонов, но на путь прибыло еще двадцать дополнительных, тоже заполненных трупами. И снова над нами встали украинцы и эсэсовцы, и ад повторился по новой. Нам наносили жестокие побои, украинские вахманы повыбили зубы многим, норовя ударить прямо в лицо. Я чувствовал на губах соленый вкус, бежавший рядом со мной Альфред кричал: «Кацап, Кацап, у тебя лицо в крови!». Вновь мы вытаскивали трупы, только трупы. В течение считаных часов мы перенесли из вагонов в «лазарет» от 6 тыс. до 7 тыс. трупов.

Нам стало известно, что депортированные прибыли из Шедлица (на идиш) – Седльце, городка в 60 километрах от Треблинки. Проживавшие там евреи, очевидно, знали, куда их везут, и оказывали сопротивление. Эсэсовцы стреляли в них и грабили. Личные вещи убитых они продали спекулянтам и на эти деньги купили выпивку, а вместо одежды и личных вещей, вытащенных из чемоданов с ценностями, они загрузили два вагона изношенного тряпья, им было важно, чтобы общий вес соответствовал исходному. Эсэсовцы лагеря были злы, что упустили разграбленное, – как может быть, чтобы у них украли другие эсэсовцы? Они орали, что это воровство, грабеж и кто позволил эсэсовцам грабить по дороге трупы, которые предназначались для ограбления в Треблинке, но не в Седльце?

Мите был в неописуемой ярости, раздавал удары направо и налево и сказал главному капо Галевскому, что, мол, «это несправедливо, это была грязная работа». Нельзя, мол, было их убивать в пути, надо было доставить сюда живыми. Мы здесь для того, чтобы их уничтожить. Им запрещено было воровать, эсэсовцы же в Треблинке не воруют, они берут все по закону.

Закон и справедливость в этом мире очень странны. Огонь костра над «лазаретом» освещал всю округу – на нем сгорели тысячи евреев из Седльце.

9. Арест моих сестер в Ченстохове

Мы с Альфредом стояли на сиденьях маленьких складных стульев, привезенных сюда немецкими евреями, верившими, что их перемещают в Польшу и что они будут там жить. Мы зажгли свечи и приклеили их к одному из стульев, использовавшихся нами в качестве стола. Стол со свечой на нем сразу же собрал наших близких друзей[415].

Мы ели хлеб и куски мяса, остерегались, как бы нас не увидели. Угостили и Меринга, который ел малыми порциями и прикрывал рот рукой. В последнее время он выглядел плохо, и согнутая спина лишь старила его. Его самочувствие вызывало у меня тревогу. Слева от меня сидел Пастор, а мы с Альфредом – на наших спальных местах, которые еще не были подготовлены ко сну. Все участники этого королевского пиршества ели медленно-медленно, получая удовольствие от кусков свиного мяса и свежего крестьянского хлеба. В бараке было очень холодно, капли воды падали на нас с досок потолка, которые одновременно служили и крышей барака. Крыша была покрыта снегом, а на потолке образовывались капли, которые образовывались от теплого дыхания нескольких сотен узников.

Гершонович, сидевший между профессором Мерингом и Альфредом, спросил меня, был ли я в Ченстохове после депортации. Я рассказал ему, что прибыл туда в октябре вместе с мамой и сестрами. В Ченстохове проживала подруга мамы, с которой мама прибыла туда до начала Первой мировой войны. Подругу эту звали Елизавета Штольц, она была полька-протестантка, ненавидевшая как русских, так и немцев, и всех, кому не симпатизировала, называла «большевиками». Высокая, впечатляющая женщина, брюнетка с голубыми глазами, полная жизни. Из разговоров родителей я знал, что у нее было двое мужей, и папа при этом с улыбкой добавлял: «Но – евреев». Ее муж, которого я знал, сам был евреем из очень богатой семьи, от богатства которой осталось лишь то, что в Ченстохове каждый называл «Дворец Гроссманов», долги по которому были больше его стоимости, и тем не менее, все в Ченстохове называли его «Дворец Гроссмана». Несмотря на то, что Гроссман принял католичество, его нога не переступала порога костела, как, впрочем, и ранее не переступала порог синагоги.

Отец был очень известен в Ченстохове, поэтому не присоединился к нам, а сумел раздобыть себе фальшивые документы на имя Кароля Балтазара Пенкославского и отправился в Варшаву. Во второй половине дня мы прибыли в Ченстохову из гетто Опатова, где проживали после бегства из Варшавы в начале войны. Семья Гроссманов уже не проживала в своем дворце. Несмотря на смену вероисповедания, для немцев Гроссман оставался евреем и он вынужден был скрываться, как все остальные евреи. Элла сняла комнату в квартире на проспекте Костюшко, и от нее мы получили адрес квартиры, которую можно было снять на месяц за малую плату.

Квартира была в доме рядом с монастырем Ясна Гура, одним из наиболее святых мест в католической Польше. Нужно было подняться по каменным ступенькам и пройти по темному заплесневелому коридору, пропахшему запахом вареной капусты. Мы выяснили, что хозяйка квартиры, фанатично верующая старая женщина, сдает комнаты в квартире паломникам, которые ездят поклониться Святой Богоматери. В период войны число паломников было не таким большим, как и до войны, поэтому мы получили возможность заранее заплатить за месяц вперед маленькую сумму за маленькую комнату с тремя кроватями и обилием картин с изображением святых. Центральным местом в квартире была кухня. На нее вели выходы из дверей всех трех комнат, две из которых уже были сданы.

После того, как хозяйка дома закрыла дверь, мы все сели на кровать и только тогда поняли, в каком напряжении все время находились. Глаза мамы были закрыты, она не могла проронить ни слова, но на ее лице было написано, что наше положение трагическое. Старшая сестра Ита стала Хелой согласно новому поддельному свидетельству о рождении, младшая пятилетняя Тамара – Зосей, я из Семека стал Эугениушем. Все наши поддельные свидетельства о рождении были из Опатова, и за это мы должны были быть благодарны поляку, дорожному инженеру[416] из Опатова, который нам помог с ними, а заодно и нашему отцу, который получил от него документы на имя Кароля Балтазара Пенкославского. У мамы было оригинальное русское свидетельство о рождении на ее имя, полученное еще до Первой мировой войны, ее девичья фамилия Манефа Попова, православного вероисповедания. Когда разразилась война, отец прикрепил его к куску ткани, чтобы не только сохранить целостность, но и скрыть адреса и подписи, удостоверяющие, что Манефа Попова приняла гиюр в городе Бельско[417] в 1919 году. Наше молчание прервала старшая сестра Ита, она стала распаковывать вещи, которые были в наших чемоданах.

Мы с любопытством заглянули на кухню, желая узнать, что там есть. В этот момент открылась дверь, и в проеме показалась молодая девушка в легком платье, у нее было круглое смешное лицо и проницательный взгляд, словно она хотела понять, кто мы такие и каковы наши планы. Это длилось буквально мгновенье, и она легкой походкой подошла к сестрам и с улыбкой сказала: «Здесь будет еще более приятно после того, как сюда прибудут славные паломники, потому что после молитвы в монастыре Ясна Гура у меня не было возможности перемолвиться словом, кроме как…» – и она кивнула головой в сторону хозяйки квартиры, одетой в очень грязный халат, возившейся возле печки на кухне. Она пожала мне руку и тихим голосом сказала, что зовут ее Ирена Горска. Я пожал ее маленькую руку и впервые представился своим новым именем – Эугениуш Попов.

После обеда Ита и Тамара пошли с Иреной в городской сад, а мы с мамой остались в комнате, чтобы подумать, что делать дальше, как жить и зарабатывать: деньги, которые были в нашем распоряжении, уходили быстро. Решили, что мы с мамой поедем в Опатов и заберем из нашей квартиры различные наиболее ценные и востребованные вещи, взамен которых мы сможем приобрести в обмен все наиболее необходимое.

Назавтра мы отправились в Опатов и без проблем приехали и уехали оттуда в Ченстохову. Зашли в продуктовую лавку, купили немного еды и даже шоколад для маленькой Тамары и, нагруженные покупками, направились в Ясну Гуру, на наше новое место жительства. Вошли в коридор и с нетерпением постучали в дверь. Хозяйка открыла дверь и встала в проходе, сказала, что девочек нет дома. Мама спросила, может быть, они вышли погулять, на что последовал ответ, что они арестованы полицией, потому что «жидовки», арестована также жиличка из второй комнаты. С этими словами она заперла дверь изнутри.

Мы стояли перед дверью в темном и заплесневелом коридоре, ошеломленные этой новостью. Внезапно нам стало ясно, что я потерял двух сестер, а мама – двух дочерей. Мы с отчаяньем посмотрели друг на друга и, не зная, куда идти и к кому обратиться, вышли из дома. Мы не знали, куда пойти, и двинулись к общественному парку, отделявшему монастырь Ясна Гура от города, там уселись в удаленном уголке в отчаянии и в боли. Я обнял маму и чувствовал на щеках слезы из ее глаз. Так мы сидели некоторое время, пока она не сказала, что пойдет к Элле, может, она сможет нам помочь. У нее в Ченстохове много торговцев – влиятельных людей, которые смогли бы помочь освободить дочерей из тюрьмы.

– А ты, – сказала мама, – беги из этого проклятого города, уезжай немедленно. Ты выглядишь типичным арийцем, ты можешь свободно перемещаться по Польше, ты можешь найти место проживания, только запомни, что тебе нужно быть очень осторожным. Я, если мне не удастся освободить Иту и Тамару из тюрьмы, присоединюсь к ним и пойду с ними, куда и они.

Я обнял маму, вытер ей слезы и прошептал:

– Мама, мама, тебе есть еще ради кого жить!

Я взял с нее клятву, что она не выберет этот пути:

– Постарайся освободить девочек из-под ареста, но запомни, что у тебя где-то еще есть сын.

Мы поцеловались на прощание. Я вышел из сада и сторонними улочками добрался до железнодорожной станции.

Я зашел на станцию и стал за одним из пассажиров, начав наблюдать за происходящим. На перроне рядом с проверяющим билеты контролером стоял немецкий жандарм в черной форме и наблюдал за всеми входящими. Я почувствовал опасность и отошел от станции к проспектам. Увидел на правой стороне проспекта забор с колючей проволокой. Рядом стояли полицейские, а за ними была пустота и лежала гробовая тишина. Безжизненное неподвижное место, что-то вроде фотографии, на которой все застыло. Все, что я заметил, было толстым слоем желто-красных листов, покрывших улицу и тротуары, словно надгробия на кладбищах Евреи, что проживали там, отправлены в Треблинку.

У здания мэрии толпился народ. Я подошел и тут же попал в окружение обозленных мужчин и женщин с красными от напряжения лицами. Одна из женщин с платком на голове спросила меня, справедливо ли, что не дают квартир в центре, а только на окраине.

– Вы посмотрите, пан, те, у кого есть протекция, получает квартиры в центре.

И, наклонившись, шепотом добавила, что там есть еще роскошная мебель и, несмотря на то, что все лучшее отправляется в Германию, там можно еще найти приличные мебель и утварь.

– И с какой улицы пан?

– С Фабричной, – и я отодвинулся от нее как можно дальше. Как только она исчезла, начал пробираться из толпы.

Я вернулся на железнодорожную станцию и занял очередь в билетную кассу. Впереди меня стоял крестьянин с пустой корзинкой в руке, а за ним мужчина в шляпе, с тростью для ходьбы, которой он постукивал о землю от нетерпения. Очередь за мной все росла и росла. Рядом со стоявшими находилась группа немецких солдат. По лицам можно было понять, что они новобранцы, хохотали во все горло и приставали к проходившим мимо девушкам, представляясь боевыми солдатами. В конце очереди стояла молодая скромная девушка с красивыми миндальными глазами. Ее светлое круглое лицо обрамляли тяжелые черные вьющиеся волосы, спадавшие на хрупкие плечи. Из группы солдат послышались комментарии и шуточки в ее адрес. Она старалась исчезнуть и устремила равнодушный взгляд в комнату ожидания поездов. Полицейский, стоявший у входа на перрон, со снисходительной улыбкой подошел к солдатам и присоединился к ним. Неожиданно на его лице появилась циничная улыбка, и он быстрыми шагами подошел к ней, остановился и потребовал документы. Ее белое лицо еще более побелело. Она опустила голову и стала искать что-то в сумке, нашла какой-то документ и передала полицейскому. Он повертел его в руках со всех сторон и неожиданно схватил ее за локоть и выдернул из очереди. Встав рядом с солдатами, он сказал им, улыбаясь: «Вы видите ее? Вот вам – еврейка…». Солдаты взорвались хохотом, а в комнате ожидания были слышны замечания о наглости «жидов», еще занимающих места в очередях за билетами. Я наблюдал эту картину со страхом и ужасом.

До поезда у меня осталось еще два часа. Я оставил станцию и думал, чем занять свободное время. Напротив станции, на противоположной стороне улицы, было много дешевых забегаловок, и это было предпочтительней, чем оставаться и ожидать на станции. Я зашел в одну из них; колокольчик на верхней части двери разбудил дремавшего в пустой зале хозяина. Я попросил хлеб и капусту, и спустя считаные минуты передо мной на столе появились еда и бутылка водки[418]. Хозяин принес стакан и, протерев концом грязного фартука, поставил его на стол передо мной. Я стал есть и колебаться, что делать с таким количеством водки, понимая, что если не стану пить, буду выглядеть подозрительно, ибо нет поляка, не пьющего водку, которая стоит перед ним. Я закончил есть, наполнил стакан, посмотрел на хозяина и удовлетворил его любопытство, опрокинув в горло водку. Она обожгла мне горло огнем, и я с большим трудом проглотил ее. Хозяин с презрением посмотрел на то, как я по-любительски выпиваю, я расплатился и вышел[419].

Я тихо прошел через комнату ожидания, вышел на платформу и предъявил билет на проверку. Пьяными шагами, весь провонявший алкоголем, прошел рядом с полицейским, словно у меня на лбу была наклеена визитка с надписью «истинный ариец». Зашел в вагон и сразу же задремал. Так, беспрепятственно, я прибыл в Опатов, а оттуда уже сюда.

…Мерцающая свеча на поверхности стола стала гаснуть, и все разошлись по спальным местам, чтобы поспать перед наступлением нового дня…

10. Объятие сестер[420]

Дождь лил всю ночь. Утром ветер разогнал облака, и лучи солнца согрели площадь сортировки, на которой находились горы одежды и узлов с вещами. В шесть утра, после построения, мы прибыли на площадку и увидели горы, которые нам предстояло рассортировать. Это были рубашки и нижнее белье, бюстгальтеры, полотенца, скатерти для покрытия столов, покрывала для постелей – все это в больших цветных пирамидах, между которыми были дорожки длиной десятки метров. Все это смотрелось как горящий костер, над которым вьется белый дым, – мы в молчании застыли перед этим зрелищем. Это были пары, поднимавшиеся с мокрого тряпья, окрашенные в красный свет восходящего солнца.

Мы вновь услышали перестук колес эшелона, загоняемого на платформу, и снова после считаных минут обнаженные люди с чемоданами или узелками с вещами в трясущихся руках, избиваемые охранниками, начинали бежать, роняя по дороге вещи, носки, бюстгальтеры, связанные шнурками ботинки и многое другое. Немцы приказали им бросить вещи на небольшом участке между горами обуви и цветной одежды, где работали вокруг заключенные сортировщики. Там складывали они вещи, принесенные с площади депортации. Эсэсовец Кива позвал форарбайтера и дал команду сортировать одежду, хранившую еще тепло тел, с которых они были сняты. Кива сказал, что нельзя допустить, чтобы вещи были испорчены дождем.

Моя работа в тот день заключалась в сборе пальто, которые были рассортированы ранее заключенными, и перекладке их в другую кучу. Я должен был пробежать через весь двор, от Дороги Смерти до «лазарета», вдоль барака, граничащего с платформой. На площадке были тысячи открытых чемоданов самых различных типов и с самыми различными вещами; чемоданы из матовой или глянцевой кожи, чемоданы-ящики со сложными замками, с лейблами гостиниц и зарубежных курортов, свидетели богатства их прежних хозяев, или чемоданы простые, изготовленные из волокна или бумажного картона, на крышках которых были написаны свежей краской только имена их владельцев. У всех этих чемоданов, больших и малых, была общая судьба – их замки были сломаны, а владельцы отравлены газом. Чемоданы, рассеянные и рассортированные по размерам, стояли в песке и выглядели как витрины лавок на базаре маленького городка, по которому ходили разносчики с различными товарами. Здесь, между рядами чемоданов, рядом с бараком стояли заключенные на сортировке вещей, привезенных почти миллионом евреев захваченной Европы, – на этой мертвой земле. Чемоданы заполнялись ложками, ножами, очками, карманными ножами, кисточками для бритья, автоматическими ручками и другими мелкими вещами тех, кто все это сюда привез. Группа заключенных собирала эти чемоданы и бегом доставляла их в одно место и складывала из них высокие горы.

Двор буквально гремел от криков форарбайтеров, вены на их шеях аж вздулись от постоянных криков: «Сучьи дети, быстрей работать, Arbeiten schnell!». Их кнуты свистели над головами заключенных – они старались показать немцам, что работа кипит и выполняется узниками хорошо. На самом деле форарбайтеры наблюдали за тем, чтобы эсэсовцы, подходившие к группам, не поймали заключенных за тем, что они держат в руках какой-то предмет слишком долгое время и кладут не в тот чемодан, вместо того чтобы положить в подходящий. Мы слишком и не торопились, у нас было время; несмотря на весь трагизм ситуации, мы знали, что нужны немцам для сортировки гор этого тряпья, и каждый день работы был днем нашей жизни.

Я пересекал это безумное место на бегу сотни раз на дню. Некоторые из заключенных толкали перед собой пустые детские коляски. Дети, которые раньше катались в них, были отданы в объятия своих матерей, которым приказали раздеть их и бросить одежду на пол барака. Затем после бритья матерей наголо стоявшими в ряду парикмахерами их отправляли по Дороге Смерти в газовые камеры.

Детские коляски в Треблинке использовали для сбора бутылок, термосов, банок и изделий из алюминия. У узников, занимающихся этим, было разрешение проходить через площадь приемки депортированных к складу, где все это собиралось. Склад находился позади барака, где раздевались женщины, и там, позади барака, складывались бутылки различных форм. Узников, которые занимались сбором бутылок, называли «коммандо флашенсортирен» (Flaschensortieren[421]).

Когда я проходил возле одежды и узелков, пакетов, разбросанных на площадке после утреннего транспорта, меня позвал форарбайтер Ноймарк из Ченстоховы и велел мне взять узелок с пальто. Узел уже был отсортирован и связан двумя брючными ремнями. Когда я нагнулся, чтобы его взять, мой взгляд привлек знакомый цвет одежды среди разбросанных на земле вещей. Я нагнулся и увидел зимнее пальтишко младшей сестренки, пятилетней Тамары[422], к которому была присоединена юбка старшей сестры Иты[423], словно они обнялись в сестринском объятии; я держал в руках пальто и юбку своих сестер; пальтишко, на котором мама удлиняла рукава зеленой ткани.

Я понял, что все старания мамы вытащить девочек из тюрьмы в Ченстохове не возымели успеха. Я посмотрел на площадку, на заключенных, согнувшихся над работой, на голых мужчин с одеждой членов семей в руках, стоявших рядом с ними, в то время как семьи как раз в эти минуты убивают газом. Со стороны платформы послышался стук вагонов – приближалась новая партия на уничтожение. Я чувствовал, что я готов заорать во весь голос, требовать мести, не зная, к кому будет обращен мой крик. Я побежал к горам одежд и зарылся в одну из них, чтобы укрыться от человеческих глаз, чтобы никто меня не видел. Закрыл лицо руками и сидел там без движения. Когда я убрал руки от лица, то увидел, что они сухие; я притронулся к щекам – они, как и руки, были сухими.

Вечером я нашел в бараке нового узника, «выдернутого» из утренней партии депортированных. Он представился как Садовиц, агроном, и что он был в сельском институте[424] в Варшаве на улице Гроховской. Он рассказывал о себе, как все новоприбывшие узники в первый день пребывания в Треблинке; спустя день и он замолчал, как все. Мы слушали из вежливости, а может, не из вежливости, а может, потому, что он занял спальное место рядом с Альфредом; и мне неприятно было бы сказать новичку, чтобы он закрыл свой рот и не рассказывал дерьмовые истории, которые здесь никому не интересны.

А он продолжил:

– Я из Варшавы, но был в Ченстохове по арийским документам и там был арестован польской полицией с женой и детьми. Мы сидели в тюрьме в Zawodzie, а оттуда нас отправили – примерно 200 арестованных евреев – женщин, мужчин, детей, все были арестованы в Ченстохове на арийской стороне, на железнодорожную станцию, втолкнули нас в два вагона и отправили в Радомско[425], а там прицепили вагоны с арестованными евреями Радомско, и так мы прибыли сюда утром.

Я погасил свечу на столе и улегся на своем спальном месте на нарах рядом с Альфредом. Альфред шепотом спросил: «Они прибыли сегодня?». Я ответил ему: «Да…». В бараке было тихо, темнота облегчала мои страдания, и передо мной стояли, словно живые, две мои сестры в санатории в окрестностях Варшавы, в котором мы побывали до войны[426].

11. Погрузка вагонов

Ночь, считаные часы относительной тишины, выделенные нам для сна, были для нас благословленны. Сон позволял нам забыть тяжелую жизнь в лагере, облегчал страдания и иногда даже позволял перемещаться в иллюзорный мир. Но иногда мучительные сновидения возвращали нас к дневным ужасам. Мы были на грани истощения физических возможностей от голода и беспрерывного рабского труда, и все это приводило нас к странным и нереальным мыслям, которые вызывали галлюцинации и необоснованные мечты. Иногда покой нарушался стоном или ужасным криком кого-то из заключенных; иногда сухой кашель туберкулезника или чей-то громкий храп будил кого-то, кто отвечал грубой бранью, ударом будил соседа и вновь засыпал, – таковым был сон, точнее, несколько часов дремы вместо нормального сна. Были ночи совсем без сна, полные работы, избиений и бесконечного бега. Однажды нас разбудили свистком и смертельными ударами, мы побежали, словно весь лагерь горит, и думали, что пришел наш последний час. Но цель у этих мучителей была другая: поздно вечером на платформу лагеря прибыли двадцать пустых вагонов, их нужно было загрузить вещами, которые мы разбирали, теми, что остались после убитых в лагере евреев[427].

Вахманы погнали нас к горам пакетов, которые были сложены в огромные кучи и разделены проходами. Каждый из нас брал узел или чемодан весом не менее 60 килограммов и бегом загружал в вагон, затем возвращался еще быстрее, чтобы все начать сначала. Эсэсовцы и украинцы стояли на протяжении всего нашего пути, и мы бежали по этому коридору. У некоторых узников чемоданы раскрылись и вещи падали на землю, они пытались их собрать, в это время к ним подходили эсэсовцы и начинали бить кнутами, словно это была их вина.

Командир вахманов сержант Рогозин стоял на маршруте нашего бега и откуда-то принесенной деревянной палкой нещадно нас избивал. Когда у нас были тюки, мы могли закинуть их себе на плечи и как-то защититься, но если обе ими руками тащили чемоданы, то наши головы и груди были открыты. Рогозин бил, и от его ударов невозможно было увернуться. Во время одного из забегов, когда я бежал с двумя чемоданами, Рогозин ударил меня палкой в лицо. Я почувствовал, что у меня выбиты зубы и кровь заливает лицо. Сглотнув кровь и выбитые зубы (потом выяснилось, что я потерял шесть зубов), я немедленно побежал к вагонам. Когда силы меня совсем оставили, я вспомнил, что в одном из чемоданов есть толстые свечи. Я открыл его и под крики эсэсовцев и украинцев стал раздавать их возвратившимся из вагонов узникам и велел освещать путь тем, кто несет тюки и пакеты. Я старался выбрать для этой цели наиболее слабых и взрослых узников, как профессор Меринг и Гершонович. Они стояли на заплетавшихся ногах, опираясь на тюки с одеждой, с зажженными свечами. Капо Краковский[428] позвал меня и велел продолжить раздавать свечи, так чтоб у их обладателей была возможность для короткой передышки. Эсэсовцы не были против, думая, что мы организуем работу, чтобы поскорее ее закончить.

В течение нескольких часов мы загрузили 60 вагонов. Пока мы занимались этим, я обдумывал идею спрятаться в одном из вагонов так, чтобы ни душа этого не заметила, схорониться между узлов и пакетов, а спустя несколько километров пути выбраться из окна наружу, на свободу. Я стал примериваться, как залезть в вагон с грузом и не выйти обратно, однако счастье мне не улыбнулось. Вахманы тщательно наблюдали за мной, и каждый раз, когда я заходил в вагон, один из них внимательно следил за моими действиями. В конце концов забрезжил рассвет, и о побеге нельзя было уже даже мечтать.

Когда мы вернулись в барак, выяснилось, что десяти заключенных недостает. Это обнаружил ответственный по блоку[429] из Лодзи, выполнявший в лагере обязанности Baumeister. Во время построения по его приказу мы настолько быстро провели подсчет заключенных, что эсэсовцы не обнаружили нехватку нескольких людей.

В тот же день, едва прибыл новый транспорт, «красные» выбрали из него пятнадцать человек, и таким образом мы не только пополнили нехватку людей, но получили дополнительно еще нескольких. Всем ли бежавшим удалось уйти на свободу? Мне это неизвестно. В лагерь они не вернулись.

12. Девочка из Варшавы

Платформа опустела; только у входа в барак осталась маленькая девочка, возраст которой было трудно определить. Ее платье, превратившееся в лохмотья, покрывало тонкое и худое тельце; на голове повязан цветной платок, бахрому которого она закусила белыми зубами; большие черные глаза, как у лани, смотрели с испугом; тонкие худые ноги, красные от мороза, были обуты в красные блестящие туфли на высоких каблуках и контрастировали с другими предметами ее жалкой одежды. Наверное, она получила их от жалостливой женщины из гетто или нашла в квартире, освободившейся от жильцов. В ее руках был ломоть хлеба, который она ела кусочками и прижимала к груди, словно боялась, что кто-то его отнимет. Этот хлеб, который неизвестно каким путем попал ей в руки в голодном гетто, был всем ее богатством. Она со страхом смотрела на платформу и на вагоны, которые покидали ее.

Из ворот в заборе, обнесенном колючей проволокой, показался эсэсовец Мите, на его кривых ногах были высокие сапоги. Его называли в лагере «Ангелом смерти». По-кошачьи подкрался к ней, новой жертве, которую готовился уничтожить. На его лице, украшенном светлыми выцветшими усами, играла удовлетворенная улыбка. Приблизившись к ней, он слегка подтолкнул ее, почти не касаясь, словно не хотел запачкать руки – руки убийцы. Он толкал ее, словно ребенок, играющий в большой мяч или жезлом, чтобы тот катился самостоятельно. «Ангел смерти» толкал ее к воротам, находившимся между двумя бараками рядом с платформой, через площадку для сортировки, в конце которой был невинный забор, переплетенный сосновыми ветками, скрывавший «лазарет».

Сортировочная площадка была заполнена горами цветной одежды. Девочка, подталкиваемая «Ангелом смерти», шла по двору, высокие каблуки красных туфелек утопали в песке. Она приблизилась к узникам, рассортировывавшим вещи, переходила от одного к другому и глядела на содержимое чемоданов, словно была на ярмарке или на улице, где разносчики продавали свой мелкий товар. Она бродила среди нас с легкой улыбкой на лице и испуганными глазами. Она вытащила из чемодана платки и подбросила их танцевальным движением. Мы прекратили работу и смотрели странное зрелище колоритной варшавской бедности. Она переходила от заключенного к заключенному, от узелка к узелку, от чемодана к чемодану, находя что-то в каждом из них, вынимала, бросала и шла дальше. Она остановилась около одного чемодана и вытащила из него очки из кучи очков, которые принадлежали старикам, слепым и детям – их хозяева уже были уничтожены в газовых камерах.

Неожиданно на ее худеньком лице отразился страх, страх, который полностью овладел ею и прогнал все наваждение, словно она снова стала нормальным человеком; в ее руках были маленькие детские очки, она посмотрела на них с отвращением и бросила в песок. В глазах был виден ужас, она взглянула на нас, на форарбайтеров с кнутами и на эсэсовцев, находившихся на этом красочном поле. Это были глаза человека, полные страха, интуитивно чувствующего приближающийся конец.

Она стала отступать, отдаляться от этой огромной пестрой горы. Страх в глазах нарастал. Мите подталкивал ее в направлении ворот, ведущих за забор, в «лазарет», над которым реял белый флаг с красным крестом. Мы все смолкли, никто не мог вымолвить ни слова, не было слышно человеческого голоса, форарбайтеры стояли с понурыми головами и опущенными вниз кнутами. Заключенные остановили работу. Мы все смотрели на девочку-варшавянку, толкаемую в лазарет «Ангелом смерти» эсэсовцем Мите. Она исчезла за забором – живая.

Спустя считаные минуты мы услышали выстрел. На площадке воцарилась мертвая тишина. У входа за забор показался Мите. Вкладывая пистолет в черную кобуру, он стряхнул невидимый пепел с рук. В этот момент, словно по команде, все капо и форарбайтеры начали криками подгонять узников. Со всех сторон слышались крики: «Arbeiten, дети, сукины дети, Schnell! Schnell!». Их кнуты взлетели над головами заключенных. Мы знали, что их крики не направлены против нас. Это была единственная форма протеста против представления, увиденного нами, и последней почестью маленькой девочке из Варшавы.

13. Рут Дорфман

После короткого перерыва в середине января[430] каждый день рано утром начали вновь прибывать эшелоны из Варшавского гетто. Людей высаживали из них и гнали бегом в раскрытые ворота, ведшие на площадку прибытия транспортов. Когда те прибывали туда, эсэсовцы приказывали мужчинам раздеться, а женщин уводили в барак. Неожиданно прибежал Кива и приказал нескольким из нас бегом через площадку прибытия транспортов направиться в барак, в котором раздевались женщины.

Мы побежали через ворота, обвитые сосновыми ветками, до начала Дороги Смерти. Вошли в барак, в маленькую комнату, используемую как парикмахерская, в нем стояли заключенные в белых фартуках, и возле каждого из них был маленький стул. Я надел фартук, который висел на стене, ножницы и встал, как все остальные, возле одного из стульев. Через отверстие в стене я видел женщин, раздевавшихся по приказу немцев, как они помогают друг другу, и маленьких худых детей, находившихся у их ног. Несмотря на то, что в бараке было полно женщин с маленькими детьми, здесь стояла мертвая тишина, лишь прерываемая криками немцев: «Streifen schneller!» – «Быстро раздеться!».

Холодный барак был наполнен обнаженными женщинами, которые стояли без движения и в ужасе, и только страх был виден в их глазах. Неожиданно от земли стал подниматься туман и, словно таинственная аура, покрыл обнаженных женщин; одежды, которые они сняли, еще хранили тепло тел, и это тепло вызвало пар в холодном бараке.

Женщины сели на стулья, иногда с детьми, и смотрели на нас со страхом, а мы, узники, начали срезать волосы – черные, каштановые или совсем белые. В ту минуту, когда наши ножницы коснулись их голов и волос, в глазах женщин мерцал лучик надежды. Мы знали, что они думают, что стрижка – это этап перед дезинфекцией, а если будет дезинфекция, значит, они останутся жить. Они не знали, что их волосы немцы используют для набивки матрасов для экипажей подводных лодок, поскольку волосы отталкивают влагу. После стрижки эсэсовец открывал дверь, и женщины уходили по Дороге Смерти, дороге без возврата, в газовые камеры.

В тот день через меня прошли сотни женщин. Среди них была молодая красивая девушка двадцати лет, с которой мы были знакомы лишь считаные минуты, но долгие годы я не мог ее забыть. Ее звали Рут Дорфман, она, по ее словам, успела сдать выпускные экзамены на аттестат зрелости. Она понимала, что ее ждет, и не скрывала этого от меня. В ее глазах я не видел страха и печали, только боль и безграничное горе. Рут спросила, сколько времени она будет мучиться. Я ответил, что считаные минуты. Как тяжело было ей на сердце, и в ее глазах стояли слезы смирения. Между нами прошел эсэсовец Франц Сухомель, прервавший нашу беседу, и я продолжал срезать ее длинные и нежные как шелк волосы. Когда я закончил, она встала со стула и посмотрела на меня длинным последним взглядом, словно передавала прощальный привет этому жестокому и беспощадному миру, и медленно-медленно стала отдаляться по своей последней дороге. Спустя несколько минут я услышал шум мотора, вырабатывавшего угарный газ, и я представил себе Рут среди множества обнаженных тел без признаков жизни.

14. Кроненберг

День подходил к концу. Заключенные по приказу немцев занимались «sauber machen», то есть на очистке рабочих мест от бумаги и тряпья, закрывали чемоданы, в которых было много всевозможных вещей. Я работал в бараке, находившемся рядом с платформой. Между этим бараком и еще одним, через дорогу, был проход от платформы до сортировочной площадки. Стемнело.

Мите медленными шагами крадущегося кота или пантеры, охотящейся за жертвой, прошел через барак, который был уже совсем пуст в такой час, и продолжил путь ко второму. Он двигался так, словно каждый шаг был продуман им и выверен до конца и он решал, стоит ли делать этот шаг или нет, подобно человеку, уверенному в собственной важности. На его длинных ногах были высокие блестящие сапоги, которые не подходили к короткому телу. Он крался в направлении барака, который называли «Pferdestall»[431], который представлял собой два соединенных барака без внутренней стены, превращенных в огромный склад. Сохранившиеся внутренние перегородки еще недавно использовались, когда к ним привязывали лошадей. А теперь этот двойной барак был превращен в склад различных вещей, оставленных убитыми в газовых камерах. Здесь было собрано все самое новое и хорошее, наилучшего качества – белье, платья, авторучки, часы. Здесь сортировали и систематизировали особые чемоданы. В центре барака были огромные горы мехов, привезенных тысячами евреев Австрии и Германии, а также меховые куртки, пальто, оставшиеся от евреев с востока, с территорий, захваченных русскими в 1941 году[432]. Происхождение мехов определялось по наклеенным на них торговым маркам. В Генерал-губернаторстве евреи, согласно приказу немцев, должны были сдавать все меха властям, невыполнение каралось смертью.

В тот период в лагере свирепствовала эпидемия тифа, и каждый, кто только мог показаться больным, уводился Мите в лазарет, где он сам его расстреливал или приказывал это сделать одному из украинцев. Так было убито не менее 300 узников. Не было дня, чтобы Мите не отдавал приказ «красным» относить в «лазарет» больных из больничного барака, где врачи делали им наркотический укол. Иногда Мите сам выискивал больных в рядах тех, кто старался перенести болезнь на ногах, и отводил в «лазарет» на расстрел.

А в один из дней главный капо Галевский нашел прекрасное решение для спасения тифозных больных: он распорядился отправлять в теплые места тех, кто еще мог стоять на ногах. Наиболее подходящим для этого оказались склады мехов. С помощью товарищей этих людей приводили на склад и распределяли по группам различных форарбайтеров. Их скрывали от глаз эсэсовцев, накрывали мехами, и те спали целый день. Товарищи, рискуя жизнью, поили их горячим чаем, который с опаской варили в углах бараков. Некоторые из этих больных преодолели кризис и выздоровели. Место было более-менее безопасное, поскольку немцы сюда не заходили, опасаясь вшей. Всем было известно, что вшами заражаются именно в теплых местах, и Галевский постоянно напоминал об этом немцам. Среди больных был Кроненберг, журналист из довоенной львовской ежедневной сионистской польскоязычной газеты «Хвыля»[433]. Он был смуглым, темноволосым, черноусым, полнолицым, с правильными чертами лица и поражал всех красноречием и безмятежностью. Он был одним из организаторов подполья в лагере, и Галевский оказывал ему неограниченное доверие. Были такие, кого мы опасались принять в подполье, остерегаясь предательства. Рассказать им о подполье значило фактически подтолкнуть потенциального предателя к действию. Галевский посвятил Кроненберга в тайные планы общих направлений в подготовке восстания. Планы эти менялись постоянно в зависимости от обстановки.

Когда Мите приблизился к бараку своими кошачьими шагами, Кроненберг спустился с большой горы меха и, не увидев немца, направился в сторону форарбайтера. Форарбайтер был поражен, однако было поздно предупреждать Кроненберга, чтобы тот вернулся на место, где прятался, немец был уже слишком близко. В бараке воцарилось молчание, никто даже не поднял глаз, все сделали вид, что заняты работой. Один из форарбайтеров подбежал к Мите, сдернув шапку с головы, и доложил, что все хорошо. Мите пренебрежительно отшвырнул его вон, подошел к Кроненбергу, посмотрел ему в лицо и спросил, не болен ли тот, громко расхохотался и, довольный шуткой, вытолкнул Кроненберга из барака, поведя его через площадку в направлении «лазарета». На лице Кроненберга появились ужас, бессилие и страх смерти, тело как будто сжалось. Каждая кочка становилась препятствием. Заплетающимися ногами, ослабевшими от болезни, он шел в «лазарет», его лицо было мокрым от пота. Он шел в свой последний путь, точно зная, куда ведет дорога, несмотря на истощение и жар.

В ту же минуту в барак вбежал главный капо Галевский, мгновенно оценив обстановку, крикнул: «Кацап, иди за ним…».

Я схватил простыню с мусором, добавил туда еще бумаг, взвалил ее на плечо и помчался к «лазарету» обходным путем, через песчаный спуск к костру и грудам трупов, а не через коридор и комнату, в которую приводили жертв. Я подошел к трупам и добавил бумаги, чтобы костер разгорелся сильнее. В тот момент Мите и его жертва вошли в двери «лазарета». Узник Курлянд раздел Кроненберга, который затем, голый, показался у ямы. Из будки появился вахман. Так они и стояли – голый Кроненберг, капо Курлянд, Мите и вахман позади них. Украинец передернул затвор и уже приготовился стрелять: еще одна жертва на сегодня.

Неожиданно Кроненберг припал к ногам Мите и начал кричать на немецком: «Я хочу жить! Я помогу вам! Я все вам расскажу! Здесь есть подполье, в котором сотня заключенных…».

Мите остановился, пистолет в его руке был поднят, но он не стрелял – лишь смотрел на Кроненберга, силой сжавшего его ноги. Когда я увидел, что положение ухудшается, я начал бешено хохотать, как сумасшедший, стоя внизу, у подножья горы трупов. Курлянд сделал то же самое и стал показывать на лоб Кроненберга с ясным намеком – Кроненберг сходит с ума, его нельзя воспринимать всерьез; вахман-украинец, не понимавший по-немецки, желая освободить Мите от объятий Кроненберга, выстрелил тому в голову. Тело Кроненберга покатилось в яму, кровь, текущая из его головы, пропитывала песок, смешанный с пеплом ранее сожженных заключенных. Тело остановилось у подножья горы горевших трупов.

Из-за забора, опоясывавшего «лазарет», вышел узник, помощник капо Курлянда. Он был грязен и в саже, с небритым лицом, от него исходил дымный запах сожженных человеческих трупов. Он слез с поверхности над ямой и крикнул мне: «Кацап, возьми его за ноги!». Я взял Кроненберга за голые ноги, второй узник за руки, и мы услышали голос Мите, который стоял сверху и отдавал распоряжения. Он приказал уложить еще теплое тело на верхушку пирамиды из человеческих трупов. Языки пламени сразу объяли его, замерцав под ногами. Я спускался с кучи к твердой земле через множество слежавшихся липких трупов.

Я взял простыню, в которой принес бумаги, и стал подниматься к выходу из «лазарета». За мной бежал узник Котт и кричал: «Кацап, подожди, войди во внутрь постройки». Когда мы оказались внутри, он вытащил маленькую закопченную кастрюльку с густым недавно сваренным супом и хотел угостить им меня. В тот момент в лагере стоял страшный голод, но несмотря на то, что от него сводили кишки, я не в состоянии был это проглотить. Я не мог его обидеть, вежливо отказался, сказав, что в следующий раз обязательно приму приглашение со всей душой.

Я вернулся в барак и продолжил сортировать одежду. Спустя некоторое время показался Галевский и устремил на меня взгляд, полный печали. Мы не говорили, но я понял, что Курлянд успел рассказать ему обо всем.

15. Побег

Утром при слабом свете свечи мы начали одеваться. Один из вахманов, охранявших нас снаружи барака, открыл дверь. Он разрешил сходить в туалет, находившийся позади барака. Спустя несколько минут мы услышали крики вахманов и выстрелы в воздух. Последовал приказ вернуться в бараки. Выяснилось, что до восхода в темноте двое заключенных проникли в здание туалета, предполагая, что охранник не заметит их. Они перерезали колючую проволоку, которая отделяла туалет от сортировочной площадки, затем пересекли двор, на другой его стороне снова перерезали колючую проволоку и вышли на открытое пространство позади лагеря. За считаные минуты они убежали в ближайший лес[434].

Спустя считаные минуты Мите открыл дверь барака и приказал нам немедленно выйти на площадь приемки транспортов. Мы стояли пятерками в ряд, и форарбайтер считал заключенных, стараясь затушевать нехватку четырех человек. Вернувшись в барак, мы узнали, что два брата из Ченстоховы не возвратились на свои спальные места – по-видимому, они стали инициаторами побега. Еще два спальных места рядом с ними пустовали: по-видимому, еще двое по случаю присоединились к побегу.

Эсэсовцы сразу же начали преследование беглецов. Нас держали на построении больше времени, чем обычно, вооруженные украинцы стояли вокруг с нацеленными на нас ружьями. Несмотря на страх перед последствиями побега, у нас не было претензий к бежавшим; мы знали, что каждый из нас сделал бы то же самое, если б ему представилась такая возможность.

По приказу немцев мы поплелись на кухню на завтрак. После поглощения бурды, именуемой «кофе», мы построились около ворот, которые ведут из участка, населенного узниками, к общей территории лагеря, где находились два немецких жилых помещения. Между двумя участками была двойная колючая проволока, разделявшая бараки узников от кухни и барака больных. Бараки были построены в виде незавершенного прямоугольника. Забор не был покрыт сосновыми ветками, и таким образом они могли лучше следить за нами.

Мите с легким пулеметом в руках вышел из двери немецкого барака, располагавшегося напротив ворот, выходящих на железнодорожную платформу. Он отнес оружие к ней и вернулся за другим легким пулеметом. Так повторялось несколько раз. Тем временем украинцы, вооруженные винтовками, поднялись на платформу.

Я стоял в первой пятерке с Дзялошинским (Działoszyński), Альфредом, профессором Мерингом, Пастором и еще одним узником. Пастор прошептал: «Они готовят нам баню…». После получасового ожидания Мите кошачьей походкой подошел к закрытым воротам и приказал украинцам их открыть. Он указал на нас пальцем: «Первый барак – идти!». Мы обняли друг друга, поскольку ни минуты не сомневались, что по прибытии на площадку нас сразят пулеметные очереди.

Мы двинулись, находясь в первом ряду, во главе с форарбайтером. Вошли в барак, где стояло много эсэсовцев. Украинцы позади нацелили на нас винтовки. Штабшарфюрер СС, жирный и короткий, с физиономией бульдога, которого называли «Фесселе»[435] (на идиш – «маленький бочонок»), приказал нам остановиться. Баумайстер как обычно скомандовал: «Muetzen ab!» – «Шапки долой!». Перед нами были эсэсовцы, позади – железнодорожное полотно и ров, в который вставлены срубленные сосны, скрывавшие происходящее на платформе Треблинки.

Мы стояли смирно, в гробовом молчании, сжимая головные уборы в руках. Эсэсовец Фесселе начал речь. В тот момент мы все поняли, что будем жить. Когда собака лает – она не кусает. Когда эсэсовец говорит, он не стреляет. Фесселе не выступил бы перед нами, если б собирался стрелять. Его бульдожья физиономия была наполнена злостью, когда он объявил, что нельзя бежать, что за попытки побега последуют очень жестокие наказания. Он орал, а я думал о тех, кто бежал. Я смотрел на эсэсовцев, стремящихся нас убедить, что отсюда нет выхода, что длинные руки немцы достанут беглецов в любом месте, где бы те ни находились, и что за одного беглеца убьют сотни из нас, и это все для того, чтобы у нас не пробудилось желание противостоять власти Рейха.

Завершив речь, Фесселе приказал поставить следующие два барака заключенных на платформу; мы же заняли наше обычное место для переклички рядом с бараком. Как всегда утром, мы выстроились рядом с бараком. Старшие по баракам начали подсчет заключенных и принялись рапортовать эсэсовцам. Как в любой другой день, они вручили эсэсовцам записки о количестве узников в каждом бараке.

Мы обратили внимание, что на проверке не присутствовала «коммандо» «красных», и это показалось странным. Неожиданно открылись ворота, ведущие из рабочей зоны к бараку, и через них вошли «красные» с носилками, на которых лежали узники, которым наши врачи сделали уколы наркотика, и направились в «лазарет». Спустя несколько минут мы услышали выстрелы и поняли, что так немцы отомстили за побег четырех узников, убив двадцать невинных заболевших заключенных.

После работы по дороге на ужин мы с Альфредом обсуждали события дня, включая отправку на смерть двадцати больных. Мы рассуждали в полный голос о роли врачей-евреев в лагере, сидя возле барака, где находилась кухня, и поедая густой суп, сваренный поварами.

– Как же они попали в ловушку, такие молодые, оказавшись на месте самого массового убийства в мире, на фабрике смерти, – сокрушался Альфред. – Мы здесь на самом деле случайно…

Я прервал его.

– Случайно, может, для нас. Но не для немцев, точно знающих, что творящих. Они точно знали, для чего копали. Они основали здесь промышленность особого рода, по их понятиям, для них очень стоящую.

Мы поднялись и направились к слесарной мастерской, располагавшейся между двумя жилыми бараками и придававшей им форму открытого прямоугольника. Там были братья Стравчинские, выполнявшие работы по металлу, они постоянно варили вкусный кофе и всегда были готовы угостить каждого из нас. Внутри слесарной мастерской цвела старая сосна, чья верхушка возвышалась над крышей. Во время строительства барака ее оставили, и ветви, таким образом, служили естественной крышей.

По дороге мы встретили лагерного врача – тощую женщину с темно-каштановыми волосами. Ее быстрые шаги свидетельствовали об уверенности в себе и, возможно, нервозности. На ней был белый фартук, так что издалека было видно, что она врач. Каждый в лагере старался показать внешней формой профессиональную принадлежность – на профессиональном художнике была шляпа с широкими полями, а шея обвязана платком, чтобы все видели, кто он. Каждый из нас пытался выделиться издалека, продемонстрировать, что приносит пользу, только бы не оставаться анонимным среди многочисленных узников. Когда врач оказалась позади нас, я сказал Альфреду:

– Посмотри на наших врачей, эти сукины дети на самом деле выполняют работу преступников. Уколом яда они помогают немцам нас уничтожать. Сегодня у них была дополнительная работа, уничтожили двадцать больных…

Женщина-врач, услышав эти слова, посмотрела на меня с ужасом, но продолжила путь, не сказав ни слова в свою защиту. Мы вошли в слесарную мастерскую Зигмунда Стравчинского и выпили с ним кофе.

После вечернего построения ввиду утреннего побега четырех узников баумайстер отдал распоряжение перенести все личные вещи из нашего барака – у площади приемки депортированных – в новый барак, с двухъярусными нарами и заселенный другими узниками. Нагруженные нашими пожитками и в окружении вооруженных вахманов-украинцев, мы быстро перешли на новое место нашего проживания.

Вместе с Альфредом и еще тремя товарищами мы заняли места на верхнем ярусе длиной восемь метров и ложились двумя параллельными рядами голова к голове. Точно так же было и на нижнем ярусе.

Профессор Меринг подошел ко мне и сообщил, что меня искал доктор Рыбак из Revierstube[436] и просил меня зайти к нему. Я спросил, в чем причина такого приглашения, но Мерингу это было неизвестно. Альфред, лежавший на верхних нарах, прошептал:

– Кацап, приглашение, как видно, связано с нашей с тобой беседой, ты, как обычно, говорил громко, и врач услышал, как ты обвинял врачей-евреев…

Дверь в Revierstube была напротив нашего барака. Это была маленькая часть барака, который был разделен на две части. В правой части у стены стояла трехъярусная койка, у входа слева находилась маленькая каморка, у зарешеченного окна в которой стояли стол и зубоврачебное кресло, привезенное зубным врачом из Германии в надежде, очевидно, где-то на востоке работать по специальности. Теперь оно располагалось у стола из досок, на котором лежали горы лекарственных средств, также привезенные изо всех частей Европы. Здесь были лекарства поистине от всех болезней в мире – от простых порошков от головной боли до более сложных и дорогих. Все эти лекарства врачам приносили узники, которые занимались разборкой и сортировкой вещей погибших. Среди лекарств были также и ампулы с цианистым калием. Узники, которые принесли их сюда, в большинстве своем не знали, о чем идет речь, в отличие от нас с Альфредом, потому мы и взяли их у врачей. Знание того, что у нас есть яд, прибавляло нам уверенности. Мы можем сами быть хозяевами своей жизни в любой момент, когда решим, лишимся ее: нас не убьют немцы! Когда мы придем к выводу, что нам не удастся выжить, мы покончим с собой.

Я вошел в Revierstube, которая была пуста после того, как больных оттуда увели на смерть. Мы все знали, что в лагере запрещено болеть. Каждый из нас это старался не показывать сколько мог. Если состояние больного было таковым, что он не мог выйти на работу, ему нельзя было оставаться в бараке и он должен был обратиться в Revierstube, и здесь начиналась трагедия, или, точнее, лотерея: или человек продолжит жить в течение дня, или войдет эсэсовец Август Мите (которого на идиш называли «Малах а-мавет», т. е. «Ангел смерти») и потребует список больных. Он приказывал врачам анестезировать больных, у врачей не было другого выхода, они выполняли приказ. После этого «красные» забирали больных на носилках в «лазарет», и там их расстреливал вахман.

В Revierstube, свободной от больных, уведенных на смерть, были четыре врача – доктор Рыбак, доктор Рейслик (Reislik), врач (имени которой я не помню) и доктор Хоронжицкий[437]. Доктор Хоронжицкий и врач-женщина занимались лечением эсэсовцев и украинцев. У доктора Хоронжицкого была интересная внешность: лет пятьдесят, голубые светлые глаза и умный взгляд из-под очков, фигура атлета и худые ноги, одетые в теплые высокие ботинки, зашнурованные с передней части и застегнутые пряжками на высоте колен.

Врачи посмотрели на меня, и я чувствовал себя нелегко, словно стоял перед судом в ожидании приговора. Чтобы снять напряжение, висящее в воздухе, я обратился в шутливой форме, примерно так: «При всем уважении к честной компании, могу ли я знать, что за причина, по которой я приглашен сюда?» – и для усилия эффекта снял шапку, склонившись в глубоком поклоне, почти подметая шапкой пол. Меня прервал доктор Рыбак.

– Кацап, не будь дураком. Тебя позвали после того, как услышали, что в беседе с Альфредом ты заявил, что мы убийцы. Я не вижу реально причин, чтоб оправдываться перед кем бы то ни было, но все же это делаю. Мы все уже на самом деле, в том числе и ты, и твои друзья, трупы, чья жизнь понемногу еще продолжается. Мы живы еще случайно. Есть только разница между нами и теми, кого отправят в газовые камеры; они умрут от газа, а нас расстреляют. А сейчас постарайся понять, что я тебе скажу. Что мы делаем, когда немцы приказывают выбросить всех больных в «лазарет»? Не предпочтительней сделать им усыпляющий укол, вместо того, чтобы гнать несколько сот метров по лагерю до «лазарета», плачущих и кричащих, на глазах у других узников? Ты не думаешь о том, что намного человечней усыпить человека с помощью укола – и поверь мне, разрешение на это не было получено с легкостью, нам нужно было воевать с Мите и Кивой, чтобы они согласились. Мы просили дать нам возможность сделать уколы тем, кого они собираются уничтожить. Нам вообще трудно сделать укол убийственного наркотика. Ты думаешь, нас не угнетает, что вместо того, чтобы работать как врачи, мы превратились в убийц? По нашему мнению, в нашей ситуации это действие – наиболее гуманное, которое мы, врачи, еще можем выполнять здесь.

Доктор Хоронжицкий замолчал на минуту, а потом приблизился ко мне:

– Если ты не хочешь попасть в «лазарет», то это зависит от тебя. Ты должен знать, что у нас есть ампулы, которые остались от узников, таких же, как ты, уверенных в себе болтунов. Факт, что когда у тебя ампула с цианидом, ты чувствуешь себя уверенно. Чувство, что ты хозяин своей жизни, облегчает тебе выживание в лагере, но тебе следует знать, что люди, у которых были эти ампулы, не верили до конца, что им предстоит, и ампулы эти остались у них в одеждах на площадке, а они, совсем голые, бежали по Дороге Смерти к газовым камерам, подгоняемые эсэсовцами. У них не было достаточно сил, а, возможно, смелости, чтобы воспользоваться их ампулами. Я вот тоже колеблюсь, будет ли у меня достаточно сил или смелости воспользоваться ядом в нужную минуту. Когда я думаю о себе, то вижу, что сломаюсь и не смогу это сделать. Для того, чтоб проглотить яд добровольно, нужно иметь необычно смелое сердце. В любом случае – держись и преодолевай этот ад. До свидания, Кацап, если будешь проходить мимо Revierstube, где, как ты знаешь, я принимаю немцев и украинцев, заходи ко мне, я вижу тебя иногда по дороге в лес, вы делаете новый забор близко от нас. Когда зайдешь ко мне, я всегда хорошо угощу хорошим спиртом, я знаю, ты любишь выпить.

Я взглянул на красивое лицо доктора, в его голубые светлые глаза, в них было много человечности, которой так не хватало в лагере. Он смотрел на меня, словно хотел поставить мне последний диагноз. Словно хотел знать, каково мое здоровье физическое, но и, самое главное, – душевное.

16. Поиски золота

Однажды, после того, как нас перевели в общие бараки, немцы дали команду «красным» вскопать и перелопатить землю в бараке, в котором мы проживали ранее. Они опасались, что мы спрятали в земляном полу материальные ценности. За ходом работ наблюдали эсэсовцы. Были обнаружены изделия из золота, дорогие украшения. Всего же под землей было спрятано не менее 40 килограммов золота. Мы были в сильном замешательстве.

Результаты не замедлили сказаться. Во время построения нам объявили, что обысканы будут все, и каждый, кто хочет избежать неприятностей, должен возвратить все деньги, которые имеются при нем, а также золотые изделия, часы, кольца, документы. Только форарбайтерам и капо можно носить часы.

Я был среди единичных заключенных, у кого не было ничего из перечисленного. Эсэсовец Фесселе сказал, что будут досматривать нас. Он стал напротив и следил за реакцией. Неожиданно он увидел у ног одного из заключенных несколько золотых монет, набросился на него, толкнул его к колючей проволоке и бил кулаками, пока тот не ударился головой о провод. Затем он приказал нам встать рядом с бараком.

Теперь Фесселе стал прохаживаться между нами. Приказал каждой пятерке проходить перед ним и указывал, у кого происходить досмотр. Неожиданно я вспомнил, что у меня есть поддельное свидетельство о рождении, я пользовался им на арийской стороне и хранил на случай побега из Треблинки. Сейчас этот документ, стоило его найти, мог привести меня к гибели; от него было трудно избавиться, стоя в шеренге, и поэтому я, недолго думая, порвал его в кармане, осторожно вложил в рот, разжевал, не раскрывая рта, и проглотил. Пастор, который стоял рядом со мной, спросил, что я ем. Я рассмеялся и передал кусок бумаги. Он сердито посмотрел на меня, думая, что я не хочу его угостить и решил соврать. Он перестал разговаривать со мной. Лишь под вечер я объяснил, что произошло на самом деле и что я проглотил.

Фесселе продолжил поиски, но так ничего у нас и не нашел. Только на земле валялись несколько золотых монет, но никто не хотел признаться, чьи они. Фесселе вывел из ряда двух заключенных, которые стояли рядом с золотыми монетами, и на глазах у нас у всех расстрелял их, а также первого выдернутого из шеренг узника.

В тот день был убит также узник из группы «картофельников». Задачей этой группы было заниматься картошкой и кормовой свеклой. Он был пойман за варкой нескольких картофелин. Несчастный был жестоко избит, затем ему было приказано стоять целый день с поднятыми руками, а потом его расстреляли. Это был не единичный случай в лагере: часто узников убивали за то, что взяли несколько картофелин во время работы.

17. Tarnungskommando[438]

Главный капо лагеря Галевский послал меня на новую работу. Вместо сортировки одежды я попал в Tarnungskommando. Это была довольно легкая работа по маскировке лагеря, которая позволяла выходить за его пределы в лес. Я ее очень хотел, поскольку давно засела мысль о побеге, и я должен быть благодарен Галевскому, который постарался убедить эсэсовца, отказывавшегося отправить меня на эту работу.

Мы работали группой в пятнадцать человек, нашей обязанностью было замаскировать Треблинку так, чтобы не было видно снаружи, что творится внутри лагеря, окруженного забором. Надо было выкопать ямы в земле, установить в них деревянные столбы и протянуть между ними колючую проволоку, на которую мы клали сосновые ветки, принесенные из ближайшего леса. Для этого мы подрезали деревья в лесу и несли связанные сосновые ветви в лагерь.

Каждый день в шесть утра, после построения, мы стояли, как и все другие рабочие команды, возле барака. Подошел к нам эсэсовец Сидов. Когда он увидел меня впервые в новой группе, то осмотрел со всех сторон, как крестьянин осматривает лошадь, и решил, что я подхожу для данной работы. Это был низкорослый человек, примерно полтора метра, а высокие сапоги делали его еще ниже. На голове – головной убор с черепом. Круглое лицо; красный и морщинистый нос сразу «выдавал» его пристрастие к алкоголю. Под носом – маленькие черные усики «а-ля Гитлер», полные кривые губы. Он демонстрировал готовность показать жестокость, держа в руке кнут, словно дирижер дирижерскую палочку, и похлопывая им по голенищу сапога. Даже имея высокие каблуки сапог, он приподнимался на пальцах ног, чтобы казаться выше.

Мы стояли возле, когда форарбайтер Кляйнбаум[439] доложил о количестве заключенных и сделал несколько комплиментов Сидову. Сидов любил комплименты, и Кляйнбаум на них не скупился. Затем к нам приблизились украинцы в черной форме с винтовками. Они стояли на одной ноге и использовали свое поднятое колено как опору для приклада, заряжая винтовки пулю за пулей и смотрели на нас. Затем окружили нас со всех сторон, наставили на нас заряженные винтовки и ждали команды. Сидов щелкнул кнутом и приказал нам двинуться вперед к воротам лагеря, за которыми лежал лес. Мы прошли мимо стоявших слева от нас бараков эсэсовцев, чистых и окруженных высаженными цветами. Справа находилось помещение для приема больных эсэсовцев, Revierstube, у него стоял доктор Хоронжицкий и улыбался нам. У ворот нас остановил дежуривший в тот день эсэсовец, о чем свидетельствовала табличка, свисавшая с цепи на груди. Он посчитал нас и затем приказал украинцу, стоявшему на посту у ворот, пропустить. Мы покинули территорию лагеря через ворота, построенные Верником из «Тойт-лагеря» (лагеря уничтожения). За входом был щит с надписью на немецком: «СС – Зондеркоммандо Треблинка, дистрикт Варшава».

Сразу же за воротами лагеря мы оказались в лесу и там работали под конвоем украинцев. Нам было запрещено покидать группу, и мы должны были петь по приказу украинцев и Сидова. Когда мы отошли на километр от лагеря, Сидов решил, что нашел подходящее место для резки ветвей. Он искал место, чтобы лес, окружавший нас, не был слишком густым и чтобы можно было нас охранять. Мы вскарабкивались на ближайшие деревья, иногда по два человека на дерево. Украинцы с наведенными на нас винтовками следили за каждым движением. Срезанные ветви сосен мы сбрасывали на землю, а когда набиралось необходимое число, спрыгивали вниз и связывали их в пучки ремнями, оставшимися на площади приемки после убитых евреев.

Сидов проверял тяжесть собранных в пучки ветвей, мы старались сделать их как можно более легкими, так как не было достаточно сил их тащить, также мы хотели иметь возможность еще раз вернуться из лагеря в лес. Иногда, чувствуя, что связки слишком легки, Сидов заставлял добавлять ветви. После проверки нам разрешили сесть, и с этой минуты запрещалось вставать – лишь раскачиваться на очень маленьком участке возле связок, стоя на коленях. Форарбайтер Кляйнбаум не был исключением. Сидов совершенно без стеснения не ожиданно расстегнул брюки, вынул член и с сияющим лицом сообщил нам, что идет справить малую нужду. Он повернулся к нам спиной, сделал несколько шагов и своим карликовым, напрягшимся как лук телом пустил струю на большое расстояние.

Нас же окружали украинцы с наставленными винтовками. Один из них бросил пилотку с черепом и сказал порусски: «Ну, ребята, давайте деньги!». Каждый давал что у него было: высыпали доллары, золотые монеты, золотые рубли с портретом их царя. Кляйнбаум спросил вахмана, какая корзина нас ожидает. Если продуктов хватит нам только на один обед на месте, то он заплатит вахману примерно от 300 до 400 долларов. Услышав это, вахман, словно типичный сборщик милостыни, забрал деньги, которые Кляйнбаум вынул из шапки, и пошел в сторону железной дороги. Туда приходили дети польских спекулянтов, мы видели их издалека. Спустя некоторое время вахман вернулся. Он бросил нам корзинку – в ней буханка черного крестьянского хлеба, весившего примерно четыре килограмма, литр водки, три кило свиного бекона, несколько коробок сардин и шоколад. В то время несколько сотен долларов в Польше были значительной суммой. Мы начали делить полученное поровну вне зависимости от вклада каждого из нас; ведь далеко не у всех была валюта. Все, что получили, на месте съели и водку выпили. Мы заключили сделку с вахманом: за 100–200 долларов золотом мы получали от вахмана корзину и возможность пронести ее в лагерь. В нее входили пол-литра водки, кило свиного бекона и буханка хлеба. Все это мы прятали между ветвями сосен и под одеждой на животе. Я был в отличном положении, поскольку был худой, и буханка хлеба с трудом выделялась на моем теле.

Когда наша добыча была спрятана и мы уже были готовы вернуться в лагерь, показался Сидов, в одной руке у него была бутылка водки, которую ранее передали ему украинцы, в другой – кусок шинки. Он подошел к некоторым заключенным и поставил бутылку. Мы влили ее содержимое в наши глотки, не прикасаясь губами к горлышку. Бутылка крутилась между нами, переходя из рук в руки. Так мы сидели и пили.

Неожиданно Сидов крикнул мне: «Кацап, komm hier!» – «Кацап, иди сюда!» и приказал приблизиться к нему ползком. Я выполнил его приказ, и он уселся мне на спину, как непослушный ребенок, размахивал кнутом надо мной и закричал: «Быстрей! Еще быстрей!». Ему в ту минуту казалось, что он великолепный и известный всадник, восседающий на дикой лошади. К сожалению, этой дикой лошадью оказался я. Я объехал группу заключенных, сидящих на шее украинцев с форарбайтером. Неожиданно я упал на землю, и мой наездник перевернулся в воздухе и плюхнулся рядом со мной с вытянутыми в стороны руками и ногами. Я взорвался смехом. Сидов – тоже. Мы отдыхали на влажной зеленой плесени, над нами шумели сосны – мы забыли на минуту о нашей ситуации, пока он не встал и мы услышали его крик: «Встать! Возвращаемся в лагерь!».

Мы собрали пучки ветвей, нагрузили их на спины и направились по направлению к лагерю, окруженные охранявшими нас украинцами с нацеленными на нас винтовками. Сидов, будучи пьяным, шатался и давал нечленораздельные указания. Украинцы с винтовками на изготовку, несмотря на выпитый ими алкоголь, довели нас до лагеря. Они были в хорошем настроении, поскольку хорошо заработали золотом и долларами в результате сделки с нами: у них будет достаточно денег для встреч с проститутками, специально приезжавшими к ним из Варшавы и квартировавшими в крестьянских домах соседних деревень.

Ворота лагеря были закрыты. Охранник-украинец открыл их, и мы вошли в лагерь. Лялька, стоявший на балконе рядом с комнатой охранников, спустился по ступенькам и легкой походкой медленно приблизился к Сидову, его руки были на груди, как у Наполеона, и с сардонической улыбкой взглянул на нас. Мы издалека увидели, как Сидов, заикаясь спьяну, что-то говорил Ляльке, а в ответ тот сильно ударил его и крикнул нам: «Raus zur Arbeit!» – «На работу!».

Нагруженные сосновыми ветками, мы промаршировали в лагерь без проверки, и после ворот украинские охранники направились по своим баракам, а мы – к забору, чтобы обложить его принесенными сосновыми ветками. Во время работы к нам подошли наши товарищи и получили от нас еду, которую удалось раздобыть. Ко мне подошел Альфред с детской коляской для сбора мусора, с которой никогда не расставался и благодаря которой он мог свободно передвигаться по всей территории лагеря. Он спросил, принес ли я что-то ему и его товарищам, и тогда, встав на колени, чтобы вставить ветки в подножие забора, я бросил ему в мусорную коляску буханку хлеба и то, что удалось замаскировать под сосновыми ветками.

Обычно мы выходили за пределы лагеря считаные разы в месяц, по мере нужды в деревьях или за сосновыми ветками для новых заборов, и возвращались всегда с едой, нас больше никогда не проверяли. Даже Мите, заменивший Сидова, уехавшего в отпуск в Германию, терпел наши спекуляции. Другие группы, отправлявшиеся в лес случайно или на какие-то единовременные работы, досматривались весьма тщательно, и если у кого-нибудь из них находили еду или водку, то их расстреливали в «лазарете». Нас интересовало, почему немцы относились к заключенным Tarnungskommando более «терпимо», и мы пришли к выводу, что, по мнению немцев, никто из нас не попытается сбежать и мы все вернемся в лагерь. Во время работы мы на самом деле могли уничтожить охранников, поскольку у нас в руках были топоры для рубки ветвей. Никто из заключенных не пытался пойти на столь крайние меры, и для этого у нас были веские причины.

Однажды после работы, под вечер, ко мне подошел Кляйнбаум, мы прошлись вдоль барака между заборами с колючей проволокой. Он начал беседу и сказал:

– Кацап, не мечтай о побеге в лес. Я заметил, как ты смотрел на деревья и железнодорожные пути, окружающие нас, словно хотел сфотографировать все, что нас окружает. Знай, что у тебя ничего не получится! Ты не сбежишь отсюда один, я не позволю тебе, потому что я не хочу, чтобы после твоего побега нас уничтожили. Побег одного заключенного повлечет за собой казнь всей команды и расстрел каждого десятого заключенного в лагере.

Я ответил ему:

– Я не думал бежать один. Я полагал, что все вместе в лесу нападем на эсэсовца и на вахманов, а после, вооруженные оружием, убежим в глубь леса.

Кляйнбаум напомнил, что оставшиеся в лагере заключенные жестоко пострадают, из них будет расстрелян каждый десятый, вдобавок к этому ужасу следует помнить и о том, что ждет тех, кому удастся бежать:

– Посмотри на тех, с кем работаешь, у них типичные семитские лица, все выглядят как типичные евреи. Часть из них говорит на ломаном польском. Я сам из Гданьска[440], и мой польский тоже не столь хорош. Куда я могу бежать и кто меня примет? Каждый поляк, которого я встречу, распознает во мне еврея. Большинство крестьян, ограбив нас, убьют или схватят и выдадут нас немцам. У тебя, Кацап, больше шансов выжить после побега, чем у других заключенных, вдобавок тебе есть к кому обратиться. Я помню, ты мне рассказывал, что у тебя родители в Варшаве спрятались по поддельным арийским документам, но тебе надо понять, что ты не убежишь, я надсмотрщик над тобой больший, чем эсэсовец Сидов и украинцы.

Спустя несколько дней мы вышли на работу в лес. Когда мы шли вдоль железной дороги[441], проходил пассажирский поезд, из окон смотрели лица пассажиров. Многие с любопытством разглядывали нас, столб дыма, подымавшийся от догоравших в лагере трупов, и показывали друг другу на нас. На лицах некоторых отразился страх, на других – сочувствие, были и те, кто искренне и радостно улыбался.

Равнодушие и улыбки пассажиров поезда напомнили нам снова, что нет большой надежды на помощь извне. Осознание этого вызывало у нас депрессию и забирало желание жить; мы знали, что нас ждет на арийской стороне.

Мы шли вдоль железнодорожного полотна, окруженные вахманами, Сидов, как предводитель, размахивал кнутом в воздухе. Форарбайтер Кляйнбаум приблизился ко мне:

– Ну что, Кацап, видел? К кому ты хочешь бежать? Кто поможет тебе на твоем пути? Ты видел эти довольные физиономии от факта, что немцы уничтожают евреев?

Когда я вернулся в барак, в углу за перегородкой меня поймал Галевский и прошептал:

– Ты что, с ума сошел? Перед кем ты признаешься? С кем ты говоришь? Зачем ты рассказываешь ему о своих планах? Вдобавок знай только одно, блядий сын, ты отсюда не сбежишь, потому что для оставшихся это будет означать одно – смертный приговор. Иди к Альфреду, и он тебе все расскажет.

Альфред мне шепотом объяснил, что бежать в одиночку запрещено:

– Мы сожжем эту фабрику смерти, и если не будет выбора – вместе с собою, и не важно, останемся ли в живых или нет. Только подождем подходящего момента.

Слово «подполье» было неизвестно в лагере, каждый из заключенных был сам себе «большой подпольщик». Имущество в виде куска колбасы было подпольным, поскольку обнаружение у узника куска колбасы влекло за собой расстрел. Голод, свирепствовавший в лагере во второй половине года, и понимание, что завтра может и не наступить, заставляли узников жить сегодняшним днем, не думая о завтра. Рискуя жизнью, мы покупали еду у вахманов, оплачивая ее долларами и золотом. Вся эта торговля происходила через два открытых окна уборной, которые находились между двумя отделениями первого барака, чтобы если немцы случайно это обнаружат, они не обвинили узников, находящихся в отделениях бараков, и чтобы не подозревали конкретных заключенных, места которых были у окна.

Чтобы купить еду, узник высовывал руку из окна туалета и передавал деньги вахману, который стоял снаружи. Эсэсовцы решили обнаружить эту ночную контрабанду. Они встали напротив окна и скопировали украинцев, пробормотав условное слово по-польски – «пачка», что означало «упаковка с едой», и когда из окна показалась рука с деньгами, то ударили по руке ножом. Наутро на построении по ране нашли ночного покупателя и последний расчет с ним произвели в «лазарете», пулей в затылок.

Парадокс был в том, что украинцам, охранявшим нас, запрещено было в нас стрелять или бить без приказа немцев (кроме случаев, если кто-то приближался к забору), чтобы предотвратить вымогательство денег у узников посредством избиения. Немцам было известно, что мы находим деньги и различные ценности во время сортировки одежды убитых, и они не хотели, чтобы награбленное попало в руки украинцев, поскольку все ценности и деньги должны были принадлежать Германии. Охранник-украинец знал, что пока мы будем жить, ему будет, у кого вымогать деньги на веселье и водку в соседних деревнях. Украинцев, которые были пойманы на торговле, не приговаривали к расстрелу, как нас, хотя их тоже жестоко наказывали за преступления. Несмотря на наказание, они не боялись подвергнуться опасности, поскольку за упаковку еды получали от заключенных евреев огромную сумму денег. Так по ночам через руки украинцев поступали продукты в лагерь.

В период эпидемии сыпного тифа в лагерь по нашим «заявкам» поступали даже апельсины и лимоны, предназначавшиеся для больных. Все наши требования мы осуществляли за очень большие деньги. И так, несмотря на большие жертвы, все время существовала торговля с вахманами.

18. Тиф

В один из вечеров, когда мы сидели на нарах при свете свечей, Альфред сказал нам, что у нескольких наших товарищей по несчастью высокая температура, сильный жар, и я сразу же подумал, что у них все признаки сыпного тифа, но не подал виду, промолчал, чтоб не поднимать панику среди заключенных. Мысль, что еще одна напасть обрушилась на наши головы, однако, не давала мне покоя. Наутро выяснилось, что в лагере есть заболевшие сыпняком. Из разговора с доктором Резником мне стало понятно, что нашим врачам было известно об эпидемии, но они старались скрыть эту информацию от эсэсовцев. Они-то хорошо знали о крайних мерах, к которым могли немедленно прибегнуть немцы, то есть расстрелять всех заболевших. И дело не только в желании немцев уничтожить больных, но и в страхе самим заразиться.

Эпидемия вспыхнула в лагере из-за отсутствия элементарных санитарных условий, таких, как вода и мыло. Ввиду временного перерыва в прибытии новых транспортов наши запасы чистой сменной одежды сошли на нет. У нас, разумеется, не было никакой сменной одежды и средств для стирки, и это способствовало появлению вшей, являвшихся переносчиками сыпного тифа. Мы пытались воевать с ними, уничтожали их, спрятавшихся во швах одежды, держа ее над свечами. Швы одежды были местом сосредоточения вшей, и поэтому даже эти примитивные меры помогали предотвратить распространение болезни.

В то время в лагере находилось примерно 1 000 заключенных, и многие уже были больны. Жар ухудшал состояние тех, кто еще был относительно здоров. Мы старались и делали все возможное, чтобы больные присутствовали на перекличке и их считали здоровыми, понимая, что если они останутся в бараках, то подпишут себе немедленный смертный приговор.

Мы силой поддерживали больных в своих рядах. Заключенные стояли на поверке пятерками, один за другим, больного мы ставили четвертым, скрытым тремя заключенными перед ним и поддерживаемым пятым за ним. Последний стоял рядом с забором с колючей проволокой, и, таким образом, немцы не видели больного даже в момент подачи команды «Mützen ab!» – «Шапки долой!». Пятый узник молниеносно выполнял команду, снимая с головы свою шапку и одновременно шапку больного. Так мы скрывали больных на построении, и их состояние не привлекало внимания немцев. После построения во время работы мы прятали больных среди гор сортируемой нами одежды. Несмотря на неожиданные проверки, устраиваемые время от времени немцами, они совсем не догадывались, что в кучах белья и тряпья прячутся больные. При вечерней поверке мы повторяли тот же трюк.

Таким образом некоторые из заключенных преодолевали болезнь, но имелись и такие, которые, несмотря на крепкое телосложение и хорошее здоровье, не выдерживали и падали без сознания, и таких уже никак невозможно было спасти. Изо дня в день «красные» на носилках выносили десятки больных из бараков и Revierstube. Перед этим лагерные врачи впрыскивали им анестезию (наркоз).

Во время сортировки одежды мы видели, как усыпленных заключенных «красные» несли в «лазарет». Они входили в него не через ворота со стороны главного входа, над которым развевался красный крест на белом флаге. Он предназначался, как правило, для больных и стариков из транспортов. Заключенных, лежавших на носилках, «красные» доставляли прямо ко рву, клали вниз, в яму, к подножию груды горящих трупов; они спускались туда вниз по песчаной горке. Вахман, сидевший на стуле, возвышавшемся на деревянном навесе, лениво поднимался и приказывал уложить узника на землю, легко вскидывал ружье и целился в голову. Зачастую тела даже не реагировали на выстрел. После этого «красные» брали пустые носилки с одеялом, в которое ранее был завернут больной, и возвращались назад на площадь приемки депортируемых. Кут, помощник капо Курлянда, подходил к обнаженным телам, с которых уже были сняты одежды, и волок их к горящим трупам, добавлял серы, и огонь разгорался с новой силой. От горящих трупов дым подымался все выше и выше. Все убитые были нагими, одежду с них снимали, ее сжигать запрещалось. Одежда, снятая с убитых евреев, была самым дешевым сырьем в немецких лагерях во время войны. Так ежедневно стреляли в больных тифом.

Как-то вечером Альфред поднял голову и взглянул на меня удивленными глазами:

– Кацап, у меня жар…

Мне стало тревожно и как-то не по себе. Я укрыл его двумя одеялами и дал две таблетки аспирина из нашего личного запаса лекарств, который удалось сделать во время работы на разгрузке транспортов. Он хорошо спал ночью, а утром я силой поднял его, одел и обул сапоги. Нерешительными шагами, с моей поддержкой он дошел до построения. Я стоял за ним пятым в ряду – время от времени поддерживал и направлял его тело, чтобы он стоял ровно и прямо. После построения вместо отправки на работу на сортировочную площадку я вернулся с Альфредом в барак и уложил его под убранную постель на нарах так, что не было видно, что там кто-то скрыт, тщательно накрыл сверху одеялом, оставив лишь маленькое отверстие для воздуха. Я собрал несколько складных стульев и поставил их в ряд поверх одеяла. Так можно было понять, что спальное место в порядке и нельзя было обнаружить, что кто-то спрятан под одеялом. Альфред лежал там целый день до окончания работы.

Перед вечерним построением я поспешил в барак. Вытащил Альфреда, и с помощью нашего друга Пастора мы привели его на построение, потому как ноги его заплетались. Когда показался Мите, мы опасались, что он может обратить внимание на болезненный вид Альфреда. Потому тут же инсценировали небольшую драку, я схватил Альфреда за голову, как если бы бил его, и поддерживал за плечи, а Пастор бил его пониже спины по заднице, тем самым поддерживая сзади. Во время драки мы хохотали во весь голос. Мите удовлетворенно улыбнулся, добавил от себя несколько шуток, подошел, легко ударил Альфреда кнутом и отошел. Мы облегченно вздохнули и, помогая Альфреду стоять ровно, справились с вечерним построением.

Так мы продолжали действовать в течение пяти дней и все это время волновались за Альфреда. Четвертая ночь была кризисной – Альфред был весь мокрый, потел и дрожал от холода. Я вытирал ему лицо и кормил апельсинами, которые купил в лесу у одного из вахманов, заплатив долларами. Крестьяне соседних деревень хорошо знали, что в лагере свирепствовала эпидемия тифа, и старались обеспечить нас апельсинами и лимонами по заоблачной цене. Торговля шла, как обычно, через вахманов, которые на этих сделках зарабатывали капитал. Фрукты, которые я с огромным риском берег и которыми старался насильно накормить Альфреда, чтоб он окреп, он не мог глотать. Я просил, молил, заставлял его, напоминал, что он не дома, а в Треблинке, и что рядом с ним его хороший друг Кацап, но его мысли были все время дома и он все время звал маму и младшую сестру. Наутро мы вновь силой вытащили его на плац для построений. Староста барака дрожал за свою шкуру, боялся и не позволил нам вернуть Альфреда обратно в барак. Из-за отсутствия выбора мы спрятали его среди белья на площади сортировки, прикрыли так, что немцы не смогли его обнаружить и застрелить. Рядом работал Пастор. Я же в составе Tarnungskommando отправился на работу в лес. В течение дня дважды возвращались в лагерь через площадь приемки транспортов, и каждый раз, проходя мимо Пастора и глядя на его лицо, я понимал, что с Альфредом все в порядке. На пятый день мы, как обычно, вытащили его на плац для построений. Трудно было понять, как и откуда он вернул себе силы преодолеть болезнь, но здоровье и силы стали медленно возвращаться к нему. Я побежал в кухню за горячей водой, и в бараке мы заварили чай. Мы добровольно согласились пойти на кухню помочь чистить картошку и за каждое очищенное ведро получили по куску хлеба. В те дни у меня не было связи с внешним миром, я не выходил на работу в лес, мы работали только в лагере и поэтому были вынуждены питаться плохой едой, которую получали здесь. Альфред шел на поправку. В то же время из Revierstube выносили усыпленных заключенных в «лазарет» и там расстреливали.

В течение зимы таким образом погибли более половины узников. Когда меня привезли в Треблинку, в нашем лагере было примерно 1 000 узников. В конце зимы, после эпидемии тифа, в живых осталось 400 узников, несмотря на то, что прибывали транспорты из Варшавы и Гродно, из которых восполнялась нехватка[442]. Точно так же, как и у нас, обстояли дела и в «Тойт-лагере», от которого нас отделяла песчаная дорога.

Однажды со стороны «Тойт-лагеря» последовала построенная в ряд группа обнаженных людей, она спускалась прямо в «лазарет». Под их босыми и заплетавшимися ногами сыпался песок, их отвели в наш лагерь, в «лазарет», где без предварительного «обезболивания» сразу же расстреляли. Было даже странно, что из лагеря смерти, где сжигали трупы, сюда пригнали больных, чтобы в «лазарете» истребить.

В то время в мои «обязанности» входило изъятие различных бумаг и документов из карманов одежды убитых в газовых камерах. Вдруг среди группы больных я увидел друга своей юности Кубека (Якова) Вильгельма[443]. У него был тиф, его сознание было затуманено, он никого не видел, никого не замечал и не узнавал. Из ямы я увидел, как вахман застрелил одного из моих самых близких друзей. Сверху на дорожке стоял эсэсовец, подгонявший голых несчастных ослабевших людей в их последний путь.

Поблизости был расположен также рабочий лагерь для поляков Треблинка-1, в него вела та же железнодорожная ветка, что и в наш лагерь, туда отправляли поляков за административные нарушения: крестьян – за невыполнение поставок, за спекуляцию и т. д. После нескольких месяцев заключения их освобождали.

Время от времени немцы изымали группы мужчин из транспортов и отправляли их по железной дороге или пешком под охраной украинцев в Треблинку-1, где поляки и евреи работали раздельно. Этот лагерь был в нескольких километрах от нашего. Дважды в день поезд с рабочими-евреями проходил рядом с Треблинкой. Они ехали утром до карьера, который находился в пяти километрах, и вечером возвращались назад. Их перевозили в низких вагонах, в тесноте, где не было свободного места и приходилось сидеть на полу. Напротив возвышались украинцы с винтовками на изготовку. У этих узников не было еды, ходили в рваных одеждах и выглядели живыми скелетами, во время работы над ними издевались украинцы. Когда они вконец лишались сил и не могли больше работать, то их привозили обратно не в их рабочий лагерь, а в «нашу» Треблинку. Когда поезд останавливался, эсэсовцы приказывали им освободить вагоны. Украинцы стояли у ворот, как это происходило при прибытии каждого из транспортов в лагерь. Эсэсовцам и украинцам, которые не были частью команды нашего лагеря, не было разрешен вход на его территорию. Заключенных строили пятерками и вели на площадь прибытия транспортов через открытые ворота. Там их «капо» рапортовал о количестве узников шарфюреру Киве. После принятия рапорта Кива командовал: «Alles runter!» – «Все снять!». Узники раздевались, и потом их голых гнали бегом по Дороге Смерти. Спустя минуту мы уже слышали шум работавшего мотора, вырабатывавшего угарный газ, и тотчас же свисток – команда, по которой узники во главе с форарбайтером вбегали на площадку и по команде «Sauber machen!» – «Навести чистоту!» за минуты вычищали все, и на площадке не оставалось ничего, что напоминало бы о том, что происходило здесь несколько минут назад.

В один из дней немцы привезли дополнительный бульдозер на платформе, пригнанной на другой конец железнодорожной ветки, эсэсовец спустил его с платформы на песчаную дорогу около железнодорожного полотна с рельсами. Для того, чтобы доставить этот бульдозер из нашего в «тойт-лагерь», нам нужно было срезать колючую проволоку под неусыпным надзором немцев-эсэсовцев и вахманов. После того, как бульдозер был доставлен, мы починили проволочные заграждения и замаскировали их сосновыми ветками. Видна была огромная разница между двумя частями забора – починенной и другими его частями: первая часть отличалась ярким цветом из-за посаженных зеленых сосен, в то время как вторую составляли высохшие колья.

Во время работы мы услышали из-за забора по другую сторону железнодорожных путей, позади дороги и забора, крик: «Евреи, спасите! Мы голодаем!». Я побежал на площадь приемки эшелонов, взял там два каравая хлеба, засунул в каждый из них золотые монеты, вернулся в барак, огляделся, и, когда убедился, что вокруг нет эсэсовцев и, в частности, охранявшего нас вахмана, я перебросил караваи как диски через высокий забор в надежде, что хоть так поможем товарищам по несчастью и, может, кому-то удастся бежать. Золотые монеты и осознание того, что у него есть деньги, поддержат его и помогут выжить.

19. Визит

В один из мартовских дней 1943 года, когда все вернулись с работ на обеденный перерыв, эсэсовцы закрыли ворота сектора, в котором находились наши два барака, и главный капо Галевский сообщил: согласно приказу СС ни одна команда не выходит на работу. Нам было приказано привести наше жилое помещение в некое подобие казармы, чтобы все было «по-военному». Это произошло спустя короткое время после опустошительной эпидемии тифа в лагере. Приказ нас очень удивил, и мы старались его понять – каждый по-своему. После наведения порядка в бараке мы помылись, побрились, а наши «парикмахеры» позаботились о стрижке. Чистые и, можно сказать, блестящие, мы получали удовольствие от погоды, этакого полезного для здоровья сочетания солнца и морозца. Внезапный свисток Галевского заставил нас мгновенно подняться с нар и собраться на построение в проходе между бараками. Капо дал команду последовать на площадку рядом с первым бараком и там построиться согласно расчету «первый барак» – «второй барак».

В двух бараках было три жилых отделения, в которых проживали узники-мужчины. Было еще и четвертое жилое помещение – для женщин, оно находилось во втором бараке. В первом бараке, который выходил на плац для построений, было два жилых помещения, между ними туалет и умывальня. В каждом жилом помещении проживало по нескольку сотен узников. В самом конце первого барака снаружи находился склад для рабочих инструментов «коммандо» самого различного рода: ножницы, пилы, провода, гвозди и цемент, колючая проволока, т. е. все то, чем мы пользовались в повседневной работе. В передней части второго барака была кухня, а в задней – склад для хранения продуктов питания. В третьей, жилой части жили главный капо, «красные» и Hofjuden, т. е. «привилегированные евреи». В четвертом, очень маленьком жилом помещении находился Revierstube, где врачи принимали больных. Она была оборудована маленькой трехъярусной кроватью для заболевших. В трех других дополнительных комнатах работали «привилегированные», то есть сапожники, портные, жестянщики и кожевники. Слесарная мастерская находилась между двумя бараками.

Нас перевели в этот барак три месяца назад, когда из нашего прежнего бежали четверо узников. Тот барак был на границе с площадью, куда прибывали эшелоны с депортированными, и, несмотря на усиленную охрану вахманов-украинцев, его трудно было охранять, особенно когда было еще темно, перед рассветом, когда заключенные выходили в туалет. Наши новые бараки были обнесены двойным рядом колючей проволоки без камуфляжа. Вдоль внутренней стороны шла узкая тропинка, патрулируемая вооруженными украинцами. Заключенным не разрешалось приближаться к забору ближе чем на два метра – нарушителя убивали выстрелом на месте. Между первым бараком и забором был плац для построений шириной около тридцати метров.

По приказу немцев мы пели песню: «Góralu, czy ci nie żal…» («Житель гор, не жаль ли тебе…»), которую мы уже возненавидели. Мы буквально орали изо всех сил, поскольку нам приказывали петь в полный голос. Немцы хотели, вероятно, показать жителям округи, что здесь находится рабочий лагерь и работающие в нем люди счастливы[444].

На плацу стояла сосна, единственное дерево из леса, покрывавшего все это место. Наша группа стояла напротив этой сосны. Иногда на верхушке сосны пела птица. Я любил ее пение. Я завидовал птице, ее крыльям и ее свободе. Каждый раз, когда я подходил к дереву, я задавался вопросом, ждет ли нас лирическое приветствие и на этот раз?

Неожиданно главный капо лагеря Галевский скомандовал: «Achtung!» – «Внимание!», и мы все замерли как вкопанные. Из-за барака показалась группа эсэсовцев, впереди шел Штангль[445], за ним шествовали три высоких чина СС, которых мы не знали. Наши эсэсовцы, окружавшие Штангля и высоких чинов, спешно следовали за ними, выдерживая дистанцию, словно оказывали им дань уважения. Кива остановился в центре: «Achtung! Nuetzen ab, augen links!» – «Внимание! Шапки долой, равнение налево!». Он гибким шагом приблизился к одному из высоких гостей, стоявшему у входа в барак и не вышедшему на площадь. Мы сбросили шапки и, шокированные, замерли в молчании. Кива встал перед эсэсовцем и выбросил руку вперед: «Хайль Гитлер!» – и рапортовал, что весь лагерь «зондеркоммандо Треблинка» и Обермайдан построен на площади. В ответ получивший рапорт эсэсовец также вскинул руку и произнес: «Хайль Гитлер!». На фуражках эсэсовцев блестели издалека черепа с костями.

Эсэсовец, принявший рапорт Кивы, сделал несколько шагов вперед и начал произносить перед нами речь. Он говорил с нами, словно не видел никого из нас, мы были прозрачны. Мы для него не существовали, он не имел к нам никакого отношения. Мы для него были ничто, ноль, он видел в нас лишь ходячие трупы.

Я слегка наступил на ногу Альфреду (это была некая форма общения, надо было делать все, чтобы эсэсовцы этого не заметили) и шепнул: «Смотри, как эти сучьи дети устраивают представление и веселятся…».

Эсэсовец начал свою речь и сказал, что мы избраны для работы и все будет хорошо. Когда всех евреев соберут в лагеря, немцы создадут для них новое еврейское государство, в котором мы будем свободными, а находясь в лагере, мы ничего не теряем, поскольку все финансы и другие средства, изъятые у отправленных в другие лагеря евреев, используются на благо еврейства. Эсэсовец всячески стимулировал нас работать и подчеркнул, что только если мы будем преданно выполнять свою работу для немецкой армии, будут созданы еврейские рабочие батальоны. Стоявший передо мной Пастор наступил мне на ногу и шепотом произнес: «Кацап, а ведь они нам бесстыдно врут…».

Вслед за тем «высоким гостем» выступил комендант лагеря Франц Штангль. Он сделал несколько шагов вперед и начал с того, что получил «новые правила» в отношении узников. В руках его был листок бумаги с ними. В «новых правилах» было сказано, что можно нам иметь, а что изымается и за что узнику будет положено во время порки 50 ударов, а за что – 25 ударов. Так, если у узника найдут деньги, золото или украшения, его ждет расстрел; за еду, полученную за пределами лагеря, – расстрел; порча имущества, вещей, отобранных у убитых газом, – расстрел; неверное выполнение приказа главного капо – пятьдесят плетей; действия, направленные против форарбайтера, – пятьдесят плетей; невыполнение распоряжений ответственного по блоку – двадцать пять плетей. Будет проведена перепись всех узников, на каждого заведут карточку со всеми сведениями о нем.

После этих речей было обычное вечернее построение. Эсэсовцы оставили нас только после того, как мы спели гимн лагеря «Тверже шаг!», и мы вернулись в бараки. Старшие блоков велели нам усесться на нары, подошли к каждому и стали спрашивать личные данные – фамилию и имя, чтобы составить первый поименный список всех узников Треблинки. Мы все колебались, какие данные им предоставить. В наших руках не было официальных документов, и мы думали, сообщить ли им наши настоящие имена и фамилии или выдумать их. Я выразил мнение, что стоит дать настоящие, подлинные данные, может, хоть список останется после нас – и таким образом узнают, что мы были здесь. Каждый из нас передал свои имя и фамилию.

Спустя несколько дней мы получили треугольники величиной 8 сантиметров, которые были сделаны из цветной кожи, с личным номером. Мы были разделены на три группы по месту нашего проживания; для проживавших первого барака треугольники голубые и зеленые; для жителей второго барака – красного цвета[446]. С этого момента Киве было легко нас искать, записывать номер и вызывать на площадь на исполнение наказаний. Так внезапно из места хаоса и страданий мы превратились в организованный лагерь смерти. С этого дня мы стали официально узниками концлагеря, который назывался Обермайдан Треблинка. В тот же вечер нам впервые дали приказ брить головы и делать это каждые двадцать дней «с целью гигиены». Мы не поверили, что это – настоящая причина. Скорее, это еще один способ «привязать» нас к лагерю и создать дополнительную трудность при попытке побега.

Мы сидели на нарах бритоголовые: Меринг, Пастор, Альфред, Дзялошинский и я. Мы посмотрели друг на друга, на наши бритые головы – мы сильно изменились. Мы стремились предугадать, что принес нам недавний неожиданный визит и какова цель новых указаний. Среди узников шли слухи, что мы были удостоены визита Гиммлера. Профессор Меринг задавался вопросом, неужели нас считают настолько глупыми, чтобы поверить в этот нонсенс. Я высказал ему свое мнение, что ни один человек не думает о нас, мы лишь дополнение к большому для них представлению под названием «Обермайдан», вдобавок они еще хотят усилить контроль над нами.

Во время разговора к нам подошел профессиональный художник из Варшавы, среднего роста, с ястребиным носом и черными усами на светлом лице. На его голове была черная шляпа с большими полями, а на шее черный узкий галстук-бабочка. Я был с ним в теплых дружеских отношениях, поскольку наши с ним разговоры возвращали меня в детство. Когда я входил в его маленькую каморку, которая была у него в расположении Hofjuden, я вспоминал отца, запах краски пробуждал во мне тоску, в беседах с художником я мысленно постоянно возвращался в детство. Он был личностью, не безликим, много рассказывал о своей работе:

– Я рисую цветные картинки, портреты для немцев, они приносят мне фотографии членов своих семей, матерей, жен и детей. Каждый хочет иметь картину со своими близкими. С чувством, с любовью эсэсовцы рассказывают мне о членах семей, какого у них цвета глаза и волосы. По любительским нечетким черно-белым снимкам я рисую им цветные семейные картины. Поверь мне, я предпочел бы нарисовать им в черно-белом разбросанные трупы детей, убитых в «лазарете», вместо того, чтобы рисовать немецкие семьи. Чтоб взяли они картины ими убитых и повесили на стенах своих квартир на память, сукины дети!

Художник рассказал следующее. Ему приказали сделать на белой доске черной краской надписи «На Белосток» и «На Волковыск[447]» с указательной стрелкой. От него также потребовали изготовить доску длиной три метра и высотой восемьдесят сантиметров, написать на ней черной краской «Обермайдан», а на малых досках написать: «Первый класс», «Второй класс», «Третий класс», «Зал ожидания», «Касса» и изготовить модель больших и круглых настенных часов. Я хотел понять, в чем смысл этих указаний и для какой цели используются ими эти надписи, но после долгих споров мы не пришли к какому бы то ни было умному выводу. Усталые после тяжелой работы и напряжения, мы заснули как убитые.

Спустя считаные дни после этого по приказу немцев заключенные повесили щит «Обермайдан» над воротами, ведущими на площадь приема транспортов; указатели «На Белосток» и «На Волоковыск» – на столб у ворот со стрелкой, указывающей на вход; и часы – на стену барака рядом с платформой. Теперь мы поняли: так должна была выглядеть платформа обычной железнодорожной станции.

Эсэсовцы доставили цистерну с сырой нефтью и ввезли ее в лагерь смерти. Спустя считаные дни после этого мы увидели черный дым, вздымающийся из-за высокой песчаной горки, отделяющей сортировочную площадку от лагеря смерти. Дым поднимался на высоту сотни и сотни метров. Мы видели, как немцы бегали без остановки в сторону лагеря смерти, нас охраняло большое количество украинцев.

Мы не знали, что происходит там, за песчаной горкой. Черный дым валил оттуда неустанно. В один из этих дней мне сказал Галевский:

– Немцы, сукины дети, вскрывают могилы, заливают их сырой нефтью и сжигают трупы, они таким образом хотят замести следы совершенных здесь преступлений. Однако они не преуспевают в этом, поскольку погребенные слоями в глубоких ямах трупы горят плохо, горят только верхние слои. Они предпринимают всевозможные попытки, чтобы освободиться от тысяч трупов, и им очень скоро станет ясно, что сырая нефть не решит этой проблемы.

Спустя несколько дней после этого прибыл поезд с открытыми платформами, груженными железнодорожными рельсами. Мите свистком собрал всех заключенных и приказал разгрузить вагоны. Я положил конец рельса себе на плечо, Мите шел рядом со мной, неожиданно я почувствовал, что рельс давит на меня все сильней и сильней. Я повернул голову и увидел, что количество заключенных, переносящих рельс, сокращается, и когда наши ноги уже не выдерживали, мы подошли к лагерю смерти. Мы с большим трудом достигли леса. Мите приказал бросить рельс на землю у забора из вкраплений сосновых веток. Этот забор отделял лагерь уничтожения от нашего лагеря. Так продолжалось несколько часов: избиваемые и подгоняемые, мы бегом переносили десятки рельсов из двух вагонов-платформ к воротам лагеря смерти.

Спустя день-два позади пятиметровой песчаной горки мы увидели верхнюю часть бульдозера, который ранее копал ямы для захоронений и увеличивал высоту этой горки, отделяющей наш лагерь от лагеря смерти. Теперь он раскапывал трупы и разбрасывал их. Когда его совок поднимался в воздух, мы видели, как трупы падают между его отдельными краями, мы не видели, где они приземляются, поскольку песчаная горка закрывала нам обзор. Затем вспыхнуло пламя, а густой черный дым поднялся на десятки метров.

Рабочие из команды Верника, занимавшиеся установкой входных ворот в лагерь, выполняемых в деревенском стиле, рассказали нам, что наши рельсы были собраны в массивную решетку, на которую бульдозер разбрасывает трупы из массовых могил. По всему лагерю стал распространяться смрад от гниющих и горящих трупов; бульдозер не прекращал работу, мы видели части человеческих тел, летевших в воздухе. Из зубов бульдозера свисали струны, которые на самом деле были человеческими кишками, они оставались висеть на зубах бульдозера. Мы видели, как зев бульдозера открывался снова и снова, чтобы взять новую добычу, новых мертвецов; каждые несколько минут мы видели, как он медленно-медленно выпрямляется, снова наполненный трупами; видели руки, ноги и другие части тел. Бульдозер работал целыми днями и разбрасывал трупы на месте сожжения.

Вечером после окончания работы Меринг сказал, что немцы заметают следы евреев, уничтоженных в газовых камерах. Они не хотят, чтобы мир узнал о сотворенных ими здесь преступлениях. Вероятно, это хороший знак для нас: видать, они получают удары на фронтах; видать, утратили веру в победу и в свою власть над всей Европой. Если это не так, почему их обеспокоило, что здесь, где-то в пустынном месте возле польских деревень, находится могила миллиона человек? Они сжигают трупы, потому что проигрывают войну. Быть может, солдаты на фронтах не знают подлинной ситуации, однако СС и гестапо понимают настоящее положение вещей и поэтому заметают следы.

Во время беседы я был изумлен и мне было непонятно, как крестьяне-поляки из соседних деревень вокруг лагеря оставались равнодушными, ведь нет сомнения, что они чувствуют смрад от трупов, которые сейчас эксгумируют из массовых захоронений и сжигают, ведь они, несомненно, видят столб дыма, который стелется на десятки километров вокруг лагеря? Как могут поляки, будучи свидетелями того, что здесь происходит, не известить об этом весь мир? Где польское подполье? Я всегда раздумывал о том, что польские партизаны внезапно атакуют лагерь, чтобы захватить все имущество, которое скопилось. Я знал, что ни один человек не приложит усилий только для того, чтобы нас освободить, однако такое разбойное нападение позволит нам убежать или, по крайней мере, облегчит побег. Живя на арийской стороне, я читал газеты польского подполья, описывающие преступления немцев, но в них никогда не говорилось о том, что они делают с евреями. Мы для них не существовали, когда они писали о подполье, о лагерях, об облавах и арестах, – речь шла только о поляках.

Мои друзья кивали головами в знак согласия. Равнодушие окружающего нас мира ко всему, что происходит в лагере, вызывало у нас чувство беспомощности и отчаяние.

20. Избиения

Мы вернулись с работы в лесу, сгибаясь от тяжести деревьев. По четыре человека мы несли срубленные деревянные стволы длиной около 6 м. Их вес увеличивала полная влагой кора. Стволы предстояло установить у забора на юго-западной стороне лагеря. Мы вырыли землю и вставили стволы рядом с существующим забором из колючей проволоки с вплетенными ветвями сосны. Последние были переплетены плотно, так что даже на небольшом расстоянии было невозможно увидеть, что происходило по ту сторону. Мы работали, стоя на лестницах, и впервые я увидел обширную песчаную почву за пределами лагеря, на которой, кроме отдельных кустов ракитника, ничего не росло. Юго-западная часть лагеря находилась между железной дорогой и лесной стеной. Железная дорога вела к трудовому лагерю, он был в нескольких милях от нас. По той же железной дороге людей привозили в наш лагерь для ликвидации в газовых камерах. Когда прибывал транспорт с людьми, вход в трудовой лагерь закрывался, поезд сворачивал налево, на боковую колею, и вагоны приходили к баракам лагеря смерти.

Мы увеличили высоту забора более чем на три метра. Немцы, вероятно, узнали, что с этой стороны можно было увидеть верхнюю часть горы одежды и бульдозера, разбрасывающего трупы, потому и последовал соответствующий приказ. На такой высоте было невозможно камуфлировать колючую проволоку так, как это делалось обычно. Немцы решили, что кусты ракитника с низким весом из-за небольшого количества воды можно хорошо использовать для этой цели. Они приказали нам связать кусты ракиты между столбами с помощью проволоки, что способствовало свободному движению воздуха, тем самым сильный ветер не сбросил бы маскировку. После вплетения в ограду этих ветвей мы уже не видели ничего, что творилось внутри лагеря. Во время работ Сидов отдалился от нас, оставив под присмотром форарбайтеров. Эти минуты мы использовали для того, чтобы посидеть на поваленных стволах и чуточку прийти в себя после рабского труда. Украинцы оставили нас сразу же по прибытию в лагерь, их задачей было охранять нас только за его пределами. В лагере же мы были окружены сторожевыми вышками, а вдоль забора ходили патрули вооруженных украинцев.

Неожиданно из-за горы маскировочных веток показался эсэсовец Кива с физиономией лисы, полной подозрительности, вынюхивающей подполье в любом месте и подозревающий нас в желании улизнуть от работы. Он подбежал к нашей группе, огрел кнутом форарбайтера Кляйнбаума, спросил, чем мы занимаемся, и записал номера.

После работы мы, как обычно, оказались на площади для построений. Ответственные блоков доложили о количестве людей: сколько из них убито в течение дня, сколько больных (которых, скажем, завтра отправят на смерть) и сколько были на работах в течение дня. Эсэсовец почти не обращал внимания на эти рапорты и просто бормотал: «Zettel, zettel», ожидая, когда ему передадут записки с номерами заключенных. Их предоставили Киве. После этого мы по приказу немцев пели песню на польском «Góralu, czy ci nie żal?». Немцы заставили нас повторить ее, по их мнению, мы пели ее с недостаточным чувством. Я не знаю, почему именно эта песня так нравилась немцам, что они заставляли нас петь ее каждый день, иногда по нескольку раз в день. Может быть, чтобы крестьяне соседних деревень услышали поэтическую песню. А может, это было дополнительной маскировкой того, что происходит здесь.

После того как мы закончили петь, немцы, как обычно, позвали заключенного-складчика, варшавянина по кличке «Мальпа»[448] и приказали вытащить со склада стул. Кива немедленно зачитал номера заключенных, которых ждало наказание в тот день. Был назван и мой номер. Мы стояли в шеренге перед бараком, нас вызывали по одному. Когда прозвучал мой номер, я подошел к стулу, мне приказали снять штаны. Обычно заключенных пороли одетыми, но форма ягодиц одного из поваров, который должен был быть наказан 25 ударами, вызвала подозрение у эсэсовца. Когда его привязали к стулу, эсэсовец подошел и снял с него штаны, найдя в них маленькую по душечку. Все в лагере: эсэсовцы, украинцы и даже заключенные – взорвались смехом. Ситуация была исключительная, поскольку это произошло с тем поваром, к которому у нас были претензии, иногда обоснованные, иногда мнимые.

«Обезьяна» привязал мои ноги к стулу, я положил живот в углубление на его сидении и наклонил голову. Он привязал мою спину к стулу двумя ремнями, вытянув руки вперед.

Украинец начал хлестать меня кнутом, и мне пришлось громко считать каждый удар на немецком. Я со страхом ожидал каждого следующего удара, боясь, что не выдержу. Экзекутор целился в ягодицы, но иногда жестоко доставалось и спине. И в течение всего этого времени я продолжал считать. После двадцати пяти ударов развязали ремни и я, полумертвый, надел штаны. Несмотря на страшную боль, я выпрямился и сказал, что было положено говорить после получения наказания: «Ich danke» – «Я благодарю». Легким бегом вернулся в ряд, поскольку нельзя было показать немцам, что экзекуция ослабила меня. Любая слабина могла привести к уничтожению выстрелом в «лазарете».

Удары по спине для меня были особенно болезненными и опасными. В 1939 году во время боев за Хелмно[449] я был ранен осколком снаряда, выпущенного из танка. Ночью я не мог заснуть от боли, которая постоянно усиливалась. Перед рассветом я понял, что у меня температура примерно 40 градусов. Я сказал Альфреду, что, видать, приближается мой конец; боли настолько сильны, что я не смогу встать и выйти на построение, несмотря на то, что мне известно – нахождение в бараке является гарантированной смертью. Однако Альфред не дал мне сдаться, насильно одел и вытолкнул на площадь для построений. С сильным жаром, ужасными болями и распухшей от побоев спиной я работал несколько дней. Товарищи, которые видели, как я мучаюсь, помогали мне в работе как могли.

На четвертый день я почувствовал, что отек в районе позвоночника увеличился, инфекция развилась, рубцы опухли и страшно болели, я знал, что мое состояние очень плохое[450]. Я знал, что у моего соседа по койке есть перочинный нож (заключенным запрещено было иметь ножи, в том числе и перочинные). Его я заточил на камне, который был у столяров, затем взял в рот и пососал продолжительное время, это была единственная опция по его обеззараживанию. Я лег на живот и попросил Альфреда резать прямо вертикально, прямо в поясницу. Альфред не решался, пока я не накричал на него: «Режь, иначе меня расстреляют!». Он знал, что я прав. Дрожащей от страха рукой он вонзил пружинный нож мне глубоко в мясо. Изнутри вырвался вонючий черный гной. Трудно было поверить, какое количество его собралось и хлынуло из кровоточащей раны. Я попросил перевязать ее, и Альфред послушно выполнил просьбу. Я сразу же заснул, уставший от всего, что произошло со мной в тот вечер. Боли после этого уменьшились, а назавтра жар спал.

Я копал ямы для деревянных опор, которые мы ставили в землю. От каждого движения испытывал боль и страшные страдания. Повязка сдвигалась во время движения, и это доставляло мне мучения. Эсэсовец, прозванный нами «Myszka»[451], заметил, что я веду себя иначе, чем обычно, и встал рядом, чтобы посмотреть, работаю ли я. Назавтра, после построения, когда вся Tarnungskommando стояла возле барака, ко мне подошел «ангел смерти» Мите. Движением руки, обозначавшим смертный приговор, он спросил: «Bist Du nicht gesund?» – «Ты нездоров?».

Во время ответа я напрягся, стоя смирно, и громко, во весь голос ответил отрицательно. До сегодняшнего дня я не могу понять, как он принял мой ответ без возражения. Он повернулся спиной и отошел, не остановив меня. Я вернулся со всей группой к работе. В тот день я старался работать в удво енном темпе и во время работы спросил своего товарища Коэна, как он думает, миновала ли опасность, выживу ли я или меня уничтожат немцы. Ни один человек не мог мне ответить на эти вопрос и успокоить. Каждый день я выходил на работу, жар спал, рана затягивалась.

21. «Греки»

В начале весны 1943 года свисток паровоза объявил нам о прибытии нового транспорта. Из вагонов вышло множество людей странной внешности. Смуглолицые, с черными, цвета вороньего крыла вьющимися волосами, они говорили на непонятном языке. На чемоданах, которые вытащили из вагонов, были наклейки с адресом «Салоники[452]». За считаные минуты лагерь облетела весть о прибытии греческих евреев. Среди них большая часть состояла из состоятельных людей, интеллигенции, включая несколько профессоров и доцентов. Путь в лагерь они проделали в пассажирских вагонах, не зная обычной тесноты. Не менее странным выглядело и то, что эти вагоны не были помечены надписями или закрыты на замок. Все были хорошо одеты и везли с собой большой груз. Мы с восхищением смотрели на замечательные восточные ковры и большие запасы провианта. Евреи привезли с собой также много одежды, всевозможную мебель, различные предметы домашнего быта и обихода. Все вышли из вагонов абсолютно спокойные. Женщины были хорошо, модно одеты, дети красивы, а мужчины поправляли детали элегантной одежды. Они мирно перешли с платформы во внутренний двор приема депортируемых. Здесь Мите нашел среди них трех говорящих на немецком и приказал им выступить переводчиками. Никто из них не подозревал, куда их привезли и какая участь их ждет. Ситуация стала ясной лишь тогда, когда они, уже голые, шли на смерть и стали получать удары от немцев со всех сторон под крики: «Schnell! Schnell!».

Лагерные склады снова наполнились, в том числе продовольствием – сушеной бараниной, большим количеством жира, рыбными и мясными консервами, сардинами, винами, сигарами отличного качества и другими вещами. Мите и другие эсэсовцы были счастливы, их лица выглядели удовлетворенно. Находясь в приподнятом настроении, они похлопали и сказали, что в лагере в конце концов закончились голодные времена и что прибудет немало таких же транспортов.

Их предположения сбылись: в ближайшее время в Треблинку прибыло еще пять-десять эшелонов с греческими евреями. И снова немцы повторили тот же обман о необходимости помывки, дезинфекции, работе и выживании в войне; склады наполнялись, газовые камеры продолжали уничтожать новых жертв, а на кострах сжигали тела замученных.

Мы работали в бешеном темпе, и, как говорили эсэсовцы, «Alles in Ordnung», то есть «все было в порядке». Как компенсацию за наш рабский труд нам стали выдавать сигареты, по три в день на каждого узника. Конечно, они были взяты из транспортов, прибывших из Греции. Мы получали самые дешевые, а самые лучшие, конечно, брали немцы из лагерной охраны. Эсэсовцы ощущали себя элитой, сам фюрер возложил на них тяжелую и ответственную роль. Они любили поговорить об этом с главным капо, и он рассказывал нам об этом.

Эсэсовцы говорили о расовом превосходстве и немецком народе, его культурном развитии и вкладе в установление «нового порядка» в Европе. По их мнению, то, что они делали, было хитрым и необходимым, но они не были автоматическими исполнителями воли других, а сами смаковали жестокость, причиняя страдания и пытки. Иногда они доходили до крайности настолько, что их природа казалась нам необъяснимой загадкой. Хобби, их развлечения и их менталитет были нам совершенно чужды. Они были похожи на людей, хотя на деле были хуже чудовищных хищников. Как можно объяснить то, что они создавали из заключенных, приговоренных к смерти, хоры и оркестры, заставляли их танцевать, играть в футбол или заниматься боксом? Одним из хобби для эсэсовцев было насиловать молодых девушек, прибывавших в транспортах. После того, как они совершали свои деяния, эти властители жизни и смерти хладнокровно вели жертв в газовые камеры. Трудно было поверить, что эти чудовища были в то же время мужьями, добрыми, заботливыми отцами семейств, встречали понимание и уважение со стороны начальства за тяжкий труд[453]. Каждое утро немцы занимались спортом, заботились о здоровье, старались, чтобы их дома выглядели красиво, сажали цветы, ухаживали за декоративными садами, улучшая таким образом качество жизни.

22. Артур Голд[454]

Из очередного нового транспорта, прибывшего из Варшавы, к нам привели 50 человек, необходимых для нужд лагеря, – число занятых на работах сильно уменьшилось в результате многочисленных убийств, совершаемых охранниками. Среди этих узников был знаменитый варшавский музыкант Артур Голд. «Красные» знали его еще по Варшаве. Едва был получен приказ выделить пятьдесят молодых людей из транспорта, они включили в эту группу и Голда, в его руках была скрипка, которую он[455] прижимал к груди.

В тот же день после построения Лялька крикнул: «Kapellmeister raus!» – «Капельмейстер – выйти из строя!». Артур Голд вышел из строя, с ним также двое заключенных, и все трое встали напротив нас. Еще до этого нам показалось странным, что от нас не потребовали запеть песню «Не беспокойся…», песню, которую мы исполняли после построения наряду с гимном лагеря «Fester schritt» – «Твердым шагом!». Артур Голд и еще двое создали скрипичное трио. Их появление было гротескным, они, как и все, были одеты в тряпье, найденное на складе, и высокие сапоги. Они стояли на маленькой низенькой деревянной сцене, где едва хватало места для всех троих. За ними находился барак с маленькими зарешеченными окнами. Рядом с ними на земле стоял табурет, на который немцы ставили заключенных за их мнимые проступки.

Трио начинало играть довоенные шлягеры, что вызвало у нас чувство боли и депрессию, возвращая на много лет назад. Немцы же были довольны – им удалось создать в лагере смерти «оркестр».

Мы стояли на плаце для построений, Артур Голд наигрывал нам старые мелодии и напевы. Лагерь обволакивал сладковатый смрад разлагавшихся трупов, он проникал в нас, словно хотел остаться с нами навсегда, этот смрад стал частью нас, это все, что осталось от наших семей и любви, последняя память о народе, убитом в газовых камерах, он стелился на десятки километров и давал представление о том, что происходило в лагере.

После одного из концертов немцы пришли к выводу, что музыканты выглядят недостаточно хорошо – слишком длинная одежда, много ремней, высокие и тяжелые сапоги. Они приказали портным пошить для них одежду из синей блестящей ткани с галстуками-бабочками. В таких клоунских нарядах они играли для нас после построений. Несмотря на усталость после 12-часового тяжелого рабочего дня, мы были обязаны после построения стоять и слушать концерт. Обычно их мелодии сопровождал шум работавшего мотора бульдозера. Бульдозер работал в лагере уничтожения, немцы торопились замести следы и сжечь трупы. Сразу же после концерта эсэсовцы приказали нам остановиться у входа в барак в том же порядке, как мы стояли на плаце для построений. Группы разделены по блокам с ответственными по блоку во главе. У забора стоял эсэсовец Лялька со сложенными на груди руками и смотрел на нас с сардонической улыбкой. Он чувствовал себя Господом, от которого зависели наши жизнь и смерть. Старосты блоков скомандовали: «Muetzen ab! Augen links!» – «Шапки долой! Равнение налево!», и сняли шапки. Мы последовали их примеру, прижав шапки к ногам, чеканным шагом маршируя на месте. Мы были осторожны, чтобы не рисковать, – мы знали, каким чудовищем был Лялька, о его жестокости в лагере нам было известно. Его жестокая деятельность началась еще до создания лагеря. Еще в 1939 году он принимал участие в уничтожении хронических больных и душевнобольных немцев. Так мы ежедневно возвращались в бараки: после окончания работ – под звуки музыки.

23. Отхожее место

В лагере существовала проблема, вызванная отсутствием туалетов. После длительных усилий инженера Галевского эсэсов цы дали разрешение лагерной Baukommando (строительной команде) на строительство двух отхожих мест. До этого один находился на сортировочной площадке, а второй – между двумя помещениями в бараке, и вонь от испражнений в нем стала постоянной.

Чтобы как-то решить эту проблему и сократить время посещения туалета, была построена еще одна уборная на плаце для построений. Она состояла из корпусных деревянных балок, на которых лежали две с половиной доски. Мы испражнялись, стоя на двух таких балках. Два прежних туалета были огорожены столбами и колючей проволокой. Задняя часть уборной и крыша также были обнесены колючей проволокой. Вокруг выстроенной уборной мы, Tarnungskommando, вплели зеленые ветки сосны, и она выглядела как охотничий домик. Позже, когда зелень опала, остались одни коричневые ветки – и ограда стала неотличимой от прочих сооружений лагеря. Туалетом около «лазарета» мы пользовались во время работы.

Немцы обратили внимание на то, что заключенные слишком часто посещают уборную и проводят в ней слишком много времени. Лялька приказал форарбайтерам найти на складе два комплекта черной одежды раввинов и две черные шапки с помпонами. В эти одежды нарядили двух узников и вручили им в руки кнуты, в их задачу входило следить, чтобы в туалете не находилось более пяти узников, а отправление естественных надобностей не занимало более одной минуты. На шеях у этих узников висели будильники. Их называли «Scheisskommando»[456]. Эти двое заключенных в гротескных одеждах находились в уборной и, как я уже говорил, должны были максимально ограничивать наше пребывание в ней, однако они не выполняли свою «работу», напротив, туалет стал местом встреч, и у нас появилась возможность встречаться с людьми различных профессий, обмениваться новостями, каждый успевал рассказать, что происходит вокруг него, а человек из Scheisskommando охранял нас снаружи. Когда приближался кто-то из охранников, они начинали шуметь – и так давали нам понять, что пора торопиться и выскочить из уборной.

24. Лангер

Мы работали на сортировочной площадке[457] в обычном быстром темпе, как и каждый день, форарбайтеры и капо кричали и щелкали кнутами над головами узников, окруженных открытыми чемоданами. Они вытаскивали из груд определенные предметы одежды и опорожняли карманы. Один из узников на секунду прекратил работу и начал разговор с двумя другими товарищами. Форарбайтер не заметил этого и, как обычно, кричал во весь голос: «Arbeiten schnell!». В ту минуту из левого барак вышел эсэсовец Мите, которого узники называли «Ангелом Смерти». Этот барак был для хранения новых хороших вещей, которые вносились в него сразу же после сортировки, дабы избежать порчи на открытом воздухе. Мите обратил внимание на трех беседовавших узников и бегом направился к ним. Увидев его, форарбайтер подбежал к ним и начал хлестать кнутом, двое из них успели убежать, перепрыгнув через чемоданы и тряпье и скрывшись за горами одежды. Третий узник замешкался и остался на месте. Он тут же вернулся к работе на своем месте рядом с другими заключенными. Это был Лангер, мой друг со школьных дней в Ченстохове. Мите подскочил к нему и велел вывернуть карманы, и когда он это сделал, из него выпали несколько золотых монет и рассыпались на песке. Мите стал избивать его смертным боем с требованием назвать имена двух узников, которые успели скрыться. Ни один мускул не дрогнул на его лице, не дрогнуло тело, он не произнес ни одного звука. Эсэсовец приказал ему раздеться и стал хлестать кнутом, лицо Лангера посинело, изо рта хлынула кровь. Мите бил его со звериной жестокостью и требовал назвать имена товарищей. Лангер геройски молчал. И тогда, видя, что избиение не помогает, Мите приказал форарбайтерам собрать всех узников у крыла того барака, где хранились добротные вещи, а с задней стороны которого была псевдожелезнодорожная станция, заполненная щитами с надписями «Комната ожидания», «Первый класс», «Второй класс», «Третий класс», «Касса» и т. д. Мите приказал заключенным прикрепить деревянную доску, что выделялась на краю барака, и повесить на ней Лангера на брючных ремнях за ноги вниз головой. Мите угрожал пистолетом и требовал назвать имена собеседников. И тогда Лангер закричал: «Парни, отомстите, восстаньте и убейте их. Нужно сжечь этот ад. Они убийцы!». Мите понял, что Лангер подстрекает нас, и, желая, чтоб из него не вышло ни слова, ни полслова, убил его выстрелом в голову.

Ночь и несколько часов относительной тишины, которые власти выделили нам для отдыха, были находкой. Сон отделял нас от жестокой реальности суровой лагерной жизни, притуплял наши страдания, а иногда уносил в мир зачарованного воображения. Однако чаще нас преследовали кошмары, в которых воспроизводились ужасные сцены, свидетелями которых мы были днем. Крик ужаса или стон иногда нарушали ночную тишину. Иногда чей-то кашель или храп будили заключенного. Последний будил своего шумного соседа ударом кулака и грубым проклятием, а потом возвращался ко сну, а точнее, проваливался в глубокий сон.

Тяжелые условия существования, перенапряжение и постоянный страх приводили к тому, что время от времени в лагере кто-то сходил с ума. Было очень печально и больно видеть сумасшедшего, смеющихся немцев и их издевательства над ним, кончавшиеся убийством несчастного в «лазарете». Мне вспоминается одна ночь, когда все узники спали и маленькая группа молилась в талитах при свечах. Неожиданно ночь была буквально взорвана смехом, и каждый, кто слышал его, испытал дрожь в спине. В этом смехе было нечто от угрожающего крика совы, печального плача шакала и сумасшедшего воя приговоренного к смертной казни. Иногда этот смех внезапно прекращался, и до наших ушей долетало лишь одно слово: «Меньтш», а затем – снова раскаты сумасшедшего смеха. У меня возникало похожее чувство, что еще немного, и я разражусь похожим смехом: он взорвет мне череп, и мой мозг выплеснется вместе с разорванными и больными нервами. Я накрывал голову одеялом, затыкал пальцами уши, чтобы не слышать этот сумасшедший смех. Назавтра врачи усыпили несчастного уколом, и «красные» отнесли его на носилках в «лазарет», там он был умерщвлен выстрелом. К счастью, несчастный узник не понял, что с ним произошло[458].

Когда мы получили личные номера, немцы приказали нам прикрепить их на левой стороне груди. Затем Мите приказал: каждый заключенный, сортировавший вещи убитых в газовых камерах, вложит записку в каждый пакет с вещами, который он сортировал, чтобы немцы знали, кто был сортировщиком. Узники были обязаны не только очищать карманы одежды от ценных предметов, драгоценностей и денег, но и нарукавных белых лент и желтых Звезд Давида[459]. Хорошая одежда отправлялась в неизвестном направлении, и оставление этих знаков влекло за собой смертный приговор. Тем не менее, несмотря на грозящую опасность, узники старались оставить знак происхождения вещей. Мы не знали, куда и к кому попадут эти вещи, и могли радоваться, надеясь, что так намекаем на происходящее здесь[460].

Мите показался на сортировочной площадке, форарбайтеры, как обычно, засуетились и забегали с криками «Schnell arbeiten!». Эсэсовец подошел к большой партии пакетов, приказал заключенному-складчику открыть один из них и медленно начал копаться в нем. Спустя минуту он вытащил из одного пальто желтую повязку и бумажку с номером узника, занимавшегося этим пакетом. Он приказал заключенным немедленно прекратить работу и встать смирно. У их ног валялись вскрытые чемоданы и разбросанное тряпье. Он приблизился к заключенным и, зачитывая их личные номера, остановился возле одного из них, позвал форарбайтера и показал ему желтую повязку, которую извлек из пакета, и номер узника, занимавшегося сортировкой.

Мите приказал работавшим здесь встать позади вскрытых чемоданов и потребовал от капо Раковского собрать всех на сортировочной площадке. Все узники построились позади Мите. Он приказал нарушителю раздеться и встать перед всеми. Мы видели, как он дрожит от страха, и нас объяло холодное отчаяние. Мите позвал украинца, стоявшего на песчаной горке, отделявшей сортировочную площадку от лагеря смерти, тот подбежал к эсэсовцу и встал с ним рядом.

Мите приказал украинцу выстрелить в узника. Украинец выстрелил и попал в живот, тот пошатнулся и упал, весь истекая кровью, тело содрогалось в предсмертных судорогах. Мите подошел к умирающему, вытащил пистолет из кобуры и прикончил его выстрелом в голову. После этого он предупредил о необходимости тщательно выполнять распоряжения и выразил надежду, что подобные случаи больше не повторятся. Двое заключенных взяли тело убитого и доставили его в «лазарет». Мите зашагал прочь, приказав нам спеть что-нибудь с удовольствием[461].

25. Капо Раковски

Каждый день после построения мы слушали концерты под руководством Артура Голда, а до этого проверяли число рядов и узников, и дежурный эсэсовец зачитывал список узников, которые должны были получить телесные наказания, и сколько ударов кнутом предназначалось каждому.

После исполнения приговора следовала художественная часть. Артур Голд и его оркестр играли нам разные известные мелодии, а под конец мы в сопровождении оркестра пели: «Житель гор, не жаль ли тебе…».

После всего этого мы все маршировали, пятерками в ряд, вокруг барака, и это не было мучением, а тренировкой тела, инициатором этого был капо Раковский, молодой и интеллигентный человек, владелец недвижимости[462]. Он был избран главным капо лагеря в момент лагерной эпидемии тифа, когда предыдущий, Галевский, свалился в постель. Его выбор во многом определялся впечатляющими выступлениями. Он был высокого роста и физически сильный. Он бил так, что немцы думали, что его ударов узникам не выдержать, на самом деле Раковский был человечным, понимал нас, но маскировал это. Ясное дело, что в некоторых случаях он не мог помочь нам и в присутствии немцев вел себя жестоко по отношению к подчиненным заключенным.

Его мечтой было большое восстание, захват и разрушение лагеря, уничтожение команды немцев и украинцев, освобождение всех заключенных и бегство в лес, чтобы найти партизан. Вот и была причина для маршей вокруг барака, он хотел приучить нас к долгим изнурительным маршам, заставлял делать различные упражнения с целью подготовить нас и наши тела к тяжелой партизанской жизни.

К нашему сожалению, его тайная мечта не была воплощена, он не смог принять участие в восстании, которое позднее вспыхнуло в лагере. У Раковского, как и у многих у нас, нашлось немало врагов, ему надо было опасаться доносчиков и утечек. Один из злодеев сообщил лагерным властям, что Раковский скрывает много золота. Немедленно началось расследование, за которым последовала его казнь. Это стало большим ударом для тех, кто был в курсе замыслов. Мы простились с ним в глубокой печали, как с героем, делавшим немало для нашего блага. Он верил в течение всего этого времени, что ему удастся вытащить нас из этого ада, привести в лес, где мы свяжем свои судьбы с судьбами партизан. Мы не знали, кто донес на него, подозревая Кубу или Монека, капо Hofjuden, которые были из Варшавы.

Немцы были рады избавиться от Раковского, и на его место был вновь назначен Галевский, который за это время преодолел тиф, и к нему вернулись силы и здоровье. Над ним также всегда висела опасность, исходящая от доносчиков и всякого рода утечек. Один из опаснейших был еврей Блау, исполнявший в лагере обязанности капо[463]. Он был очень жирным, с тупым лицом и кривыми ногами. Тип, напомнивший горбуна из Нотр-Дама. На совести этого человека, даже не имевшего человеческий облик, было немало жизней. Он прибыл сюда из Кельце[464], где проживал и сотрудничал с гестапо. После ликвидации гетто он вместе с женой был отправлен в Треблинку, и обоих вывели из партии в газовую камеру. Это был единственный случай, когда супружеская пара была отобрана и в течение длительного времени была оставлена жить. Блау пользовался особыми правами, стал оберкапо и затем получил назначение старшим по кухне. Он стал фактически главой преступников самого худшего пошиба – к нему стекалась от них вся информация о том, что происходит в бараках, о чем говорят и что планируют заключенные. Людям из своего окружения Блау обеспечивал двойные порции, конечно, за счет других заключенных. Ненависть к Галевскому вытекала из его амбиций. Блау хотел стать главным капо лагеря и не желал смириться с авторитетом Галевского.

На церемонии назначения нового главного капо на плаце для построений были собраны все заключенные. После исполнения гимна лагеря Галевский встал посредине площади и поблагодарил[465] эсэсовцев за оказанное ему доверие. Он обещал преданно выполнять все команды и указания, заботиться о сохранении порядка, честно и справедливо улаживать все конфликты и споры между заключенными. Когда немцы ушли с площади, новый капо подмигнул нам и дал команду разойтись.

26. Тиргартен

Вечер. Электрические лампы[466] с трудом освещали барак. На одеяле рядом с нами сидел Пастор. Он обратился на плохом польском:

– Немцы совсем с ума посходили! Вы не поверите, они приказали нам построить клетки для животных!

Я не поверил своим ушам:

– Зоопарк? Здесь? Кому он тут нужен? Может, слух подвел меня или я неправильно понял услышанное?

Однако Пастор оборвал меня:

– Кацап, я хорошо понимаю сказанное. Да, они намерены построить здесь зоопарк. Не знаю, откуда, но они привезли двух павлинов, лань и лисиц.

– Если то, что ты говоришь, верно, эти негодяи решили создать здесь иллюзию райского уголка. Теперь я понимаю, почему эсэсовец приказал нам вскопать землю вокруг бараков и посадить цветы. Они способны еще привезти сюда карусель и превратить находящуюся здесь фабрику смерти в «луна-парк».

Высокая фигура профессора Меринга появилась за нашей койкой. Он подошел к нам, слегка согнувшись, чтобы не врезаться в балки, поддерживающие крышу барака, сел на раскладной стул, который я ему вручил. Он обвел нас взглядом из-под стекол очков, как это делал раньше, в классе, полном учеников:

– Я хочу вам объяснить, что такое ментальность немецкого народа…

Я взорвался от хохота:

– Вы нам будете рассказывать о немцах и их природе?! К сожалению, мы их хорошо знаем.

– Верно, но не все так просто, как тебе кажется, Кацап. Тебе, конечно, это покажется странным, но немцы сентиментальны. Это не противоречит их жестокости, но прикрывает и скрывает ее. Даже отъявленные садисты среди них любят домашнее тепло и стараются повесить в квартирах лозунги о любви, лояльности и братстве, вышитые руками их женщин. Их дома полны высказываний и притч. Над их кроватями, в которых они отдыхают от убийств и ненависти, висят цветные надписи, провозглашающие дешевую любовь. Они стараются замаскировать свою природную сущность, но даже в их рассказах для детей проскальзывают ужас и жестокость. Священник вступил в разговор.

– Я знаю немцев больше вашего, я прожил среди них годы. Мне тяжело понять, как немцы, которых я знал, способны на то, что они творят здесь. Я во время работы пытаюсь себе объяснить, что нас окружает сволочь, а не руководители этого народа…

Меринг прервал его.

– То, что Вы сказали, отчасти верно. Да, мелкие убийцы здесь выполняют грязную и презренную работу, однако не они придумали эту фабрику смерти. Конечно же, не подонок Сидов, чей мозг разрушен алкоголем, и не дикарь Лялька смогли создать этот механизм многоразового действия, когда прибывающие транспорты педантично отправляют прямо в газовые камеры. Люди, обладающие академической степенью, именитые ученые – они основали этот ад. Они получают регулярные отчеты о том, что здесь происходит, и заботятся о том, чтобы их программа бесперебойно выполнялась. Они – настоящие убийцы. Они хладнокровно спланировали то, что происходит здесь, и руки у них не дрожали, когда они технически готовили уничтожение еврейского народа!

Мы все замолчали.

Назавтра мы, как обычно, работали в лесу, сопровождаемые семью охранниками под командованием эсэсовца Сидова, который дал нам команду искать в лесу диких животных. Маленькая белка промелькнула перед глазами Сидова, и он приказал нам преследовать ее и поймать. Мы бежали за перепуганным зверьком и загнали его на высокое дерево. Сидов приказал мне лезть наверх и достать белку. Я выполнил этот приказ с отвращением и полез за несчастным зверьком. Снизу за мной наблюдал Сидов, его глаза выражали радость. Украинцы и мои товарищи по несчастью тоже наблюдали за происходившим, кто-то с любопытством, а кто-то с печалью. Белка уже была почти у меня в руках, и в ее маленьких глазках отражался страх. Я не мог ее поймать, этот символ свободы.

Я слез с дерева с пустыми руками, и тут же Сидов назначил мне двадцать ударов по заднице, он кипел от ярости и разочарования. Старые раны, которые было затянулись, вновь открылись и наполнились гноем[467].

Прошло немного времени, и на участке лагеря был открыт крошечный «живой уголок» с притязательным названием «тиргартен», или проще – зоопарк.

27. «To ostatnia niedziela» – «Последнее воскресенье»

Барак был полутемен, освещенный только лампочками, висевшими между двуярусными нарами. Электричество для них обеспечивал тот же самый дизельный мотор, вырабатывавший угарный газ для газовых камер, в которых ежедневно убивали тысячи людей. Однако, поскольку в бараках, несмотря на этот рассеянный свет, преобладала тьма, каждый из заключенных старался раздобыть свечи на сортировке вещей. Мы ставили их на ящики, которые принесли из барака, где жили раньше и где отсутствовало электричество. Были такие, что говорили, что, мол, эту традицию мы принесли из прежнего барака, ибо зажигали свечи не только ради самого света как такового, но для того, чтобы вспомнить прежнюю атмосферу, ту прежнюю жизнь. Так мы старались хотя бы по вечерам «отключиться» от охватившего ужаса, забыть, что происходило с нами в течение дня.

У каждого из нас была лежанка на нарах сорок сантиметров в ширину.

Рядом с нами расположился еврей из Чехословакии, прибывший транспортом из гетто Терезиенштадт[468]. У него было сокровище, с которым он никогда не расставался, – маленькая губная гармошка, на которой он тихонечко играл старинные песни и довоенные мелодии. В тот день я работал в Tarnungskommando в лесу. Между ветками сосны, что принес в лагерь, которые предназначались для покрытия забора с колючей проволокой, я спрятал бутылку водки и куски бекона, а буханку хлеба – в штанах. Вечером мы уселись вокруг стула, заменившего нам стол, – Меринг, Гершонович, Пастор, Альфред и я. Повесили красное одеяло, чтоб защититься от холодного пронизывающего сквозняка со стороны двери и окон, и таким образом у нас получился отдельный «интимный уголок», отделивший нас от всей остальной части барака. Вечер начался, как обычно, с раздела подпольной добычи. Альфред разделил свинину и хлеб на равные части. Зимою в лагере царил страшный голод, поэтому я старался наесться в лесу, чтобы все остальное пронести в лагерь, товарищам, и пил только водку, которую разливал Альфред.

Мы периодически приглашали к столу и чеха. Он прошел между заключенными, которые уже спали, и подошел к нашему углу. За ним, в тени, украдкой пробирался еще один заключенный, прибывший из маленького польского городка, в руке у него, между пальцами, были зажаты две ложки, которыми он ловко манипулировал и с их помощью он извлекал многочисленные звуки и аккомпанировал чеху, игравшему на гармошке. Одной из любимых их мелодий была «To ostatnia niedziela» – «Последнее воскресенье»[469], ставшая довоенным хитом. Меланхолическая мелодия и эмоциональная лирика: «Я предложу тебе кровать и буду терпеливо ждать тебя в последнее воскресенье…» – эти слова всегда вызывали у нас иллюзию, что мы находимся совершенно в другом месте, мы забывали на считаные мгновения, что окружало нас, – мы не были в лагере смерти. Каждый из нас уплывал в своих воспоминаниях к довоенным годам. Я видел себя в летнем лагере близ Варшавы, танцующим на террасе во время музыкальных занятий, вокруг нас красивые и наполненные ароматами леса, невинные заигрывания, полные согласия взгляды красивых пятнадцатилетних девушек, которые, возможно, уже не остались в живых. Каждый из нас по-своему представлял себе свое «последнее воскресенье», когда он был свободен. Нам было совершенно ясно, что нас ничто не ждет, что ни один человек не дожидается нашего возвращения и все, что мы оставили после себя, стерто с лица земли.

Неожиданно над нашими головами пролетел башмак, запущенный кем-то с соседних нар, он явно был нацелен в голову нашего музыканта, но не попал в него. Башмак ударился о стул, свеча упала с него и погасла. Со стороны брошенной обу ви раздался крик: «Блядий сын, прекрати петь!». Никто из наших друзей не ответил, никто не сказал ни слова, в бараке воцарилась гробовая тишина. Мы тихонечко разошлись, каждый на свое спальное место, каждый со своим «последним воскресеньем», со своими воспоминаниями, которые никто не мог украсть[470].

В начале весны сильно сократилась работа на сортировке одежды. Группа капо Жело Блоха, капитана чехословацкой армии до начала войны, завершила ее. Все было посчитано и сложено в бараке в ожидании пустого поезда. В каждой упаковке было десять наименований предметов – десять пар штанов, курток, пальто. Каждый капо был обязан записать все вещи, хранившиеся у него в бараке, количество предметов и упаковок. Так немцам было известно, какое количество вещей хранится у них на складах. Когда прибыл поезд и мы начали загрузку вещей, эсэсовцы посчитали, что, согласно имеющимся у них описям, многих вещей недостает. Капо Жело отвел обвинения и объяснил, что такого не может быть, что, очевидно, пакеты были распакованы на складе в бараке и переупакованы по новой, но немцы такое объяснение не приняли и велели немедленно найти недостающие предметы, а каким образом, это их не интересует.

Кива велел прекратить работу и приказал всем заключенным собраться на плац для построений. Построились как обычно, по пятеркам. Кива орал, что везде хаос, Галевский с зажатой в руке шапкой, сердитый, бегал вдоль по площади, не зная, что делать. Вдруг Кива перестал орать и что-то шепнул на ухо Галевскому, и это заставило его повернуть голову и посмотреть на нас. Он приказал снять штаны, куртки, пальто и вытащить из бараков дополнительную одежду, и все это сюда, на площадку. Когда все это было принесено, Кива сказал, что все, у кого будет найдена скрываемая дополнительная одежда, будет расстрелян. Мы упаковали вещи в тюки и загрузили их в вагоны. Так нас ограбили, отняв одежду, мы остались только в штанах и рубашках.

Капо Жело и форарбайтер Вольф получили команду от Кивы выйти из строя. Кива приказал им выделить из рядов подчиненных заключенных и стать возле барака с Жело и Вольфом во главе. Через минуту через главные ворота на плац построений вошла группа украинских вахманов с взятыми наизготовку заряженными винтовками и увела группу. Мы взглядами с последним благословлением попрощались с ними, мы были уверены, что их ведут в «лазарет», на смерть. Вечером Галевский рассказал нам, что они были посланы на замену группы заключенных, которых расстреляли в лагере смерти. Там постоянно расстреливали заключенных, поэтому всегда недоставало людей для работы.

Спустя считаные дни после этого я работал с группами заключенных на починке забора вблизи от главных ворот. Возле нас работала группа узников из лагеря смерти («тойт-лагеря»), которой руководил уже немолодой еврей, по специальности столяр, его фамилия была Верник. Они строили «стильные» деревянные ворота. Во время работы, приблизившись к нам, он сообщил о том, что происходит у них. Спросили шепотом о судьбе ушедшей к ним из нашего лагеря группы. Словно напевая песню на идише, он сообщил, что все живы:

– Нет у вас понятия, какой ад у нас, в нашем лагере работает тринадцать газовых камер. Газ производится мотором старого русского танка, у них наклонный пол для облегчения извлечения трупов наружу. Мы извлекаем трупы из могил и сжигаем их на конструкциях из железнодорожных рельсов. По 2500 трупов на каждой.

Приближался эсэсовец, Верник прекратил свою песню-рассказ.

После окончания работы мы вернулись на плац для построений и слушали концерт под руководством Артура Голда вместе с «певчей птицей из Варшавы», виолончелистом Шульцером, игравшим хиты еще до войны.

28. Транспорт из восставшего Варшавского гетто[471]

В один прекрасный апрельский день в Треблинку прибыл транспорт, вызвавший наше удивление странным внешним видом: все вагоны были покорежены и находились в отвратном состоянии. На крышах стояли вооруженные украинцы, стрелявшие в каждого, кто высунется из вагона. Было видно, что в дороге происходили жестокие схватки между евреями и охранниками.

На этот раз немцы в первый раз применили новый метод, облегчающий раздевание и подготовку обреченных к ликвидации. В дополнение к узникам с красными лентами на рукаве, работавшим на разборке и сортировке обуви, они пригнали заключенных, работавших, как правило, на приемке одежды, и выстроили их близко друг от друга на площади тройками вместе с «красными». Им, как только прибывших выгнали из вагонов на площадь и приказали раздеться, была дана команда рассортировать одежду – первая тройка занималась пальто, вторая – куртками, третья – штанами, четвертая – трусами и обувью. По мнению немцев, такая цепочка была рациональной с точки зрения работы. Неожиданно среди раздевавшихся прогремел взрыв. Очевидно, один из них сумел спрятать в кармане куртки гранату и, приведя ее в боеготовности, бросил ее вместе с курткой: осколками ранило троих рабочих-заключенных и еще нескольких из числа новоприбывших.

Взрыв наделал много шуму. Эсэсовцы трусливо исчезли с площади. Смешно было наблюдать, как эсэсовское чудовище, якобы всегда грозное и мужественное, бежало с площади, словно побитая и преследуемая собака. Врассыпную бросились и украинские охранники. Но на самом деле ничего не произошло. Спустя считаные минуты немцы пришли в себя. Эсэсовец Кива ворвался на площадку и приказал отправить раненных узников в «лазарет», но мы выполнили это частично, унесли раненых с площади и спрятали в бараке возле платформы в куче одежды. Мы действовали, повинуясь некоему внутреннему чувству, – взрыв на площади придал нам мужество и силу не выполнить приказ эсэсовцев. Мы опасались потерять раненных товарищей, что их прикончат выстрелами в затылок. К нашему большому удивлению, немцы вернулись к обычному распорядку дня. Они притворялись, словно не заметили, что их приказ не был выполнен, и мы отправили раненых в Revierstube, где наши врачи оказали им посильную помощь.

Этот из ряда вон выходящий случай открыл нам глаза. Было видно, что немцы боятся, и мы вдруг поняли, что у нас в руках – сила.

В тот день от прибывших последним транспортом нам стало известно, что в Варшавском гетто вспыхнуло восстание, эта весть была для нас громом. Прежде мы знали, что там находилась группа евреев, готовых к войне с немцами не на жизнь, а на смерть, знали, что там организовано подполье, которое подготавливало восстание. Вести о жизни в гетто, о страшных условиях мы получали от людей, прибывавших транспортами из Варшавы в январе.

Мы обсуждали и спорили о том целыми ночами. Будучи отрезанными от остального мира в лагере уничтожения, мы интересовались всем, что происходило во внешнем мире, и Варшава была центром нашей тихой надежды и мечты. И вот вдруг мы узнали, что на пустынных улицах Варшавского гетто заполыхал огонь восстания, велась стрельба из пулеметов, взрывались гранаты.

Мы представляли себе, какие это были упорные и жестокие бои, и сердцами находились с восставшими и волновались о судьбе героев из Варшавского гетто. Еврейское восстание согревало наши сердца, вливало в нас новые силы и вело к новым решениям, распрямило наши спины, мы хотели действовать и не дать нашим врагам с легкостью повести нас на смерть.

Вечером барак гудел как улей. Заключенные сидели группками и шепотом делились новостями и слухами, отрешившись и отдалившись от тяжкой лагерной действительности, спорили, строили планы и высказывали различные гипотезы. Нами полностью овладело желание действовать любой ценой.

Все больше и больше обретала плоть и кровь программа захвата Треблинки и уничтожения ее, большого восстания с оружием в руках против немецких и украинских убийц.

Депортации из Варшавского гетто продолжились. От прибывших нам стало известно, что восстание продолжается, евреи храбро воюют против немцев и наносят им ощутимые потери. Мы знали и о том, что немцы сжигали дом за домом, о зверствах, о людях, выпрыгивавших из объятых пламенем домов, о героических боях с участием женщин и детей.

Как раз в этот период Лялька уезжал на несколько дней. По возвращении он подошел к Артуру Голду и сказал, что привез с собой несколько его довоенных пластинок. Так мы узнали, что эсэсовец побывал в Варшавском гетто. Музыкант забыл на минутку, где он находится, и поделился радостью, рассказав о привезенных Лялькой пластинках с записями его оркестра. Мне же не хотелось возвращать Голда к трагической реальности. Пусть еще немного повитает в облаках.

29. Полицейские фуражки

Однажды вечером после работы мы развернули стулья и сели на койки (в течение дня мы держали стулья сложенными на нарах, покрывая их одеялом. Это расположение выравнивало нары по прямой, как требовали немцы).

Мы были в обычном составе: профессор Меринг, Гершонович, Пастор, Альфред и я. Мы с Альфредом старались угостить собравшихся кое-какой едой, хотя она у нас не всегда была. Во время курения сигарет возникали различные споры, перепалки, однако мы всегда возвращались к событиям текущего дня.

Пастор, говоривший на ломаном и потому смешном польском, поразился факту, что когда в январе стали прибывать транспорты из Варшавского гетто, вдоль пути от железнодорожной станции до лагеря было полно выброшенных из окон вагонов фуражек еврейской полиции, их собирали украинцы и приносили в лагерь.

Профессор Меринг тихим голосом пояснил:

– У них были для этого веские причины. Они испытывали страх перед местью тех, кто их встретит здесь, в лагере. Когда немцы согнали еврейское население в гетто в городах и городках, его изолировали от всех учреждений, кроме юденратов, организованных немцами еще ранее и получивших функции, которые ранее были у муниципалитетов и других административных учреждений. Для немцев юденраты были адресом, куда они обращались с требованиями, они требовали с евреев налог золотом или наличными деньгами, предметами искусства, дорогой мебелью и тому подобное. Юденрату было известно, где и как обеспечить потребности немцам. Большинство членов юденрата являлись до войны богатыми людьми или общественными деятелями. В начале войны они хотели облегчить положение еврейского населения выплатами контрибуций немецким грабителям, чтобы те более умеренно осуществляли контроль над ним. Юденраты основали благотворительные учреждения, оказывавшие помощь множеству бедных евреев. Они создали различные учреждения, в частности, для поддержания порядка в гетто была создана еврейская полиция, состоявшая в большинстве своем из молодежи, «ребят из хороших семей», как их было принято называть. В большинстве своем в полицию шли люди, которым нравилось носить обмундирование и высокие сапоги (Между прочим, эти вещи были ими приобретены за свои деньги, а для этого требовалось очень много предметов. Но в этом не было проблем, поскольку происходили из богатых семей).

Я прервал профессора Меринга: по моему мнению, они верили, что в еврейской полиции у них было больше шансов выжить[472], чем у всех остальных. Профессор Меринг со мной согласился.

– Поначалу их роль сводилась к поддержанию порядка внутри гетто. Они наблюдали за раздачей супа на кухнях для бедных слоев населения, затем, когда немцы потребовали людей для рабочих лагерей, еврейские полицейские стали хватать молодых людей из числа бедных и передавать их в руки немецких жандармов. С течением времени в гетто стал усиливаться голод, и кое-кто из полицейских старался раздобыть еду для своих семей с помощью маленьких еврейских детей, которых ловили и посылали через стены гетто на арийскую сторону, и те, рискуя жизнью, меняли вещи, взятые из их домов, на хлеб и картошку, но полицейские забирали добытое. Когда немцы приказывали юденрату обеспечивать вещами, полицейских посылали по подходящим адресам, где могли забирать имущество и передавать немцам. Обязанности, возложенные на сотрудников полиции, в некоторых из них пробудили безумие и жадность. Когда начались депортации еврейского населения, еврейская полиция участвовала в поимке людей и приводе их на Umschlagplatz, откуда тех отправляли в Треблинку. Чтобы ввести в заблуждение евреев, немцы потребовали организовать в Варшавском гетто цеха, которые работали на немецкую армию. Короткое время люди верили – те, кто работает там, останутся в Варшаве. Таким образом, еврейское население было поделено на два сорта; первый – это те, кто благодаря правильным связям или большой оплате хозяевам цехов работал и получил рабочую карту. Второго сорта оказались несчастные, у которых не было возможности приобрести эти документы. Первыми, кто прибыл в Треблинку, были наиболее бедные из Варшавского гетто. Команда «красных» в большинстве своем – это те, кто не мог купить свободу из рук немцев, кто прибыл в Треблинку в самых первых эшелонах. Они хватают еврейских полицейских и направляют их прямиком в газовые камеры даже в то время, когда в лагере ощущается острая нехватка в рабочей силе; они пренебрегают ими и вытаскивают из эшелонов других, предоставляя им возможность временно остаться жить. Это заставляло людей из еврейской полиции, воспитанных детей из хороших домов, выбрасывать головные уборы из окон вагонов до прибытия эшелона в лагерь.

Пастор спросил профессора Меринга, откуда взялись люди из «команды голубых»», они производят впечатление более скромных, ведущих себя смиренно, не как «красные» и не как Goldjuden. Я пояснил Пастору, что эта команда укомплектована в основном из хасидов. Когда немцы приказали нам петь польские песни, они не знали ни одной польской песни и вместо этого пели хасидские песни и псалмы. Можно сделать вывод, что большинство из них – это учащиеся иешив, которые лишь в последнее время сняли традиционные одежды. Их капо Меир, рыжеволосый, полный, с круглой спиной, тоже был из религиозных. Эта скромная группа, символом которой была метла, работала на уборке вагонов и распылении дезинфицирующих средств, в основном хлора. Это была одна из самых приятных групп в лагере.

– Немцы хорошо знали, как уничтожить народ. Все ограничения, которые накладывали на еврейское население, порождали атмосферу страха. Не каждый мог оставаться человеком в нечеловеческих условиях, – прокомментировал Пастор. Он спросил меня, прибыли ли со мной из Опатова члены юденрата и еврейские полицейские. Я ответил, что еще до депортации гетто Опатова богатые евреи и члены юденрата вместе с семьями отправились в Сандомир, где немцы организовали рабочий лагерь. Нечто похожее происходило во всех маленьких городках. Богатые евреи, как видно, заплатили немцам, поскольку число мест было малым. И только незначительное число членов юденратов и богачей смогло это сделать. Большинство же еврейского населения было отправлено немцами для уничтожения, и они точно знали, куда направлялись депортируемые. В конце концов и те, кто пытался избежать смерти, оказались в различных лагерях.

30. Гибель профессора Меринга

Позади барака, где раздевались женщины перед отправкой в газовые камеры, скопилась гора всевозможных размеров кастрюль, бутылок и других всевозможных емкостей. В начале зимы главный капо Галевский посоветовал эсэсовцу Киве организовать команду Flashensortiere для выравнивания, чистки и покраски емкостей. Он посоветовал организовать мастерскую в свободном бараке, находившемся на площади приемки депортируемых. Когда Киве одобрил это решение, Галевский выбрал для этой работы немолодых и интеллигентных людей, среди которых был и профессор Меринг. Слухи о такой работе обрадовали его ввиду более легких и сносных условий. В бараке теплее и можно было вскипятить немного чая или какого другого варева.

Лежа на нарах, мы беседовали о Flashensortiere, и Пастор прояснил, что немцы приказали им собирать все бутылки, включая даже маленькие пузырьки, в которых раньше содержались лекарства, но не для обработки, а для того, чтобы скрыть следы того, что происходило на земле Треблинки; чтобы, когда нас уже не будет, а война окончится, не возникал бы вопрос, как можно объяснить, что на таком маленьком участке земли находится такое количество самых различных сортов бутылочек и каким образом они сюда попали. Единственная причина их сбора и отправки в неизвестном направлении – заметание следов убитых евреев путем сожжения трупов. Воцарилось мертвое молчание.

Однажды весенним днем во время обеденного перерыва в барак вбежал профессор Меринг, в его глазах был ужас. Он сказал, что утром в барак, где он работал на обработке кастрюль и прочих емкостей, вошел Кива и переписал всех по номерам. Нас тоже испугала эта новость. После вечернего построения мы пели наш лагерный гимн, мелодию которого написал чешский еврей Вальтер Хирш, погибший во время восстания в Треблинке.

Fester Schritt und Tritt

Und der Blick grade aus

Immer mutig und treu

In der Welt geschaut

Marshieren Kolonnen zur Arbeit

Darum sind wir heute in Teblinka

Das unser Schiksal ist tara-ra.

Darum sind wir heute in Teblinka

Und gestelt in kurzer Frist.

Wir hören auf den Ton des Kommahdanten

Undfolgen ihm aut den Wink;

Wir gehenjeden Tritt und Schritt zusammen

Für alles, was Pfl icht von uns verlangt.

Die Arbeit soll alles hier bedeuten

Und auch Gehorchsamkeit und Pfl icht;

Wir warden weiter, weiter leisten,

Bis das kleine Glück gibt einmal Wink.

Hu-Ha!

Тверже шаг, крепче шаг,

Взгляд – вперед,

Вдаль и в мир устремлен,

Дух наш смелостью, мужеством

И лояльностью полн.

Бригады идут на работу,

Сейчас мы – в Треблинке,

Наша судьба – тара-ра,

Сейчас мы – в Треблинке,

И мало времени у нас.

Мы слышим коменданта глас,

Движенье ловим его глаз,

Сплелись воедино

Пульс и шаг –

Так требуют время и долг.

Работа здесь смысл всего,

Как послушание и долг.

Мы продолжим нести наш груз,

Пока не улыбнется удача,

Хо-ха.

Когда мы закончили петь, Кива вызвал по номерам узников, которым было назначено наказание – удары плетью по голому заду. Узника привязывали к стулу и били его двадцать пять раз кнутом, и он должен был во весь голос считать удары. В тот день нашлись всего лишь три такие жертвы. Когда все были наказаны, стул убрали[473].

Затем Кива стал зачитывать номера узников, их было более двадцати, и приказал им построиться рядом с бараком. Трое избитых встали в строй и, согласно приказу Галевского, вместе с ними вернулись в бараки. В строю на плаце для построений остались лишь те, чьи номера были зачитаны. Они стояли рядом с бараком, и среди них был и профессор Меринг.

Едва мы зашли в барак, сразу же подбежали к зарешеченному окну, выходившему на плац для построений. Мы увидели, как построили заключенных. По пятеркам и по рядам. Многие из узников были в сравнительно немолодом возрасте (45–50 лет).

Эсэсовцы велели узникам разойтись вокруг площадки, а один из них, Зепп, в руке которого был кнут, дал им команду бежать. Поначалу они все бежали одной сплоченной группой вокруг плаца, а когда они добежали до Зеппа, он криком скомандовал: «На землю!», и вся группа легла на землю. Когда они лежали на земле, Зепп и другие эсэсовцы их били кнутами. Им снова дали команду встать и выпрямиться, и когда они поднялись, их стали бить смертным боем, наносить удары по всему телу, особенно по головам. Бег продолжился в ускоренном темпе, группа удлинилась, сильные бежали быстрее, один за другим. Те, кто отставал, получал удары кнутом, которые наносили немцы.

Профессор Меринг незадолго до этого перенес тиф и после болезни из-за лагерных условий был ослаблен и не мог бежать вместе с остальными. Мы с ужасом видели, как группа узников отдаляется от него. Изо всех сил он старался продолжить бег, нечеловеческими усилиями заставлял передвигаться подгибающиеся ноги, на его лице отражались страх и ужас, он бежал, его руки были протянуты вперед к товарищам, его движения были как у человека, теряющего силы. Эсэсов цы, стоявшие на протяжении всего маршрута, наносили смертельные удары, особенно по отстающим. Мы увидели, как Зепп подбежал к профессору Мерингу и стал бить его кнутом. Я почувствовал, как злость подступает к горлу – я не мог смотреть, как старый Меринг, всегда старавшийся помочь и служить человечеству, переносил нечеловеческие страдания.

После получаса смертельного забега эсэсовцы приказали всей группе раздеться и погнали их голыми, в чем мать родила, в «лазарет», и спустя несколько минут мы услышали оттуда выстрелы. Немцы уничтожили тех, кто был занят на том рабочем месте, в котором они больше не нуждались.

Утром мы с Пастором пошли в «лазарет». Остановившись возле капо Курлянда, чтобы никто не обратил на нас внимания, мы взяли с собой мусор для сжигания. Конечно, это был предлог, чтобы зайти вовнутрь. Мы смотрели со слезами на горы трупов, горящих у наших ног, и не могли вымолвить слова. Молча простились с моим бывшим в прошлом профессором, который был моей моральной поддержкой в лагере.

31. Противотанковые рвы[474]

В один из весенних дней на железнодорожный путь лагеря прибыли печально известные вагоны. На этот раз они были открыты, там лежали железные стержни, опутанные колючей проволокой, которые использовались как противотанковые заграждения. По свистку эсэсовца мы прибыли на платформу и по приказу Ляльки сгрузили их с платформы, покатив в сторону главных ворот.

Мы расположили их длинными рядами по высоте, один над другим. Они были прижаты друг к другу и образовали кольцо высотой в полтора метра, оно окружало весь лагерь на расстоянии около тридцати метров от забора колючей проволоки, оплетенного ветками сосны. Мы тщательно очистили тридцать метров и не оставили даже очень крохотное растение: выкорчевали каждый куст, копали землю и вырывали каждый корень дерева, который был раньше. Лялька надзирал за нашей работой и проверял, насколько туго натянута проволока и не оставили ли мы где-нибудь прохода для побега из лагеря. Один из заключенных, Стасик, служивший солдатом в 1939 году, сказал, что очень важно натянуть проволоку как можно сильнее. Вдоль насыпи протянули еще несколько рядов колючей проволоки, которую еще плотнее соединили с проволокой, соединяющей противотанковые заграждения.

Поведение Ляльки в тот день было совершенно иным, чем обычно. Он чувствовал себя офицером, командиром строительства на фронте. Скорее всего, он не был солдатом и не знал, что без мин противотанковые заграждения с забором из колючей проволоки неэффективны. Он не понял, что хорошо натянутая проволока может быть использована как ступеньки, с помощью которых можно преодолеть несколькими прыжками насыпь в сторону леса. Спустя несколько дней прибыл еще один транспорт с дополнительной тонкой проволокой, и нам приказали опоясать ей всю линию. Тонкая проволока затрудняла прохождение. На трех сторожевых вышках стояли пулеметы, державшие под обстрелом участок 50 метров между забором колючей проволоки и противотанковой линией.

Вечером мы говорили о новом заграждении. Мы знали, что шанс нашего побега уменьшается, но были те, кто считали, что даже его можно преодолеть, если использовать доски или одеяла. Несмотря на еще одну созданную преграду, которая еще больше нас изолировала, – наше желание восстать не уменьшилось.

32. Доктор Хоронжицкий

Мы работали рядом с блоком Revierstube, ставили низкий забор для разделения улицы, на которой проживали немцы, от входа в лагерь. В Revierstube был врач доктор Хоронжицкий, принимавший заболевших немцев и украинцев. Мы были погружены в работу, когда подошел Альфред, толкавший перед собой детскую коляску, которую использовал для сбора мусора и с которой никогда не расставался.

Альфред подошел к нашей группе, поставив коляску в сторону у дерева. Он дал мне знак, чтоб я подошел к нему, вытащил из коляски грязное ведро, покрытое тряпкой, и попросил принести его в Revierstube доктору Хоронжицкому. Я спросил, что в ведре, однако Альфред не ответил. Я огляделся вокруг, нет ли рядом немцев, и направился в Revierstube и привычным движением открыл дверь. Я иногда заходил туда, когда работал рядом, доктор Хоронжицкий всегда принимал меня и угощал стаканом алкоголя.

И в этот раз доктор также принял меня хорошо. Я сказал, что Альфред послал меня, и он велел поставить принесенное ведро под стол, стоявший рядом с зарешеченным окном. Стол, заполненный лекарствами, до краев был покрыт белой простыней. Доктор налил мне стакан чистого спирта, и я выпил его залпом. Алкоголь был таким крепким, что мне показалось, что мое горло горит огнем. Я поблагодарил его и вернулся на работу[475].

Через какое-то время мы увидели эсэсовца Ляльку, одетого в парадную форму, танцующими шагами, с дьявольской улыбкой на устах подошедшего к ревиру и открывшему дверь. Спустя считаные минуты мы услышали звон битой посуды и крики. Неожиданно дверь открылась – причем силой, и оттуда был буквально выброшен наружу и упал на землю… Лялька, вытолкнутый доктором Хоронжицким, успевшим запереться изнутри. Лялька поднялся с земли и, даже не отряхнув пыль и грязь с мундира, начал силой высаживать дверь, пытаясь ворваться вовнутрь. Когда это не удалось, он разбежался и со всей силы ударил дверь всем телом. Дверь открылась, и он оказался внутри. Мы услышали звуки схватки между ним и доктором. Схватившись, они выкатились наружу, и несмотря на то, что доктор был вдвое старше, их силы в борьбе были примерно равны. Доктор нанес Ляльке сильный удар, и тот ответил. Неожиданно тело доктора обмякло, голова опустилась, и он всем телом рухнул к ногам эсэсовца. Лялька начал пинать его тело в самой зверской, садистской форме, но ему уже не было с кем воевать, поскольку доктор потерял сознание и лежал словно мертвый на земле.

Лялька, вне себя от ярости, вырвал из кобуры пистолет и выстрелил в воздух, и сейчас же здесь появились эсэсовцы и украинцы. Лялька орал и требовал немедленно ведро воды, и украинцы притащили ему полные ведра. Они силой открыли рот доктору, и Лялька стал лить туда воду, а один из украинцев ударил страдальца в живот. Мы поняли, что доктор проглотил яд, и Лялька хочет силой привести его в сознание с помощью промывания желудка водой. Я знал, что у Хоронжицкого всегда был цианистый калий, как и у меня, Альфреда и многих других.

В конце концов выяснилось, что все усилия Ляльки оказались напрасны. Кива, прибежавший на крики Ляльки, вызвал главного капо лагеря Галевского, потребовав построить всех заключенных по пятеркам на площади. Мы увидели тело доктора Хоронжицкого, которое приволок один из украинцев и положил у угла барака. На глазах у всех ему стали вливать в рот воду, и снова украинец ударил его в живот, но он не отреагировал.

Эсэсовцы приказали принести козлы, которые использовали для порки заключенных, привязать к ним и выпороть тело доктора 50 ударами плети. После этого посмертного наказания Кива начал свою «речь». Он орал, что доктор Хоронжицкий хотел бежать, у него было найдено 750 тысяч злотых. Он орал и требовал ответить, как и где доктор смог раздобыть эти деньги. Он смотрел на нас с сумасшедшей злобой, махал кнутом и орал, что доктор Хоронжицкий был изменником, который хотел бежать и оставить нас в лагере.

Заключенные смотрели на происходящее печальным взором. Через какое-то время нам приказали вернуться к работам. Тело же доктора Хоронжицкого «красные» на железных носилках отнесли в «лазарет», откуда его сбросили вниз в ров с горящими трупами других несчастных.

Из криков Кивы я понял, что деньги находились в том самом ведре, которое дал мне Альфред для передачи доктору. Вечером Альфред сказал мне:

– Тебе, конечно, понятно, что тут произошло, но ты никому не должен даже подавать виду, что ты знаешь.

Вот так я в первый раз столкнулся с действовавшим лагерным подпольем, в котором состояли единицы, немногие были посвящены в планы и никто не знал обо всем в целом. Альфред сказал мне, что хотели купить пистолеты у одного вахмана, пациента Хоронжицкого. Однако все сорвалось, и до сих пор неизвестно, по какой причине. Возможно, сам вахман, которому доверял доктор Хоронжицкий, оказался доносчиком.

Так провалился план, который мы хотели воплотить, – захватить и уничтожить лагерь и бежать, и только светлый образ доктора остался в нашей памяти до конца дней.

Мы стояли в печали, Кива выл и орал, что доктор предал нас и хотел бежать из лагеря, мы знали, что это неправда. Мы знали, что велась подготовка к чему-то важному. Мы видели мертвое тело любимого в Варшаве врача, оболганного, с кровавыми пятнами на голове, он словно издевался над солдатней, поскольку свой секрет унес вместе с собой.

Я вспомнил, как однажды во время посещения Revierstube доктор Хоронжицкий сказал мне:

– Ты не думай, Кацап, что если у тебя в руках есть яд, ты силен. Иметь цианистый калий недостаточно. Когда яд с тобой, нужно иметь большое мужество, чтобы проглотить его в нужную минуту. У тех, у кого мы приобрели яд, не было достаточно сил, и их убили в газовых камерах.

Поздно ночью я подумал, что, на счастье нашего любимого доктора из Варшавы и на наше, – у него хватило на это мужества.

33. Восстание

В канун наступления весны 1943 года в лагере начало развиваться строительство: немцы-эсэсовцы привезли сюда на грузовике строительные материалы – цемент, железо, различные краски и белила. Все это было сосредоточено на складе между двумя деревянными бараками, где проживали немцы. Бараки покрывали соломой перед осенью, а перед весной ее убирали, и мы принимали в этом участие. В центре барака был коридор, по две стороны которого были жилые комнаты персонала СС. Форарбайтеры, по приказу Мите, искали и находили на вещевом складе цветные ковры, подходившие для покрытия пола. Эсэсовцы были очень «чувствительны» к шуму и не хотели слышать даже шагов по коридору. В первых комнатах располагались кухня и столовая с маленькими столиками, покрытыми белоснежными скатертями. Оба эти барака были расположены, как и большинство, в лесу, служившем естественным окружением лагеря. Между бараками был открытый участок шириной в пять метров, и на этом месте немцы приказали построить коридор и комнату. Усиленная «коммандо» заключенных приступила к строительству, и это заняло у нас несколько недель, а когда стены были уже готовы, вместо того, чтобы завершить работу и поставить деревянную крышу, покрытую дегтем, как большинство построек в лагере, немцы приказали залить крышу бетоном[476].

Служащими у немцев были молодые еврейские парни, они должны были чистить сапоги, заправлять постели и приводить в порядок комнаты. Эти парни старались хорошо выполнять свои обязанности, тщательно начищали обувь и убирались в комнатах. Они выполняли еще одну работу, которую возложили на них немцы, – среди вещей погибших выискивали ценности или «интересные нужные вещи». У эсэсовцев было особое место, где те хранили такие вещи. Раз в три месяца, перед поездками в отпуск в Германию, они забирали с собой «плоды тяжелой и трудной работы».

У молодых ребят, прислуживавших немцам, была возможность свободно передвигаться внутри немецких бараков. Они не опасались того, что эсэсовец или украинский вахман остановит и спросит о том, что они там делают, поскольку все в лагере знали, что они прислуживают немцам. Еврейские юноши знали об эсэсовцах достаточно много, например, количество членов семьи и возраст детей, на этой основе они и готовили посылки, что те потом увозили в Германию своим семьям.

Между комнатой и коридором в бараке была установлена массивная дверь, привезенная из какого-то города, железная, отделанная украшениями, шестнадцатого века, ее вставили наши слесари и подобрали ключ. Баумайстер угадал предназначение комнаты как будущего склада хранения оружия. По распоряжению мастера наши слесари изготовили два ключа, один отдали немцам, второй спрятали. Баумайстер понял, что здесь будет находиться склад с оружием, которое может помочь нам во время восстания. Ключ в наших руках открыл нам доступ к оружию, находившемуся в той комнате. Решение баумайстера было правильным, и через несколько дней все люди коммандо знали, что маленькая комната используется как оружейный склад. Знание, что в нашем распоряжении есть дополнительный ключ к оружейному складу, толкало к молниеносным действиям и укрепляло волю к выживанию.

Альфред был помощником Галевского до побега четверых заключенных из нашего барака. В круге его обязанностей было заботиться о пище для него и о чистоте в бараке. Он был в некотором роде ответственным по блоку. Ему не надо было без надобности выходить из блока и появляться на площадке. Его работа способствовала установлению между обоими некой особой глубинной связи. После побега четырех заключенных нас отправили в другие бараки на территории лагеря, а Альфреда перевели на сортировку. Галевский проживал напротив нашего барака, и именно по его требованию Альфреду была дана новая должность.

В одну из весенних ночей, когда мы уже лежали на нарах, Альфред сказал мне, что главный капо поручил ему новое дело – заботиться о чистоте на всей территории лагеря, включая бараки немцев, украинцев и штаба. Эта часть лагеря как раз и находилась в лесу, и именно там находился телефон, который связывал лагерь с железнодорожной станцией Треблинка и внешним миром. Альфред должен был ходить по лагерю и убирать ненужный мусор, для этой цели ему была выделена одна из многочисленных детских колясок. В углах дорожек были поставлены бочки, выкрашенные в белый цвет. Альфред должен был собирать мусор из бочек на коляску и подметать участок. Собранный мусор он отвозил к костру в «лазарет», где сжигались останки трупов. Мусор сжигался вместе с трупами. Цель главного капо была увеличить число работающих ребят на территории лагеря вдобавок к тем, кто уже обслуживал немцев. Эти молодые евреи могли проходить везде, не вызывая подозрений у немцев и украинцев и не подвергая себя риску.

Для того, чтобы претворить планы в жизнь, Галевский привел Альфреда (он говорил прекрасно по-немецки, поскольку был уроженцем Германии) к эсэсовцу Киве. Оба сняли шапки и стояли перед офицером СС, и Галевский сказал, что, по его мнению, следует найти человека, который мог бы позаботиться о чистоте в лагере, поскольку украинцы постоянно мусорят на всей его территории. Эта мысль пришлась по душе Киве, и он кивнул головой, тогда Галевский представил Альфреда, сказав, что он будет следить за чистотой.

С того дня Альфред начал ежедневно расхаживать с заполненной мусором детской коляской по всему лагерю. План главного капо предполагал воспользоваться помощью тех самых молодых евреев, работавших у немцев, а Альфред должен был выполнять между ними роль связного.

По существу, это была начальная стадия подготовки восстания в лагере. Все предыдущие попытки, как покупка оружия доктором Хоронжинским, провалились. Идея была весьма проста. В день, когда в лагере останется минимальное число украинцев и немцев, а большая часть разъедется в отпуск по домам и семьям, эти еврейские парни должны были открыть ту дверь склада с оружием с помощью наших ключей и вытащить оттуда какую-то часть оружия, доставить его в определенные места в лагере, первое из них – группа «картошки», которая работала напротив бараков немцев и бараков-ферм, там было бы просто спрятать его. И оттуда эти самые ребята должны были раздать оружие всем заключенным по всему лагерю.

На складе, «ответственным» за который был заключенный-еврей по кличке «Малпа», находились инструменты для резки колючей проволоки. Заключенные, каждый в отдельности, не вызывая подозрений, должны были пойти туда в обеденный перерыв и получить от него различные инструменты, которыми можно будет не только резать проволоку, но и убивать наших «начальников». Команды вооружатся топорами, молотками и ранее спрятанными в земле кухонными ножами[477]. У каждого из нас были некая сумма денег или золото, в которых будем нуждаться в случае успеха восстания.

По плану предусматривалось, что сразу, немедленно после того, как молодые доставят оружие на каждую обозначенную заранее точку, они метнут гранаты в окна жилых помещений, где проживают немцы. Одновременно водители и механики подожгут немецкие машины[478]. Узники из Baukommando должны были преодолеть расстояние между забором и немецкими бараками и овладеть броневиком, стоявшим, как обычно, у въездных ворот, а потом открыть ворота. Большинство узников без оружия должны поджечь те места, где будут находиться в момент начала восстания[479].

Наступил памятный день 2 августа 1943 года. День, который останется в моей памяти до конца жизни. Деревьев не было видно, над лагерем, как обычно, стояло облако черного дыма и царил жуткий смрад, шедший от разлагавшихся и гниющих останков и сжигавшихся трупов жертв, убитых в газовых камерах. Это был один особый день, которого мы ждали и надеялись, – в наших сердцах была надежда, что сбудется долгожданная мечта. Мы думали не о себе и не о своей жизни. Все, о чем мы мечтали, – это уничтожить фабрику смерти, на которой мы находились. Мы встали, полные волнения, напряжения и надежды на будущее. Тысячи мыслей пронеслись в голове. Там, вдалеке за ограждениями, был мир во всей красоте цвета и света, медленно восходило солнце на фоне голубого безоблачного неба. Казалось, этот свет и раскрывал глазам весь ужас и нашу беду в бездне, имя которой Треблинка. Мы собирались подняться с самого дна. О том, что, быть может, мы едим в последний раз, мы не думали, как и не думали о том, что стоим последний раз в шеренге рабов в последний день рабской работы. Над лагерем царила тишина. Как обычно, на вышках стояли знакомые нам вооруженные охранники, глядевшие на нас равнодушным взглядом, по территории лагеря, как обычно, прохаживались эсэсовцы, ничто не предвещало каких-то необычных происшествий, которые должны произойти здесь и сейчас. Тишина должна была ввести в заблуждение врагов. Мы готовились отомстить, испытывая смертельную ненависть к своим убийцам. Мы улыбались, у нас лица людей, готовых убивать.

Как обычно, поднимался дым из лагеря смерти, шли обычные разговоры, раздавались приглушенные удары топоров, сопровождавшиеся криками надсмотрщиков, подгонявших заключенных-рабочих. Немцы, обычно проявлявшие осторожность, на этот раз ничего не заподозрили, у них не возникло мысли, что сегодня начнется восстание узников лагеря.

Начало восстания было назначено на 4.30 дня. В 3.30 возле строений появился Альфред, толкавший перед собой коляску, груженную мусором. Время от времени он останавливался и поднимал мусор. Он подошел к нашей команде, занимавшейся обработкой древесины (в тот день мы не вышли на работу в лес), и кивком головы дал понять, чтобы я отошел за деревья. Там за ними мы были скрыты от глаз вахмана, охранявшего ворота, ведущие к зеленым посадкам. Альфред прошептал, что идет на назначенное ему место и восстание начнется через полчаса. Он толкнул тележку и продолжил движение в сторону группы узников, занимавшихся сбором картофеля.

Спустя несколько минут я подошел к форарбайтеру Кляйн бауму и спросил его, который час (простым узникам было запрещено носить часы, это было привилегией лишь старших групп, форарбайтеров). Около четырех, ответил он: у меня осталось еще двадцать минут, чтобы добежать до барака украинских охранников и заполучить оружие[480]. Я был весь напряжен, с нетерпением ждал оружия, которое должны были передать мне молодые люди из команды уборщиков картофеля. Неожиданно у забора появился на велосипеде эсэсовец Сухомель, судетский немец, ответственный за приемку и обработку ограбленного золота и денег. Он проверил украинский пост снаружи забора, проехал вдоль забора и строений, где жили украинские вахманы, и направился в сторону лагеря смерти. Понемногу мы пришли в себя от страха из-за этого непредвиденного визита.

Тут же появились люди из «картофельной команды», принеся с собой две винтовки, хорошо замаскированные между рабочими инструментами и метлами. Двое мужчин схватили винтовку, каждый хотел взять ее себе. Вдруг мы услышали взрыв со стороны казармы, где располагались немцы, и украинец, стоявший у ворот, ведущих в зеленый сад, открыл огонь по нам. Один из людей выстрелил в него, и тот упал мертвым у забора. Я схватил вторую винтовку и побежал к зверинцу, которым ведали немцы. Я заметил в окнах казарм торчащие стволы украинцев, они вели огонь по южной стороне леса. За одним из деревьев стоял Пастор и вел огонь по украинцам.

Группа заключенных побежала к открытым воротам в зеленый сад[481]. Среди них много Hofjuden. Спустя некоторое время к нам присоединились люди из «картофельной команды». Стрельба усилилась; позади нас к воротам устремилось множество узников. Со стороны гаража мы услышали взрывы, а из-за деревьев увидели растущие в размерах языки пламени. Огонь распространялся от емкостей с бензином, которые находились между платформой и немецкими казармами. Эти емкости подожгли, согласно плану восстания, два еврея-механика[482]. Возле гаража поднимался столб огня, и в нем, словно в дьявольском танце, горели немецкие казармы. Сухие ветки деревьев и забор выглядели как гигантский змей, тянущий за собой огненные хвосты. Треблинка превратилась в один гигантский костер.

Возле группы сборщиков картошки я увидел перевернутую детскую коляску. Я узнал ее, это была тележка Альфреда. Я стал искать его взглядом и нашел. Он лежал возле забора, словно изготовился к стрельбе, но когда я подбежал к нему, увидел, что голова его опущена и слева лужица крови.

В этот момент меня схватил Пастор, и мы продолжили путь к воротам, бежали от дерева к дереву и отстреливались. Так мы добежали до срубленных и обработанных нами ранее деревьев. В этот момент пуля попала в ногу Пастору, и он упал возле дерева. Я подскочил к нему, и наши взгляды встретились. В его глазах не было страха, только вопрошающая просьба и желание. Бледные губы его дрожали, он умоляюще попросил:

– Кацап, добей меня, во имя Бога, в которого ты не веришь…

Я показал рукой в сторону лагеря смерти:

– Гляди, там – жена твоя и дети твои…

Взгляд священника-евангелиста был обращен на ограждение, отделяющее нас от лагеря. Я приставил винтовку к его голове и выстрелил. Вместе с остальными побежал к воротам зеленого сада. Когда мы добежали до забора, предстала жуткая картина – множество трупов среди противотанковых заграждений, они стояли, словно памятники. Многие лежали на колючей проволоке. Со сторожевых вышек велся непрекращавшийся пулеметный огонь[483].

Я перескочил через трупы товарищей, которые стояли или лежали между заграждениями. Внезапно почувствовал боль от сильного удара по ноге и немедленно почувствовал, что мой ботинок полон крови. Пуля попала в ногу, к счастью, не задев кость. Так я, хромая, добежал до железной дороги. Во время бега по лесу мы столкнулись с молодой девушкой, очевидно, жительницей соседней деревни. Она смотрела на нас как на монстров из другого мира. Я закричал как сумасшедший: «Ад – сожжен! Ад – сожжен!». Мы пересекли железнодорожное полотно и дорогу[484] и попали в болото. Земля была влажной. Навес из деревьев делал нас невидимыми для преследователей. Мы бежали группами в несколько десятков человек. На нашем пути оказалась деревня, и мы решили разделиться на несколько групп, одна устремилась вправо, другая влево. И только я, не отдавая себе отчета, пробежал через деревню и направился в густой лес. Я был один, без шапки на бритой голове, вся моя одежда – рубашка да штаны, один из башмаков полон крови. Болела раненная нога. Страшно хотелось пить.

34. Побег

Мне трудно сказать, сколько времени я бежал после побега из Треблинки[485], какое расстояние прошел я в тот день и откуда взял силы для долгого и трудного марша после ранения. Я не в состоянии этого объяснить. Я помню только, что в одном месте перешел железнодорожное полотно, в другом месте – дорогу. Я шел лесом и терялся в болотистой местности[486].

В конце концов я вышел из лесов. Сломал большую вет ку, оперся и пошел по открытой местности. Я знал, что ранен, но рана мне не особенно мешала. Хотя я временами спотыкался, инстинкт жизни велел мне уйти прочь от опасного места. Когда я вышел на болотистый берег реки Буг, уже спустилась ночная тьма, и я с трудом сам дотащился до деревни Волька Надбужна (Wolka Nadbuzna). В хлевах мычали коровы. Из колодца доносился плеск воды, по деревенским дорогам бегали дети, а в окнах домов был виден слабый свет.

Я постучал в первый же дом и попросил чистый кусок материи и йод. Чистый кусок ткани нашелся, но вот йода у фермера не оказалось. Мне перевязали рану, и мое состояние сразу же улучшилось. Фермер спросил, куда я направлялся. Я сказал, что сейчас освободился из рабочего лагеря поляков, где содержался за правонарушение. Сейчас же последовали вопросы и имена – одна из женщин хотела знать, как дела у одного из ее родственников, другой спросил, не знал ли я случайно человека по фамилии Якубовски, третий задал вопрос про своего брата. Я сказал, что многие освобождены и если не сегодня, то завтра вернутся в свои дома.

Один из местных жителей проявил сочувствие ко мне и привел по узкой дорожке к берегу реки, показав мне деревянную балку, по которой я перебрался на маленький остров, покрытый кустами и окруженный водными растениями. Я лег и мгновенно уснул. Проснулся я от полчищ комаров, которые жестоко жалили меня во все открытые участки тела, вызывая болезненные раны.

На противоположном берегу реки раздались голоса на русском или украинском белорусском. Я услышал несколько выстрелов. Потом люди удалились, и все стихло. Несмотря на жестокие атаки комаров, я заснул на рассвете.

Утром на островке появился фермер и очень удивился, увидев меня. Он подошел и спросил, как я спал. Я что-то неохотно пробурчал и посмотрел на него с недоверием, но у него не было никаких злобных намерений. Видимо, он понял, кто я и как сюда попал. Он сказал, что немцы ведут активные поиски с привлечением гарнизонов Малкинии, Соколув-Подляски[487] и Седльца. Они поголовно проверяют документы на дорогах у проходящих и возвращающихся, обыскивают деревенские дома. В его дом прошлой ночью ворвались немцы и сейчас они повернули к верхнему течению реки. Я еще полежал несколько часов на острове, пока не почувствовал голод и жажду. Попил воды из реки, помылся и медленно двинулся вперед.

У меня не было какого-то ясного плана к действию, я полагался только на свою интуицию. Я пошел в сторону, куда были направлены поиски, и продвигался в ту сторону. Когда я дошел до следующей деревни, вновь рассказал, что освободился из рабочего лагеря. Я сослался на фамилии, которые услышал в Вольке, и это вызвало доверие крестьян. Меня хорошо приняли, хотя было ясно, что от меня хотят избавиться, и как можно быстрее. Мне дали еды на дорогу, и я продолжил путь.

Под вечер, когда стемнело, я пришел в другую деревню и подошел к группе крестьян, которые стояли на дороге и спорили между собой, спросил их, смогу ли я поесть и переночевать. Моя просьба их испугала. Они решительно отказались и, чтобы избежать последующих просьб, рассеялись по домам. С трудом продолжал идти. Встретил еще одного человека, снова вернулся к своим вопросам, и снова мне ответили полным отказом. Я походил по деревне еще некоторое время и, когда уже совсем стемнело, нашел себе на гумне место для ночлега. Сделал себе постель из сена, улегся и внезапно почувствовал, что лежу на ком-то. При свете луны я узнал одного из товарищей по побегу из лагеря, еврея из Гродно, лицо которого было скрыто большим головным убором. С жарким восходом солнца выяснилось, что внутри гумна было как минимум четыре человека, никто не разговаривал, поскольку каждый боялся друг друга[488].

В тот день я метался словно зверь в западне. Тащился по полям и обходил болота. Останавливался на окраинах деревень или ферм и в любом месте ощущал запах опасности и возможность предательства. Нога тревожила, но, несмотря на боль, я старался держаться и сохранять мужество. Я хотел как можно дальше отдалиться от сожженного лагеря, после чего уже можно было как-то устроиться. В обуви я сумел спрятать сто долларов, в то время достаточно хорошая сумма, с ее помощью можно было раздобыть приличную одежду и запастись на какое-то время едой.

Перед наступлением вечера пришел в деревню. Возле гумна собралась большая группа молодых мужчин. Подошел к ним, спросил, как называется место. Они с диким смехом ответили: «Radość[489]» (в переводе с польского «радость»), и я понял, что они меня осмеивают.

К тому, что мне ответил и высмеял, я обратился с вопросом:

– Ты в каком полку, блядий сын, служил? Я в шестьдесят шестом пехотном.

Он униженно потупил глаза, другие тоже почувствовали себя неловко. Один из них показал мне дорогу. Он посоветовал мне идти по той дороге, которая более безопасна. Я пошел по указанному пути и, пройдя считаные километры, оказался в лесу. На другом конце леса стоял деревенский дом, обнесенный старым черным забором. Из окошка был виден мерцавший тусклый свет. Тихонько постучал в дверь. Не дождавшись ответа, вошел в прихожую. На деревянном полу сидела молодая женщина с маленьким ребенком и посмотрела на меня глазами, полными страха. Я попросил ее попить. Она медленно поднялась с пола, вытащила из буфета буханку круглого черного хлеба, сыра и масло, завернутое в зеленые листья. Все это она положила на стол и жестом пригласила садиться и есть. Я буквально набросился на еду, которая была для меня самой лучшей в жизни, а женщина взяла ребенка и исчезла с ним в другой половине дома. Она вернулась уже без него, села напротив меня и с удовольствием наблюдала, как я с дикой жадностью поглощал пищу. Когда я пришел в себя, сказал, что не знаю, как отблагодарить ее за замечательный стол.

– Ты, наверное, оттуда, – сказала она с деревенским акцентом и показала в неопределенном направлении. Я понял: она догадывается, что я бежал из Треблинки. Кивком головы я подтвердил ее догадки.

Она подошла ко мне. Я встал, и наши тела сблизились, я, ощутив касание ее упругой груди, благодарно обнял ее. Наши губы слились в поцелуе. Движением руки она погасила свечу, и нас окружила тьма. Утром она показала мне путь, куда я должен продолжить идти, и я оказался в густом и красивом лесу. К обеду я вышел к дороге, ведшей из Треблинки на Седльце. Дорога была заполнена солдатами на бронированных машинах, которые проверяли всех и каждого.

Я приблизился к деревне, которая была на другой стороне, и планировал перебежать дорогу. В тот момент, когда я уже готовился совершить перебежку, кто-то сзади схватил меня за плечо:

– Ты – кто?

– Я возвращающийся из рабочего лагеря, – ответил не думая. Передо мной стоял высокий крестьянин. Он продолжал держать меня за плечо и смотрел взглядом следователя. Неожиданным для него резким движением я выдернул плечо из его руки, молниеносным движением вытащил кухонный нож из кармана и ударил по руке. Он упал в сторону, а я стремглав перебежал дорогу, за несколько прыжков оказался на противоположной стороне. Оказавшись на боковой аллее, перевел дух.

На одном из домов заметил вывеску «Доктор». Недолго думая, зашел внутрь. У входа сидела молодая женщина. Я сказал, что хочу зайти к доктору, она ответила, что его сейчас нет. Я попросил дать мне перевязочный материал и йод. Пока мы говорили, дверь открылась и вышел пожилой мужчина. Он знаком пригласил войти вовнутрь. Это был маленький приемный кабинет доктора. Он уселся за стол, заваленный бумагами, и посмотрел на меня подозрительным взглядом.

– Что угодно пану?

– Я прошу немного, пан доктор, у меня рана на ноге, Вы могли бы ее перевязать?

С огромным трудом снял обувь с опухшей ноги и повязку с запекшейся кровью. Он тщательно осмотрел рану и сказал, что может только промыть и перевязать ее временной повязкой, и я со всем согласился. Перед началом он взял карточку, чтоб занести меня в список больных.

– Как зовут?

– Не важно…

Он не сказал мне ни слова и не поднял глаза. Он тщательнейшим образом промыл рану, сделал перевязку и помог мне надеть обувь на раненную ногу. Я видел, что он опасается меня, но не хочет ничего знать. Из его вопросов самым главным был, как скоро я уйду из его дома. Перед тем как я вышел, он посоветовал мне выбрать направление, при котором я быстро выйду к железной дороге. Когда я вышел, то увидел крестьянскую телегу с польскими полицейскими, которые везли нескольких моих товарищей по побегу, связанных колючей проволокой. Это было для меня дополнительным предупреждением вести себя осторожней и хладнокровней.

На четвертый день я с трудом добрался до Сколимова, большой деревни с продуктовым магазином и костелом. Я подошел к костелу, и дверь мне открыла домработница, одетая в черное, она посмотрела на меня с подозрением. Я вежливо поприветствовал ее и сказал, что хотел бы видеть ксендза. Он появился в дверях, намереваясь выйти из дома. В дом ксендз не пригласил меня, а повел к выходу через сад. Я попросил его несколько злотых для покупки железнодорожного билета. Он ответил мне, заикаясь (впервые в жизни я увидел заикавшегося пастора, это вызвало мое удивление, вероятно, мое появление вызвало у него такую реакцию), что единственная вещь, которую он может сделать для меня, это благословить в дорогу.

Я постарался попытать счастья в магазине. Со страхом на лице я вошел в него. Странно было после года в лагере смерти находиться в магазине, где витал запах продуктов. У меня не было даже несчастной монетки, и мне нельзя было показать, что у меня есть доллары. Мне пришлось просить подаяние.

За прилавком стояла молодая красивая девушка. Я стоял, сдавшись, у двери и ждал, пока выйдут все покупатели.

– Что угодно пану?

– Стакан воды…

Она на секунду исчезла и вернулась с полным стаканом воды. Ни слова.

– Далеко ли отсюда до железнодорожной станции? – спросил я, возвращая стакан.

– До Костки[490] не более полкилометра, – ответила она.

Магазин был пуст. Она посмотрела на меня с интересом, и в глазах виделось сочувствие.

– Пан бежал?

– Да…[491]

– Здесь уже были поиски, да еще какие, – сказала она. – У нас была целая банда, искали евреев у нас дома, хотели арестовать моего брата только из-за бритой головы. Староста деревни был обязан свидетельствовать, что он не беглый заключенный, а просто безумный, и потому у него бритая голова.

Я выслушал ее, поблагодарил за воду и хотел исчезнуть из магазина, но девушка остановила меня, подошла ко мне и незаметно дала 20 злотых.

– Как я могу тебя отблагодарить хотя бы раз? – прошептал я. – Ну, если ты так добра, продай мне несколько сигарет на те деньги, которые сейчас дала.

Она весело рассмеялась, завернула в бумагу мне пятнадцать сигарет и коробку спичек и передала мне пакетик, сказав, что это на дорогу, и добавив, что поезд на Седльце уходит в пять утра. Желательно, чтобы я спал в поле, справа от дороги, ведущей на станцию, там убирали рожь и есть несколько стогов свежего сена. Я вновь поблагодарил ее и пошел к месту, которое она показала. Идя, оглядывался по сторонам, нет ли слежки. Дойдя до поля, я увидел несколько стогов сена, сделал отверстие в самом большом из них, влез внутрь и закрылся тем, что вынул. Когда наступила ночь, я вышел из укрытия и наслаждался тишиной замечательной августовской ночи.

Вдруг я увидел приближавшуюся ко мне тень. Прижался к земле и пошел за фигурой. Фигура оказалась женской. Когда она оказалась совсем близко, я понял, что это та самая девушка, которая показала мне дорогу сюда. Я поднялся, чтобы она могла меня увидеть. Мы сели внизу. Она застенчиво сказала, что принесла мне поесть. Я вытащил из корзинки завернутые в газетную бумагу хлеб, колбасу, сливочный сыр. Был тронут до слез. Наши руки встретились, и я почувствовал аромат юного тела, смешанный с запахом полевых цветов. Над нами были небеса с бесчисленным множеством мерцающих звезд.

Утром меня разбудили голоса женщин, торопящихся к станции, некоторые тащили тяжелую поклажу. Я пошел с ними и добровольно решил помочь одной из них, пожилой. Я попросил ее говорить со мной от второго лица и разрешить называть ее тетей, она охотно согласилась и купила мне билет на станции.

Я весь дрожал, поднимаясь в вагон, но счастье повернулось ко мне лицом, и до Седльце я доехал без особых трудностей. Наибольший страх вызывала необходимость пройти через здание станции, однако прямо напротив меня остановился пригородный поезд, и я использовал возможность выпрыгнуть наружу.

Мое положение не улучшилось, поскольку на мне были только грязная белая рубашка, штаны и сапоги. Бритую голову я старательно прятал под шапкой. Сейчас мне нужно было найти порядочного человека, чтобы поменять доллары, которые были моим капиталом. Я надеялся, что в Седльце я встречу отца, который ушел туда из Опатова. Несмотря на то, что произошло со мной, я запомнил его имя по подложным документам: Кароль Балтер Пенкославски. Я решил попытаться выяснить это через учреждения городка, однако это оказалось безуспешным: в списках жителей такой не числился.

Я ходил по переулкам городка, чтобы не нарваться на немецкие патрули, и в одном увидел вывеску врача. Боль в ноге беспокоила меня настолько, что я готов был рискнуть на еще одно посещение врача. Я долго и с нетерпением ждал, и когда я зашел к нему, у меня уже был другой из заготовленных рассказов: я сказал врачу, что бежал из лагеря для военнопленных, расположенного в Восточной Пруссии, и меня ранили во время пересечения границы на реке Буг. Врач спросил, в каком я полку служил и где попал в плен. Я ответил ему, что служил в 66-м пехотном полку и в плен попал в районе Кутно. В мозгу молниеносно всплыло – да, именно там в 1939 году были самые тяжелые бои. Во время нашей беседы врач осмотрел рану, покачал головой и сказал, что, мое счастье, у меня не начался некроз, пуля застряла в мышце и ее надо вытащить как можно скорее, но он не может меня оперировать, поскольку после операции надо несколько дней отлежаться, а у него нет места. Другими словами – это не в его планах.

– У меня есть хорошее лекарство для тебя, – сказал доктор. Он велел своей супруге приготовить сытный завтрак, повел меня в кухню и там мы все втроем сытно позавтракали. Я вышел из гостеприимного дома и пошел на базар, чтобы сменить крестьянские сапоги на простые солдатские ботинки. Хотел получить разницу в наличных, и после сделки я получил сто двадцать злотых, что улучшило мое положение. После этого я направился на железнодорожную станцию.

Там сразу же бросилось в глаза объявление, из которого следовало, что побег совершили три сотни еврейских бандитов, оно призывало остерегаться и не помогать исчезнувшим узникам, поскольку среди них есть зараженные тифом и переносчики болезни. Было подчеркнуто, что всех бежавших можно опознать по бритым головам. Я оглянулся назад и ушел со станции.

Я понял, что оставаться в городке, где все друг друга знают, опасно, и решил любой ценой затеряться в большом городе, в таком, как столица Варшава. Осторожно вернулся на станцию, смешался с толпой, осадившей кассу, купил себе билет на Варшаву. До поезда оставалось еще два часа, и, чтоб не сталкиваться с жителями, я нашел место на траве позади станции. Я медленно успокоился, когда увидел около себя еще несколько человек, скитальцев, как и я сам.

Когда прибыл поезд, толпа бросилась штурмовать вагоны. Большую часть составляли спекулянты, груженные рубленым мясом. Можно было сразу понять, что они постоянные пассажиры в этом поезде, поскольку знали друг друга, ели в дороге и пили самогон. Это были поставщики продуктов в столицу. На каждой станции, когда поезд замедлял ход, они со страхом оглядывались, боясь и немецких жандармов, и польской полиции, которые могли отобрать весь товар.

В углу вагона встала женщина и, пробиваясь сквозь многолюдную толпу, остановилась в проходе. Ее сопровождали крики спекулянтов: «Освободите место для графини!». Это была высокая немолодая женщина с крашенными в светлый тон волосами и тяжелой косметикой на лице. На ее худых плечах висела гармоника, покрывавшая всю грудь. Она гордо смотрела на всех, словно великая артистка, вынужденная опуститься на уровень толпы, находящейся в вагоне.

Несколько аккордов, и она запела песню, аккомпанируя себе. Голос ее расслаивался, он был пропит, но исполняла – пела и играла, не фальшивя. Когда она закончила концерт, пассажиры захлопали и стали бросать ей деньги – обильные чаевые. А расставаясь с ней, кричали: «Ура, пока, графиня, до следующего раза!».

На одной из станций в вагон вошли аккуратно одетая мать и дочь[492], худенькая, светловолосая, с голубыми глазами. У меня все аж померкло перед глазами, вагон, люди, все было как в тумане – я словно увидел лицо младшей сестры и настолько расчувствовался, что не смог удержаться, слезы полились из моих глаз. Это заметили люди, подошли, стали спрашивать, что со мной, откуда я и куда еду. Я вновь рассказал о лагере военнопленных, и весь вагон мне сочувствовал. Когда я сказал, что направляюсь в Варшаву, мне посоветовали не ехать туда. Одна женщина пригласила меня во Влохах за Варшавой, другая – к ней в Рембертув[493]. Я выбрал Рембертув. Когда поезд остановился на станции Рембертув, помог моей добродетельнице нести корзины.

35. Рембертув

Я вошел с этой женщиной в возрасте в ее запущенную квартиру на центральной улице городка. Это был деревянный дом с двумя комнатами и кухней. Хозяйка дома была стара и больна, ее сын – четырнадцатилетний подросток, похожий на подросшего ребенка; дочь шестнадцати лет, чьи губы и круги вокруг синих глаз показывали, что она как будто узнала секреты самой древнейшей профессии в мире.

Когда мы сели обедать, мать сказала, что очень сожалеет, что старшего сына нет дома, но он вскоре придет. Она показала мне спальное место в одной комнате, все остальные члены семьи устроились в другой комнате и на кухне.

Ночью я услышал, как открылась дверь, и сразу после этого шепот. Я поспешил надеть штаны и вошел в кухню. Увидел, как хозяйка дома тепло приветствует только что пришедшего старшего сына. Когда они увидели меня, то мать сказала сыну:

– Ты видишь? Вот наш боец, бежал из плена.

Передо мной стоял парень лет двадцати, голубоглазый и светловолосый. На лице от рта до уха был шрам, придававший лицу странное выражение. Он протянул мне руку и сильно пожал, я ответил ему таким же сильным рукопожатием. Он устремил на меня взгляд своих хитрых глазок и спросил, кто я.

Мы «приветствовали» друг друга словно две собаки; я знал, кто передо мной. Поведение и внешний вид говорили, что он bandzior[494].

Я говорил с ним на жаргоне повисла[495]. На его вопрос, откуда я, ответил на том же жаргоне:

– Шаришь, свалили из шталага, – к счастью, он не спросил, что такое «шталаг», из какого. – Бежал из Восточной Пруссии, пока не дошел до реки Буг, а там, прикинь, был ранен в ногу, когда переходил границу.

Он спросил, есть ли у меня документы, на что я ответил отрицательно.

– Если б у тебя были деньги, тебе можно было бы сделать поддельную кенкарту[496].

Я спросил, сколько может стоить такое удостоверение, он ответил: примерно 2 000 злотых. Не говоря ни слова, я вытащил из кармана сто долларов – все, чем я располагал. На его лице отобразилось недоверие, и он спросил, как это попало ко мне. Я сказал, что, когда переходил Буг, поймал жида, обыскал его и забрал у него деньги. Он спросил меня, что я сделал с ним самим, на что я не мог ему ответить и с сожалением заметил, что как раз в это время немцы начали стрелять по мне и я «поймал» пулю. Он взял мои доллары, и мы пошли спать.

В течение всей ночи я не мог уснуть, все время думал о «симпатичном» сыне и о судьбе своего капитала – банкноты в сто долларов. После завтрака Антош пожал мне руку и сказал:

– Старик, не бойся, все будет хорошо! Я сейчас поеду в Варшаву и позабочусь о документах для тебя. Ты только скажи, на чье имя выписать документы.

Он дал мне кусочек бумаги и огрызок карандаша, и я написал: Игнаций Попов[497]. Я дал эту фамилию не случайно, поскольку знал, что на имя матери есть документы на ту же фамилию. Я надеялся на то, что встречу ее и нам будет легче быть вместе.

Антош поехал в Варшаву, и я в напряжении ожидал его возвращения в течение трех дней. Когда он приехал, он привез мне кенкарту, арбайтскарту (рабочая карточка) и удостоверение Organisation Todt («Организация Тодта»), вдобавок у него была черная тушь, размазанная поверх разбитого стекла, чтобы поставить отпечаток пальца на «кенкарте», и не хватало лишь моей фотографии. Я пошел к фотографу в головном уборе, чтобы скрыть отсутствие волос на бритой голове. Уселся напротив примитивной камеры в шапке. После того как фотограф навел камеру, он подошел ко мне и сказал, что фотографии на кенкарту не делаются в головном уборе. После мгновений колебания я снял головной убор, и фотограф с поддельной улыбкой и любопытством уставился на мою бритую голову. Бандзиор, сопровождавший меня, пресек фотографа и потребовал, чтобы тот немедленно сделал снимок.

С еще мокрой фотографией мы поспешили домой. Антош вынул из кармана плоскогубцы и, как специалист, прикрепил с помощью железной проволоки мое фото к кенкарте. Затем он достал печать (ее он получил с кенкартой и должен был назавтра вернуть), намазал красной тушью и аккуратно поставил ее на фотографии с двух сторон. После этого он вынул из кармана 4000 злотых и сказал, что это сдача со ста долларов.

Имея документы и деньги, я уже готов был рвануть в Ченстохову, но Антош предупредил, что моя одежда может вызвать подозрение. Он показал мне несколько пиджаков и головных уборов, кое-что мне подошло. Это были одежды, которые, как я полагал, перекрасили в черный цвет.

Я с улыбкой сказал:

– У тебя как в магазине, можно раздобыть все.

– А что ты думаешь? – ответил он. – Когда немцы убивают евреев, неплохо зарабатывают.

– Каким образом? – спросил я, пытаясь скрыть в голосе страх.

– Я прогуливаюсь по улицам Варшавы и оглядываюсь по сторонам. Неожиданно я замечаю печального человека, у которого страх и неуверенность видны сразу. Я подхожу к нему и шепотом спрашиваю его, не жид ли пан и как он в ясный день вышел погулять. Страх сразу отпечатывается на его глазах и на лице. Он начинает заикаться и вращать глазами и говорить: нет, мол, пан, я поляк. Тогда я говорю ему, ну если так, то тогда мы пойдем к полицейскому. И тогда он в страхе говорит: «Пан, оставьте меня в покое…». Я отвечаю ему, мол, хорошо, но для этого пройдем через ворота. И он с недоверием и страхом входит. Он что, герой? Конечно, входит. Я обыскиваю его и забираю у него буквально все. У евреев много вещей. Когда на нем пиджак, это для меня тоже кое-что. У этих евреев есть зеленые головные уборы, и эти мне тоже подходят.

Он снял с вешалки зеленую шапку и надел мне на голову. Я повернулся и наткнулся на взгляд его матери, которая с улыбкой подтвердила, что мне головной убор подходит. Она поднесла кусок сломанного зеркала, чтобы я посмотрел, и я когда взглянул в него, то увидел, как верчу шапку во все стороны, чтобы закрыть свое лицо полностью, дабы никто не увидел на нем страха.

Я спросил Антоша[498], есть ли у него какой-то дополнительный заработок. Он вынул из кармана пистолет и, указав на него, сказал:

– Это самый лучший из всех заработков. Не забудь, мы живем в Рембертуве, и здесь немцы переобучают по новой украинцев, белорусов, литовцев, латышей и даже военно-пленных[499]. Когда эти чудовища приходят в себя и поправляются после того, как их привозят из лагерей, кожа да кости, спустя несколько недель их посылают на русский фронт. Когда этим сучьим детям становится известно, что им предстоит отправка, они готовы продать все, чтобы достать денег на покупку водки. Они знают, что с русского (Восточного) фронта они не вернутся живыми. Ты поймаешь одного такого и купишь у него все: одежду, одеяла, стволы (пистолеты) и даже винтовки. Но винтовки проблематично провезти, поэтому мы превращаем их в обрезы. Когда по случаю попадется автомат, то стоит брать, получаем несколько тысяч за ствол, все зависит, кому продают, такова жизнь во время оккупации! Если ты хочешь, ты тоже можешь у нас заработать. Если у тебя будет покупатель, заработаешь больше. Однако ты должен запомнить: не связывайся с подпольем. Эти типы хотят все забирать задарма, ты понимаешь, и очень важно: никому не говори, что у тебя есть источник для приобретения оружия. Если ты придешь сам за оружием, ты всегда получишь оружие и без денег, я тебе доверяю. Только не приводи чужих.

Назавтра я расстался с ними и поехал в первый раз в Варшаву, но, не доехав до нее, направился в Ченстохову. Контролер зашел в вагон для проверки билетов. Я дал ему 50 злотых и спросил, хватает ли, он ответил, что в городе Жирардув[500] заходят жандармы и проверяют разрешения на поездки. Я ответил, что у меня нет такого, и он посоветовал мне погулять по крыше вагона. Я ответил ему, что все будет в порядке.

В Жирардуве поезд почти опустел от пассажиров. Я остался один в вагоне и увидел на перроне, как две пары жандармов зашли в поезд, по паре с каждого конца. Поезд двинулся, а я открыл дверь и во время движения поезда забрался по лестнице на крышу, соединяющую два вагона. Перед следующей станцией, когда поезд замедлил ход, я вскочил в вагон и, когда увидел, что там нет ни души, вернулся на прежнее место. Я вошел в туалет и заперся изнутри. Через трещину в стекле, замазанном масляной краской, увидел, как четверо жандармов ведут двоих пассажиров. Поезд двинулся. На следующей станции в поезд вошли новые пассажиры, у большинства не было билетов, они платили контролеру, который, по всей вероятности, делился с другими кондукторами и машинистом паровоза. При приближении к Ченстохове поезд замедлил ход. Это был трюк железнодорожных рабочих во время войны: люди с пакетами и связками выскакивали оттуда, ни один человек не хотел сходить на станции, поскольку там были жандармы, отбиравшие продукты. Я тоже выскочил из вагона и пешком пошел к центру города.

Я повернул на улицу Костюшко и остановился перед домом номер 26, где проживала подруга моей матери, Элла. Я вспомнил о трагедии, пережитой нами здесь одиннадцать месяцев назад. Я вошел во двор и постучал в дверь квартиры на первом этаже. Мне открыла боязливая старуха, которую я спросил, дома ли пани Элла, и она показала мне пальцем на другую дверь. Я постучал, и после продолжительного ожидания мне открылось узкое пространство, и показалась Элла. Она смотрела на меня глазами, полными страха, и, убедившись, что никто не слышит, шепотом спросила:

– Сэмэк, откуда ты?

– Из другого мира. Из Треблинки.

Что-то двинулось около кровати, стоявшей под окном, и показался Гроссман, друг Эллы, еврей-выкрест. Он с трудом выпрямился, пожал мне руку и спросил, как я уцелел. Я не ответил, а спросил ее, что с мамой и отцом, и она ответила, что они живы и находятся в Варшаве.

Я дрожал от волнения.

– Сэмэк, ты не спрашиваешь, где твои сестры?

– Нет, потому что я знаю, где они были убиты.

– Но ты не знаешь, что после того, как арестовали твоих сестер, арестовали и меня, и даже устроили нам очную ставку; я даже не могла показать, что я их знаю, потому как меня бы расстреляли, – и Элла разрыдалась.

Гроссман рассказал, что во время ареста Эллы он спрятался под окном, а когда ее увели, удрал из квартиры и скитался по дворам заброшенных фабрик. Они накормили меня и прозрачно намекнули, что не хотят, чтобы я остался у них на ночь. Перед наступлением вечера мы с Эллой вышли в город к маленькому дворцу, который ранее принадлежал семье Гроссман, и там в подвале я провел ночь.

Рано утром я приехал на станцию и уже к полуночи вернулся в Рембертув. По прибытии я рассказал историю о том, что меня искала жандармерия и, поскольку все меня знают в Ченстохове, я там не мог оставаться, и этот рассказ был принят на веру без сомнений.

Назавтра я и Антош пошли со стволами в Варшаву, у каждого по одному пистолету. Мы шли через леса и рощи до Вавера. Оттуда узкоколейкой до Праги по мосту Кербедза, пересекли Вислу и прибыли на Керцелак[501]. Антош подумал, что безопаснее пойти пешком, поскольку в Варшаве в последнее время проводятся облавы и отправляют пойманных на работы. Он смотрел по сторонам, ища жертву, желая произвести на меня впечатление своей «техникой» вымогательства у евреев. К моему счастью, ему не улыбнулась удача. Затем вернулись на площадь Керцеля и обратились к другу Антоша, занимавшемуся продажей стволов[502]. Несмотря на такую рекламу, в его распоряжении не осталось ни одного пистолета[503].

Молодой человек подошел к нему и прошептал, у него есть товар, повел к закрытому помещению, бараку, который использовался как столовая. Мы вошли вовнутрь, в комнату, где было много людей и было накурено, и трудно было что-то разглядеть. Прошло немного времени, и я разглядел прилавок, за которым стояла женщина, пани Ядвига, разливавшая водку. Продавец спросил, какой пистолет желает приобрести клиент. В его распоряжении был немецкий «парабеллум», бельгийский пистолет калибром шесть миллиметров и польский довоенный пистолет «вист», самый дорогой[504]. В конце концов клиент решил, какой пистолет он желает приобрести. Продавец исчез, а когда вернулся, вручил покупателю пистолет, и сделка была обмыта обильным количеством алкоголя. Видя, что праздник становится длиннее и у Антоша нет желания оставлять друзей, я принес извинения и расстался с ними, не прощаясь. Мне хотелось как можно скорее попасть в муниципалитет и узнать там место проживания отца и матери.

Учреждения Варшавского муниципалитета находились напротив Большого театра, на улице Сенаторской. Отдел регистрации населения был заполнен посетителями. От меня требовалось заполнить два бланка: на первом написать данные матери, ее добрачную фамилию – Маниафа Попова; на втором – отца, Кароля Балтазара Панкослевского (он получил свидетельство о рождении на этого умершего поляка из Опатова). Спустя несколько минут служащая вернулась с ответом, из которого следовало, что Маниафа Попова не значилась в списках жителей Варшавы, есть лишь две женщины, носящие имя и фамилию Мария Попова; обе проживают в пригородах: одна – в Праге, другая – в Воле. Балтазар Панкослевский проживает на улице Груецка, 104.

Я поехал в Прагу. Мне открыла дверь чужая женщина и упрямо старалась доказать мне, что она и есть Мария Попова, не понимая, почему я не согласен с ее поведением. То же самое произошло и по второму адресу. Одна из них посоветовала мне попросить сведения в организации русских белогвардейцев, но и там о маме ничего не знали. Вместо этого один из работников предложил вступить в русскую армию, которая сражается на стороне немцев против коммунистической России. Я сказал, что вернусь завтра, и поспешил поскорее покинуть это место[505].

У меня был кусочек бумаги с именем и адресом отца. Было позднее время, и приближался комендантский час. Трамваи на безлюдных улицах пустели, и в них ехало немного людей. По улицам кружили жандармские патрули, проверявшие документы прохожих, и все, у кого не было соответствующих документов и разрешений на передвижения в такое время, задерживались. У меня, понятное дело, такой документ отсутствовал, и подложные документы, которые мне сделал Антош, были весьма сомнительны.

Бритая голова и тонкие впалые щеки делали меня подозрительным и увеличивали опасность.

Последним трамваем я добрался до улицы Груецка, 104. Улица была пуста. Люди спешили зайти в дома или укрытия, где ощущали себя уверенно. Мне некуда было торопиться. Я неуверенно подошел, опасаясь, что и в этот раз разочаруюсь.

Зашел в подъезд и на лестнице наткнулся на сторожа-консьержку, женщину лет сорока, которая взглянула на меня через окошечко:

– Кого ищет пан?

Я сказал, что ищу пана Балтазара Панкослевского.

– Да, он проживает в передней квартире, второй вход.

Я оглядел двор вокруг и увидел, что он окружен с трех сторон зданиями домов, и только низкие ограждения отделяют его от внутренних двориков. Я быстро проверил окрестности и решил, что если мне не удастся найти отца, то заночую в одном из двориков. Мысль о том, что я нашел место для ночлега, улучшила мое настроение и успокоила меня.

Я поднялся по лестнице и остановился перед дверью справа, на которой была табличка с фамилией Беркан. Я был настолько усталым и удрученным, что мне не пришла в голову мысль, что отец может снимать квартиру, я вышел из подъезда, не постучав. И вновь встретил на выходе консьержку, спросившую скучающим голосом:

– Как так? Ведь пан Балтазар обычно в такие часы дома!

Я ответил ей, что на табличке написано другое имя – «Баркан», на что получил ответ:

– Разумеется, он снимает у семьи Баркан, поднимитесь, пан, и постучите в дверь снова.

Поднялся и постучал. Дверь осторожно открылась, из нее показалась голова отца, украшенная густой шевелюрой и голубыми, глубоко посаженными глазами, смотрящими на меня сквозь очки. Мы стояли друг против друга как вкопанные и молчали, пока отец не пришел в себя, открыл дверь и впустил меня внутрь. Он повел меня в свою комнату и жестом руки показал, что надо молчать. Так мы смотрели друг на друга, ни слова не вырвалось из наших уст. Неожиданно я почувствовал слезы. Отец стоял возле окна, заклеенного черной светомаскировочной от воздушных бомбардировок бумагой, он тоже плакал.

В углу находился мольберт с картиной с изображением Иисуса, одетого в шелковую одежду, у ног виделась надпись: «Иисус, я верю в тебя». Рядом со стойкой на полу лежала незаконченная картина Ченстоховской Божией матери с потемневшим ликом, золотой короной на голове, и на ее правой щеке – два шрама, оставленные шведским мечом. В ее руках – младенец Иисус. Вокруг лежали еще несколько незаконченных картин и рисунков. Пахло масляной краской, этот запах, знакомый мне с детства, напомнил счастливые дни в семье в родном доме. На маленьком письменном столе лежало несколько рисунков, и среди них буханка черного хлеба, немного сливочного масла, сыра и грязная кружка, из которой пили чай.

Отец подал мне руками знаки, что нам следует молчать, и вытащил из ящика стола карандаш с тонко заточенным грифелем, который напомнил мне детство, он всегда точил карандаш небольшим карманным ножом и презирал точилки и тех, кто их использовал. На кусочке бумаги он написал мне красивым почерком: «Сэмэк, где ты был?» Я прошептал ему на ухо, что был в Треблинке, и спросил: «Где мама?» Он написал в спешке, что мама жива и он выдает себя за немого из-за своего плохого польского. Были случаи, когда на него нападали вымогатели, распознавшие в нем еврея. Он пояснил мне письменно, что у него по большей части русский акцент, еще со времен учебы в Петербурге, но в эти дни любой чужой акцент воспринимается как еврейский, и это заставило его выдавать себя за немого. Он написал, что заявил официально, и это даже задекларировано в его поддельной кенкарте, что он является немым.

Он поискал и нашел на столе, на котором царил хаос, маленькую картонку с надписью: «Принимаю заказы на картины маслом, рукотворные портреты с фотографий или с натуры. Цены доступны. Художник немой. Можно посмотреть картины как образцы. Если ко мне обращаются не слишком громким голосом, я слышу и понимаю».

На клочке бумаги он пояснил мне, что точный адрес добавляет от руки, поскольку иногда ему приходится переезжать, а что последнюю фразу вставил, поскольку люди кричали ему в самое ухо, и он опасался, что действительно может оглохнуть. На другой стороне все это было написано уже на немецком.

Он написал мне, что рисует картины святых. Время от времени отец прекращал писать, спрашивал, что происходило со мной и не встречал ли я сестер, на что я отрицательно покачивал головой и шепотом говорил в нескольких словах о себе, поскольку прежде всего хотел знать, что происходило с ним. Он продолжал писать, что картины святых он продает в магазины, продающие «святые вещи», а про маму написал, что она проживает в маленьком городке Гловно[506] (Glovno), близ Лодзи, там она работает на заводе Норблин по производству боеприпасов. За ней следят, поэтому они не могут проживать вместе, но она приезжает навестить его каждые две недели. На этой неделе уже была, и завтра он пошлет ей телеграмму, чтобы она немедленно приехала.

Его рука быстро бежала по белой бумаге. Движением руки он намекнул мне, что у двери нас подслушивают, я понял и начал говорить в полный голос:

– Пан Панкослевски, я рад, что нашел вас, мои родители благословляют вас! Несколько дней назад мы говорили между собой, что стоит сделать, чтобы вы рисовали нашу семью. Все скучают по вас, и хорошо, что вы в Варшаве.

Во время этого дурацкого монолога в голове пронеслись тысячи мыслей. Мы смотрели друг на друга глазами, полными слез. Спустя короткое время отец вышел на несколько минут из комнаты и вернулся с двумя кружками чая. Его рука продолжала писать: «Я общался с хозяйкой квартиры и ее дочерью, старой девой. Сказал, что у меня гость, приехавший ко мне, сын моих знакомых, с данными многообещающего художника, который учился у меня еще до начала войны».

– Я и большие способности… – сказал я, и даже в трагической ситуации мы улыбнулись друг другу.

«Я сказал, что ты бежал из плена и потому у тебя бритая голова. Они жаждут увидеть тебя, мы должны зайти к ним». Мы зашли в кухню в другом конце коридора. Мать и дочь ждали нас. У матери было круглое плоское лицо и глаза, лишенные ресниц, она смотрела на меня с любопытством и сочувствием. Ее худая дочь, не обладавшая четкими движениями, нервная, с явной настороженностью смотрела на меня бегающими глазами. Они пригласили нас сесть и стали спрашивать, каково было в плену. Спокойно, на чистом польском ответил на их вопросы согласно моему работающему воображению.

– Я проживал с родителями в далекой провинции, пан профессор Панкослевский приезжал к нам в летний лагерь до войны и выходил с отцом на охоту. Моя мама хотела заказать несколько портретов моего крестного, майора польской армии, который был убит на войне.

Своего «дядю» я тоже «убил» и превратил в «подполковника» – у меня уже был опыт в сочинении подобных историй, и я видел, что этот рассказ производит должное впечатление. Последовали еще вопросы, медленно исчезло напряжение первых минут. В итоге мы провели приятный вечер и даже не заметили, как перевалило за полночь. Мы попрощались с хозяйками и вернулись в комнату отца. Легли с ним на одно спальное место, и так, прижавшись к отцу, я впервые за долгое время заснул спокойно.

Когда я проснулся, в комнате царил полумрак. Отец сидел на кровати возле меня, и рука была у меня на голове. Я сомкнул глаза. Было хорошо, как в детские годы, когда отец таким образом меня будил, и я знал, что на другом конце моей деревянной белой кровати меня ждет кусок пирога, принесенный отцом из кафе, которое он посетил накануне. И я так же посмотрел на край кровати и сказал:

– Папа, тут не хватает еще пирога.

А он со слезами на глазах ответил:

– Здесь не хватает двух моих дочерей…

Он вышел на кухню, вернулся с чаем и намекнул мне, что хозяйки собираются выйти. Отец снял черную бумагу с окна и взглянул на улицу. После того, как он убедился, что хозяек нет, можно было говорить без боязни.

Отец просил меня детально все рассказать, что происходило со мной в Треблинке[507].

– Посмотри, Сэмэк, – сказал он мне, – как странно живет человек. Я, что всю свою жизнь посвятил созданию еврейского стиля в рисунке, букв иврита, оформлявший синагоги художественными еврейскими орнаментами, сейчас рисую картины с изображениями Иисуса и Богоматери.

– Папочка, ты и сейчас продолжаешь изображать евреев, – ответил я с улыбкой, и мы оба не смогли удержаться от смеха.

Он продолжал свой рассказ.

– У меня достаточно заказов. Весь этот дом знает меня как старого и любимого художника, и вдобавок ко всему еще и немого. Для того, чтобы не выдать своего дефектного польского акцента, я вынужден был стать немым на весь период проживания на арийской стороне. Это не так просто, Сэмэк, сынок, как кажется. Тяжело молчать день, неделю, месяц, а когда нужно молчать целый год, как мне, нужны были желание и воля. В течение этого времени у меня были провалы, и я был готов быстро сбежать. Четыре раза я менял квартиру. Если бы узнали, что я притворяюсь, сразу бы поняли, что я еврей. Не всегда мне удавалось молчать. Однажды, когда я рисовал, хозяйка ворвалась ко мне в комнату и потребовала закрыть окно, и я, на минуточку забывшись, ответил: «Сейчас закрою». Хозяйка замерла на месте: «Пан говорит!». И через минуту потребовала, чтоб я убирался из квартиры. Я успел забрать с собой деревянный ящик с масляными красками и мольберты. Стоял на улице, беспомощный, и не знал, куда податься. Провел ночь в ночлежке для бездомных. Каждый раз, когда обнаруживали, кто я есть, я платил высокую цену. Иногда я становился жертвой воров и вымогателей. Я живу в этом мире уже семьдесят лет и только сейчас, на исходе жизни, увидел столько подлости, жестокости и бесчеловечности. Как учитель и художник, связанный с красотой, я почувствовал горечь жизни в оккупации намного в более резкой форме, чем простой смертный. Однажды на улице меня остановил варшавский выродок, поволок меня в подворотню и ограбил до нитки, ничего не оставил. Мне было трудно защищаться и звать на помощь: если бы вмешалась польская полиция или немецкие жандармы, сразу бы обнаружилось, кто я, – это была смертельная опасность. Беспомощность и отсутствие поддержки со стороны польского общества – все это ввело меня в страшную депрессию, иногда я даже подумывал о самоубийстве. Когда в апреле 1943 года горело Варшавское гетто, я не мог сдержаться и находиться дома, не мог работать. Я выскользнул из квартиры и пошел в направлении, ведущем в сражавшийся еврейский квартал. Я шел по близким к нему улицам и слышал звуки боя. Я пережил трагедию всего еврейского народа, тихо молился, стоя в толпе поляков, наблюдавших с ненавистью. Я наблюдал реакцию толпы поляков, которые видели, как горит гетто, как взрослые и дети вынуждены прыгать с верхних этажей; реакцию толпы, которая сожалела о сгорающих домах и имуществе, но вовсе не о гибнущих людях. Сэмэк, трудно представить, в каком аду мы живем сейчас. Большая часть польского общества нас ненавидит, лишь единицы помогают, и они подвергают опасности свои жизни и жизни своих семей.

Отец вышел в город, а я остался в комнате. Он торопился на почту сообщить «молнией» маме, чтобы она немедленно приехала. Спустя три дня я услышал звон колокольчика. Я был дома один. Надел головной убор, чтобы прикрыть бритую голову, и открыл входную дверь. За дверью стояла мама. Она смотрела на меня и не верила глазам. Словно мечтательница, она протерла глаза руками и прошептала:

– Это ты, Сэмэк?

Я почувствовал, что у нее подкашиваются ноги, поддержал ее и провел в комнату. Она обняла меня, и мы плакали на плече друг у друга.

Мы сидели неподвижно, обнявшись, мама спросила меня:

– Как ты оттуда выбрался?

Я с удивлением спросил ее:

– Откуда ты знаешь, где я был?!

– Когда я вернулась после ареста твоих сестер из Ченстоховы в Опатов, мне стало известно от Вайсблюма, председателя юденрата Сандомира, – ответила мама, – что большая часть еврейского населения была отправлена в Треблинку. Лишь единицы (члены юденрата с их семьями и еще несколько богатых семей) были помещены в новый лагерь, созданный специально для них в Сандомире, и там они остались в живых. Я поехала в Сандомир с мыслью, что найду тебя там. Когда я спросила Вайсблюма, где мой сын, он стыдливо ответил, что ты в Треблинке. Он узнал о тебе от одного из молодых парней по имени Кудлик, который вместе с тобой и всем еврейским населением попал в Треблинку. Он был отправлен в один из рабочих лагерей близ Треблинки, бежал оттуда, вернулся в Сандомир и рассказал, что видел тебя, когда тебя втолкнули в барак, и что ты остался жив. С этой минуты я знала, что ты в лагере смерти Треблинка. Я поехала к папе в Варшаву, взяла у него несколько портретов и картин святых, он подписал мне бумагу, что я его агент, что он получает заказ на выполнение портретов и картин с изображением святых и продает их. С этим вот багажом я ездила в Седльце, а оттуда в Косув. Конечный маршрут оттуда почти до Треблинки я проделала в повозке. Местные крестьяне не хотели принимать меня на ночлег и предостерегали об опасности со стороны украинских охранников, служивших в Треблинке и насиловавших женщин; говорили, что очень опасно находиться вблизи лагеря. Я смотрела на площадь, близкую к лагерю, и чувствовала странный и тошнотворный запах. Крестьяне говорили мне, что за лесом находится лагерь смерти и что это запах разлагающихся и гниющих трупов. Когда мне стало ясно, что я не смогу приблизиться к лагерю на более близкое расстояние и не смогу найти место для ночевки, я вернулась в Варшаву. Я надеялась, что, несмотря ни на что, ты жив.

Мама задала мне вопрос, которого я опасался:

– Может, ты видел в лагере своих сестер?

Как и отцу, я солгал матери и сказал, что мне о них ничего не известно. Мама снова и снова обнимала меня и не сводила с меня глаз. Она продолжала шептать: «Сэмэк, Сэмчик…». И только в этот момент я полностью осознал, что более не являюсь Кацапом из Треблинки. Образы друзей из лагеря встали перед моим взором: Альфред, Пастор, Меринг, Хоронжицкий и все те, кому не посчастливилось, как мне. Может, цель и жажда увидеть родителей помогли мне любой ценой упрямо преодолеть этот ад и выжить. Сознание, что они, вероятно, живы, дало мне силы протянуть.

Мама продолжала постоянно повторять, не веря самой себе: «Ты жив, ты жив…». И вновь страшный вопрос:

– Ты уверен, что не видел их там?

И я вновь отрицательно мотнул головой в знак ответа. В глазах моей матери появился лучик надежды, а у меня перед глазами – пальто и юбки моих сестер, лежавших в песках Треблинки.

На квартире у отца я провел считаные дни. Перед каждым вечером мы притворялись, что я выхожу из квартиры. Отец запирал дверь с силой, чтобы все слышали, что я ушел, затем он осторожно открывал ее, и я украдкой проскальзывал в его комнату и проводил там ночь. Утром же я тихо выскакивал наружу, а затем возвращался и звонил в дверь, чтобы хозяйки квартиры слышали, что я пришел навестить его.

В один из воскресных дней мама взяла меня с собой в предместье Варшавы Влохи навестить вдову известного польского поэта по фамилии Галинский. Там я познакомился с журналистом, работавшим до войны в вечерней газете Варшавы. Он пригласил меня прийти назавтра к нему в офис и там познакомил меня с интеллигентно одетым, уже не очень молодым мужчиной с длинными усами, назвавшимся Генриком[508], и тот задавал вопросы о Треблинке и спросил, есть ли у меня документы. Когда я показал ему имеющиеся документы, он посоветовал мне подготовить новые фотографии. Он спросил меня про отца, и с того дня молодая девушка, блондинка по имени Зося стала приносить тысячу злотых ежемесячно к нам в квартиру на улице Груецка. Это была помощь евреям, скрывавшимся на арийской стороне.

В окнах варшавских магазинов, торговавших «святыми вещами», стали появляться работы отца: Иисус рукой указывает на сердце, из которого исходят два луча, один из которых имеет красный цвет, другой – белый. Отец неплохо зарабатывал, а я помогал по мере сил получать заказы. Однажды я стоял у витрины магазина, торгующего иконами и церковной утварью, и рядом остановились две пани, я услышал их диалог: «Здесь наш Господь Иисус такой красивый!..». На что другая ответила: «Однако у него уж очень обтягивающие одежды…»

Когда я услышал их дискуссию, то сказал, что я художник-профессионал и работаю со своим профессором, который проживает на улице Груецка, рисую «святые картины». Они поаплодировали мне и во время нашего разговора сказали:

– Пан, вы, наверное, подарок с неба – мы приехали специально для того, чтобы заказать картину для церкви Святого Станислава в Седльце.

Мы втроем поехали на городском трамвае к отцу. Зайдя в его комнату и увидев многочисленные картины с ликами святых, написанные им, пани сказали, что перст Господень указал им на нас. Я тоже подумал, что сама рука Господа послала нам этих женщин. Картина должна была называться «Иисус, мы верим в тебя», и дали нам большой задаток под нее. Их просьба была лишь одна: работа должна была быть солидной. Я обратил внимание на то, что они говорят больше о дорогих дереве и ткани, чем о художественных достоинствах, словно хорошее дерево или ткань решают главную роль в качестве и ценности изображения. Отец сделал им авторские зарисовки Иисуса, и когда они увидели его, поначалу встретили с неудовлетворением. Они хотели видеть его, каким видели в магазинах, – пусть будет массовым и без претензий. Отец видел, что нет смысла спорить с ними, он сделал зарисовки того Иисуса, которого они хотели видеть, и сделка была заключена. Между нами началась интенсивная переписка. Пани из Седльце буквально бомбардировали нас письмами и каждый раз выдвигали новые требования; один раз они попросили, чтобы Господь Иисус не благословлял двумя пальцами, как рисовал отец, а всей рукой; в другой раз потребовали изменить цвет волос. Золотистый цвет, которым отец рисовал волосы, был цветом лучей сверкающего солнца и усиливал красоту лица Иисуса, однако дамы, посещая нас во время работы, требовали, чтобы все эти замечания выполнялись, и просили, чтобы у Иисуса не было волос рыжего цвета, а он был бы чистый блондин. Все эти изменения угнетали меня, вынуждая снова позировать отцу.

Важной личностью в каждом доме во время оккупации была консьержка, она распоряжалась жизнью и смертью всех жителей дома и являлась источником постоянной опасности для евреев. Этот человек точно знал, кто записан в списках жителей дома, а кто – нет, он знал, кто кого посещает и кто куда идет. Все старались быть с ним в хороших отношениях, поскольку от него зависело предотвращение ареста. Он мог у входа остановить немецких жандармов или польских полицейских, сотрудничавших с немецкими жандармами, и беседой громким голосом предупредить жителя дома, что его пришли арестовывать, и это позволяло бежать.

Мы с отцом чувствовали себя уверенно в месте нашего проживания. Экономка иногда посещала нас и видела картины святых, нарисованные отцом. Периодические посещения дам-клиенток, хваливших картины пана профессора Панкослевского, улучшили наше положение и позволяли не опасаться обвинений в принадлежности к евреям.

Однажды я вернулся домой вечером до наступления комендантского часа и хотел тихо прошмыгнуть к себе, но натолкнулся на экономку. Она пригласила меня к себе и начала выплескивать жалобы на мужа, который был намного ее старше. Она рассказывала, указывая на него, что в последнее время он снял все картины (которые были в большом количестве) и она повесила их по новой (я про себя посмеялся – они создали ад в своих домах и теперь в нем живут). В разговоре выяснилось, что ее муж принадлежал к секте адвентистов. Он уговаривал меня присоединиться к рядам ревнителей Священного Писания. Я не хотел обижать его и обещал, что пойду с ним в их молельный дом на Аллеях Иерусалимских, 56. В один из воскресных дней я проводил его туда, и вот тут возникла проблема, которую надо было решить: супруге не понравилась наша совместная прогулка, ведь она была ярой католичкой.

Я зашел к ней, в руках у меня была плитка шоколада, в часы, когда ее муж находился в своем молельном доме. У нас была дружеская беседа, и она вновь сказала мне, что у нее есть проблемы с мужем. Во время разговора она взяла мои руки и приблизила меня к своей большой груди. Наша беседа закончилась в постели, под образами святых.

Прошли недели и месяцы, проблемы личной безопасности были решены, жизнь проходила в пустоте, была нервной, беспорядочной и очень утомительной. Как и у других евреев, у меня всегда было ощущение, что за мной следят. Каждую минуту меня мог кто-то узнать. Женщина или знакомый, которые по разным причинам могли передать меня в руки немца или польского полицейского или заставить платить им только за то, что я выжил. По понятиям сотрудничающих с нацистами, сам факт моего выживания уже являлся беспрецедентной наглостью.

Мои волосы начали отрастать, я ежедневно проверял, сколько миллиметров они прибавили[509], и стал расчесывать их. Потягивая себя за волосы, я чувствовал себя лучше. Со временем я смог свободно прогуливаться по улицам и даже снять зеленый головной убор.

И вот однажды, когда я прогуливался в свое удовольствие по улицам Варшавы, я встретил девушку-блондинку с голубыми глазами и хорошей фигуркой. Я очень захотел познакомиться с ней и спросил, как пройти на улицу Злота. Молодая паненка ответила мне приятной улыбкой и сказала, что и она идет туда. По дороге она рассказала, что учится в торговом училище, поскольку эти профессии, как и другие, сохраняются и во время оккупации, и что она дополняет свое образование с помощью частных курсов. Очень быстро мы пришли на улицу Злота, и я смущенно предложил ей встретиться. Молодая ученица приняла предложение с игривой улыбкой, и мы назначили встречу на завтра. Когда мы расставались, она представилась, что зовут ее Ханка Курса. Мы встречались почти каждый день, и мир внезапно похорошел, и каждое утро я просыпался, думая об ожидающей меня встрече.

В один из дней меня поймала хозяйка дома, когда я спал в комнате отца, и потребовала, чтобы я зарегистрировался как житель города или ушел с квартиры. В отличие от документов отца, которые были выданы муниципалитетом на основании подложного свидетельства о рождении, моя кенкарта была абсолютно поддельной, и у меня не было «подтверждения», «прикрытия» ни в одном из учреждений. Поскольку я не мог оставаться у отца, то решил искать скрытое место для ночлега и нашел под улицей колодец районного телефонного центра, который закрывался круглой железной крышкой. Я влез вовнутрь, закрыл за собой крышку и провел ночь на одеяле между телефонными проводами. Отец знал, где я, и рано утром я услышал стук палки по крышке люка, что означало, что никого нет вокруг и я могу подняться на улицу.

Во время одной из встреч с Ханкой мы зашли в городской трамвай, и у меня закружилась голова от того, как мне было хорошо, но мысль о приближавшейся ночи привела меня в состояние депрессии, и я почувствовал желание признаться во всем.

Я сказал Ханке:

– Тебе ничего не известно обо мне, как меня зовут, ты не спрашивала меня о моей жизни. Я скрывающийся еврей, я был в Треблинке…

Она не дала мне даже договорить и крикнула:

– Прыгай с трамвая!

Я выпрыгнул, она за мной. Убедившись, что никого рядом нет, накричала на меня, что я не в здравом уме: как можно рассказывать о себе в полном вагоне людей, неужели мне надоело жить и я хочу снова попасться?

Я рассказал ей, как живу, о ночах, которые я провел среди телефонных проводов под землей, между развалин домов, разрушенных во время боев.

Ханка, не прерывая моего рассказа, привела меня к себе домой. Она представила меня матери как товарища по подполью, которого ищут немцы, и поэтому я не могу оставаться у себя дома. Она спросила, могу ли я остаться у них на ночь. Ни слова не говоря, мать указала мне место на диване. Ночь я провел в мягкой и чистой постели.

В один из этих дней я поехал на трамвае на встречу к одному человеку, я его не знал, меня к нему направил знакомый отца, бывший журналистом до войны. Нам надо было встретиться с этим человеком в кафедральном соборе Святого Яна в девять утра в левом крыле зала. Человек, с которым я должен был познакомиться, должен был время от времени выпрямляться и наклоняться. Я должен был наклониться к нему слева и трижды прошептать: «Эли, Эли, Эли…»[510]

Ровно в девять я уже был в кафедральном соборе. В нем царила торжественная тишина. У главного алтаря уже началась молитва с участием пришедшей немногочисленной паствы. В полутьме заметил человека среднего роста, выпрямлявшегося и наклоняющегося. И так несколько раз. Протиснулся между ним и двумя молящимися женщинами. Я опустился на колени, положил руку на перила и в соответствии с договоренностью трижды прошептал имя Всевышнего. Человек рядом со мной тоже положил руки на перила и незаметно коснулся моей руки. Спустя короткое время он выпрямился и направился к выходу.

Я поспешил последовать за ним. Мы шли друг за другом на расстоянии, пока не дошли до старого города. Он вошел в один из домов и спустился по лестнице в подвал-таверну, в котором пахло квашеной капустой и водкой. Около стола рядом с дверью, ведущей на кухню, я понял, что человек правильно выбрал стратегическое место, позволявшее скрыться, если немцы ворвутся в таверну. Можно было понять, что человек – давний клиент заведения. Хозяин бара с улыбкой[511] принес нам две[512] бутылки водки и несколько соленых огурцов. Человек наполнил водкой стакан и залпом выпил, я последовал примеру и только теперь сумел рассмотреть его.

Он выглядел как обычный варшавский рабочий, с шапкой на голове, покрывавшей лысую голову. Под его хрящеватым носом – густые серые усы. Глаза у него были голубые, расплывчато-водянистые, возле рта и на шее были большие шрамы.

Когда мы опорожнили бутылки, он попросил, чтобы я рассказал о себе. Я представился и снял головной убор. Он бросил изумленный взгляд на мои волосы, которые только начали расти. Я вкратце рассказал ему свою биографию. Когда я дошел до рассказа о побеге из Треблинки, прочел скуку и недоверие в его глазах.

– Ты бежал во время восстания?

– Откуда ты знаешь, что в лагере было восстание? – спросил я, и он ответил, что получил отчет от своих людей из Малкинии. Когда я с любопытством спросил, кто он, он не готов был ответить, только сообщил мне свою кличку – Скала[513]. Он спросил меня, умею ли стрелять, и велел назавтра в четыре часа после обеда прийти в продуктовую лавку, находившуюся во дворе одного из домов на проспекте Иерусалима. Там меня будет ждать женщина в черном берете, и я должен буду несколько раз попросить ее громким голосом пол-литра водки и соленой рыбы (селедку в маринаде).

Он спросил меня, есть ли у меня документы, а когда я сказал, что они недостаточно надежные, чтобы позволить мне зарегистрироваться в Варшаве, он обещал, что женщина, с которой я встречусь, сделает все необходимое. В конце предупредил, что если мы где-нибудь встретимся, не подходить к нему и делать вид, что мы незнакомы. Когда я хотел заплатить за еду и выпитое, он остановил меня, сказав, что за все уже уплачено, и вышел из таверны.

Назавтра я отправился на секретную встречу по указанному адресу и, оглядевшись по сторонам улицы, вошел в указанный двор. Там находилась лавка. Ее площадь была мала, в тесноте народу там было много, и каждый требовал громким голосом нужные ему продукты. Несмотря на войну, в лавке было довольно много товаров. Я секунду колебался, а потом через головы покупателей впереди меня несколько раз громко потребовал пол-литра водки и селедку в маринаде – это был условный сигнал между анонимной женщиной в черном берете и мной. Несколько раз попросил этот товар, но никто даже не обратил на меня внимания. Рядом со мной стояла женщина и смотрела на меня с чувством, словно испытывала ко мне жалость, словно мои усилия были обречены на неудачу. Странная ситуация. Я не видел ту женщину в черном берете, стоял в недоумении и не знал, что делать дальше. Неожиданно та женщина, стоявшая рядом на расстоянии кончиков пальцев, обняла меня и поцеловала крепко в губы, словно мы не виделись много лет. Видя мое смущение, она сказала:

– Ты видишь, здесь полно людей, зачем ты сушишь горло с просьбой о рыбе, то, что действительно стоит купить, так это водку.

Несмотря на большую толпу в магазине и беспорядок, она вручила мне бутылку водки.

Эта приятная и быстрая дама вытолкнула меня из магазина, и мы оказались на улице. Она повела меня в соседний дом, где у ее отца находилась лаборатория по изготовлению печатей, рядом была их квартира, а ее, Стефы, комната располагалась у входа.

Она принесла выпивку и немного вкусной закуски, во время еды и питья буквально бомбардировала меня вопросами; хотела знать, еврей ли я, и с видом опытного знатока заявила, что я не похож на еврея; спросила, есть ли у меня оружие, умею ли я им пользоваться; интересовалась, как и сколько я зарабатываю. Я рассказал ей, что зарабатываю продажей картин отца, и обо всем, что со мной происходило.

Когда я закончил рассказ, она опустила руку в кожаную сумку, стоявшую на полу, и вытащила тряпку с пятнами крови, и когда она развернула, перед глазами предстал немецкий парабеллум. Она передала его мне и рассказала, что когда несла это оружие мне, ее остановил патруль немецкой жандармерии, они хотели проверить, что в сумке, но когда увидели тряпку с кровью, брезгливо заорали: «Raus!», а в тряпке был пистолет. Она очень опасалась, но, на ее счастье, все закончилось хорошо. Я дал ей прикурить. Она наклонилась ко мне, и ее рука оказалась на моей ноге, она спросила с наивной улыбкой:

– А как у тебя с женщинами? У тебя, наверное, их давно не было…

Я обнял ее и закрыл ей рот нетерпеливым поцелуем…

Когда я собирался уходить, она напомнила, что пистолет этот дан мне во временное пользование на считаные дни:

– В течение короткого времени тебе надо будет обзавестись личным пистолетом.

– Как?

– Очень просто, с помощью «Hende hoch!» – «Руки вверх!». Ты мирно ходишь по улицам Варшавы и ищешь одинокого немца на тихой сторонней улочке, подходишь и забираешь у него оружие. Первый отобранный пистолет – твой, все остальные ты будешь обязан передать мне. Для работы тебе понадобится девушка. У тебя есть кто на примете или я тебе найду кого? Желательно, чтоб ты сам себе нашел сопровождающую.

Я ответил, что думаю об одной такой, но должен быть уверен. Она еще предостерегла, что не нужно убивать немцев без серьезной причины, ибо за каждого убитого немца они расстреливают сотни ни в чем не повинных людей: «Ты должен стрелять только при самозащите, если ты не прислушиваешься к этим инструкциям, АК (правое польское подполье) вынесет тебе смертный приговор».

– Где я нахожусь, в каком подполье, от имени кого действовать, кем был рабочий, который послал меня к тебе? – я спрашивал и добавлял возникавшие вопросы.

– Этот человек – наш командир, и ты находишься в Польской Армии Людовой, в которой состоят сторонники левых взглядов.

Я сердечно расстался со Стефой и пошел, чтобы встретиться с Ханкой. В парке Скаришевского я вкратце рассказал ей о встрече и заявил, что нуждаюсь в напарнице. Она сразу согласилась добровольно помогать мне.

Мне запомнилась наша первая вылазка с Ханкой в Варшаве. Я был очень напряжен и только благодаря огромному желанию мог держать себя в руках. Мы увидели немца, приближавшегося к нам, его ноги заплетались, как у сильно выпившего. Мы делали вид, что его не видим, и вели частный разговор как ни в чем не бывало. Когда мы поравнялись с ним, я молниеносно наставил на него пистолет и тихо сквозь зубы скомандовал: «Руки вверх». Немец был поражен внезапным нападением и сразу обмяк, задрожал и поднял руки. Ханка подошла к нему со стороны и вытащила у него пистолет. Она отошла с улыбкой, и ударом мы дали ему понять, что операция закончена. Он повернулся спиной и пошел, а мы убежали.

На ближайшем перекрестке мы услышали отчаянные крики ограбленного немца. Мы смешались с толпой и продолжили путь, затем зашли в ресторан и заказали свиных котлет и водки. Звон рюмок в наших руках снял напряжение.

Начало марта 1944 года. Вести, получаемые из немецкой прессы, радовали. Немцы сообщали о переходе на заранее подготовленные позиции и сокращении линии фронта. Между строк мы прочитали следующее: немецкая армия терпит поражение под ударами русских, и это означает для всех нас приближение конца войны. В различных частях Варшавы немцы повесили репродукторы (жители прозвали их «гавкалками»), из которых вещали о своих победах на Восточном фронте.

Несколько раз польскому подполью удавалось проникать в сеть и передавать вести, опровергавшие ложь и доносившие правду. Эти передачи всегда начинались словами «Говорит Польское подполье…» и очень поднимали моральное состояние населения Варшавы.

В один из мартовских дней 1944 года на улицу Груецка, 84[514] прибыло несколько крытых брезентом грузовиков, откуда высыпали немецкие жандармы и ворвались во двор дома. Спустя несколько минут они вывели более тридцати человек – мужчин, женщин, детей. В тот вечер консьержка рассказала нам, что в том доме была теплица садовника, который построил под ней подвал и прятал в нем евреев. Ревнивая любовница садовника донесла немцам, и они нашли схрон и вместе с евреями арестовали садовника и всю его семью. Эта весть немедленно распространилась по всей улице, а затем нам стало известно, что все арестованные были расстреляны за стенами гетто, и среди убитых были также историк Эммануил Рингельблюм[515] и его супруга.

После этого случая хозяйки квартиры категорически потребовали от нас срочно освободить ее, намекнув, что такая срочность продиктована приездом родни из-за пределов Варшавы. У нас не было другого выхода, как собрать пожитки и вновь скитаться.

Я прошел всю Варшаву вдоль и поперек в поисках новой квартиры, обращался к посредникам и по объявлениям в газетах. И вот получил адрес на улице Журавья, там предлагалась маленькая комната на съем. Безопасный район, хорошая, полная солнца комната и хозяйка, пожилая, добросердечная женщина, – все это понравилось мне и Ханке, которая пошла вместе со мной. В разговоре выяснилось, что дама оказалась из шляхтичей, то есть дворян. Она рассказала о членах семьи, убитых немцами, часть из них пали на фронтах, часть умерли или были убиты в концентрационных лагерях:

– Примерно сотня моих родственников были убиты во время оккупации.

Слушая ее рассказ, я подумал, что комната нам очень подходит. В комнате было тепло и комфортно, а хозяйка была близка по духу, знала, что такое горе и страдания, и все это продолжалось до тех пор, пока неожиданно из уст пожилой и культурной женщины мы не услышали фразу: «Гитлеру надо отлить золотую статую за полное уничтожение евреев». Разочарованный и подавленный, я покинул этот дом. По дороге Ханка пыталась меня утешить:

– Посмотри на меня, я тоже католичка, но, несмотря на это, я принимаю участие в твоей судьбе.

В конце концов мы нашли комнату на улице Натулинска, 8, ее хозяйкой была жена судьи. Квартира была большой и элегантной. Мы сняли комнату со всеми удобствами. Мы нашли грузчика с ручной тележкой и погрузили на нее необходимое – мольберт, несколько картин, большую часть занял бумажный матрас, набитый соломой. Ханка веселилась, фотографируя наш трансфер.

Две недели мы прожили на новой квартире. Нигде мы не чувствовали себя столь свободно. Хозяйка не напоминала нам о необходимости регистрировать проживание в муниципалитете, и это было нам очень по душе. Мы полагали, что пробудем здесь до самого окончания войны. Мама приезжала к нам каждые две недели. В воскресенье Ханка переехала ко мне жить, мы оборудовали личное пространство дома и спустя несколько дней стали выходить вместе на подпольную операцию «Руки вверх», результаты которой далеко не всегда были успешны.

Однажды после неудачной операции у меня представилась возможность зайти в столовку на улице Филтровой поесть дешевого супа. За одним из столов сидел немолодой человек с длинными седыми волосами, который был удивительно похож на одного из бежавших из Треблинки – на Верника.

Я подошел к нему и спросил:

– Извините, пан, мы случайно не знакомы?

Он посмотрел на меня с явным беспокойством и в нескольких словах произнес:

– Может быть, я немедленно присоединюсь к пану.

Я вернулся к столу, но он не подошел ко мне, а скрылся…

Спустя несколько дней я столкнулся с ним нос к носу на Аллеях Иерусалимских, он шел озабоченный, сжимая в руке топор. Теперь я был уверен, что это он.

– Пан, – крикнул я ему, – ты столяр?

– Да, – ответил он.

– Неужто ты не узнаешь старого знакомого? Неужели ничего не помнишь? Я работал в Tarnungskommando, – и, перейдя на шепот, добавил: – В Треблинке.

Только теперь исчезли его опасения и страх. Мы обнялись и стали рассказывать друг другу, что происходило с нами в лагерях и после побега. Он, как бы между прочим, рассказал, что в подполье вышла его книга «Год в Треблинке».

Как-то мы с Ханкой шли по Нови Свят. Кто-то неотступно шел за нами, шаг в шаг. Я взглянул на него с опаской, готовый в любую минуту скрыться в случае опасности. Мысль о том, что меня «пасут», не давала покоя. Я сунул руку в карман, нащупав пистолет. И вдруг услышал шепот преследователя, позвавшего меня по кличке, данной мне в Треблинке: «Кацап, Кацап…». Я обернулся и увидел молодого парня-блондина со смеющимся лицом. Я сразу его узнал. В лагере он был жестянщиком – Зигмунд Стравичинский, мой хороший товарищ и душевный друг. Мы зашли в ворота первого же дома и от счастья расцеловались. Ханка не поняла, что происходит, но мы немедленно все втроем направились в нашу квартиру и вместе с отцом отпраздновали эту неожиданную встречу.

События развивались теперь гораздо более быстрыми темпами, чем мы думали. Советские войска стремительно наступали, русские солдаты быстро приближались к границам Польши. Мы все чаще и чаще слышали глухие раскаты канонады русской артиллерии. Над Варшавой не раз пролетали советские самолеты. На улицах все больше и больше появлялось повозок, запряженных падающими от усталости лошадьми, а на разбитых машинах сидели потные и грязные немецкие солдаты, небритые и смертельно усталые. Они утратили прежнюю заносчивость и наглость – сейчас они боялись войны. Население Варшавы высыпало на улицы и с улыбками наблюдало за остатками немецкой армии, на лицах горожан читалось высокомерие. Жители называли в шутку это зрелище «проводами Гитлера».

Последний акт драмы приближался, но ни один человек не мог себе даже представить, насколько страшно пострадает город.

36. Варшавское восстание

Мы находились в Варшаве в напряжении и ожидании, наблюдая развивающееся наступление Красной Армии; с востока доносились раскаты артиллерийских залпов и рев катюш; огонь приближался с каждым днем к столице.

Ясным днем 1 августа 1944 года[516] над Варшавой тревожно завыла сирена. Первая мысль – воздушный налет. На улице увидел снующих по тротуарам людей, многие бежали в сторону улицы Кошиковой. Спустя несколько минут оттуда послышались выстрелы и стрекот пулемета.

Я был весь в напряжении, в то же время распирало любопытство: что происходит? Быстро попрощался с отцом, хотел было попрощаться с Ханкой, но она заупрямилась и захотела присоединиться ко мне. Я достал из кровати пистолет и пару гранат, и мы вдвоем выскочили на улицу. Не нужно было быть посвященным в секрет, чтобы понять, что в Варшаве вспыхнуло восстание. Молодые люди командовали группами, а прохожих заставляли прятаться в подворотнях. Со всех сторон приходили вооруженные люди, прижимаясь к стенам домов, они продвигались в сторону улицы Кошиковой. Из окон здания, в котором когда-то была Чехословацкая дипмиссия, вели огонь украинцы. Я прорвался к воротам дома номер 13 и присоединился к атакующим повстанцам; возле меня молодой парень с красно-белой лентой вел огонь из винтовки. Неожиданно его ранило, и он упал на тротуар. Его винтовку подхватил из рук другой боец и заменил его в ряду ведших огонь. Две молодые девушки с повязками Красного Креста на предплечье положили раненого бойца на носилки и втащили вовнутрь здания.

Мы пересекли бегом улицу и пошли вдоль стены жилого дома, из окон которого стреляли украинцы. Они были под постоянным огнем восставших и не могли поднять голов и высунуться наружу, чтобы открыть огонь по нам. Немцы со стороны проспекта Роз вели по нам огонь, хотя он был редким и неэффективным. Я метнул гранату вовнутрь. Сразу же после взрыва наша группа из шести человек ворвалась через ворота в коридор. Опасаясь, что по нам будут стрелять, кинул гранату. Двое украинцев прекратили огонь. Мы ворвались в комнату на самом нижнем этаже и по дороге наткнулись еще на несколько трупов украинцев. Я бежал с пистолетом в руке. Одна из дверей открылась, и оттуда показался украинец с винтовкой, и я тут же выстрелил в него. На первом этаже слышался шум боя, но спустя очень короткое время воцарилась тишина. Нам было тяжело поверить, но мы взяли жилой дом без потерь с нашей стороны. Мы посмотрели из окон – восставшие на противоположной стороне улицы приветствовали нас, среди них была и Ханка, которая радостно махала руками. Между тем огонь со стороны проспекта Роз, из немецкого квартала, усиливался, и нельзя было даже думать о том, чтобы оставить дом. В квартирах было много оружия, которое мы хотели непременно передать восставшим, находившимся на противоположной стороне улицы. Мы крикнули, чтобы они бросили нам веревку, на которой мы смогли бы им его спустить. Я оставил себе лишь автомат, надел на голову немецкую каску, приклеив с ее задней стороны белую полосу, чтобы меня отличили от немцев.

Под прикрытием ночи мы оставили захваченный дом, а на наше место прибыли другие повстанцы. Один из восставших спросил меня, кто я такой, и я ответил, что когда понял, что произошло восстание, примкнул к самой ближайшей ко мне группе. Он дал мне команду прибыть к командиру, который был ранен и находился в здании на улице Натолиньска, 4.

Командир был занят отдачей распоряжений боевым группам восставших, расположенным в его округе. Я подошел к его кровати и тут же узнал того парня, который сражался рядом со мной и был ранен. Он спросил, боец ли я Армии Крайовой или доброволец. Я ответил, что доброволец. Он спросил, как меня зовут, попросил представиться[517]. Я задумался на мгновение и тут же пришел к выводу, что если меня убьют, то мне можно будет умереть под моим собственным именем. Я сказал, что меня зовут Самуэль Вилленберг. Стоявшие вокруг в комнате повстанцы уставились на меня с удивлением, и я усилил их любопытство признанием:

– Я еврей, был в Треблинке.

Никто из присутствовавших не проронил ни слова. Раненный командир дал команду внести меня в список восставших, в седьмой взвод Лодецкого.

Правая сторона улицы Натолиньска находилась близко к немецкому кварталу, и были опасения, что немцы смогут взять верх. Поэтому нужно было эвакуировать гражданское население. Когда оно ушло, восставшие также ушли оттуда и заняли позиции на левой стороне улицы: воздвигли баррикады, закрыли ворота и окна нижних этажей, организовали охрану вдоль каждой улицы, наблюдение из окон первого этажа. Наши опасения были верны: немцы начали сжигать дом за домом напротив нас.

Отца я не видел два дня, и Ханка сказала мне, что он ушел из нашей квартиры и находится на нашей стороне города.

На второй стороне улицы из окон домов вырывались языки пламени. Вдруг из объятых огнем домов, среди треска лопающихся оконных стекол, с первого этажа послышались звуки рояля: кто-то играл прелюдию Шопена. Звуки замечательной музыки слышались еще долго, словно пианист не знал об угрожавшей ему опасности. Языки пламени достигли первого этажа, когда музыка уже прекратилась. Ни один человек не показался в окне, прося помощи и спасения. Неизвестный музыкант сгорел, так и оставшись неизвестным этому миру.

Спустя считаные дни мы перешли на новые позиции, поставили баррикады на улице Кошукова, перекрыв улицу и стреляя по немецким солдатам из их района. Рядом со мной лежал молодой парень, тонкий и интеллигентный. Его соседа звали Анджей. Наше знакомство было коротким, и сразу же возникло ощущение братства. В перерывах, когда стрельба стихала, мы говорили как старые знакомые, как многолетние друзья. Увы, это продолжалось недолго. У нас были связные, которые периодически приносили нам кофе на позиции, и мы утоляли нашу жажду в момент затишья огня. В момент, когда я подошел к кофе, я услышал, что он радостно позвал: «Иго, ра…» Больше сказать он ничего не успел. Свист пули. Анджей даже не вскрикнул. Тихо упал. Словно заснул. Небольшое пятно крови расплылось на рубашке. Когда мы метнулись к нему, он был уже мертв. Мы положили его тело в сторону и открыли бешеную стрельбу. Подпоручик Лис, в прошлом узник Аушвица, выскочил на середину улицы и начал стрелять в сторону немцев из «стена»[518] по немцам, и только силой его удалось затащить обратно в укрытие за баррикаду. Со смертью Анджея я потерял одного из самых близких товарищей по оружию.

По мере усиления противостояния и нарастания ожесточенности боев нас стали перебрасывать с место на место. Меня перебросили на площадь Спасителя (Zbawiciela) к дому баптистов, оттуда с двойным ожесточением мы стреляли по немцам, поскольку видели, как украинцы разбивали о камни головы раненым и безоружным, кто уже не мог оказать сопротивление.

Бои продолжались еще две недели, и обстановка день ото дня становилась все тяжелее и тяжелее. Мы старались удержать позиции, на которые были поставлены. Во многих случаях когда один из нас вел огонь, другой спал прямо под окном.

В один из дней на улице Маршалковской близ площади Спасителя мы увидели приближавшуюся к нам толпу людей, размахивавших платками: «Не стреляйте в нас!». Мы опасались, что за ними как за живым щитом скрывались немецкие танки, как уже бывало не раз, и с напряжением выжидали. К нашей баррикаде приближались мужчины и женщины, старики и дети. Танков за ними не было. Немцы знали, что мы в затруднительном положении и продовольствие на исходе, и послали к нам вдобавок голодных. Они хотели задушить нас голодом.

Из дальних районов немцы открыли по нам жестокий артиллерийский огонь, который приносил огромные разрушения и человеческие жертвы. Минометные обстрелы вели к серьезным разрушениям и потерям[519]. По железнодорожным путям немцы подвезли батареи тяжелой осадной артиллерии («Большие Берты»), которые с варварской жестокостью обстреливали нас, в течение дня немецкая авиация бомбила, методично стирая с лица земли улицу за улицей. Дома, дворцы и т. д. – все результаты новых строительных технологий столицы становились грудой камней и песка. Во многих местах все горело, и облака красно-серого дыма простирались над городом, а по ночам огонь пожарищ освещал небо.

На улице Шестого Августа немцы подожгли дома 22 и 24. Когда пожар утих, а здания немного «остыли», мы заняли развалины, чтобы оттуда атаковать ключевые позиции, ибо в случае попадания их в руки немцев мы могли бы потерять все дома между улицами Шестого Августа, Натулинской, Мокотовской, Кошиковой и быть отрезанными от центра города. Мы решили захватить два эти дома и тем самым сорвать планы немцев. После тяжелых боев и больших потерь нам это удалось.

Жизнь в Варшаве в дни блокады шла своим чередом. Сложилось впечатление, что человек может приспосабливаться к любой обстановке. Люди привыкли к бомбежкам с воздуха и ходили постоянным перебежкам, чтобы укрываться в удалить домах во время артобстрелов. Многие погибли, и никто не обращал на это внимания, как, собственно, в дни тишины и мира. Сама жизнь утратила ту ценность, которой обладала в мирное время. Большинство населения было готово к смерти каждую минуту. На улице Кручьей снова расцвели торговля едой и долларами, а также самыми различными товарами. Не умерили пыла всякого рода «предприниматели», которые сновали по разбомбленным и сожженным домам в надежде хоть на какую-то наживу. Произошли новые трагедии: дети оставались без родителей, жены теряли мужей, престарелые слабли и стали умирать от недоедания, не было ни врачей, ни лекарств. В этих тяжелых условиях подняли головы преступные элементы. В рядах Армии Крайовой, как и в других группах, процветало пьянство.

Однажды после дежурства на позиции у окна[520] я сменился и зашел в маленькую комнату, чтобы чуточку поспать. В другой комнате отдыхала другая группа повстанцев из Варшавы, состоявшая из социальных низов Варшавы, и когда я подошел к ним, то увидел, что они пьют водку из больших стаканов. Они немного угостили и меня этим дорогим напитком. Когда я выпил, то почувствовал странный вкус, жидкость обожгла горло. Спросил, что же они мне налили. Ответили со смехом: «Чистый спирт, домашнее изготовление». Я задремал и погрузился в глубокий сон. Проснулся от странных звуков. Из соседней комнаты доносились стоны и вой. Когда я открыл дверь в соседнюю комнату, то содрогнулся от ужасной картины. Шесть человек лежали в различных странных позах, изо рта у каждого шла пена, а глаза были устремлены вверх. Я стремглав метнулся вниз и побежал в штаб на Маршалковскую за врачом. Когда мы с врачом вернулись, то ему не осталось ничего, как констатировать смерть. Он понюхал остатки «напитка» на дне стаканов и сказал, что это был технический спирт. Тела умерших мы завернули в одеяла и похоронили в тот же день с воинскими почестями.

Когда закончилось дежурство на позиции, я зашел к Ханке. Один из восставших сообщил мне, что она пытается меня срочно разыскать. Я пересек Мокотовскую и направился в один из домов, из которого был подземный выход на Маршалковскую. По дороге группа восставших[521] позвала меня: «Иго, присоединяйся к нам! Мы поймали “голубятников”» (так называли немцев, которые пробирались по занятой нами территории, поднимались на крыши занятых нами домов-развалин и стреляли по прохожим на улице). Их задачей было посеять страх среди жителей, чтоб у них сложилось впечатление, что немцы везде, и люди видели их даже там, где немцев и не было[522].

Мы поднялись по деревянной лестнице на третий этаж, в квартиру на Мокотовской улице[523]. Перед входом стоял молодой повстанец с винтовкой и, увидев нас, поприветствовал. В темном доме мы нашли старуху и согнутого старика, дрожавших от страха, и в кухонном проеме на нас смотрели две молодые девушки, их испуганные глаза были полны слез. Старуха обратилась к нам на хорошем польском языке:

– Уважаемые паны, мы не враги. Мы с мужем поляки немецкой национальности. Как и вы, мы ненавидим Гитлера. Эти две девушки, которые находятся у нас, не немки, они еврейки, скрываются у нас.

Я с любопытством смотрел на этих двух плачущих девушек. Казик, один из наших, зная, что я еврей, сказал:

– Иго, иди поговори с ними на их языке.

Я заговорил с ними на ломаном идиш, который учил в гетто, с добавлением нескольких слов на иврите. Когда они услышали слова на родном языке, в их глазах блеснула надежда. Они сказали, что они не варшавянки и, потеряв свои семьи, бежали и теперь находятся у этих «фольксдойче», здесь у них они нашли убежище. Они бросили взгляд на повстанцев, и одна из них сказала мне:

– Мы опасаемся их.

Я успокоил их, пояснив, что им нечего бояться моих друзей. Во время нашего разговора ко мне подошел один из наших парней и сказал:

– Иго, скажи им, пусть они берегут эту квартиру, я хочу здесь жить после войны.

Я посмотрел на него с изумлением, и в эту минуту передо мной предстала картина: толпы людей на площади в Ченстохове, требующие прав на занятие квартир евреев, депортируемых оттуда в Треблинку. Просьбу товарища по оружию передал молодым девушкам – с намеком, однако, не принимать ее слишком близко к сердцу[524].

После того, как обитателям квартиры были обещаны мир и покой, я продолжил путь, торопясь на встречу с Ханкой, псевдоним которой был Wskazowka («Ручные часы»). Мне было любопытно, что же вызвало у нее желание немедленно разыскать меня. Я нашел ее в одной из комнат штаба Армии Крайовой. Одна была злой:

– Здесь находятся несколько типов из NSZ[525], они хотят тебя расстрелять, они знают, что ты еврей. Они пришли и угрожали мне, злились на меня, что я имею дело с евреем.

Я не мог в это поверить. Как раз именно в тот самый день, когда я стоял на позиции и стрелял по немцам, за моей спиной раздался выстрел, и пуля просвистела у меня над ухом, едва не угодив в голову. Когда я со страхом повернул голову назад, после того как перестал стрелять, и, оглядевшись, заметил ствол, который тут же исчез в проеме между стенами домов. Этот проем использовался как наблюдательный пункт в направлении площади Спасителя. Меня переполняли мысли о том, что мои друзья по оружию после всех боев, в которых мы участвовали вместе, хотят меня убить из-за того, что я еврей.

На позицию, где я находился, прибыла связная Армии Крайовой Анюта Оржеч, дочь председателя Бунда Варшавы, и принесла мне газету, выпущенную Армией Крайовой «Баррикада», и я вкратце рассказал ей о том, что произошло со мной. Она ответила мне:

– Иго, ты сам во всем виноват. Нечего было говорить, что ты еврей. В АК воюют сотни евреев, которые выдают себя за католиков. Я вот тоже не сообщаю, что еврейка.

Я прервал ее с привычной мне горячностью:

– Но ты пойми, Анюта, это было после взятия здания Чехословацкой дипмиссии. О том, что я еврей, я сказал командиру взвода, который был со мной в бою и был ранен, я не хотел сражаться под вымышленной или чужой фамилией.

Теперь уже Анюта прервала мою речь и ответила:

– К нашему сожалению, евреи погибают в рядах АК под самыми разными псевдонимами, но только не как евреи.

В расстроенных чувствах я пробирался по Маршалковской в сторону улицы Хожей, с горечью смотрел на изо дня в день разрушаемые дома. Варшава была разрушена ожесточенными постоянными бомбардировками и артобстрелами. Большое количество домов было объято огнем, и скелеты сгоревших зданий рушились, перекрывая улицы. Трудно было шагать по улицам, пробираться по руинам. Погибло огромное количество жителей, и не было времени для их погребения. Трупы хоронили везде где только можно: во дворах домов, на улицах, в садах и парках – везде можно было увидеть кресты, которые мы ставили на могилах.

Я волновался за отца, с которым во время боев не было связи уже как три недели. Знал лишь, что он проживает недалеко от центра. В парадном одного из домов я увидел силуэт пожилого человека, метнулся за тенью, исчезавшей в глубине, и нашел отца. Он[526] показал знаками рук, что продолжает выдавать себя за немого. После сегодняшнего «опыта» я не мог не согласиться с ним. На клочке бумаги он написал: «Даже сейчас нежелательно, чтоб узнали, что я еврей». Ему было очень грустно от того, что я ушел воевать. Я пояснил:

– Я вижу свой долг воевать с немцами после того, что они делали с нами, уничтожали и убивали наш народ. Спасибо Ханке, что тебя вывели с жильцами с улицы Натуловски. Я думал, что ты, как и другие, найдешь где жить. Как ты знаешь, я воюю в рядах Армии Крайовой, и ты увидишь, что скоро все закончится.

«Что закончится?», – написал он. Я не хотел его расстраивать и сказал:

– Восстание.

Он взглянул на меня и продолжил писать: «Ты видел, во что превратилась Маршалковска? Немцы хотят сделать то, что делали в гетто. Они хотят превратить Варшаву в руины и уничтожить ее население. Русские, стоящие на противоположном берегу Вислы, ничего не делают для освобождения города. Очевидно, они ждут, когда немцы нас всех перебьют и от города не останется камня на камне».

Мы пришли в квартиру на первом этаже, в которой отец снял угол у одинокого человека, его «кровать», точнее, спальное место, находилась в кухоньке под окном, выходящим на двор. В квартире никого не было, и мы смогли побеседовать свободно. Я тут же накинулся на него с упреками:

– Папа, почему ты не спустился в подвал, в убежище, как все жители дома? Там ведь намного безопаснее, а тут в любой момент может упасть бомба.

– Я бы предпочел быть погребенным здесь, а не в подвале, – ответил отец и попросил, чтобы я перестал называть его профессором, он хотел, чтобы все знали, что я его сын. Его сердце было наполнено гордостью за меня, сражавшегося против немцев.

Спустя несколько дней я направился навестить отца. На улице меня окликнули по имени. Я обернулся и увидел бегущую ко мне Стефу, ту, что помогла мне связаться с польской народной армией. Едва обнявшись, она сразу же стала спрашивать меня: «Где ты? Чем занимаешься?». Когда она увидела у меня повязку на локте, спросила с тоской:

– Ты что, сошел с ума? Ты воюешь в Армии Крайовой? Почему тебя нету в Польской Армии Людовой?

Я ей вкратце рассказал, как вступил в ряды АК и в каком подразделении нахожусь, не обойдя и «острых углов»:

– Сейчас, после боев, в которых мы участвовали вместе, мои товарищи по оружию хотят меня убить, и только потому, что я еврей. Я никак не могу понять причин этой ненависти. Может, из-за осознания чувства вины, что не спасали нас, евреев, когда можно было спасти от депортаций в газовые камеры Треблинки?

Мы стояли посреди развалин улицы Маршалковской, бывшей когда-то славным местом. Стефа, пораженная моим рассказом, ответила:

– Иго, не все такие… Пойдем со мной в наш штаб PAL, это недалеко отсюда[527].

Мы прошли по коридору очень современного здания и оттуда спустились в большой бетонный подвал. В накуренной комнате трудно было различать в стоявших и сидевших фигурах офицеров. Шум в комнате оглушал, и мне трудно было слышать то, что говорила мне Стефа. В подвале был «простой рабочий», тот самый «человек из церкви», связавший меня со Стефой. Рядом стояли офицеры, и один из них докладывал ему о боях в Золибоже. Генерал слушал доклад и смотрел на всех, находившихся в подвале. Когда его взгляд остановился на мне, он крикнул:

– А ты, черт побери, где находился все это время? Когда началось восстание, я продолжал спрашивать Стефу, и она ничего не знала о тебе.

Он театральным жестом указал на меня и сказал:

– Я представлю вам человека, который забирал у немцев оружие на улицах Варшавы накануне восстания.

После слов одобрения он взял меня за руку и повел в свою комнату. По пути он обратился к находившейся здесь пожилой женщине:

– Тетя, сообрази что-нибудь пожрать.

Она принесла нам водки и ячменные блины. Генерал пожаловался, что у него больше офицеров, чем солдат.

– Большая часть наших людей воюет на окраинах Варшавы, немцы дробят наши силы. Мы находимся в пригородах, где жители никогда не разделяли левых взглядов. У нас здесь есть неполная бригада и части жандармерии. Сейчас мы формируем новую бригаду из остатков, воевавших в бригаде синдикалистов, которые пришли и присоединились к нам из Старого города через туннели. Мы в тяжелом положении, поскольку нас атакуют не только немцы, но и Армия Крайова, люди которой нас ненавидят[528]. Мы в их глазах коммунисты. Ты знаешь, что мы боевое ядро Польской социалистической партии. А в глазах «аковцев» каждый левый – враг. Они даже не хотели сообщить мне день и час восстания. Эти сукины дети боялись, что я сообщу об этом русским, которые находятся поблизости.

Он спросил меня, где я воюю. Я рассказал ему вкратце, не забыв упомянуть тот случай, когда мне стреляли в спину. Он внимательно меня слушал, молча, без комментариев, а когда я закончил, подозвал начштаба, низкорослого худого подполковника, и, не теряя времени, сказал:

– Пиши послание генералу Монтеру[529], сообщи ему, что Игнаций Попов, прозвище Иго, находится в составе нашей армии. Поскольку он нашел свое соединение, в котором служил, то (согласно соглашению между всеми воюющими организациями в Варшаве) должен быть в него зачислен. Когда ты напишешь письмо, дай мне его на подпись, да и ты подпиши его как начальник штаба.

Мне он велел назавтра быть у командира Чермера и сообщил, что я начинаю официальную службу в Польской народной армии в звании сержанта. Я побежал с посланием в штаб АК, находившийся на Уяздовском бульваре, вблизи площади Трех Крестов. Офицер штаба приказал мне вернуться в свое подразделение АК и продолжить воевать в его рядах. Он обещал мне, что передаст приказ о моем освобождении от службы в АК с особой связной. Я ответил ему, что если я продолжу воевать в их частях еще немного, некого будет освобождать, поскольку меня хотят убить из-за того, что я еврей. После минуты нерешительности и колебаний офицер вручил мне документ об освобождении от службы в АК.

Мы организовали бригаду синдикалистов и расположились в здании кинотеатра «Империал». Нас было немного – лейтенант Чермер, сержант Йордан, учитель математики, еврей[530]; врач и его жена, тоже евреи. Затем присоединились остальные, среди них старый знакомый по Треблинке Верник. В нашей бригаде состояла примерно сотня человек. Как раз в это время стала распространяться газета синдикалистов, которая выпускалась Армией Людовой.

По ночам мы разжигали костры вдоль улицы Вильча (Wilza)[531] и ждали грузы с русских самолетов. Несколько ночей прошли в ожидании, и вот, когда мы почти потеряли надежду, услышали над собой шум мотора, а потом все стихло. Мы поняли, что летчик глушил мотор, а спустя короткое время на улицу приземлились тяжелые мешки. Внутри были автоматы ППШ и цинки с боеприпасами, мы вооружили ими нашу бригаду.

В один из дней встретил Зосю, которая до восстания являлась связной в Еврейской боевой организации и приносила отцу и мне деньги от нее[532]. Когда она увидела меня в форме повстанцев, да еще со знаками различия сержанта, она попросила меня вступиться за своего брата, который был арестован «аковцами». Я рассказал об этом генералу Скале, и он мне придал трех бойцов, вооруженных ППШ.

Когда мы находились на пути в район Черняков и были на площади Трех Крестов, немцы начали атаку в направлении пансиона глухонемых, где засели восставшие. Люди одной из этих групп попросили нас помочь отбросить немцев, поскольку учреждение находилось, можно сказать, на линии фронта. Мы выполнили их просьбу и помогли отразить атаку, а после повернули на Ксенженцу, которая вела в Черняков. Мы продвигались, защищаемые стенами домов от огня эсэсовцев под командой Дирлевангера[533], его части СС состояли сплошь из отпетых уголовников-штрафников.

Под огнем эсэсовцев мы пересекли улицу и прыгнули в траншею, которая укрыла от огня. Мы продвигались вдоль здания клиники, когда началась атака эсэсовцев на позиции повстанцев. Поднявшись на верхние этажи, мы сразу же открыли огонь по дирлевангеровским эсэсовцам. После часового боя и отражения атак, целью которых было отсечь центр города от Чернякова, мы пробились в этот район и нашли штаб «аковцев»[534]. Мы вошли вовнутрь и увидели полковника, высокомерного, одетого в предвоенную форму, сидевшего за письменным столом, а по сторонам – двух молодых девушек в одеждах, подчеркивавших их женские формы[535].

Я спросил полковника, в чем вина задержанного из Армии Людовой. В том, что он еврей? Он с большим трудом удержал себя в руках от гнева.

– Этот еврей был стукачом гестапо! – заорал он.

– На каком основании пан полковник считает это фактом? – спросил я.

– Мы взяли его у женщины – «фольксдойче», у которой он проживает.

– Пан полковник, вы не думали, что этот еврей прятался у этой фольксдойче от немцев?

– У него нашли списки всех евреев-стукачей Варшавы, – в его голосе звучали победные нотки.

С этими словами полковник вытащил из ящика стола и протянул мне список имен евреев. Я пробежал по нему глазами и, возвращая, спросил:

– В этом списке случайно не значится такой Вилленберг?

– Да, пан сержант, – ответил он, – может, вы поймали его на своем участке фронта?

– Нет, – сказал я с холодом в голосе, – Вилленберга не надо ловить, он стоит перед вами, пан полковник.

Он был сконфужен. Я сказал ему, что это был не список еврейских «агентов-стукачей», а тех, кому удалось бежать на арийскую сторону и получить помощь от социальных учреждений Еврейской боевой организации. В этом списке было имя моего отца. Я спросил, где содержится задержанный еврей, он прямо посмотрел мне в глаза и цинично ответил, что «ему это неизвестно».

Я понял, что ничего не смогу добиться, и вышел из комнаты вместе с тремя сопровождавшими меня солдатами, и вслед за нами сразу же выскочили две молодые женщины, одна из них перехватила меня на лестнице и шепнула:

– Я знала когда-то художника Вилленберга из Ченстоховы.

Я ответил, что являюсь его сыном. Ее подруга тоже призналась шепотом:

– И я тоже еврейка. Я внучка главного раввина Ченстоховы рабби Аша.

Я спросил ее, может, ей известно, что стало с тем арестованным еврейским парнем, и она с горечью ответила, что его расстреляли. Разочарованный безуспешной миссией, я возвращался с солдатами бригады.

[536] Когда мы приближались к Маршалковской улице, я услышал над собой очень знакомый свист артиллерийского снаряда[537]. Это были огромного размера снаряды, которые разрушали здания и на месте разрывов оставляли глубокие большие воронки в несколько метров.

К звуку этих огромных снарядов, летящих в нашу сторону с интервалом в шесть минут, прибавился страшный вой ракет, которые называли «коровами». Разрывы следовали один за другим. Вся Маршалковская – в пыли и цементе от разрушенных зданий. С ужасом понимаю, что снаряды падают рядом с домом, где живет отец. Пулей метнулся туда. Путь лежал через развалины домов, перегораживавшие улицы, и я с трудом добрался до дома под номером шестьдесят, точнее, к тому, что от него осталось. Перед входом лежали остовы верхних этажей. С трудом, прыжками через руины и завалы кирпичей я оказался в парадном, поднялся по лестнице, заваленной остатками стен, битым стеклом и строительным мусором. С трудом и страхом открыл дверь и рванулся вовнутрь квартиры. Увидел отца, лежавшего на постели, покрытого одеялом, а сверху слой песка и пыли.

– Папа!

Отец с трудом разлепил глаза, выпростал руку из-под одеяла, его «перст указующий» был направлен вверх, на потолок:

– Там… Застрял снаряд…

Отец был цел и невредим. Я взорвался:

– Случилось то, о чем я тебя не раз предупреждал! Я же просил тебя спуститься вниз, в подвал, вместе со всеми, но ты всегда упрямился и боялся «быть погребенным». Чего ты еще ждешь? Почему? Половина дома уже разрушена, тебе этого мало?!

Голубые глаза отца, устремленные на меня, были полны грусти:

– Да, делать нечего, придется идти в подвал. Но ты знай, я заговорю. Так или иначе, все имеет свой конец. Так зачем мучиться и изображать немого? Скажу, что после бомбежек я стал немым, а после шока от взрыва речь вернулась ко мне.

Я помог ему спуститься в подвал. Соседи, находившиеся там, освободили ему место. Назавтра я пришел навестить отца, и соседи мне радостно сообщили, что к нему вернулась речь после взрыва снаряда, и я выказал неслыханную радость по поводу этого большого чуда. Я нашел его на ступеньках, ведущих в подвал, окруженного жителями дома. Он заканчивал рисовать углем голову Иисуса на фоне креста, на котором было написано: «Иисус, я верю в тебя». Когда он закончил работу, соседи выразили энтузиазм, граничащий с экстазом. Они поверили, что голова Иисуса защитит их от всех угроз и опасностей (до сих пор этот рисунок сохранился на потолке этого подвала).

Весть об этом событии распространилась с быстротой молнии по домам и по всей округе (люди, собиравшиеся в подвалах, связанных между собою в подземную улицу, находились в постоянном контакте между собой). Версии того, что и как произошло, были разные, но все сводились к одному: профессиональный художник хотел отблагодарить Иисуса и нарисовал его образ в знак благодарности. В те дни у отца не было недостатка в еде, соседи приглашали его к столу, делились скудной и скромной трапезой. В один из дней я нашел ящик свечей и отправил его отцу. Из-за отсутствия электричества в дни восстания свечи были настоящим богатством, и отец в благодарность за еду раздавал свечи соседям.

В тот период Варшава столкнулась с серьезной проблемой – нехваткой продовольствия. Другими словами, надвигался голод. Штаб дал нам задание принести мешки с кормовым ячменем для штаба и всей бригады. Мешки с ячменем мы обнаружили на складах завода по производству пива «Хабербуш» и теперь искали тех, кто поможет их доставить в город. Мы объявили: ищем добровольцев среди населения и что принесший мешок получает половину содержимого. Из-за царящего в городе голода добровольцами вызвались немало людей, и это несмотря на смертельную опасность.

Большой колонной человек в 80 мы двинулись на север Варшавы. Большую часть пути мы проделали под землей: отверстия в стенах, вырытые в подвалах домов, создали своего рода туннели. Жители, находившиеся здесь, показывали путь добровольцам, чтобы те не заблудились в лабиринтах подвалов. В узких проемах и проходах было тяжело двигаться. В глубинах подвалов размещалось много семей, чьи постельные принадлежности были разложены прямо на земле, но они уже привыкли к движению вокруг и не обращали внимания на проходивших мимо людей.

Мы подошли к траншее у дороги, соединяющей северную и южную части центра Варшавы. Это была неглубокая траншея, лишь такую удалось выкопать, так как ниже находилась бетонная крыша железнодорожного туннеля, и она со всех сторон простреливалась немцами. Когда мы добрались ползком до центра бульвара, немцы открыли по нам адский огонь из минометов, и мины стали взрываться над нашими головами и на пути. Одна мина упала, убив насмерть двоих наших и ранив четверых. Мы добрались до них ползком по траншее, перенесли их на другую сторону бульвара, где ими занялись фельдшеры. Мы потеряли шесть гражданских.

Мы продолжили продвигаться колонной к складам пивоварни «Хабербуш». Каждый участок простреливался немцами и переходил из рук в руки; были минуты, когда участок находился в руках немцев, а после стремительной атаки переходил в руки граждан. В такие минуты и можно было вынести со складов мешки с ячменем. Когда командир военного подразделения видел, что мы находимся поблизости развалин, он командовал нам прятаться в них, пока огонь немцев не прекращался. Эти развалины не казались мне надежным укрытием от снарядов, и я стал искать более надежное место для укрытия своих людей, а потому продвинулся на улицу Проста, в сторону одного сгоревшего дома. За стеной дома заметил двух людей, но, когда я попытался приблизиться к ним, они убежали. Поначалу подумал было, что это немцы, поскольку вокруг находились немецкие опорные пункты. Я крикнул им: «Стоять, или буду стрелять!». Услышав, они остановились и подняли руки, и я приблизился к ним с направленным на них пистолетом. Подойдя вплотную, заметил, что у одного из них очень семитские черты лица. Спрашивая, почему они убегали от меня, заметил на их лицах дикий страх. Один из них спросил меня:

– Пан сержант, что вы хотите от нас?

– Ничего не хочу от вас, мне только непонятно, почему вы от меня бежали, когда я к вам приблизился? – Я смотрел на одного из них, весь в напряжении, и затем спросил его:

– Пан ест жидем?

На лице его мгновенно отобразился страх. Видя это, я сказал, что у них нет никакой причины бояться меня, поскольку и я еврей. Они посмотрели на меня с недоверием, и тогда, чтобы успокоить их, я сказал несколько слов на иврите. Они спросили меня, не служу ли я в Армии Крайовой?

– Нет, – ответил я. – В Армии Людовой, но скажите, почему вы так боитесь?

Мужчина не ответил мне, лишь намекнул, чтобы я последовал за ним, и я вошел в ворота дома номер 10 на улице Проста. Перед нами были следы кровавой бойни: лежали трупы мужчин, с которых была снята обувь, мы прошли мимо них и вошли в подвал, где находились мертвые женщины и дети.

– Что здесь произошло?

Его речь была спутанной, словно он чего-то стыдился:

– Когда произошло восстание в Варшаве, мы нашли убежище от снарядов в подвале сожженного дома. Вчера я увидел людей в военной форме с лентами повстанцев Армии Крайовой на рукавах, спускавшихся в подвал. Когда мы заметили их, я и мой товарищ спрятались за сожженной стеной. Спустя короткое время мы увидели, что они выводят прятавшихся там евреев и разделяют их на две группы: мужчин – в одну сторону, а женщин и детей – в другую. Под предлогом поиска оружия они забрали у мужчин часы, ценности и деньги. Затем они вывели их на улицу, приказали снять обувь и построиться у стены. По приказу лейтенанта их умертвили выстрелами. Затем повстанцы вернулись во двор, где двое из них охраняли женщин и детей, и поволокли их всех в подвал. Спустя несколько минут мы услышали крики насилуемых повстанцами женщин, а после – выстрелы. Когда они ушли, мы вошли в подвал и увидели то, что сейчас видишь ты. Спустя несколько часов сюда прибыло несколько повстанцев с улицы Злотой из подразделения «Хоробры», расспросили нас о том, что произошло, составили протокол и прочли его нам.

Он говорил и плакал:

– В документе было записано, что евреи убили евреев с целью грабежа.

Я посоветовал этим двум евреям присоединиться к нам, но они сказали, что хотят похоронить своих мертвых[538].

После обеда немцы усилили артобстрел. Центр Варшавы оказался весь в огне. Высокие здания на глазах превращались в груды развалин. В штабном подвале столкнулся с генералом Скалой. Он схватил меня за руку и повел в свою комнату. Усадив меня на один из стульев, он достал из-под письменного стола бутылку водки и, налив полный стакан, протянул его мне. Я сжимал стакан водки и с изумлением смотрел на раздраженного, расстроенного генерала. Медленно пил водку и не мог понять, по какой причине он стал угощать меня столь дорогим и дефицитным в эти тяжелые дни спиртным.

– Пей, – его крик прервал мои размышления. – Пей, к черту! Пей быстрей!

Я опрокинул стакан водки в горло. Когда я поставил стакан на стол, генерал с болью произнес:

– Стефы больше нет. Сегодня утром, когда она направлялась с приказом к майору Кетлингу[539], бригада Дебуа, в нее попал реактивный снаряд из немецкого миномета, она сгорела живьем.

Эта весть повергла меня в шок, в гробовое молчание. Я почувствовал слезы на щеках. Глаза генерала Скалы были влажны. Как в кинофильме, передо мной прошла наша первая встреча в продуктовом магазине, ее тоненькая фигурка, большая сумка, в которой она носила пистолеты, переданные мною в результате ограбления немцев. Пистолеты, завернутые в пропитанные кровью тряпки, она доставляла по разным адресам на улицах столицы, подвергая себя опасности. Долгие минуты мы сидели в молчании, как будто таким способом хотели выразить свое уважения к ее памяти.

37. Капитуляция

Это было в начале октября, спустя два месяца после начала восстания в Варшаве. Некогда красивая столица превратилась в настоящий остров развалин. Мы слушали английское радио, которое прославляло защитников и проливало крокодильи слезы по судьбам населения Варшавы, но эти слова нам ничем не помогали и не вызвали у нас чувства гордости. Только одна надежда у нас была со стороны Праги, где по ту сторону Вислы стояла могучая армия русских, цинизм которых раскрылся перед нами полностью. Они даже не двинулись, чтобы помочь нам, хотя на их глазах немцы уничтожали гражданское население и разрушали красавицу Варшаву.

Однако, несмотря на многочисленные трудности и потери, мы оказались в шоке, когда услышали, что АК под командованием генерала Бур-Комаровского капитулировала перед немцами. Мы почувствовали себя обманутыми, как будто все жертвы были равны. Я поспешил в штаб Армии Людовой, где встретил командиров, офицеров, все они с обидой говорили о сдаче, о капитуляции. Я искал генерала Скалу, мне сказали, что он направился в штаб АК к генералу Бур-Комаровскому, чтобы прийти к соглашению, по которому бойцы Армии Людовой присоединятся к армии Бур-Комаровского и сдадутся в плен к немцам как бойцы АК.

– Что это? Мы хотим сдаваться в плен? – спросил я в страхе.

– Да, лучше сдаться в плен, чем погибнуть под огнем от немцев как преступники и грабители, – ответил мне полковник Буржа. – Жителей вокруг Варшавы немцы выгнали из их домов, в округе на 50 километров нет живой души, куда можно бежать? Нет ни одного человека, кто мог бы предоставить тебе убежище!

В подвал спустился Скала в компании полковника Рог-Мазурека. Мы нетерпеливо ждали результатов его переговоров с генералом Бур-Комаровским. Стояла мертвая тишина. Генерал обвел нас всех печальным взором, словно хотел запомнить каждого навсегда, и почти шепотом произнес:

– «Аковцы» отказались нам выдать удостоверения солдат своей армии, они цинично ответили нам, что мы можем сдаваться в плен и со своими документами.

Одну подробность генерал высказал со смехом:

– Они забыли только одну пикантную вещь: поскольку капитуляцию перед немцами подписала только Армия Крайова, мы превратились в бандитов и грабителей, а значит, мы вне закона, на нас они не распространяются, и если сдадимся, то нас расстреляют. Для «аковцев»[540] мы коммунисты, они не признают нас как социалистов, какими мы являемся на самом деле. Для националистов все левые, даже синдикалисты, являются коммунистами. Нам нужно находить для себя свое собственное решение. По моему мнению, часть из нас должна оставаться в Варшаве и продолжать сражаться, пока другие не покинут ее в штатском, смешавшись вместе с гражданским населением. Следует держаться как можно дальше от лагеря в Прушкуве, поскольку гестапо отправляет гражданских лиц в концлагерь. Это неправда, что в радиусе 50 километров вокруг Варшавы нет гражданского населения. Нам известно, что во многих местах продолжается жизнь, как и до восстания. Каждый солдат получит десять долларов, офицеры – по двадцать долларов каждый. Все участники восстания автоматически получат очередное воинское звание. Я советую всем евреям, воюющим в наших рядах, оставаться в Варшаве для их же безопасности. Я обращаюсь ко всем товарищам по оружию: если вы встретите евреев после того, как оставите Варшаву, помогайте им во всем.

В подвале воцарилось гробовое молчание.

Когда мы поднялись из штабного подвала, моросил мелкий дождь и вокруг стояла странная тишина. Стрельба прекратилась, не слышно было разрывов снарядов. На улицах лежали трамвайные вагоны, превращенные в баррикады. Траншеи между домами, окопы, вырытые для укрытия от пуль и снарядов, а также воронки от снарядов – все было залито водой. Тротуары улиц были покрыты руинами от разрушенных зданий, столбами со спутанными электропроводами, обугленными от пожаров упавшими стенами, перегородившими дороги. Повсюду остовы сгоревших домов. Так выглядела Варшава. Столица Польши.

Я пошел к дому на Маршалковской, где жил отец. Нашел его там с Ханкой. Едва зашел, они прекратили беседовать между собой. Он обратился ко мне:

– Ну что, все начинаем по новой? Снова будем скитаться неизвестно где? Я о себе не беспокоюсь, в самом тяжелом случае я превращусь в немого. Мне никто не сделает ничего дурного, никто меня не обвинит в участии в восстании. Я волнуюсь за вас, молодых. Немцы будут искать и хватать таких, как вы. Может, спрячетесь в развалинах Варшавы? Я не знаю, где вы будете в большей безопасности.

– Папа, я только что из штаба с новостями. Подписана капитуляция, и немцы приказали всему гражданскому населению уйти из Варшавы. Почти миллион человек должны уйти и скитаться никто не знает где. Я надеюсь, что не построят сейчас новую Треблинку[541]. Но я думаю, что ты, папа, должен сейчас оставить Варшаву с остальным гражданским населением, а мы с Ханкой останемся здесь и присоединимся к остальным. Конечно, в гражданской одежде. Надо подумать о подготовке, обеспечении пути. У нас есть в распоряжении тридцать долларов, Ханка должна пошить рюкзаки, я же беру с собой еще одного верного друга.

– Какого? – удивленно спросила Ханка.

– Автомат, – ответил я, – а также еще и «парабеллум». Я поищу в бригаде, может, там еще остались гранаты. Надо взять с собой немного одежды, одеяла, простыни, и со всем этим мы уйдем из Варшавы.

Ханка прервала меня вопросом:

– Иго, в каком направлении двинемся? Я заметила, что площадь Спасителя полна жандармов, они проверяют всех проходящих, в этом районе тебя знают. Лучше всего уйти на юг, через улицу Жилязна, и там присоединимся к толпам уходящих.

Мы решили уйти перед наступлением вечера, ибо темнота будет нам на руку и позволит бежать.

Мы вышли шестого октября, это был последний день для ухода из Варшавы. Шел моросящий дождь, и все было в сером тумане. Вопреки логике и здравому смыслу, мы взяли оружие с собой. Ханка под пальто спрятала автомат, а я рассовал по карманам пистолет и гранаты. Нож, с которым никогда не расставался, привязал к ноге. До улицы Фильтровой мы не встретили ни одного человека. Город словно вымер, и даже звуки собственных шагов вызывали у нас страх. Черные тени сожженных домов, развалины, различные препятствия на пути, пожары в ближайших кварталах – такова была печальная и угро жающая картина.

На Фильтровой улице мы смешались с колонной, которой, казалось, не будет конца. Никто не заметил, как мы вынырнули из развалин. По сторонам улицы на равноудаленном расстоянии друг от друга стояла немецкая солдатня с оружием в руках и равнодушно взирала на этот людской поток.

Уход из Варшавы выглядел настоящим кошмаром – сотни тысяч восставших, бедных, нуждавшихся в помощи людей. Вокруг железнодорожной станцией были огромные поля. На них остались неубранные перезревшие помидоры, но их никто не убирал[542].

Вдруг я услышал позвавший меня голос: «Иго!». Передо мной стоял мой хороший товарищ Жигмунт Стравчиньский, чье покрасневшее лицо улыбалось от этой неожиданной встречи.

– Иго, давай продолжим путь вместе, – продолжил он.

– Если ты не боишься идти с арсеналом оружия, то присоединяйся, – ответил я. Когда увидел, что он не понимает, о чем речь, предложил ему дотронуться до моих брюк[543]. Миновав поля, мы подошли к железнодорожному пути, на котором стояли приоткрытые вагоны. Вокруг стоял шум.

Неожиданно передо мной вырос немецкий солдат и на хорошем польском спросил меня:

– Иго, ты жив?

Это был повар из Армии Крайовой. В один из первых дней восстания он пришел в наше подразделение и сказал, что он дезертир из немецкой армии, уроженец Силезии. После проверок был зачислен поваром на кухню в нашей части. И сейчас он стоял передо мной, улыбающийся, в немецкой форме. Словно молния, мысль: такая встреча может стоить нам с Ханкой жизни. Он знал, что я еврей, а Ханка – связная Армии Крайова. Я потянулся к его руке, резко повалил на землю и ударил ножом. Ханка заткнула ему рот тряпкой, чтобы крик никто не услышал. Стояла темень, массы людей безжалостно теснили друг друга, каждый был занят самим собой, и никто не заметил происшедшего. Когда я убедился, что он уже не подает признаков жизни, мы смешались с толпой и сели в ожидавшие нас вагоны.

Через короткое время поезд тронулся. На путях остались сотни людей, и число их увеличивалось. Я находился у открытых дверей вагона и наблюдал. Перед глазами городок Влохи[544]. Мы видели огоньки в домах, и это подтвердило слова генерала Скалы, что в окрестностях Варшавы остались жители и есть куда бежать. Поезд ехал медленно, темнота усиливалась. Люди, которые были рядом, сказали, что мы приближаемся к Прушкуву, где в больших помещениях депо, которые ранее использовались для ремонта паровозов и вагонов, находится лагерь, куда немцы пригоняют население Варшавы.

Мы были все втроем, и я шепнул Жигмунту и Ханке: «Спрыгиваем!». Вокруг стояли мертвая тишина и тьма египетская, час после полуночи. Мы не знали, ходят ли по железнодорожным путям жандармские немецкие патрули, но решили бежать. Я прыгнул первым. Второй за мной должна была прыгнуть Ханка, третьим – Жигмунт. Когда я почувствовал гравий под ногами, я побежал за поездом и поймал в воздухе прыгнувшую Ханку. Мы оба упали на землю, покрытую гравием, и тихо лежали, пока поезд не прошел. Услышав шаги, в страхе прижались к земле и увидели приближавшегося к нам Жигмунта[545].

38. После подавления

Мы втроем преодолели забор и оказались на улице, проходившей рядом с железнодорожными путями. Услышали быстрые шаги приближавшегося солдатского патруля и сразу же за ними выстрелы. У нас не было времени для раздумий.

– Автомат! – бросил я Ханке. Она тихо передала мне оружие. Я знал, что у меня есть примерно тридцать патронов. Передернул затвор и дал длинную очередь в сторону, откуда стреляли. Немцы опешили от неожиданного ответа и рассосредоточились: они не знали, сколько нас и какое у нас оружие, а мы использовали их нерешительность для бегства к аллее, граничащей с полем. Бежали по грязи, насколько позволяли силы, увязнув по щиколотки в мокрой земле и воде. Перепрыгивали через заборы и старались избегать крестьянских домов. Под утро добрались до Юзефува[546].

Мокрые и усталые, постучали в дверь рабочего барака на окраине и попросили немного воды. Это было общежитие семей рабочих сахарного завода. Они жили в тесноте, по десять-двадцать человек, в маленьких комнатушках без туалета. Несмотря на это, нам освободили комнатку и разрешили остаться на несколько дней. В наших планах было добраться до Кампиноского леса и присоединиться к действовавшим там партизанам.

Рабочие попросили нас рассказать о восстании в Варшаве; хотя им было известно, что мы вооружены, а в округе есть немецкая полиция, они не проявляли волнения и просили нас соблюдать предельную осторожность.

Утром я увидел немецкого жандарма в компании одетого в гражданское, они вели человека. Я его опознал как еврея, лейтенанта Армии Людовой. Неожиданно немец остановился и выстрелил ему в голову, тот скатился в придорожную канаву. Человек в гражданском быстро приблизился к убитому, стал стаскивать с еще теплых ног обувь, а затем начал рыть могилу. Он не стремился вырыть глубокую яму, а несколькими движениями сделал лопатой неглубокое углубление и присыпал труп сверху тонким слоем земли.

Я с тревогой смотрел на увиденное и, не думая, поднял автомат. Ханка же силой вырвала у меня из рук оружие. Мы услышали, как позади нас говорили рабочие, которые, как и мы, стали свидетелями произошедшего:

– Видать, это был еврей, поляков немцы убивают в лесу западнее.

Вечером решили, что надо уходить из Юзефува к Кампиноскому лесу, но Жигмунд хотел, чтоб мы остались на некоторое время, поскольку о нем очень тепло заботилась молодая полька (он после войны на ней женился). Однако в конце концов он решил пойти с нами. К вечеру мы увидели красные облака от пожаров – горела Варшава. Мы поняли, что немцы разрушают город – мстят за все акты сопротивления в период оккупации.

Мы оставили радушный Юзефув и двинулись к Блоне[547], чтобы достигнуть леса, где уже сосредоточилась группа повстанцев. Путь был тяжек, и Жигмунд постоянно сетовал, что мы оставили Юзефув, он тосковал о проведенных в нем нескольких тихих мирных днях. Я постарался объяснить ему, что у нас не было выхода и мы не могли злоупотреблять теплым гостеприимством рабочих, которые потеснились и дали нам приют, а остановиться в соседней деревне было невозможно – там квартировали немецкие жандармы.

Мы разговаривали, когда между кустами показались три немецких солдата с наведенными на нас автоматами. Ханка, у которой на плече под рюкзаком висел автомат, развернулась и дала по ним очередь, треск которой гулким эхом раздался по лесу. Три немецких трупа упали на землю. Перепрыгивая через кустарники, мы побежали в западном направлении. После часового бега достигли берега реки, в камышах сняли одежду, вошли в холодную словно лед воду и переправились вплавь на другой берег. Дрожащие от холода, мы вышли на противоположном берегу реки, поспешили одеться и продолжили путь бегом на север. После нескольких часов бега мы заметили издалека огоньки городка и через поля достигли Блоны. На улицах и площадях теснилось много беженцев из Варшавы, и среди них мы почувствовали себя увереннее.

Ханка была бледной и чувствовала тошноту, и я на рыночной площади нашел аптеку, заполненную людьми. Рядом со мной стоял старый человек и улыбался.

– Как вам удалось выскочить из этого ада, пан поручик? – и он сразу же поспешил объяснить, откуда меня знает: – Я ведь жил на Маршалковской, 60, в подвале, с вашим отцом.

Будучи тронут, я поспешил его расспросить, известно ли ему что-нибудь о судьбе его соседа – моего отца. Он ответил, что полагает, тот может находиться в Окенче[548], неподалеку от столицы, куда попал с большим потоком беженцев. Он перешел на шепот и посоветовал обратиться к местной власти городка, находившейся в южной части, и там получить направление в одну из окрестных деревень. Я объяснил, что не заинтересован обосноваться здесь, поскольку наша цель – достигнуть лесов Кампиноса, на что старик ответил:

– У вас нет возможности достигнуть цели. Немцы уничтожили всех восставших в лесу. Их последним сопротивлением были бои на краю Якторова[549] близ Жирардува. Поэтому лучше бы вам остановиться в округе.

Мы решили прислушаться к совету обратиться к представителям местной власти и позвонили в дом, где они находились. Мы оказались в просторном зале с деревянной перегородкой, отделявшей посетителей от клерков.

Здесь Жигмунд впервые потерял уверенность. Он стоял за нами, его лицо покраснело от волнения. Я в полный голос взревел:

– Где тут глава района?

Собравшиеся обратили к нам взоры, а секретарь спросил:

– Что угодно господам?

Не сводя с него глаз, я с еще большим упорством и серьезностью повторил вопрос. В ту же минуту открылась дверь, и в комнату вошел высокий худощавый мужчина, его глаза нервно мерцали. После того как он представился главой гмины, я, глядя прямо в глаза, взревел:

– Нам нужна комната с отдельным входом, с электрическим светом в тихой и спокойной деревне! И немедленно!

Выражение его лица стало медленно меняться: страх сменился покорной улыбкой раненного раба. Он сильно и тепло пожал мне руку и шепнул на ухо таинственным тоном:

– На самом деле, панове, у меня есть комната, подходящая вашим требованиям, она находится в деревне Копытув[550], я там живу и смогу вас проводить после работы. Однако вы должны зарегистрироваться, как того требует закон. Вы можете предоставить какие-либо удостоверяющие ваши личности документы?

Я вручил ему наши поддельные документы, он взял их и, бегло взглянув, не вдаваясь в детальное рассмотрение, поставил печать отдела регистрации населения. Впервые на наших поддельных документах появилась настоящая подлинная печать.

Мы вышли от представителей власти и пошли к центру городка. Неожиданно Ханка истерически расхохоталась:

– Комната с электрическим освещением!

Она умолкала и вновь взрывалась смехом всю дорогу:

– Такого представления я давно не видела!

Жигмунд зорко посматривал по сторонам, не приближается ли кто к нашему трио. Он не доверял совету главы гмины и его заверениям о «безопасном месте», а потому выразил опасение, что это может оказаться ловушкой. Я возразил, что у всемогущего главы района сейчас полные штаны страха. Знает, что войне скоро конец, и ему нужно было сейчас заиметь некоторые заслуги, поскольку в период оккупации он, несомненно, служил немцам и сейчас будет рад использовать представившуюся возможность доказать, что помогал полякам.

– Мы можем ехать в Копытув без волнений и боязни, но перед тем как поехать, нам надо будет подкрепиться.

В Блоне мы поменяли имевшиеся у нас доллары на злотые по курсу черного рынка и купили хлеб, колбасу и пол-литра водки. Еда и выпивка улучшили наше настроение, и когда мы вернулись к дому, где располагалось местное самоуправление, нас уже ждал глава района с повозкой, запряженной лошадьми.

Добравшись до деревни Копытув, расположившейся по правую сторону главной дороги, мы остановились у деревянного дома, во дворе которого находился сарай и различные хозяйственные постройки. У дверей дома стояла старуха, пригласившая нас зайти внутрь. По узкой прихожей мы вошли на кухню, где сидела светловолосая молодая женщина, ее голубые глаза выражали дружелюбие, а лицо было покрыто глубокими морщинами. Когда она услышала, что глава района намерен поселить нас у нее в доме, она встала и подала нам твердую натруженную руку:

– Мы рады принять у себя молодых людей, – и повела нас в находившуюся в стороне свободную комнату.

Жигмунд окинул взглядом пустую комнату, увидел только электрические лампочки на потолке и вежливо спросил старого хозяина, нет ли какой мебели. Тот пообещал поискать в подсобке.

– Ночь вам придется провести на соломе, ее из сарая можно принести, – сказал он. Мы не хотели затруднять его и ответили, что ночь проведем в сарае.

– Нет никаких проблем. Принесите свою солому и постелите себе в комнате, но перед этим – чем хата богата, – и жестом пригласил нас к столу. После вкусной горячей еды хозяин сказал нам, что немцы провели обыски и облаву на молодых людей на рынке, когда он уходил в Блоне:

– Рассказывают, что три украинских коллаборациониста были убиты возле Юзефува.

Ханка резко встала и налила мне рюмку водки. Дочь нашего хозяина уставилась на нас, словно чувствуя нашу связь с только что услышанной ею историей. Она повернулась к отцу:

– В сарае есть стулья и стол, а также две деревянные доски, из которых ты, папа, сможешь собрать еще две кровати…

К вечеру пустая спальная комната была заполнена мебелью, а в центре нее на деревянном ящике была установлена железная печь с длинной скрученной трубой по всей комнате, распространявшая среди нас приятное тепло. Дочь хозяина улыбнулась нам, словно поняла нашу тайну, и, увидев, что мы хорошо устроились, вышла, как бы говоря, что нет причин для беспокойства. Я попрощался с ней, пожав руку и поблагодарив за то, что она сделала для нас.

Едва она вышла, мы стали подготавливать для себя запасной выход. В комнате были два окна, обращенные к передней части дома, и дверь, ведущая в коридор. Если немцы появятся, скрыться будет нелегко. Мы решили вырыть подкоп в углу у боковой стены, рядом с которой стояла кровать. Рано утром я разобрал гнилые половицы. Я рыл землю, а Ханка разбрасывала ее по сараю. Мы так увлеклись работой, что не заметили, как вошел хозяин дома. Он посмотрел на нас удивленными глазами и с волнением в голосе сказал:

– Панове, из-за вашего подкопа весь наш дом может рухнуть! И во имя чего? В сарае есть укрытие, где молодежь прячется в случае необходимости.

– А что будет, если полиция или гестапо застанут нас здесь ночью?

– И в этом случае вам нечего бояться, – ответил крестьянин. – На окраине деревни в дозоре лежат замаскированные в кустарнике наши парни, наблюдающие, не приближаются ли немецкие жандармы на машинах. В случае опасности они тянут за веревку, привязанную к колоколу в сотне метров от них, у них уже есть такой опыт. При звуке колокола немцы бегут в сторону колокола, чтобы схватить предупреждающего. Это позволяет молодым жителям деревни спрятаться в убежищах. Но обычно в нашей деревне тишина[551].

Мы прекратили земляные работы. Внутри ямы разместили оружие и накрыли его досками. Назавтра мы решили пойти в соседний Милянувек[552], где я надеялся встретить кого-нибудь из Армии Людовой. Жигмунт был не в восторге от этой идеи, но, увидев, что Ханка на моей стороне, присоединился.

Вышли рано утром, шли тропами и полями. И вот перед нами предстали стены гостиничного домика, над которым реял белый флаг с красным крестом. Мы помнили, что Ханка плохо себя чувствовала.

Зашли внутрь, чтобы проверить, может ли она здесь получить помощь. Поднялись по очень крутой лестнице внутри дома, который раньше был сараем. Вошли в комнату, располагавшуюся на чердаке под крышей, в ней находилась светловолосая красивая девушка, одетая в белый халат. Она посмотрела на нас со страхом. На столе стояли различные лекарства и бутылочки, закрытые ватой.

Придя в себя, девушка спросила шепотом:

– Кто-то из вас… болен?

В этот момент из-за висящего в комнате одеяла вышел невысокий мужчина средних лет, также облаченный в белый медицинский халат.

– Морж! – воскликнул я радостно.

Передо мной стоял доктор Желиньски, главный врач Армии Людовой, еврей, как Жигмунт и я. Мы обнялись и стали расспрашивать друг друга. Он сказал, что ушел из Варшавы через Прушков[553], как и мы. Из лагеря Прушков ему помогли бежать члены подполья, и здесь он основал отделение Красного Креста, под прикрытием которого действовал опорный пункт для всех стекающихся сюда для продолжения борьбы в партизанских отрядах, создаваемых в это время в лесах Кампинос.

Спустя считаные дни я встретился у него с генералом Скалой, который рассказал мне в беседе за стаканом водки, что начальник польской полевой полиции лейтенант Оса схвачен немцами после того, как на него донесла Урсула, связная майора Кетлинга.

Узнав, что у меня есть оружие, генерал Скала дал команду принять участие в операции – атаке на оружейную фабрику Норблин, главной целью которой был захват кассы. Я с ужасом подумал о маме, которая работала на той самой фабрике. Если она там, как я смогу встретить ее во время нападения и не навредить ей?

Немцы привозили наличные деньги каждую пятницу, чтобы платить рабочим, и мы были информированы об этом от подневольных рабочих из Франции. Они также обещали генералу, что помогут проникнуть на территорию фабрики в Гловно по «секретному» пути, в обход патрулей.

На следующее утро мы поехали по железной дороге[554] вместе с тремя другими бойцами из Армии Людовой. Вооруженные пистолетами, мы ехали на платформе, толкаемой вперед паровозом. Немцы боялись диверсий на железной дороге и, чтобы предотвратить их, ставили впереди паровозов такие платформы: в случае взрыва они принимали на себя всю разрушительную волну, сохранив паровозы. Такой вагон заполнялся только поляками из-за уверенности, что партизаны не станут взрывать соплеменников и потому не будут минировать рельсы.

Вечером мы прибыли в Гловно. Там нас ждали три человека с сержантом Йорданом (Jordan). Мы направились к фабрике[555]. Несмотря на сильную охрану, француз-рабочий сумел провести нас на ее территорию через щель в заборе. Мы отправились в ту часть, где находилось управление фабрики, там была касса.

Кассир-поляк под наведенным на него оружием поднял руки и по нашему приказу открыл кассу. Мы сложили деньги в мешки, связали веревками кассира и двух служащих, прервали телефонную связь и быстро вышли.

Уходили через производственные цеха, в одном из них я увидел маму, и нам удалось быстро перекинуться несколькими словами. Мы притворились незнакомцами, и на наших лицах никак не отразилось то, что чувствовали сердца. Мама рассказала мне, что отец живет в Окенче. Я передал ей свой адрес и поспешил присоединиться к товарищам. Мы ушли с фабрики тем же путем, что и пришли, в Гловно[556], где и провели два дня в ожидании повозки, груженной соломой, на которой вернулись все втроем обратно в Копытув.

Одной темной ночью мы с Ханкой пошли по дороге к доктору Желиньски, чтобы передать ему добытые 450 000 злотых. Мы проваливались в сугробы, дул сильный ветер, снежные хлопья залепляли глаза. От линии фронта, проходившего рядом с Вислой, до нас доносился гром артиллерии, а из лесов Кампинос – звуки продолжительных боев. Самолет пролетел над нашими головами, и неожиданно взорвалась осветительная авиабомба – стало светло как днем на земле, покрытой снегом. Затем она погасла, и вновь воцарилась тьма. Пока светилась авиабомба, мы лежали, вжавшись в землю, чтобы нас не обнаружили, а когда вновь наступила тьма, встали и продолжили путь – преодолевали сугробы, пока не достигли медицинского пункта.

Постучали условным стуком[557], и нам открыл сам доктор. Мы с облегчением поднялись в комнату под крышей и сразу же подошли к печке, чтобы согреться. Пребывание в теплом месте подняло настроение, мы решили продолжить путь лишь на следующий день. Еще не успели снять рюкзаки, как доктор с сияющим от счастья лицом разлил нам водку и с удовольствием сообщил, что у него для нас добрая новость:

– Фронт движется! Русские, в конце концов, начали наступление, прорвали линию обороны немцев у Магнушева и, вероятно, завтра будут здесь. Вам надлежит немедленно отправиться в Копытув и срочно организовать оборону двух мостов, не дать немцам их взорвать. Как мне известно, в деревне есть для этого достаточно оружия. А сейчас идите. Встретимся после освобождения!

Была ночь 19 января 1945 года. Сердечно попрощались с доктором. Мы больше не чувствовали ужасного мороза. Информация согревала наши сердца и добавляла скорости, когда мы утопали в сугробах снега. Мы должны были перейти железную дорогу примерно в пятистах метрах, опасались патрулирующих ее немцев. Неожиданно услышали сильный взрыв и поняли, что железнодорожный мост взорван. Побежали к нашей квартире, где нашли Жигмунта в компании молодых ребят. Я приказал раздать им все оружие, и мы повернули в сторону дороги Варшава – Лодзь – Берлин. Мы ползли к дороге и смотрели в сторону бесконечной вереницы отступавших немецких войск, машин с военным имуществом, санитарных, испуганных солдат, повозок, запряженных лошадьми, – все это быстро двигалось в полном хаосе, чтобы как можно скорее уйти от надвигавшегося фронта.

Грохот пушек заглушал шум и суету на дороге. С востока все сильнее доносился грохот взрывов. Пара ребят, сопровождавших меня, нашли брошенный в придорожной канаве грузовик, полный легкого вооружения, вооружились винтовками, несколькими пулеметами, большим количеством патронов и парой ящиков с ручными гранатами. Мы не знали, какова численность противостоящего нам противника. Нашей целью было закрыть немцам проход через мост и тем самым не дать им его взорвать.

Занялся рассвет, и вместе с ним появились два советских самолета, они парили над мостом. Я дал команду открыть пулеметный огонь в сторону моста, запруженного немецкими солдатами. Дорогу вдоль села тоже накрыли огнем из легкого стрелкового оружия. Уже после первого залпа из-за подбитой машины на мосту возник затор. Одиночные немецкие солдаты пытались прорваться через заградительный огонь и перебежать через мост. В это время советские самолеты открыли огонь по центру закрытой нами дороги. Немцы ответили беспорядочной неприцельной стрельбой, однако на нас сразу же обрушился сильный и прицельный огонь немецких солдат, получивших приказ защищать мост с обеих сторон. Перестрелка продолжалась до наступления темноты. Внезапно вся территория осветилась осветительными ракетами, выпущенными из-за железнодорожного полотна, и появившиеся белые фигуры, сливавшиеся с заснеженной землей, приблизились к нам.

Это были советские солдаты[558]. Один из них обратился к нам на русском:

– Кто ваш командир?

Я подошел к нему. В темноте мне было трудно рассмотреть черты лица, прикрытые меховой шапкой, увенчанной красной звездой. Я представился как командир отделения партизан, и он протянул мне руку в меховой перчатке и тепло пожал руку[559].

Мы двинулись вперед. Вокруг летали вражеские пули. Одиночные немецкие солдаты продолжали вести огонь из-за горящих машин и перевернутых повозок. Мы продолжали вести огонь в сторону моста. Ханка и Жигмунт сражались в первых рядах. Когда расстояние до поста охраны сократилось, из-за разбитой машины я кинул несколько гранат в немецкий пост, откуда по нам велся непрерывный огонь. После этого на немецких позициях все затихло. После тяжелого боя мост был в наших руках. И вот мы стоим – Ханка, Жигмунт и я – на взятом мосту.

Мимо проходили советские солдаты и приветствовали нас радостными криками:

– Привет, товарищи! За Родину! Вперед, на Берлин!

Словно молния, в мозгу промелкнула мысль: «Родина? За кого я воюю?»

Перед глазами прошли образы тех, кого уже нет. Я тоже начинаю двигаться в сторону Берлина, но иду не за Родину. Я должен отомстить за погибших в Треблинке, отомстить за кровь моего народа, который убит…

* * *

От моих размышлений меня оторвал голос:

– Иго, что с тобой? Ты не слышишь, что звук сирены уже прекратился?

Окружающая меня тьма медленно рассеивается. Напротив – улицы Тель-Авива, полные солнца. Начало Дня Памяти Катастрофы и Героизма…

Удим, 1984 г.

Вместо эпилога

Интервью Самюэля (Шмуэля) Вилленберга с депутатом Польского Сейма профессором Павлом Шпеваком, данное в рамках передачи на Польском радио (Тель-Авив, май 2004 г.)

П. Ш. Мы встретились в мае 2004 года в Тель-Авиве, где Вы проживаете и где находится ваша скульпторская студия. Год назад в Варшаве в «Захенте» (Zachęta National Gallery of Art) состоялась выставка ваших скульптур. Как мне известно, это была первая персональная выставка Ваших работ, и особо важным видится здесь именно то обстоятельство, что состоялась она именно в Польше. Сколько времени Вы занимаетесь скульптурой?

С. В. Я начал заниматься скульптурой четыре года назад, в 2000 году. До этого я долгие годы работал в министерстве строительства Израиля главным геодезистом. Когда я вышел на пенсию, одна знакомая посоветовала мне поступить в Народный университет. В течение пяти лет я изучал историю искусства и основы рисования. У меня было несколько документов об изучении основ рисования, но однажды я посетил в университете выставку скульптур и решил, что буду изучать скульптуру.

Поначалу ваял самые различные скульптуры, но в определенный момент задумался: почему бы мне не воссоздать в скульптуре то, что стоит у меня перед глазами, свои воспоминания об увиденном в лагере уничтожения Треблинка? Так я изваял фигуру «шайсмастера»…

П. Ш. И кто это был?

С. В. Узник, обязанностью которого было следить за общественным туалетом, узникам было запрещено находиться в нем более двух минут. «Шайсмастер» (уборщик туалета) носил на груди часы, по которым проверял время. На голове его была шапка хазана, он был одет в плащ, как у судьи, а в руки ему выдавали кнут. Немцы считали, что это будет выглядеть смешно, а для нас это было сродни стихийному бедствию.

Издевательская должность, как и «смешные» одежды, заставляли героя моей скульптуры взывать в крике своем к небесам, поскольку в Треблинке Бога не было. Затем я изваял скульптуру узника с детской коляской, собирающего бутылки и стеклянные осколки, которые могли оставаться в земле долгие годы, а немцы не хотели оставлять после себя никаких следов. Я сделал также фигуру еврейского художника из заключенных, которому приказали оформить щиты с надписями: «Зал ожидания», «Первое отделение», «Второе отделение», «Кафе», «Часы», которые не работали. У немцев была цель, чтобы прибывавшие в Треблинку люди не имели понятия, что здесь происходит, чтоб они думали, что это обыкновенная железнодорожная станция. Этот же художник делал семейные портреты немецких семейств масляными красками с маленьких фотографий, которые ему приносили немцы. Затем я создал «Трио Артура Голда» – он был известным музыкантом, скрипачом в Варшаве. Немцы приказали сшить для них цветные плащи с огромными цветными галстуками в виде бабочек. Они выглядели как клоуны. В Треблинке были узники – представители различных профессий, среди них сапожники и портные, которые шили немцам новую одежду. Узники, работавшие на приеме и сортировке одежды, сами выбирали себе нужное из гор одежды, привозимой с собой евреями. Вы не смогли бы даже себе представить, но мы были одеты в смокинги…

П. Ш. Для чего была нужна музыка в лагере уничтожения?

С. В. В этом все и дело – чтобы превратить узников в посмешище. Они играли по приказу и из-под палки. После этого немцы заставляли нас петь в полный голос, с тем чтобы в соседних, прилегающих к лагерю деревнях жители думали, что жизнь в лагере продолжается и заключенные даже счастливы. Все это время немцы следили за тем, чтобы мы пели как можно громче, усиливали наши голоса…

П. Ш. Что Вы чувствовали, когда пели?

С. В. Терпеливо ждали, когда представление закончится. Музыка не помогала нам. Однажды ночью, когда мы сидели в бараке и пили водку, узник-чех заиграл на губной гармошке сентиментальную песню, кто-то из узников запустил в него обувью. Музыка всех разозлила.

У меня есть скульптура: отец развязывает шнурок на ботинке сына, помогает ему разуться. Первым приказом после выхода из эшелона для евреев было разуться и связать парную обувь шнурками.

Я не хотел показывать дальше действий охранников, обнаженных людей. В скульптуре я стремился отразить трагедию, предшествовавшую уничтожению.

П. Ш. Ваши скульптуры – в бронзе, но в них чувствуются пальцы и рука исполнителя…

С. В. Мои скульптуры – раны. То, что происходило в лагере, невозможно даже себе представить. Я не хотел делать абстрактные вещи, мне нельзя обижать людей, которые были уничтожены в лагере. В течение пять лет я создал пятнадцать скульптур и скульптурных композиций о Треблинке. В этой форме я и рассказываю наглядно историю лагеря. Например, скульптурная группа «Женщины по дороге в газовую камеру». Единственная естественная деталь – это гора чемоданов, чемоданов жертв. У всех этих чемоданов есть одна общая деталь. Вы знаете, какая?

П. Ш. Имена владельцев были написаны белой краской…

С. В. Нет. Замки все были взломаны. Ведь все ключи были в карманах жертв. Поэтому все чемоданы жертв, прибывших в концлагеря, выглядели именно так…

П. Ш. Для меня наиболее трогательная скульптура Рут Дорфман, молодой девушки, узницы Варшавского гетто, с полуобритой головой, перед входом в газовую камеру…

С. В. Пока я обрезал ей волосы, она спросила меня, сколько времени умирают в газовой камере, и я ответил, что это занимает от пятнадцати до двадцати минут…

П. Ш. Есть историки, которые считают успех восстания в Треблинке лишь частичным…

С. В. Один из них дописался даже до того, что восставшим не удалось штурмовать огневые точки немцев и украинцев. Эти историки не понимают, что целью восстания было уничтожение лагеря, чтобы он не смог больше функционировать, и затем бежать с его территории. Мы изначально знали, что при этом выживут единицы из тех, кому удастся бежать, их будут ждать многочисленные смертельные опасности по пути. Восстание произошло 2 августа 1943 года, почти за два года до окончания Второй мировой войны…

П. Ш. Когда Вы начали писать воспоминания о Треблинке?

С. В. Вскоре после войны ко мне в Лодзь приехала гостья из Варшавы, из Института истории, который занимался сбором свидетельств. Это был тяжелый период в моей жизни. Я много пил со своими друзьями по польскому восстанию в Варшаве в 1944 году. Свидетельство было не совсем точным, поскольку иногда я был пьян…

П. Ш. Когда Вы написали книгу?

С. В. Это произошло после того, как со мной связался Мартин Грай, польский еврей, проживавший во Франции, написавший книгу воспоминаний «От имени всех своих», в которых было и о Треблинке. Он позвонил из Франции в 1979 году. Тогда я проживал в деревне, и он продержал меня на телефонной линии целый час. Он пытался убедить меня, что был в Треблинке, но его рассказ был недостоверным, и я решил, что напишу свою книгу. Я начал записывать свой голос. Говорил и плакал. Мне было нелегко…

П. Ш. В скульптурах Вы еще раз показываете то, о чем, собственно, пишете в книгах. Зачем?

С. В. Я хотел бы больше выделить те детали, о которых забыл написать в книге, и я удовлетворен, что мне удалось выразить в скульптуре картину того, что происходило в лагере.

П. Ш. Что, по-Вашему, лучше передает страшную атмосферу – слово или скульптура?

С. В. Слово и скульптура – две совершенно разные вещи. У меня хорошая зрительная память. Я много лет вел измерительные работы. Во время работы над скульптурой я возвращаюсь назад и как бы вижу очень много вещей из моего прошлого. Я снова вижу «шайсмастера» на фоне туалета. Я снова вижу забор, опутанный проволокой, замаскированный зеленой торчащей листвой. Я снова вижу «лазарет» – место, куда доставляли тех, кто сам не мог идти в газовые камеры. Там их укладывали на краю глубокого рва и убивали выстрелами. Потом их сбрасывали в ров, где находились горы обнаженных трупов, объятые огнем.

П. Ш. Как Вы считаете, можно ли выразить словами, устно и письменно, или в скульптуре то, что происходило там?

С. В. Невозможно. Я не мог решить, что изваять: задыхающихся людей? Сжигаемых людей? Когда я прибыл в Треблинку, засыпали ров с трупами, только одна почерневшая рука торчала из песка. Можно ли показать эти столь ужасные вещи в скульптуре? Есть много вещей, что я сохраню только в своей памяти, потому что они не подлежат описанию.

П. Ш. Существует ли фильм, описывающий лагерь?

С. В. Ни один фильм не может передать настоящую картину того, что происходило в лагере. Когда Мартин Грей приехал в Израиль со своим фильмом, он просил меня выступить во время его демонстрации. Я не мог отказать, но не мог также и позволить себе дать картину, далекую от истинной, от той, которая была в Треблинке. Пусть будет лучше, чтобы зритель хотя бы частично впечатлялся от страшных вещей, творившихся там.

П. Ш. Скульптура связана с Вашей семейной традицией? Вы продолжите дело своего отца?

С. В. Когда мы репатриировались в Израиль в 1950 году, наше положение было тяжелым. Моя зарплата была скудной. Я начал рисовать, чтобы заработать еще несколько лир. Моя мать была напугана, она боялась, что я удовлетворюсь рисованием и мы вернемся к нищете, памятной ей по предвоенной жизни, когда мой отец зарабатывал рисованием.

П. Ш. Как скульптор какого Вы мнения о монументах, воздвигнутых в Польше в память об уничтоженных здесь евреях?

С. В. Меня сильно впечатлила стена, сделанная из старых мацевот (надгробий) в Казимеже. В этой скульптурной композиции виден разрыв. Скульптору в Майданеке также удалось добиться успеха, ведь там сохранились крематории, а они не оставляют сомнений в том, что действительно происходило в том лагере. В лагере Треблинке не осталось ничего, что бы напомнило о прошлом. Здесь создали большую скульптуру, и территория вокруг нее покрыта камнями различных размеров. Они символизируют убитое здесь еврейское население различных стран, городов и местечек Польши. Кстати, вы обратили внимание, что все эти камни находятся на бетонном покрытии, а не на песке? Знаете, почему?

П. Ш. Очевидно, бетон гарантирует устойчивость этих камней?

С. В. Необязательно, песок также хорошо поддерживает устойчивость камней. Причина совершенно другая. Местное население, поляки, производили раскопки, искали в земле украшения и золото с помощью всевозможных инструментов, способных обнаружить металлы. Они ищут их до сегодняшнего дня. Это причина, по которой здесь посадили лес. Когда я был в Треблинке, леса здесь не было, здесь было несколько деревянных строений, где жили украинцы. Участок, на котором располагался лагерь, не превышал 150 денюмов. Это очень маленький участок земли. Тяжело поверить, что на этом маленьком участке земли уничтожили 875 тысяч человек в течение года.

П. Ш. Среди эсэсовцев и украинцев можно было выделить «плохих» и тех, кто «еще хуже»?

С. В. Наиболее жестокими были эсэсовцы. Ответственным за нашу группу был низкорослый пьяница. Украинцы приносили ему водку, которую приобретали у крестьян из соседних деревень в обмен на деньги, которые мы собирали между собой. Он сопровождал нас на работу в лес и там напивался. Мы получали за сто долларов буханку (каравай) хлеба, пол-литра водки и полкило ветчины.

Во время возвращения с работы наш немец-охранник получал иногда зуботычины по физиономии от эсэсовца, которого мы называли Лялька. На наше счастье, нас не проверяли. Если б нас поймали с едой или деньгами, то точно бы уничтожили.

Украинцам запрещено было нас бить. Для этого была особая причина. Немцы не хотели, чтобы украинцы силой отбирали у заключенных деньги. Украинский охранник мог убить нас, но только по приказу немца.

Не все немцы в лагере были убийцами. Наиболее жестокими были Мите, Франкенштейн, Цапп и еще некоторые. Они были властителями в лагере. Во второй части лагеря, те, кто подавал газ и сжигал, это были другие эсэсовцы, мы их не знали. У нас начальник группы, который надзирал за нашей работой, орал на нас без всякой причины.

П. Ш. Что произошло после войны со всеми этими эсэсовцами?

С. В. Их судили. Мите, один из наиболее жестоких убийц, после войны вернулся к своей работе в больнице, где был медбратом. Там он был арестован и препровожден в тюрьму. Он неслучайно нашел свое место в Треблинке. Еще в 30-е годы он участвовал в физическом уничтожении (эвтаназии) душевнобольных граждан Германии.

П. Ш. Если б сегодня Вас спросили, можете ли Вы его простить, что бы вы ответили?

С. В. Нет, не смог бы.

П. Ш. Почему?

С. В. Можно простить того, кто ошибался, а не того, кто совершал страшные злодеяния педантично и с наслаждением. Лагерь создали «белые воротнички» – инженеры, землемеры, медики…

П. Ш. Вы говорите, что нельзя простить, но Вы согласны, что виновны только определенные люди – или фашизм и нацистская идеология?

С. В. Я считаю виновным весь народ.

П. Ш. Эта вина переходит от отцов к детям?

С. В. Так и должно быть. Они убивали наших детей, наших стариков, весь народ. Как я думают множество представителей нашего народа.

Моя дочь планировала посольство Израиля в Берлине. На передней части здания есть шесть элементов, которые выглядят как отдельные ворота, двери или «мацевот». Во время открытия посольства немецкие журналисты ее спросили, каково их значение (до этого ее просили в МИДе Израиля не говорить, что она дочь переживших Холокост). На вопрос она дипломатично ответила, что право каждого думать то, что он хочет, однако они не удовлетворились таким ответом и спросили ее, что она подразумевает сама, и у нее не осталось выбора: она ответила, что ее желанием было увековечение памяти 6 миллионов убитых евреев.

П. Ш. Вы часто возвращаетесь в Треблинку?

С. В. После войны я был там три раза.

П. Ш. В захватывающем польском телевизионном документальном фильме Неканды-Трепки «Последний свидетель» рассказано о Вашей судьбе после побега из Треблинки. Показано в нем много поляков. В фильме есть момент: Вы приезжаете в Опатов и спрашиваете, что сталось с домами и мебелью после того, как евреев отправили на смерть. И здесь мы слышим Вашу фразу о том, что «только поляки знали, кто еврей».

С. В. Совершенно верно. Самое печальное, что еврей на улице боялся не немцев, а поляков. Немцы не могли отличить еврея от поляка. У поляков было особое чутье, по которому они выделяли их. Я до сегодняшнего дня не уверен, как – по внешнему виду, по походке или отсутствию уверенности. Владислав Шленгель, поэт, известный по Варшавскому гетто, писал: «Не смотри на меня, когда я иду мимо, дай мне пойти, не говори ничего, если ты не обязан…». Не все поляки доносили на евреев, это делали в основном люди примитивные, они доносили за деньги, ими двигало желание освободиться от евреев. Большинство же населения было равнодушно. Еще до начала польского восстания в Варшаве я получал приглашение каждое воскресенье в дом к одной женщине, больной раком. Там собирались люди «определенного уровня». Однажды, когда мы сидели за столом и пили водку, один из присутствовавших стал рассказывать анекдоты о евреях. Я не смог сдержаться. Я был немного пьян и закричал: «О ком ты говоришь?! О сожженных?! О пепле?! Объясни!». Воцарилось молчание. Но когда я вернулся через неделю, дверь передо мной оказалась закрытой.

П. Ш. За укрывательство евреев следовали жестокие кары. Иногда уничтожались целые семьи поляков, дававших им убежище.

С. В. Верно. Яркий пример – судьба историка Рингельблюма. Вместе с ним убили семью поляков, укрывавших его в своем доме, а также полячку, которая случайно там оказалась.

П. Ш. Когда Вы едете с молодежной группой в Польшу, что Вы рассказываете о поляках?

С. В. Вот здесь у меня есть проблема. Молодой человек прибывает в Польшу с чувством, что поляки – убийцы. Нужно объяснять все с самого начала, а это непросто. Молодые слышали об этом дома от родителей, а больше от бабушек и дедушек – выходцев из Польши, о потерях их семей на польской земле. Я объективно рассказываю о том, что были те, кто грабил и доносил на евреев, и были те, кто их спасал. Мою жену спасла польская семья, чужие ей люди. Она подвергала опасности не только супружескую пару, которая ее спасала, но и их сына, едва начавшего ходить. Мне тоже помогли поляки, когда я бежал из Треблинки. Также отношение поляков изменилось. Я сталкиваюсь с трогательной реакцией. К примеру, люди, просмотревшие фильм, с сочувствием относятся к судьбе двух сестер, убитых в Треблинке, когда-то было иначе. Нередко евреи, возвратившиеся в свои дома, слышали фразу: «Как? Ты еще жив?», и в этом вопросе было разочарование. В настоящее время молодое поколение не знает, кто такие евреи, и отношение к ним изменилось.

В мае 2005 года открывается выставка о евреях в Ченстоховы. Таким образом, у поляков появится возможность убедиться, насколько велик был вклад евреев города в промышленность, торговлю и культуру.

П. Ш. После войны в Польше усилился антисемитизм, были погромы в Кракове, Кельце и т. д., в которых погибли тысячи евреев, уцелевших во время войны. Среди них был и один из двух уцелевших в лагере уничтожения Белжец…

С. В. Это было страшно. Я был в шоке. После войны я был призван в Польскую армию и отправлен служить в военно-воздушные силы, был назначен начальником школы молодых авиационных специалистов – в основном специалистов по строительству из дерева, поскольку в то время самолеты создавались из дерева. Я служил в Польской армии до октября 1946 года. Один из моих друзей-сионистов (Хилель (Гилель) Зейдель, будущий депутат израильского Кнессета) попросил уйти из армии и поставил передо мной более важную цель – организовать курсы по самообороне.

Уволиться из армии было нелегко. Я написал заявление, что я, Самуэль Вилленберг, обязан сопровождать своего отца, профессора Вилленберга, в Палестину. Мой отец не хотел оставаться в Польше, в стране, где были убиты две его дочери. В армии меня уговаривали остаться, сулили продвижение по службе, хотели повысить до капитана, но в конце концов написали мне бумаги, что я еврейский националист, и я был уволен.

Я не снял мундира, в военной форме я чувствовал себя более уверенно. Я ездил из города в город и обучал, как готовиться к отражению нападений, обучал технике коллективной самообороны и стрельбе.

В декабре 1946 года я сопровождал в Италию группу в 30 человек, в основном молодежь, это были нелегальные переходы через Альпы (перевал Бреннер) в условиях страшного холода и по глубокому снегу. В Италии же нас ожидали грузовики Еврейской бригады, находившейся в составе Британской армии, они препроводили нас в Рим, в киностудию Cinecittà, часть территории которой была отведена под лагерь беженцев. В один из дней я случайно прочитал в прибывших из Польши газетах, что скончался профессор Вилленберг. Мой отец. Решил вернуться в Польшу, знал, что мама сама не справится. Благодаря моим друзьям по службе в польской армии мне сделали в течение одного дня загранпаспорт и визу. Я по ехал через Швейцарию в Париж, а оттуда через американскую зону оккупации Германии в Чехословакию. По возвращении в Польшу организация «Иргун Циони» поставила передо мной задачу по розыску еврейских детей по всей Польше. Задача была не из легких: прежде всего, не было адресов. К примеру, прошел слух, что в городке Конецполе живет еврейский ребенок, да еще в одном из польских домов в Радомско нашелся еще один…

П. Ш. Как становилось известно, что это еврейские дети?

С. В. Евреи рассказывали об этом один другому. Например, в Радомско мне дали адрес акушерки. Я пошел ее искать (я до сих пор помню выкрашенные красным лестницы и блестящие деревянные полы). Я нашел акушерку и сказал, что слышал, что во время войны к ней пришла на прием беременная женщина-еврейка и у нее родился сын. Я спросил ее, какова судьба младенца. В то время роды были очень редки, только состоятельные могли себе позволить рожать, я был уверен, что акушерка получила за свою работу хорошие деньги. Акушерка не согласилась говорить со мной и вы гнала из дома. Внизу на улице ко мне подошел парень. По его манере говорить я понял, что он не совсем нормальный. Он сказал, что акушерка дала ему в руки младенца и сказала выкинуть «тушку». Было очень холодно, и он не знал, что делать с «кричащим пакетом». Он пошел на христианское кладбище и оставил его там. А могильщик, у которого не было своих детей, нашел младенца, забрал домой и вырастил. Ребенок не был обрезан, и ни у кого не могло возникнуть подозрений, что это еврейский ребенок. Я пошел к могильщику. В моем распоряжении были деньги, которые дала мне организация, чтобы я мог заплатить полякам за содержание ими детей. Семье могильщика было непросто расстаться с ребенком, женщина провожала нас до Лодзи.

А вот другая история. Мне сказали, что в Конецполе, городке рядом с Ченстоховой, есть еврейский ребенок. Я поехал туда, зашел в дорожную гостиницу, заказал бутылку водки и стал спрашивать находившихся в ней, не остались ли здесь случайно немецкие дети. На меня посмотрели как на сумасшедшего. Нет, ответили, «у нас не остались немецкие дети, зато есть один жиденок». Я получил адрес. По дороге встретил парня, и у меня возникло чувство, что он еврей. Он не был готов выдать свое происхождение или зайти вместе со мной в его дом. Я пошел к его хозяину и сказал, что мне известно, что парень, который у него работает, еврей. Фермеру трудно было в это поверить, и он сказал, что если он узнал бы об этом, выбросил бы его немедленно. Когда я сказал парню о реакции фермера, он тут же решил оставить это место.

По дороге парень сказал, что его зовут Кадиш, он помнил, что так звали его родители. Возникает вопрос: действительно ли это его настоящее имя – или они готовили его к тому, что он прочитает по ним кадиш? Пареньку было 16 лет от роду, но он не умел ни читать, ни писать. Все, что он помнил, что его отец был убит во время побега.

Еще один случай. Однажды меня пытались даже отравить. Это хотел сделать врач-ветеринар, когда я пришел к нему забрать девочку-еврейку. Однажды напали на меня фермеры с серпами. Много раз я думал, что неправ, когда я забирал ребенка из любящей семьи и отправлял в еврейский детский дом.

П. Ш. Когда Вы оставили Польшу, то забрали с собой отцовские рисунки?

С. В. В моем распоряжении оказалось немало шаблонов и рисунков отца, но многие погибли. После войны я нашел лишь малую часть отцовских работ. Они бы оказались разбросаны по многим местам Польши. Те, что нашел, я вывез с собой в Израиль.

Отец хотел рисовать в еврейском стиле. У евреев не было своего стиля. Согласно религии евреям нельзя было изображать человека ни посредством рисунка, ни с помощью скульптуры. Он художественно украшал буквы в синагогах в Ченстохове и Опатове. Перед депортацией из Опатова отец отнес папку со своими работами женщине-польке, и после войны мы получили ее назад. Остался еще рисунок – у хозяина аптеки.

После смерти отца в 1947 году я поехал в Опатов. В гетто обстановка была относительно не самая плохая: там не было стен, и легко можно было перейти на польскую сторону. У отца был хороший заказчик и покупатель – врач из города Лодзи, человек, любивший искусство. Его фамилия была Тауб. Он заказал у отца технический чертеж «Арон Койдеш» и «парохат»[560], на которой написал имя жены врача. За пару дней до депортации гетто доктор попросил меня сопровождать его к аптекарю для передачи тому части имущества. У него было большое собрание рисунков и чертежей, которые были привезены из Лодзи в Опатов. Мы передали эти вещи, и среди них – рисунок отца, сделанный по заказу доктора Тауба.

Я решил направиться прямо в аптеку и сказал хозяину, что не прошу ничего из отданного назад, только рисунок отца, и получил его без всяких проблем, и вот на той самой выставке, посвященной вкладу евреев города Ченстохова, представлен этот самый рисунок.

П. Ш. Есть еще одна деталь в фильме, которая меня заинтересовала. Вы сказали, что иногда евреи, выжившие в Холокосте, стыдились своего прошлого…

С. В. На это была причина. Поляки заявляли, что мы шли на уничтожение как скот. Когда мы прибыли в Израиль, израильтяне-старожилы не могли понять, как такое могло произойти. Они сравнивали героизм в Войне за независимость с отсутствием сопротивления в гетто и лагерях уничтожения. От Опатова до железнодорожной станции 8–10 км нас конвоировали украинцы и эсэсовцы. После поражения поляков в Варшавском восстании они, не знавшие голода и заключения, имевшие возможность куда-то спрятаться, подчинились приказу немцев и пошли на вокзал без сопротивления. Их вагоны не охраняло такое количество немцев, как охраняли нас. Я тоже шел в толпе и был в таком вагоне, однако выскочил из него, когда поезд на мгновение остановился.

П. Ш. Это правда, что евреи – выходцы не из европейских стран не хотели даже слышать о Холокосте?

С. В. Трудно судить их за это. Может, это разрушительно сказывалось на их здоровье. Один из «наших» евреев просто отказался слушать, когда мы попытались рассказать ему, что стало с его же собственными родителями. Да и вожди сионистского движения во главе с Бен-Гурионом не были заинтересованы в том, чтобы мы говорили о Шоа, ведь у возродившейся страны были герои Войны за независимость. И это был действительно героизм – противостоять армиям семи арабских государств и возродить еврейское государство…

П. Ш. Но в Израиле все знают о Шоа.

С. В. Обстановка изменилась. Все знают. Многие заявляют, что эта жертва способствовала созданию Государства. Память о прошлом оправдывает необходимость усиления Израиля.

П. Ш. Как я понимаю, вы с женой сердитесь за вынужденное молчание. Об этом не любили говорить, но вам это не мешает, вы об этом сказали.

С. В. Я об этом говорил, но меня не слушали, и я говорил обо всем в окружении таких же, как я сам, до сегодняшнего дня. Все наши разговоры в конце концов приводили к теме Шоа.

П. Ш. Ваша дочь – в теме вашего прошлого?

С. В. Да, и наша дочь имеет глубокие познания в данной теме. Моя мама, воспитывавшая ее, много рассказывала о судьбе двух дочерей, убитых в Треблинке, и мне воспоминания о лагере уничтожения тоже не дают покоя…

П. Ш. Только ли голова помнит – или другие части тела тоже напоминают вам о том мрачном времени?

С. В. Все помнит и все напоминает. В возрасте 16 лет в сентябре 1939 года я добровольно вступил в Польскую армию. Я получил тяжелое ранение в позвоночник в районе города Хелмно. Несколько месяцев провел парализованный на больничной койке, и до сегодняшнего дня у меня на спине сохранился глубокий след от ранения. Однако я, как видно, создан из хорошего материала, поскольку нахожусь в форме и дожил до 82 лет.

П. Ш. Ваш отец занимался украшением синагог рисунками, но, как я понял, Вы не были религиозными людьми. Есть такая фраза: «Бог умер в Аушвице». Вы согласны с этим утверждением?

С. В. В Треблинке его тоже не было. В свое время я хотел назвать свою книгу «Бог в отпуске», однако издатели были против. Когда я был в Треблинке, я видел небеса, но не Бога. Было время, когда встречались ежегодно 2 августа мы, единицы, которым удалось выжить, и вспоминали тех, кому это не удалось.

П. Ш. Философ профессор Эмиль Людвиг Факенхайм, прошедший нацистские лагеря, утверждал, что все 613 мицвот обязывают евреев выполнить еще одну мицву – не забывать об уничтожении народа. Этому народу запрещено забывать о своем прошлом…

С. В. Да, это верно, нам запрещено об этом забывать. Но здесь нет никакой связи с Богом. Это две разные вещи. От страшного прошлого есть у нас защита – атомная бомба. Благодаря ей враги наши знают, что мы сильны. Нельзя, чтобы уничтожение повторилось. Это чувствуют не только те, кто пережил Холокост, но и молодое поколение. Это идет от отца к сыну. Израиль должен быть сильным. Мы окружены миллионами ненавидящих нас арабов, и то, что нас держит, – это сила.

П. Ш. А евреи во всем мире?

С. В. Существование государства Израиль дарит им хорошее чувство, что в случае необходимости им будет куда бежать. У нас не было такой возможности.

Материалы советских следственных органов о треблинских лагерях

Вниманию читателей предлагается комплекс документов, связанных с проводимым советскими органами расследованием нацистских преступлений в треблинских лагерях. Прежде всего необходимо обратить внимание на контекст появления этих источников.

Одним из итогов успешного развития операции «Багратион» стало начало освобождения территории Польши, в том числе и тех районов, где находились лагеря смерти. 21 июля 1944 г. был сформирован Польский Комитет национального освобождения (ПКНО), который стал польским правительством, альтернативным тому, что находилось в этот момент в Лондоне. Политические, военные и организационные усилия, обеспечивающие союз Польши и СССР, требовали и определенной символической подпорки. А потому среди прочего стала активно использоваться тема общей трагедии – польский и советский народы как жертвы нацистского геноцида.

23 июля Красная Армия завершила освобождение города Люблин, а вместе с ним и одноименного концентрационного лагеря СС, больше известного как Майданек. За годы существования через него прошли не менее 150 тыс. человек, из них 80 тыс. были убиты. На момент прихода советских войск там оставалось чуть более 1 тыс. заключенных, которых нацисты не успели эвакуировать. Равным образом и инфраструктура лагеря не была разрушена полностью – сохранились отдельные документы, печи крематория, газовые камеры, бараки и прочие постройки. А также множество трупов, разбросанные человеческие кости, вместо земли – смесь песка, пыли и пепла от сожженных тел. Увиденное настолько шокировало советское командование и простых солдат, что было принято решение: предать Майданеку максимально возможную огласку. Поскольку к лету 1944 г. состав заключенных носил интернациональный характер, причем значительную часть составляли поляки, то история лагеря прекрасно вписывалась в прагматику официальной пропаганды: освободительная роль Красной Армии; борьба против фашизма, стремящегося уничтожить все народы Европы; братство советского и польского народов, ставших жертвами нацистской политики уничтожения. Уже в начале августа район лагеря посетили журналисты, а в десятых числах в центральных и фронтовых газетах стали появляться развернутые репортажи. 18 августа состоялось первое заседание польско-советской чрезвычайной комиссии по расследованию немецких злодеяний на Майданеке в Люблине. За десять дней ее члены опросили ряд свидетелей, под ее эгидой производились выборочные эксгумации. 27–28 августа была проведена международная пресс-конференция, а в сентябре опубликовано специальное коммюнике, подводящее итог расследованию[561].

Именно на фоне этих действий, превративших Майданек в один из символов нацистских преступлений в глазах жителей СССР, разворачивалась работа по предварительному расследованию происходившего в других лагерях смерти – Собиборе и Треблинке. Изучение событий в первом из них (вернее, на территории, где он находился еще год назад) началось в конце июля 1944 г., а уже 25 августа замначальника Главного политического управления РККА И. В. Шикин направил на имя председателя Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию и установлению злодеяний немецко-фашистских захватчиков (ЧГК) Н. М. Шверника письмо, в котором говорил о массовом уничтожении евреев и предлагал членам комиссии подключиться к расследованию. Однако, к сожалению, дело осталось без движения.

С Треблинкой ситуация разворачивалась более сложно. Если лагерь смерти был полностью уничтожен к середине ноября 1943 г., то определенная часть построек трудового лагеря сохранилась. Красная Армия пришла сюда в середине августа. Нельзя сказать, что к тому времени о Треблинке ничего не было известно: о происходившем периодически писало польское подполье, оттуда сведения попадали и в союзническую печать. Например, в апреле 1943 г. на страницах «Правды» появилась статья Н. Сергеевой, которая была посвящена истребительской политике против славянских народов – и поляков в частности. Среди прочего в материале говорилось про два лагеря: концентрационный лагерь для поляков «Треблинка А» и «Центральный дом смерти – Треблинка Б», где людей (без детализации этничности) уничтожали в камерах якобы с помощью пара. Описывая подробно процесс, автор завершила рассказ следующими словами: «Так совершаются повседневно, планомерно, с заранее обдуманным намерением, в полном соответствии с людоедскими теориями об истреблении славянских народов злодеяния, от которых волосы становятся дыбом на голове»[562]. Спустя несколько дней в этой же газете появилась статья А. Паукер, которая доказывала, что гитлеровцы ставят целью сокращение численности всех оккупированных народов. В качестве примеров она приводила лагеря Майданек, Освенцим и Треблинка, причем относительно последнего писала, что в день там убивают до 10 тыс. человек[563].

Расследование в районе Треблинки началось в середине августа 1944 г. Изначально им занимались органы военной прокуратуры 65-й армии. Одной из первых была допрошена местная жительница Марьяна Кобус (15 августа)[564], свидетельские показания ряда других свидетелей датированы более поздними числами. 22–23 августа были проведены частичные эксгумации убитых узников трудового лагеря Треблинка. Результаты обобщили в соответствующем акте (публикуется в настоящем издании). Обратим внимание, что уже тогда открылись не только жестокость нацистов по отношению к заключенным трудового лагеря, но и беспрецедентный характер лагеря смерти – отмечалось, что его жертвами были в основном евреи: «Треблинский лагерь № 2 – это огромный комбинат смерти. Со всех оккупированных немцами стран Европы сюда привозили на сожжение все еврейское население и многих «неугодных» людей других национальностей». Общее количество жертв оценивалось примерно в 3 млн человек, что восходило к преувеличенным подсчетам бежавших узников. Комиссия делала вывод о государственном характере преступлений и необходимости привлечь к нему внимание как советского правительства, так и ПКНО[565].

Обратим внимание, что уже к 15 августа в распоряжении советских политических органов имелся перевод ранее обнаруженных воспоминаний Янкеля Верника, которые распространялись польским подпольем и весьма подробно рассказывали о том, чем являлась Треблинка. 29 августа начальник политуправления 1-го Белорусского фронта генерал Галаджев направил на имя начальника Главного политического управления РККА А. С. Щербакова докладную записку (зарегистрирована 2 сентября). В ней он сообщал о расследовании относительно лагеря Треблинка, где были уничтожены, по имевшимся данным, 3 млн человек – «поляков, евреев, французов, болгар и других национальностей»[566]. К письму прикладывался перевод брошюры Я. Верника.

В эти дни по линии политуправления были организованы визиты журналистов. В частности, по его итогам военный корреспондент В. С. Гроссман подготовил очерк «Треблинский ад», воспроизводящий многие сведения выживших узников (19 октября его фактически итоговая версия была послана на согласование в ЧГК)[567]. Среди других был корреспондент газеты «За Родину» майор Д. И. Новоплянский, который по итогам двух поездок составил 9 сентября докладную записку на имя начальника политуправления 70-й армии, в которой обращал внимание на то, что среди убитых евреев были граждане США и Велико британии. Тем самым была найдена та точка, которая позволила бы вписать историю Треблинки в контекст идеологической составляющей советской внешней политики.

Параллельно к расследованию попытались подключиться и члены упомянутой выше польско-советской комиссии. В настоящем издании публикуется протокол предварительного следствия и ознакомления, подписанный ее ответственным секретарем П. Соболевским, членом ПКНО и бывшим узником Треблинки М. Ходзько, а также представителем Военного совета 2-го Белорусского фронта Г. Е. Леваковым. В нем – наверное, по аналогии с Майданеком – еврейская тематика оттеснялась на второй план, а потому лагерь смерти преподносился как место уничтожения граждан разных стран (что фактически не противоречило реальности, но не объясняло причину, почему именно эти граждане были умерщвлены здесь)[568]. Однако деятельность этой комиссии, видимо, была признана недостаточно удачной, а потому в дальнейшем – как в случае с Треблинкой, так и с другими лагерями – советская сторона решила сосредоточивать усилия по расследованию в своих руках.

К двадцатым числам сентября относится большая часть обнаруженных и публикуемых нами протоколов допросов (организованы силами военной прокуратуры), что свидетельствует об очередном витке расследования. Выжившие подробно говорили об уничтожении евреев, и даже поляки, бывшие узники трудового лагеря, упоминали, что именно к евреям нацисты относились хуже всего. В итоге не будет преувеличением сказать, что к концу месяца из всех стран-союзников именно в СССР лучше всего знали о том, что из себя представляли оба треблинских лагеря. Собранный комплекс источников изобилует подробностями, которые могли бы лечь в основу международной информационной кампании, однако, к сожалению, все это не оказалось востребованным.

Непосредственно расследование нацистских преступлений находилось в ведении ЧГК. Еще 15 сентября упоминавшийся выше И. В. Шикин направил Н. М. Швернику копию акта о массовых зверствах в Треблинке. В сопроводительном письме высказывалась мысль, что этот лагерь по своим масштабам не уступает Майданеку[569]. Спустя неделю, 22 сентября, уже А. С. Щербаков переслал Н. М. Швернику копию письма Д. И. Новоплянского. Если Майданек не произвел желаемого международного впечатления, а убийство евреев в Собиборе не вызвало интереса, то вполне логичной оказалась попытка политических работников обратить внимание на граждан Великобритании и США. Отметим, что днем ранее начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Александров переслал в ЧГК материалы по Треблинке, созданные в штабе 1-го Белорусского фронта, и передал просьбу А. С. Щербакова начать расследование по этой теме[570]. Впрочем, к тому времени председатель ЧГК точно должен был быть в курсе событий: еще 9 сентября заместитель ответственного редактора «Красной Звезды» А. Карпов направлял ему публицистическую статью и ряд материалов[571].

В начале октября следователи военной прокуратуры в присутствии членов ЧГК записали подробные свидетельские показания тех бывших узников, кто был готов свидетельствовать на тему гибели британских и американских граждан. 13 октября собранные показания, протоколы и проект сообщения ЧГК на эту тему были направлены зампреду СНК СССР А. Я. Вышинскому. В сопроводительном письме ответственный секретарь ЧГК П. Богоявленский также обращал внимание, что «бывшие заключенные немецких лагерей – евреи, случайно спасшиеся от смерти, находятся в ужасных условиях. Им не оказывается никакой помощи. Они не имеют жилья, хлеба и работы»[572].

Именно эти материалы легли в основу проекта сообщения ЧГК «Об умерщвлении немцами в Треблинском концентрационном лагере № 2 в Польше граждан Соединенных Штатов Америки, Великобритании, СССР, Польши, Франции, Чехословакии, Болгарии и других стран», подготовленного к концу ноября. Сам характер названия отражает попытку представить Треблинку в качестве общеевропейской трагедии, а содержательно акцент был сделан на гражданах из США и Великобритании. Впрочем, их этническое происхождение не замалчивалось. 1 декабря этот проект был направлен на согласование в Народный комиссариат иностранных дел[573]. Однако публикация так и не состоялась.

Публикуемые далее документы были обнаружены в фондах Государственного архива Российской Федерации – фонде Р-7021 (Чрезвычайная государственная комиссия) и фонде 7445 (материалы Нюрнбергского процесса). Тот факт, что часть оригиналов свидетельских показаний узников обоих лагерей отложилась в последнем фонде, указывает, что их планировали использовать во время Нюрнбергского процесса. Им даже был присвоен номер нюрнбергского документа «СССР-436», который проставлен на обложке дела, но на процессе эти материалы так и не были использованы. Свидетельские показания, посвященные судьбам британских и американских евреев, выделены в отдельное дело, что также позволяет предположить особое отношение к этой теме со стороны сотрудников ЧГК. Частично эти материалы цитировались предыдущими исследователями, однако в полном виде публикуются впервые.

Материалы разбиты на три тематические группы. В первую включены те показания, которые относятся к трудовому лагерю, во вторую – к лагерю смерти, в третью – акты эксгумации, а также документы, отражающие то, как следственные органы или связанные с ними лица концептуализировали собранные данные. Материалы выстроены в хронологическом порядке, однако в первой и второй частях – с учетом хронологии сообщаемых сведений (идет ли речь о первых днях существования лагеря, его уничтожении и пр.). Все документы созданы на русском языке. Оригиналы протоколов допросов подписаны допрашиваемым на каждой странице.

Материалы публикуются с сохранением стилистики, но с исправлением очевидных орфографических и пунктуационных ошибок, а также опечаток. Некорректное написание фамилий или географических наименований отмечено в примечаниях. Встречающееся во всех документах написание вахманов как «вахтманы» исправлено без оговорок. В протоколах допросов наименование Треблинки как «Тремблинки» исправлялось с оговорками в примечаниях. Заголовки даны публикаторами. При публикации показаний биографическая информация допрашиваемых, представленная во вводных абзацах документов, передана в подзаголовке. В квадратных скобках – […] – даны расшифровки сокращений или очевидные пропуски, случаи неразборчивого написания обозначены как <нрзб> (в некоторые случаях публикаторы представляют свою версию прочтения <…?>). Оригинальные подписи свидетелей / заявителей / представителей следственных органов обозначаются – /подпись/.

Документы были выявлены К. А. Пахалюком и С. В. Романовым, подготовлены к публикации ими при участии Л. А. Терушкина и Н. В. Хрипушина. Комментарии и примечания К. А. Пахалюка, С. В. Романова, Д. В. Шполянского и В. И. Петраковой. Вводный текст К. А. Пахалюка при участии С. В. Романова.

Выражаем особую благодарность Ю. А. Веселову за помощь в сверке набора протоколов допросов.

I. Показания узников и вольнонаемных рабочих трудового лагеря Треблинка

1.1. Показание Станислава Здонека о первых месяцах существования трудового лагеря Треблинка. Деревня Косув-Ляцки, [август 1944 г.]

(56 лет, поляк, из деревни Косув-Лядски[574], находился в лагере с 1 по 30 ноября 1941 г.)

Меня арестовали за то, что я не мог дать немцам требуемое количество картошки. В польском лагере работал на корчевке пней. Среди нас было много евреев. Там немцы убивали их за то, что евреи работали неэнергично. Нас выстраивали для того, чтобы мы наблюдали, как они убивают евреев. Однажды на моих глазах привели пять евреев и заставили их пролезть в узкий проход колючей проволоки, специально сплетенной для этой цели. Евреи застревали в проходе и не могли пролезть, тогда немцы избивали их палками. Так они убили всех пятерых.

Работая в лесу, ежедневно погибало по 10–15 евреев. Немцы палками убивали их, а нас заставляли таскать трупы и зарывать в ямы. Если потребуется, я могу показать, где в лесу находятся эти ямы. Еще тогда, в ноябре 1941 года, в лагерь привозили много евреев, молодых отбирали для работы, а стариков, женщин и детей направляли в еврейский лагерь, где их убивали[575]. Я лично тогда издали видел черный дым и запах горящих трупов.

Очень много евреев и поляков умирали от голода. Хлеб давали не по норме, а как попало. Иногда давали микроскопический кусок – 15–20 граммов при норме 150 граммов.

Я – человек старый и больной и не успевал в работе по корчеванию пней за молодыми. Неоднократно меня избивали палками. Под страхом смерти я напрягал все силы и работал. После работы приходил кто-либо из начальства и осматривал, что нами сделано. Если ему казалось, что сделано мало, он приказывал избивать всех палками. Людей расстреливали каждый день. Немцы непрерывно делали отбор и расстреливали всех тех заключенных, которые по причине истощения или болезни теряли свою трудоспособность. Жили мы в страшной тесноте, в холодных бараках, на голых досках. Грязь и скученность приводили к болезням, особенно к заболеванию тифом, ослабшие люди от тифа быстро умирали.

Подпись: Станислав Здонек.

Верно: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 20.

Машинопись. Заверенная копия.

1.2. Показания вольнонаемного рабочего Станислава Крыма о жизни в трудовом лагере Треблинка. Деревня Вулька-Окронглик, 28 августа 1944 г.

(60 лет, поляк, житель д. Вулька-Окронглик)

Я проживаю в этой местности с 1928 года. До оккупации и при немцах работал в карьере разнорабочим. Помню, как только немцы захватили Польшу, они приступили к строительству Треблинского лагеря № 1. В сентябре 1941 года лагерь уже был построен, и стали поступать в лагерь заключенные-поляки из Варшавы, Ченстохова[576] и др[угих] мест. До постройки Треблинского лагеря № 2 (еврейский лагерь)[577] в лагере № 1 исключительно содержались поляки из разных областей Польши. Официально лагерь назывался «Трудовой лагерь № 1».

О жизни в этом лагере я знаю по рассказам заключенных-поляков, которые работали в карьере. Нам, вольным, с ними общаться было запрещено, но все-таки кое-когда удавалось с ними поговорить. Им давали по 150–200 гр[аммов] хлеба на целый день, 10 гр[аммов] сахара, 1/2 литра воды утром и пол-литра вечером; в обед литр жидкого супа. Вот и вся дневная норма (суточная).

Жили заключенные в лагерных бараках с тройными нарами. Работали в карьере по погрузке балласта в вагоны по 10 час[ов] в день[578].

Все заключенные-поляки, исключая немногих, были истощены, едва передвигали ноги. Оказать им помощь, передать что-либо запрещалось под страхом смерти.

Многие заключенные-поляки умирали от голода, болезней. Многих немцы расстреливали. Мой дом расположен от места расстрела в 200–250 метрах. Много раз видел, когда немцы вели партии на расстрел заключенных-поляков. Слушал[и] я и моя семья залповые и одиночные выстрелы, плач, крики умирающих людей. Насколько помню, первый раз услышал выстрелы и крики в конце 1941 г[ода], но точно месяц и день не могу припомнить.

Про лагерь № 2 почти ничего не знаю. Слышал только, что там сжигали евреев. Сам видел в расположении еврейского лагеря большой огонь, 7–8 метров высотой пламя. В течение 5–6 месяцев круглосуточно видел такой огонь.

Видел, как в вагонах через 2–3 дня привозили шлак и пепел. Таких вагонов поступало 5–7. Шлак с вагонов сгружали под откос. Вскоре приезжали крестьянские подводы, по 20-30 в день, развозили и разбрасывали этот шлак и пепел по шоссейной дороге. По рассказам, этот шлак в вагонах поступал из лагеря № 2, но я сам этого не видел[579].

Записано с моих слов правильно и мне прочитано.

Станислав Крым.

ВЕРНО: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 28.

Машинопись. Заверенная копия.

1.3. Показания старшего железнодорожного рабочего Люциана Пухавы об условиях содержания в треблинских лагерях. Деревня Вулька-Окронглик, [август 1944 г.]

(поляк, 43 года, житель деревни Вулька-Окронглик, старший рабочий на железной дороге)

Меня мобилизовали на работу в лагере около станции Треблинка в качестве ремонтного рабочего на железной дороге. Я работал с 15 июня 1942 года до 14 мая 1943 года[580]. За то, что я передавал письма заключенным и продукты от родных, меня арестовали и заключили в лагерь. Я сидел в лагере № 1[581] свыше 7 месяцев. За время работы на железной дороге и пребывания в лагере я видел следующее.

С 1 июля 1942 года до августа 1943 года ежедневно в лагерь прибывали поезда – один, два или три состава в день по 60 вагонов[582]. В каждом вагоне находилось от 150 до 250 человек[583]. Так сильно и плотно набивали выгоны людьми, что летом больше половины из них прибывали к лагерю задушенными[584]. В вагонах были мужчины и дети даже по два, пять, шесть месяцев от роду. Это были в основном евреи, цыгане, значительно меньше поляков. При подходе поезда и разгрузке вагонов никого из нас близко не подпускали. Даже своих часовых немцы удаляли. В это время во всю свою мощь духовой оркестр играл марши, экскаваторные моторы шумно работали, чтобы заглушить крики несчастных «пассажиров». Вещи сбрасывались в кучу, затем ценные из них отбирали и увозили в Германию, а неценные вещи сжигались или зарывались в землю. Всех мужчин, женщин и детей раздевали наголо и нагишом гнали в камеру, где и умерщвляли их. В среднем ежедневно таким образом убивали по 12–18 тысяч человек. Это происходило в еврейском «Лагере смерти»[585]. В польском лагере люди выполняли различные работы. Там делали мебель, выполняли всякие слесарные, кузнечные, портняжные и прочие работы для германской армии или вывозили продукцию[586] в Германию. Я работал в песчаном карьере старшим рабочим по погрузке песка на вагоны. Хотя лагерь и назывался польским, однако там было очень много и евреев, и людей другой национальности. Условия труда были невыносимые. Охрана без всякой причины убивала людей. Убивали за то, что заключенный не дает денег вахману[587], за то, что у заключенного хорошие сапоги, которые, убивая человека, отбирал вахман. Убивали также и ради «забавы». Убивали они ударом лопаты по голове, вешали на вагонах, сбрасывали с 12–15-метровой высоты карьера вниз и заживо закапывали. Я неоднократно видел, как вешали людей за ноги, вниз головой, за руки и несчастного, продержав в таком положении час, снимали для передышки, потом снова вешали. Так повторяя несколько раз, в конце концов убивали свою жертву. Работающим без передышки по 10 и больше часов давали в сутки по 150 граммов хлеба[588], состоящего из воды и нескольких картофелин. Очень многие от истощения умирали. Антисанитарное состояние лагеря приводило к массовым болезням. Очень много людей умерло от тифа.

Подпись: Люциан Пухава.

Верно: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 15. Машинопись.

Заверенная копия.

1.4. Протокол допроса старшего железнодорожного рабочего Люциана Пухавы об условиях содержания в трудовом лагере Треблинка и об эпидемии тифа в декабре 1943 г. Деревня Вулька-Дольна, 24 сентября 1944 г.

1944 года сентября 24 дня. Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] л[ейтенан]т юстиции Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:

Пухава Люциан, 1897 г[ода] рождения, уроженец и житель д[еревни] Вулька-Окронглик гмины Коссув Соколувского повята, поляк, образование 7 классов, старший рабочий на железнодорожной станции г[орода] Коссув.

Об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

По существу дела показал:

С 6 июня 1942 года до 15 мая 1943 года я работал в качестве старшего рабочего на железнодорожной ветке станция Треблинка[589] – лагерь Треблинка. Протяженность железнодорожного полотна на этом участке составляла 5 километров.

В мои функции входила работа по ремонту линии и погрузке в вагоны желез песка из карьера, который разрабатывался у территории Треблинского лагеря № 1, так называемого рабочего лагеря. За время моей работы на железной дороге ежесуточно в лагерь поступало от одного до 4 эшелонов. Однако один-два эшелона поступали в редких случаях, как правило – 3–4. Все, почти только с редким исключением, эшелоны состояли из 60 вагонов.

На вагонах мелом всегда было написано количество людей, находившихся в них. Это количество колебалось в пределах 150–2<нрзб>[590]. Вагоны прибывали из различных стран Европы. Я хорошо помню, что привозили сотни и тысячи людей еврейской национальности из городов Польши, Франции, Бельгии, Болгарии, Румынии, Югославии и оккупированных городов России.

Легко было узнать, откуда прибывали вагоны, по следующим признакам: люди бросали через окна свои документы, фотокарточки, деньги.

Кроме того, евреев из Бельгии и Франции привозили в пассажирских вагонах. Евреи из ближайших местностей знали уже о существовании лагеря смерти. Из других же стран, по всему было видно, люди не знали о том, что им предстоит. Их немцы убедили в том, что поедут работать на Украину. В эшелонах, прибывающих из Франции, Бельгии, Болгарии, Румынии, <нрзб> не было такого уплотнения, как в тех эшелонах, которые поступали из городов Польши.

Можно было даже видеть, как вагон занимает лишь одна семья. Это было, правда, очень редко, немцы этим достигали определенной цели: давали возможность увозить с собой побольше вещей, которые впоследствии отбирались в лагере.

В лагерь № 2 пройти я не имел возможности. Туда не пускали не только посторонних лиц, а не пускали даже охрану, прибывающую с эшелонами, не пускали паровозную бригаду, обслуживающий персонал тех паровозов, которые привозили составы в лагерь. Паровоз должен был доставить вагоны в лагерь, оставаясь сам за его пределами. И каждый раз, как только эшелон входил на территорию лагеря, оттуда доносились крики, стоны и плач людей. А для того, чтобы это выражение горя и страдания обреченных людей не выходило за пределы лагеря, для этого с прибытием эшелона в лагере начинал играть духовой оркестр. Его звуки заглушали эти крики. Неоднократно я был свидетелем того, как по пути в лагерь на перегоне ст[анция] Треблинка – лагерь мужчины и чаще всего дети на ходу выламывали решетчатое окно и доски вагона, выпрыгивали на землю, но очень немногим удавалось бежать. Охрана эшелона расстреливала, как правило, за малейшую попытку к побегу. Поэтому часто можно было слышать стрельбу в вагонах. 14 мая 1943 года я был уволен с работы и переведен на положение заключенного в лагерь № 1.

Непосредственной причиной моего перевода в лагерь была передача хлеба заключенным, работающим на ремонте железнодорожного полотна. Кроме того, я передавал от них письма семьям. Это стало известно немцам, после чего последовал перевод. Меня использовали на различных черных работах: переноска стройматериалов, рубка дров и тому подобное.

Режим был таков. Вставали в 5 часов утра, работали с 6 до 12 часов, затем обеденный перерыв. С 13:00 до 21:00 продолжались работы. Очень часто работа не прекращалась и ночью.

В день давали всего 150 грамм[ов] хлеба. На завтрак – суп из воды и одной-двух неочищенных картошек. На обед тот же суп, только с той разницей, что, если дохла лошадь, нам давали мясо. На ужин давали кофе. Людей избивали по любому случаю.

Мне один немец выбил два зуба! Однажды дали 25 ударов палкой. Немцы и вахманы чинили в лагере страшный произвол. Избиению и издевательствам подвергались и евреи, и поляки. Каждый день расстреливали заключенных. Если удавалось немцам и вахманам задержать бежавших из лагеря – расстреливали задержанных, если же не удавалось – десятки других ни в чем не повинных людей. В октябре месяце 1942 года из лагеря бежало <два> <нрзб> из Варшавы. В отместку за их побег по приказанию немцев вахманы расстреляли <нрзб> заключенных. Среди них из деревни Теляш <нрзб>, из Коссува Станислав Матчук, из дер[евни] <нрзб> Соботка.

В августе м[еся]це 1943 года за единого бежавшего расстреляли двоих. При мне их забрали на расстрел. На глазах у всех заключенных многих евреев убивали немцы и вахманы-украинцы специальными деревянными молотками.

С 12 ноября до 20 декабря 1943 года в лагере умерло от голода, избиения и непосильного труда 146 человек, в том числе двое знакомых из Коссува – <Бернаблюм и Кужак>.

У меня остался список умерших, который я вел в лагере. Дело в том, что в ноябре и декабре месяцах 1943 года меня прикрепили в качестве помощника к доктору Почарек из г[орода] Жирардова[591]. Почарека захватили в качестве заложника. Никакой медицинской помощи больным в лагере не оказывали. Однако в декабре месяце вспыхнула эпидемия сыпного тифа. Немцы страшно испугались заболевания и поэтому изолировали всех больных поляков, а Почареку поручили бороться с этой вспышкой заболевания. Помещений было явно недостаточно. Тогда 10 декабря немцы эсэсовцы и вахманы расстреляли в лесу за бараками 106 евреев-чернорабочих.

Всех евреев-чернорабочих к тому времени было 145. Перед расстрелом на глазах у всех заключенных немцы отбирали здоровых. Критерием здоровья в данном случае они избрали способность бегать. То и дело по площади бегали люди как стадо. Ведь каждый понимал, что его ожидает, если не сможет пробежаться в угоду немцам. И, как я показывал, тогда 106 евреев-чернорабочих из 145 были расстреляны.

Никакие мероприятия немцев в борьбе с сыпным тифом не помогли. Сыпной тиф распространился по причине голодного существования и грязных условий, в которых жили заключенные.

И так как больных не поддерживали усиленным питанием, люди не выдерживали.

Заключенный Лебуда Люцман в горячке, у него была высокая температура – 40оС, выскочил из окна. Охранник задержал его. В этот момент подошел эсэсовец Ланц. Он спросил охранника о случившемся. Тот рассказал, что больной выскочил в горячке из окна. Ничего не сказав, Ланц выстрелом из пистолета убил Лебуда. Помогая доктору Почареку, я вел учет умерших за период с 12 ноября по 20 декабря. Этот сохранившийся у меня список я передаю следственным органам как достаточно убедительное доказательство порядка, существовавшего в лагере. Я должен оговориться. Оставляя при себе этот список, тогда я не думал о том, что он пригодится следственным органам. Тогда я думал о другом: передать родным о смерти их членов семьи. Многие и до сих пор не знают, где и при каких обстоятельствах умерли близкие им люди.

Из лагеря меня освободили 20 декабря 1943 года.

Больше добавить ничего не могу. Записано с моих слов верно и мне прочитано /подпись/.

Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 95–97. Рукопись. Подлинник. Автографы. Каждая страница подписана свидетелем.

1.5. Показания местного жителя Мечислава Анышкевича о треблинских лагерях. Деревня Радосьць, 15 августа 1944 г.

В Треблинке было два лагеря. Один еврейский, второй польский. Каждый лагерь в отдельности был обнесен проволочным ограждением в пять рядов на столбах высотой до 2 метров. Лагерь занимал площадь не меньше 350 га. Польский лагерь был на поле, а еврейский в лесу. Лагерь был расположен в стороне от Треблинки на расстоянии до 2–3 км (южнее Треблинки). В Треблинский лагерь направлялись люди, не выполнившие налоги по разным причинам: не успел приготовить налог или не было чего отдать.

Евреев же в лагерь отправляли, чтобы уничтожить. Польский лагерь имел 15 бараков. Я к лагерю подвозил картофель до проволочного ограждения, дальше не пускали. Я видел дым в лагере, который был полгода. Дым и смрад доходили до дер[евни] Радосьць и дальше, нельзя было дышать. Дым появлялся вечером или утром рано, продолжался 2–3 часа в день. Лагерь сожгли немцы, когда пришла Красная Армия. К приходу Красной Армии еврейского лагеря давно уже не было. Оставался только польский. Еврейский лагерь был вспахан и посеяна рожь[592]. На том месте остался только один дом, где жил украинец, а может быть, немец, но жил на Украине, по фамилии Стребель[593].

Показания дал Мечислав Анышкевич.

15 августа 1944 г.

Верно: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 36. Машинопись.

Заверенная копия.

1.6. Показания узника Каина Тадеуша о треблинских лагерях. Деревня Тосе Косувской волости, 16 августа 1944 г.

1 января 1943 года я был арестован немецкой жандармерией. 12 дней просидел в Коссуве[594] и оттуда отправлен в польский лагерь Треблинка. Просидел в лагере до 1 августа 1944 года. За 10 дней до прихода Красной Армии немцы распустили польский лагерь, а обслуживающих этот лагерь евреев убили. До сих пор я не знаю, за что был арестован. Обвинения не предъявили.

Лагерь занимал земли Майдан Гладоморы и ф[о]л[ьварка] Милевко. К нему подходила ветка ж[елезной] д[ороги].

В 1943 году лагерь имел пять бараков для людей по 600 чел[овек] в каждом, кухню, сараи для коров и лошадей, баню.

Бараки строились и при мне. Еще было построено 8 бараков для людей, пекарня и мастерские. Бараки построены из дерева, крыты толем. По обеим сторонам имели нары в три этажа для мужчин и в два этажа для женщин. Площадь, обнесенная проволокой, равнялась 2–2,5 га. Высота проволочного заграждения была до 3 метров. Второй лагерь для евреев. Он был в лесу между Майдан Купентуньски и Вулька-Окронглик, тоже огражден проволокой. Еврейского лагеря я не видел, там не был. Туда никого не пускали. Оба лагеря построены за время 1941–42 гг. Все поляки посылались на работу – погрузка песка в вагоны, огородные работы и др.

Кормили: 200 гр[аммов] хлеба, пол-литра жидкого супа утром и литр в обед. Вечером пол-литра кофе и все. Мясо давали, когда издыхали лошади. Их собирали по деревням для Треблинки. Поляки умирали от голода по 8–10 человек в сутки. Передачу не принимали. Мне принесла жена передачу, я принял. За это жену посадили на сутки под арест, а мне дали 50 плетей. Были случаи, когда приносящие в лагерь передачу из него не возвращались. Из разных сел привозили поляков. Их в бараки не помещали, а увозили в лес и там расстреливали. Закапывали в канавах. Собаки растаскивали трупы. Я слышал, что в еврейском лагере евреев травили газом, убивали электричеством[595] и сжигали. Сначала убивали и закапывали в канаву, выкопанные[596] машиной. Позднее все выкопали и сожгли, а на этом месте посеяли рожь в 1943 году. Людей жгли два года каждый день. Я слышал крики женщин и детей, а также выстрелы. Евреев привозили по 2–3 эшелона в день. Дым и смрад от еврейского лагеря не давал дышать. Дорогу от еврейского лагеря и до польского посыпали пеплом сожженных людей. Когда распускали лагерь[597], в нем было около 300 поляков, около 500 евреев. Евреев всех расстреляли и закопали в лесу.

Показания дал Каин Тадеуш.

16.8.1944

Верно: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 37.

Машинопись. Заверенная копия.

1.7. Показания Юзефа Лукашека о жестокости администрации трудового лагеря Треблинка и расстрелах заключенных. Деревня Косув-Ляцки, [август 1944 г.]

(36 лет, житель д. Косув-Ляцки, землевладелец, арестован после бегства брата от немцев, был в лагере с 16 июня 1943 г. по 15 июня 1944 г.)

Работал на погрузке песка на ж[елезно]-д[орожные] вагоны. Нам давали в день по 170 граммов хлеба и пол-литра мутной воды, именуемой супом. От этого мы быстро слабели. Многие пухли и умирали. А те, кто был жив, не могли хорошо работать на погрузке песка. За медлительность в работе нас били палками. Многих наказывали следующим образом: поднимали на гору и с высоты 10–12 метров сбрасывали вниз. Вахманы, стоящие над карьером, брали камни и бросали вслед катившемуся вниз человеку, избивали его палками. Немцы приказали всем заключенным сдать деньги. Я имел в кошельке 150 злотых, которые и сдал, но в боковом кармане было еще 110 злотых, о которых я забыл. Узнав об этом, вахманы отобрали деньги и, раздев меня, 22 раза ударили палками по спине. Однажды во время сильного дождя мы работали на погрузке песка. Вахманы приказали быстро раздеться догола и продолжать работу. Человек 30, в том числе и я, не успели достаточно быстро раздеться, за что всех нас избили палками и лопатами, дав каждому по 15 ударов[598]. Однажды вахман-украинец, узнав адрес моей жены, поехал к ней и хотел изнасиловать ее. Жена моя вырвалась и сбежала. Взбешенный вахман вернулся в лагерь и избил меня палкой за то, что жена «не подчинилась» ему. Он избил меня так сильно, что плевра моя лопнула и я до сих пор серьезно болен.

В польском лагере уводили в лес поляков и евреев-мастеровых и там расстреливали. Часто делали так, беря случайного человека. Убивали и в лагере. В еврейском лагере людей не расстреливали, а, как сами вахманы рассказывали нам, партиями сгоняли в специальные камеры и душили газами. Затем на машинах вывозили и сбрасывали в специальные гигантские ямы и жгли. О том, что жгли евреев, мне известно не только со слов вахманов, но и из того, что, работая и живя в лагере, я день и ночь месяцами ощущал невыносимый смрад горелых человеческих тел. Наш лагерь находился в двух километрах от еврейского, тем не менее запах был невыносим. Костры, где жгли евреев, я видел своими глазами. Днем хорошо были видны гигантские столбы черного дыма. Охрану лагеря несли украинцы, завербованные из военнопленных. Командный состав лагеря были немцы-эсэсовцы.

Мне присудили без опроса год заключения в Треблинке. С отбытием этого срока, когда моя жена обратилась к старосте и дала взятку (масло, яйца), меня выпустили.

Лукашек Юзеф.

ВЕРНО: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 26. Машинопись. Заверенная копия.

1.8. Показания узника Казимира Скаржинского об утилизации пепла сожженных трупов в лагере смерти Треблинка. Деревня Вулька-Окронглик, [август 1944 г.]

(65 лет, поляк, крестьянин, житель деревни Вулька-Окронглик)

В порядке принудительного труда я привлекался к работам в лагере. На своей телеге я возил золу от печей, где жгли людей[599]. Зола эта, по рассказам заключенных евреев, подвозилась от печей к ограде лагеря на вагонах и здесь сбрасывалась. Крестьяне, в числе которых был и я, развозили и разбрасывали золу по шоссейной дороге. Мы знали, что этот пепел от трупов. Об этом говорили 12–15-летние мальчики, которые сбрасывали пепел. Евреи, заключенные в лагере, говорили, что плотно запирали заключенных в герметические камеры по много[600] сот людей и выкачиванием воздуха душили их[601].

Люди умирали очень быстро – 10–12 минут[602]. Печь, по рассказам евреев, представляла из себя яму в 25 метров, шириной в 20 метров[603] и глубиной по 5–6 метров, с решеткой из рельс на дне ямы, которая образовывала поддувало. На рельсы клали трупы штабелем и жгли. Зарево огня было видно на 15 километров[604]. Днем шел черный дым. Запах гари при сильном ветре был ощутим в 30 километрах от лагеря.

Крик, плач, стоны убиваемых были слышны на 2–3 километра. Жители Вулька порой не выдерживали и бежали из деревни. Я в течение года, с апреля 1943 года по май 1944 года, возил и разбрасывал золу. Лагерь был закрыт в сентябре 1943 года[605]. Но для того, чтобы скрыть следы преступления, почти целый год, до мая 1944 года, я возил и разбрасывал по шоссе горы шлака и пепла от сожженных людей[606]. Зола бросалась на мощеное шоссе, соединяющее лагеря № 1 и № 2 (3 километра). Затем железными катками перемалывали и накатывали. Крупные куски шлака, где были заметны человеческие кости, зарывали в землю. Попадали[сь] золотые зубы, золотые доллары, монеты царской чеканки, бриллианты, которые вахманы, разгребая пепел, добывали себе. Я видел, как восемь-девять поездов, набитых людьми, прибывали в Треблинку ежедневно. Поезда так шли около года[607]. Люди плакали, рвали деньги и другие вещи и бросали в окна теплушек. На вагонах мелом было написано 108–120–150 – число людей, находящихся в вагоне. Летом 1943 года из вагонов выбежали люди. Охрана расстреляла многих – из одного поезда 51 человека, из другого – 49. Это были мужчины, женщины и четверо детей 4–6 лет. Эти жертвы были похоронены около Вульки.

Вначале немцы убивали людей в лагере смерти топорами, палками, расстреливали и закапывали в землю. Когда к осени 1943 года закончили подвоз новых партий заключенных, был дан приказ откопать и старые трупы для сжигания, что и было сделано. День и ночь экскаваторами выкапывали трупы и клали на непрерывно горящий костер. Для того, чтобы полностью замести следы преступлений, немцы разровняли ямы, вспахали и засеяли люпином и картошкой[608].

Подпись: Казимир Скаржинский.

Верно: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 16. Машинопись.

Заверенная копия.

1.9. Протокол допроса Казимира Скаржинского о строительстве и функционировании трудового лагеря Треблинка и убийстве евреев в лагере смерти. Деревня Вулька-Дольна, 24 сентября 1944 г.

Д[еревня] Вулька Дольна гмины Коссува Соколувского повята 1944 года сентября 24 дня. Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] лейтенант юстиции Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:

Скаржинский Казимир, 1882 года рождения, уроженец д[еревни] Софиевка гмины Коссув Соколувского повята, поляк, малограмотный, землепашец, житель д[еревни] Вулька-Окронглик гмины Коссув.

Об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

По существу дела показал:

Еще в 1940 году в районе, где впоследствии был расположен Треблинский[609] рабочий лагерь № 1, прибыли гражданские лица – немцы из Германии и начали строительство бараков и проволочного ограждения. Цель этого строительства никому из местного населения тогда не была известна. Уже тогда немцы брали на работу по строительству жителей близлежащей деревни Вулька-Окронглик. С тех пор и мне до освобождения этой территории частями Красной Армии приходилось через день-два работать по перевозке стройматериалов.

Если в 1940 и 1941 годах количество местного населения, занято[го] на строительных работах, было незначительным и этот контингент был ограничен крестьянами из близлежащих деревень, то в 1942 году и в 1943 [году] на строительство мобилизовали население не только ближайших деревень, но и всей Коссувской гмины.

В 1941 году в лагерь приехали эсэсовцы, принявшие на себя командование лагеря.

Летом 1942 года началось усиленное поступление в лагерь заключенных. Часть людей привозили эшелонами, часть на автомашинах, из ближайших населенных пунктов приводили пешком.

В этом лагере среди заключенных были главным образом поляки и евреи. Привозили и цыган. В количественном соотношении в этом лагере было больше поляков. Из евреев больше всего поступали мастеровые и представители интеллигенции. Заключенные в этом лагере использовались для разнообразнейших работ. В среднем, надо сказать, их количество заключенных держалось на уровне 2 тысяч. Периодически этот состав обновлялся.

Я хочу рассказать о характере работ, выполняемых заключенными. Систематически в лагерь поступали эшелоны с военным обмундированием и имуществом, главным образом одеждой гражданского населения. Мне приходилось возить это имущество от вагонов в расположение лагеря, где десятки людей были заняты его сортировкой. Обращал на себя внимание тот факт, что гражданская одежда и предметы постельной принадлежности преобладали над военной. Там можно было встретить платья, юбки, костюмы, пальто, детскую одежду, одеяла, простыни, шарфы и много-много другого. Здесь можно встретить и прекрасное зимнее новое пальто, и детские носочки, окровавленную военную гимнастерку русского образца и немецкую шинель. Все это сортировалось, упаковывалось, и мы снова отвозили к эшелонам.

Заключенные мужчины и женщины работали на песчаном карьере, на железнодорожном полотне, рубили лес, занимались корчеванием, прокладывали шоссейную дорогу.

Работу начинали в 6 часов утра и, если не было ничего экстренного, заканчивали в 5 вечера. На день выдавали по 200 грамм[ов] хлеба. Утром давали суп из нескольких картошек на воде. То же на обед. На ужин – кофе.

Голод и непосильный труд, кроме того, система своеобразных пыток и издевательств – все это приводило к значительной смертности среди заключенных. Ежедневно можно было видеть 8–10 трупов умерших от голода людей. К вечеру их закапывали. Весной сего года я был свидетелем такого случая: прибыл эшелон с имуществом. Команда заключенных-евреев была выделена для разгрузки. Одного еврея, едва волочившего ноги, двое других вели под руки. Они провели его некоторое расстояние и затем положили его на землю, дав тем самым возможность ему передохнуть. Как только он лег на землю, подбежал немец и со всего размаха ударил его винтовкой по голове. Это был смертельный удар. В этот момент к трупу припал другой еврей, видимо, близкий ему человек. Немец вторично замахнулся и лишил жизни и его.

В марте 1944 года из группы 7 поляков, работавших в лесу, двое сбежало. Немцам удалось их задержать. В тот же день они были расстреляны. Заодно с ними расстреляли и всех поляков, принадлежавших к этой группе, хотя к их побегу никакого отношения они не имели. Среди убитых был знакомый мне Лах из деревни Серацин. Избиение палками по голове, по лицу настолько вошло в быт лагеря, что трудно даже сейчас вспомнить какой-либо отдельный случай. Все почти заключенные постоянно ходили со следами побоев.

С июля 1942 года началось усиленное поступление эшелонов с людьми еврейской национальности в лагерь № 2, справедливо названный лагерем смерти. Почти ежедневно в течение года мимо нашего села Вулька-Окронглик проходило от одного до четырех эшелонов, причем чаще – 4. Каждый эшелон состоял, как правило, из 60 вагонов. На вагонах мелом было написано: «120», «150», «180», что соответствовало количеству людей, находившихся в вагоне. Вагоны были наглухо закрыты. Воздух в вагоны мог поступать только через маленькие окошка. Из вагонов доносился страшный крик, стоны старых людей и плач детей. Слышно было, как на различных языках дети кричали: «Мама, спаси». Воды в вагоны не давали. Более того, малейшая попытка получить воду из <нрзб> пресекалась расстрелом. Без конца раздавались выстрелы вахманов по вагонам. Бывали и другие случаи: вахманы <нрзб> деньги и золотые изделия, обещая за это достать воду. Однако стоило получить деньги, они начинали кричать на умирающих от жажды людей и воду, конечно, никогда не передавали.

В июле месяце 1943 года эшелон остановился у деревни Вулька. Из всех вагонов были слышны душераздирающие крики «Воды!». Население деревни пыталось передать воду, но вахманы открыли стрельбу. В это время находившиеся в вагонах люди – мужчины, женщины и дети – стали ломать стены вагонов и выпрыгивать из вагонов. Вахманы подняли страшную стрельбу по беззащитным, умирающим от жажды людям. 100 человек было в тот день убито. Из вагонов, кроме того, выбросили 4 трупа детей, умерших от удушья, потому что никаких следов огнестрельного ранения не было. Вахманы стреляли разрывными пулями. Это стало ясно по характеру ранений, по вызванным этими пулями значительным разрывам тканей.

В нашем селе все 100 убитых евреев были похоронены местным населением дер[евни] Вулька. Я тоже принимал участие в похоронах. По документам было видно, что эшелон вез в лагерь евреев из Седлеца, Ковно и Любартова.

На станции Треблинка эшелон расцепляли на три части по 20 вагонов в каждой потому, что на лагерной ветке более 20 вагонов не умещалось. Как только специальный паровоз вталкивал вагоны на территорию лагеря, крики измученных в вагонах людей, предчувствующих или в ином случае знающих о своей судьбе, усиливались. Одновременно с этим для того, чтобы заглушить этот крик, начинал играть оркестр лагеря.

Каждый день в лагерь приходили эшелоны с десятками тысяч людей, но никто из этого лагеря не выходил. Я не был на территории самого лагеря. Поэтому я не видел всех подробностей массового умерщвления людей, но как житель соседней деревни я видел достаточно для того, чтобы понять весь механизм истребления. Первые шесть месяцев из лагеря доносились крики людей, множество винтовочных выстрелов и гул, непрерывающийся гул экскаватора. Как ни скрывали немцы, но до нас доходил слух о том, что всех прибывающих в лагерь людей раздевают и сразу же отправляют в так называемую «баню», где происходит их умерщвление. Затем сотни трупов выбрасывали в ямы и посыпали землей. Но трупный смрад был настолько сильным, что он заполнял не только ближайшие деревни, но был чувствителен до 30 километров. Местное население поняло, что из себя представляет этот лагерь № 2. И его неслучайно назвали «лагерем смерти». Немцы поняли, что выдали себя с головой, что народ посвящен в их злодеяния. Тогда спустя 6 месяцев они перешли к сжиганию всех трупов. И это не помогло им скрыть все то, что происходило за колючей оградой и земляным валом.

В течении целого года над лагерем были клубы дыма, издали на большом расстоянии видно было несколько огромных костров. Мы, жители Вульки, в течении этого года почти не дышали свежим воздухом. Трупный смрад <нрзб> запахом горящего человеческого мяса. Периодически, через каждые 3–4 дня, эшелон от 3 до 20 вагонов вывозил пепел в различные <нрзб> вблизи и вдали от лагеря. Мне лично часто приходилось развозить, по приказанию немцев, этот пепел из мест его выгрузки из эшелонов по полям и по дорогам. Даже сейчас, после того как прошел год с момента прекращения деятельности этой дьявольской фабрики смерти, на всех ближайших к лагерю дорогах можно увидеть огромные массы пепла.

После еврейского бунта в лагере еще примерно <нрзб> горели костры.

Больше добавить ничего не могу. С моих слов записано верно и мне прочитано /подпись/.

Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] л[ейтенант] юст[иции] /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 102–105. Рукопись. Подлинник. Автографы. Каждая страница подписана свидетелем.

1.10. Показания Барбары Земкевич об издевательствах немцев в трудовом лагере Треблинка. Деревня Косув-Ляцки, [август 1944 г.]

(22 года, д. Косув-Ляцки, полька; была в лагере с 16 мая по 15 июля 1943 г.)

По подозрению в торговле водкой моей матерью немцы арестовали мать, сестру и меня. В самом деле она водкой не торговала. Через 6 месяцев мать в возрасте 53 лет умерла от голода. Сестра и я были выпущены через два месяца. Вскоре сестра умерла от истощения. В июле 1944 года немцы пришли, забрали моего мужа – слесаря и угнали.

Работали женщины на сельхозработах с утра до вечера без отдыха. Немцы собирали кучу женщин, сами садились на коней и галопом врезались в гущу женщин и давили. Начальник лагеря Ван Эйпен[610] сам неоднократно забавлялся таким образом. Однажды Ван Эйпен поймал меня и хотел изнасиловать[611]. Я сопротивлялась и не давала ему возможности осуществить свой гнусный поступок. Он сел на коня, схватил крепко меня за руку и погнал коня рысью. Полчаса лошадь бежала, а за мной гнались еще семь немцев на лошадях, угрожая, что, если я вырвусь из его рук, меня затопчут.

Как-то я сорвала яблоко с дерева. Это заметил заместитель начальника лагеря, подошел и со всей силы ударил мне сапогом в живот, а затем избил палками. Женщин наказывали розгами за каждый пустяк. Однажды женщина подняла окурок папиросы. Вахманы схватили ее, сняли юбку и рейтузы, положили ее на доску и по заду дали 25 ударов палкой. Были случаи, когда избитая больше не поднималась и умирала.

Когда я прибыла в лагерь, в этот день привезли тысячу евреев, мужчин и женщин. Молодых и сильных мужчин отобрали для работы на карьере. 30 самых красивых молодых девушек офицеры отобрали для себя. Остальных отправили в еврейский лагерь. Начальник лагеря фон Эйпен и его помощники каждую ночь брали себе по одной еврейке, а под утро расстреливали в лесу. В польском лагере было много евреев-мастеровых. От голодного пайка они быстро истощались и не могли работать. Немцы привозили свежие партии мастеровых, а истощенных расстреливали. Опухших от голода, умирающих людей выносили в поле, где на глазах у работающих они умирали[612]. Затем тела этих людей зарывали в одном месте. Если нужно, я могу показать их могилу. Там должна быть похоронена тысяча людей.

Подпись: Барбара Земкевич.

Верно: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 21.

Машинопись. Заверенная копия.

1.11. Показания Францишека Веселовского об условиях жизни в трудовом лагере Треблинка. Деревня Косув-Ляцки, [август 1944 г.]

(27 лет, поляк, 14 июня 1943 г. был заключен в лагерь Треблинка)

За что я был заключен в лагерь, до сих пор мне неизвестно. Там я работал на погрузке песка на ж[елезно]-д[орожные] вагоны. Песок везли на различные станции заделывать повреждения от бомбардировок. Обращались с нами зверски. Как-то я нашел в песке кусок хлеба и поднял его. Это заметил вахман (охранник) и дал мне 50 палок. Однажды товарищ по работе отдал мне окурок папиросы. За это вахман избил моего товарища, дав 25 ударов палкой. Он снял у него брюки, положил на доски и бил таким образом. Мне известны факты, когда после такого избиения умирали через 2–3 дня.

Все личные вещи: часы, кошельки, портсигары – отбирали вахманы. Эти вещи, как правило, вахманы либо пропивали на стороне, либо отдавали проституткам за сожительство с ними[613]. Пьянствовали немцы и вахманы много. Кроме того, что они доставали спиртные напитки на стороне, они еще обильно снабжались начальством лагеря.

Особенно отличался своими зверствами унтерштурмфюрер Штумпе[614] (по кличке Цак-Цак, «Смеющаяся смерть»). Он лично ни за что выкалывал глаза. Избивал людей, сам определял, сколько кому ударов нанести. Был еще немец Шварц[615], который тоже очень много избивал людей. Были еще Лендеке[616] и другие, которые осуществляли наказания и убийства заключенных лагеря.

С евреями в так называемом польском лагере обращались еще хуже. Мне известно много случаев, когда евреев избивали палками до смерти.

Нам украинцы-вахманы рассказывали, что в соседнем еврейском лагере было специальное помещение с входами, была надпись «Женское общежитие и мужское общежитие». Когда евреи открывали двери, то оказывалось, что это вовсе не общежитие, а камера, где людей, как я слышал, душили газами.

Я лично видел днем много черного дыма, который поднимался над еврейским лагерем, а вечерами зарева костров. Если ветер дул в нашу сторону, до нас доходил невыносимый смрад горящих трупов. Этот запах мы ощущали день и ночь в течение более чем года. Мне рассказывали люди, которые видели, как подходят эшелоны с евреями к лагерю, они утверждали, что ежедневно подвозятся десятки тысяч евреев, но никто не уезжает обратно. Разумеется, что они уничтожались, так как иначе они не вместились бы ни в бараках, ни на территории лагеря. Бараков в еврейском лагере было несколько, главным образом для обслуживающего персонала. Так что прибывающие не вселялись туда и в тот же день, судя по всему, уничтожались.

Для того чтобы не было заметно больших составов поездов, которые подходили к лагерю, на станции Треблинка отцепляли от эшелона по два вагона и на автобензине подвозили к лагерю.

Я был осужден без допроса и суда на один год заключения в лагерь. С исполнением этого срока меня отпустили. Вместе со мною был взят в лагерь также и отец. Через шесть месяцев мой отец заболел тифом и был сильно истощен. Его взяли родные в больницу, где он и умер в возрасте 43 лет.

Подпись: Францишек Веселовский.

Верно: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 38–39.

Машинопись. Заверенная копия.

1.12. Протокол допроса Вольфа Шейнберга о зверствах немцев в трудовом лагере Треблинка, 22 сентября 1944 г.

22 сентября 1944 г. военный следователь военной прокуратуры 65-й армии гвардии старший лейтенант юстиции Малов с соблюдением ст. 162–168 УК РСФСР допросил в качестве свидетеля

1. Фамилия, имя, отчество: Штейнберг Вольф

2. Год рождения: 1902 г[ода]

3. Место рождения: г[ород] Варшава

4. Национальность: еврей

5. Соц[иальное] положение: рабочий

6. Образование: 8 классов

7. Место жительства: г[ород] Варшава, ул[ица] Бугай, № 8 Об ответственности за дачу ложных показаний по статье

95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.

Родился я и все время проживал в г[ороде] Варшава. С оккупации немцами Польши с первых же дней началось гонение на евреев и планомерное их уничтожение как нечистокровной расы. Все евреи, населявшие Польшу, стали ссылаться со своих мест жительства и свозить[ся] в г[ород] Варшаву, где для них была отведена часть города, изолированная от остального города и обнесенная стеной. Это был настоящий концентрационный лагерь с невыносимыми жизненными условиями. Кругом царили террор, избиение и расстрел евреев. Я сам неоднократно являлся очевидцем того, как немцы расстреливали евреев прямо на улицах группами по 50–100 человек. Работать заставляли очень много, платы же за это никакой не было. Голод был ужасающий. Люди ходили по улицам и собирали картофельную шелуху, к этому прибавлялись эпидемии тифа и дизентерии, в результате чего смертность среди евреев доходила до 450–500 человек в день. Проходя по улицам, можно было часто встретить валявшиеся на тротуарах распухшие человеческие трупы. В конце июля 1942 г[ода] евреям объявили, что всех их будут переселять на Украину, где есть много работы и где жить они будут хорошо. И с 27 июля 1942 г[ода] ежедневно по несколько эшелонов отправлялось из Варшавы. Каждый эшелон состоял из 60–70 вагонов, в некоторые сажали до 170 чел[овек] мужчин, женщин и детей в каждый.

Мне несколько раз пришлось быть очевидцем погрузки евреев в вагоны. Сбор евреев и погрузка их сопровождались избиением людей плетьми и расстрелами. В первое время евреев, работающих на немецких предприятиях, не трогали, и я как рабочий немецкой столярной фабрики жил в Варшаве до сентября 1942 г[ода]. Впоследствии же стали вывозить всех рабочих без исключения, и 3 сентября 1942 г[ода] на фабрику прибыла группа немцев, которые отобрали всех евреев и прямо с фабрики, не дав зайти домой и проститься с родными и взять вещи, погнали прямо на станцию. Собрали нас больше 10 тысяч человек. Тут были женщины, дети, старики. Сопровождали нас СС-овцы и вахманы-украинцы, которые все были вооружены и имели в руках плети, которыми они избивали людей. Из этой группы, пока нас вели до эшелона, расстреляли несколько сот человек, и вся дорога была залита кровью и всюду валялись трупы мужчин, женщин, детей. На станцию, куда нас привели, я увидел большой, около 80 товарных вагонов, эшелон, к которому нас и подвели. Подведя к эшелону, нас быстро стали загонять в вагоны, сопровождая это избиениями. В вагон, куда попал я, было загнано не менее 170 человек. Здесь были старики, женщины и дети. Плач стоял невыносимый. Ввиду такого большого количества людей в вагоне даже сидеть было невозможно, и люди задыхались от недостатка воздуха, так как после погрузки все двери и окна были закрыты. После этого поезд долгое время маневрировал по путям, что делалось для того, чтобы даже люди, знающие Варшавский узел, не могли понять, в какую сторону их везут.

Так продолжалось до наступления темноты, и выехали мы уже ночью и утром прибыли на станцию Треблинка. Всю дорогу нам не разрешали открыть дверей. Духота стояла ужасно, люди умирали от жажды, а воды не давали ни капли. Сопровождавшие эшелон вахманы требовали за воду золото и ценности, и умирающие от жажды люди отдавали все, чтоб иметь глоток воды, но вахманы, взяв золото и другие вещи, воды не давали, а только смеялись. Такие ужасные условия приводили к тому, что многие евреи умирали в пути. Так, когда я уже работал в лагере, к нам на работу пригнали евреев, фамилии их не помню, которых привезли из города Седлец. Они рассказывали, что ехали они в эшелоне, который шел из гор[ода] Радом. До станции Треблинка эшелон шел трое суток. За это время вагоны ни разу не открывались и людям не давали пищи. Люди в вагонах задыхались, и когда в лагере стали разгружать эшелон, то из нескольких тысяч человек, ехавших в эшелоне, в живых остались десятки, и из вагонов несколько часов сгружали трупы.

Наш эшелон от железнодорожной станции по ж[елезно] д[орожной] ветке свернул в сторону, и через некоторое время мы въехали на территорию, обгороженную колючей проволокой высотой до 3-х метров и замаскированную елками. Как я позднее узнал, прибыли мы это в лагерь № 2, или «лагерь смерти». Поезд подошел к рампе, напоминающей железнодорожную, чтоб удобней выходить из вагонов. Вагоны быстро раскрыли и всем в течение 5 минут приказали освободить вагоны. Вышли мы на площадь, и первое, что я увидел, это указатель, показывающий в сторону, на котором было написано «Баня». Самой бани видно не было, так как она была огорожена проволокой и замаскирована ветками.

Неподалеку от поезда на площади лежала куча различных вещей высотою до 10 метров и вправо от кучи примерно около 1000 человек евреев, совершенно голых. Тут я встретил одного знакомого еврея из Варшавы по фамилии Мозельманн – зубной врач, у которого я спросил, «что это значит». Он только мотнул головой в сторону и сказал: «Жить». Я посмотрел в сторону, куда он указал, и увидел, что там отбирают куда-то людей. Когда я подошел, то узнал, что здесь отбирают здоровых евреев для работы в лагерь № 1, «рабочий лагерь». И когда стали опрашивать, есть ли повара, я ответил, что я повар, и меня взяли.

Отобрали нас группу в 300 человек и сразу же отвели в лагерь № 1. Таким образом, мне случайно удалось спастись от смерти, так как я уже позднее узнал из разговоров с вахманами, всех прибывших в лагерь № 2 евреев загоняют в «баню», где и удушают. Лагерь № 1 находился от лагеря № 2 на расстоянии около 2 километров. На воротах лагеря висела доска с надписью на немецком языке «Arbeitslager Treblinka», т. е. «Рабочий лагерь Треблинка». По прибытии в лагерь нас всех выстроили и опять стали спрашивать, кто какую имеет специальность. Знакомый мне еврей Ломаг, ранее прибывший в лагерь, сказал, чтобы я назвал себя поваром, так как в лагере требуется повар. Таким образом я стал поваром в лагере. После распределения нас, около 1400 человек, загнали в барак, рассчитанный на 300 человек, где мы и должны были жить. Весь барак был заставлен койками размером 2.5x2.5 метров, и на такой койке должно было спать около 30 человек, таким образом, спали один на одном. Все евреи были разбиты по специальностям и работали в сапожных, столярных, швейных и др[угих] мастерских, находившихся в лагере. На этой работе было занято около 500 человек. Основная масса была чернорабочими и работала в песчаном карьере, где грузили песок в вагоны, прибывающие сюда из лагеря № 2 после выгрузки там людей. Груженые песком вагоны отправлялись на ст[анцию] Малкини[я], где строили насыпь и мост.

Поваром я проработал 9 месяцев, а затем, с постройкой вне лагеря пекарни, работал там пекарем до момента побега.

Вопрос: Скажите, как питались заключенные?

Ответ: Работая на кухне, я видел, как приготавливалась пища. Для чернорабочих утром готовили только кофе, днем – суп из неочищенной грязной картошки или брюквы и изредка давали немного мяса подобранных дохлых лошадей, выброшенных крестьянами окрестных деревень. Вечером также одно кофе. Хлеба давали на день всего 200 гр[амм]. Пища была такая плохая, что рабочий, пробывший в лагере 2–3 недели, совершенно слабел и не мог работать, после чего его убивали. Для рабочих специалистов пища была немного лучше.

Условия труда были ужасные, рабочие в течение 10–15 часов должны были работать, не имея ни минуты отдыха, и если он хоть на минуту прервал работу, его сейчас же нещадно избивали плетьми, палками, лопатами и др.

Особенно тяжелые работы были на погрузке песка, и кто попадал туда, мог считать, что он уже жить не будет, ибо его расстреляют или забьют. За малейшую провинность, а чаще всего без всякой причины заключенных избивали палками от 25 до 50 ударов, и редко кто мог выдержать 50 ударов, а если кто и выдерживал, то его отливали водой и вновь били, пока человек не умирал. Такие картины часто происходили на моих глазах. Распространенным способом убийства заключенных было убийство молотком, когда заключенному предлагали наклонить голову, и когда он это делал, его убивали ударом молотка по затылку. Убийства и избиения следовали на каждом шагу, убивали и били за то, что заключенный не мог работать, потому что не понравился вахману. Людей, которые ослабевали, тут же на глазах у остальных убивали. Особенно жестоко обращались с рабочими, работавшими на постройке моста, откуда ежедневно привозили не менее 20 трупов замученных и убитых заключенных.

Таким образом, в лагере ежедневно уничтожали не менее 100 человек. Кроме того, работая поваром, я каждый день готовил пищу на количество, указываемое на этот день штабом. И видел, что, например, сегодня готовится на 1400 человек, а на утро дают цифру 1000 человек, так как остальные 400 человек были за день уничтожены, и, по грубым моим подсчетам, за девять месяцев работы поваром было уничтожено до 100 тысяч человек. Наиболее хорошо мне запомнились факты истребления заключенных, так:

1. 9 ноября 1942 г[ода] шесть заключенных с одним вахманом пошли в лес на работу, где, воспользовавшись тем, что охранял их только один человек, убили этого вахмана, взяли его винтовку и скрылись. Когда об этом узнали в лагере, то отобрали из числа заключенных 110 человек, отвели их за проволочную загородку, затем 9 эсэсовцев и 100 вахманов, взяв в руки лопаты, топоры, палки, ножи, кто чем любил убивать, зашли так же за перегородку и начали ужасное избиение беззащитных людей. Заключенных били палками, рубили на части топорами и лопатами, резали ножами. Вся земля кругом была залита кровью, кругом валялись куски мяса и человеческих внутренностей, слышно было, как от ударов ломались кости, на земле местами еще шевелились бесформенные кучи человеческого мяса. Душераздирающие крики стояли над лагерем, которые не могла заглушить песня, которую пели эсэсовцы и вахманы в момент истребления людей. Я помню несколько слов из этой песни, в переводе на русский язык они значили примерно так: «Пусть еврейская кровь стекает по ножу».

Когда избиение закончилось, то трудно было распознать людей. Это были просто куски мяса. А эсэсовцы и вахманы, с ног до головы залитые человеческой кровью, самодовольно улыбались.

2. Неоднократно я был очевидцем массового расстрела заключенных пьяными эсэсовцами и вахманами, и руководил этим гауптштурмфюрер фон Эйпен, когда пьяная орава подходила к бараку, где отдыхали заключенные, раскрывали дверь и открывали беспорядочную стрельбу в людей, убивали при этом 50–100 человек. Это я сам видел раза 3.

3. В июне 1943 г[ода] фон Эйпен привез из Варшавы около 1500 еврейских женщин, из числа которых было отобрано 30 наиболее красивых, а с остальных сняли ценные вещи и всех отправили в лагерь № 2, где и истребили в «бане»

Оставленных у себя 30 евреек фон Эйпен раздал эсэсовцам, и целую неделю продолжались пьянки и насилования и издевательства над женщинами и девушками, после чего их всех убили.

4. Однажды я был свидетелем, как унтершафтфюрер[617] Шварц и Прейфи поспорили о том, что Прейфи на расстоянии 50 м[етров] попадет человеку в сердце. Для этого они вышли на улицу, где работали заключенные, и стали ждать, когда кто-либо из рабочих повернется к ним грудью, и когда один молодой еврей во время работы повернулся, Прейфи выстрелом из пистолета убил его. Или другой случай: однажды рабочие после обеда шли на работу. Один пожилой больной еврей подошел к Прейфи и попросил освободить его от работы до утра. На что Прейфи, улыбаясь, сказал: «Ты слабый, дай мне лопату», и, взяв у еврея лопату, сильным ударом ее разрубил заключенному голову до самой шеи. В январе 1943 г[ода] однажды Прейфи заметил, что один заключенный после обеда, идя на работу, шевелил челюстями. Прейфи подошел к заключенному и сказал: «Что ты ешь, открой рот», и когда заключенный это сделал, Прейфи выстрелил ему в рот.

Частыми забавами Прейфи было и другое. Окно его комнаты выходило в сторону, где работали заключенные, и когда те во время работы сходились группой, Прейфи брал автомат и производил из окна длинную очередь, убивая при этом иногда по несколько десятков людей.

5. В середине августа 1943[618] [года] во время очередной попойки фон Эйпен решил покататься верхом на лошади и посадил к себе на колени своего 4-летнего сына, которого в этот день привезли к нему в лагерь, поехал по лагерю. В это время с работы возвращалась большая группа женщин. Увидев их, фон Эйпен разогнал коня и врезался в группу женщин и стал их давить, и задавил больше 10 женщин, кроме этого, несколько десятков женщин, пытавшихся бежать в сторону, застрелили вахманы.

Далее, 5 мая 1943 г[ода] фон Эйпен устроил у себя на квартире пьянку, куда потребовал одну красивую женщину и известного польского пианиста композитора Кагана[619], который был заключен в лагере. Утром Каган и женщина были убиты, чтоб не могли рассказать, что делалось на квартире у фон Эйпена.

Это не единичные случаи истребления евреев, а система планомерного уничтожения еврейского населения.

Вопрос: Что вам известно об истреблении людей в «лагере смерти», или лагере № 2?

Ответ: Сам я в «лагере смерти», как я уже говорил, был всего несколько часов, но, по рассказам работавших там по году евреев Гольберга, Гринберга и других, а также по рассказам вахманов, «лагерь смерти» был специально построен для массового истребления еврейского населения. Прибывших в лагерь смерти евреев в основном разгружали из вагонов, затем заставляли раздеваться догола и после этого гнали в «баню», в которую вмещалось несколько тысяч человек. «Баня» эта имела несколько камер, в которые загоняли людей. Все двери герметически закрывали и заводили мотор, от которого шла труба в камеры, и по этой трубе в камеры поступал отработанный газ мотора, которым и душили людей. Минут через 15 открывали наружные двери и из камер вытаскивали трупы людей и сносили их в большие ямы, куда вмещалось несколько десятков тысяч человек, после чего ямы закапывались, и так было примерно до сентября 1942 г[ода]. А затем в лагере смерти построили специальные печи, и трупы стали выкапывать и сжигать в этих печах. С этого времени трупы уничтожаемых людей уже не закапывались, а сразу сжигались в этих печах. Сжигание трупов продолжалось примерно до августа – сентября 1943 г[ода]. Печи работали беспрерывно день и ночь. Над лагерем почти в течение года стояли столбы черного дыма. Ночью зарево печей было видно за десятки километров. Кругом стоял невыносимый запах горелого мяса и запах разложившихся трупов, который шел от могил при их раскопке.

Сам я видел, как в лагерь смерти ежесуточно прибывало до 3–4 эшелонов в 60–70 вагонов, в которых привозили евреев из разных стран. Все эти эшелоны проходили в «лагерь смерти» и оттуда возвращались пустыми. Это я видел на протяжении всего моего пребывания в лагере № 1.

Как мне известно из разговоров эсэсовцев, оба лагеря строили по проекту архитектора Шульте, раз его я видел сам, он приезжал в лагерь и руководил строительством лагеря № 2. А когда лагерь был построен, Шульте уехал в Варшаву, а затем несколько раз приезжал в лагерь и смотрел, как идут работы обустройства «бани», о ее работе подробно рассказать я не могу, так как об этом я знаю очень мало, и то из разговоров.

Вопрос: Кого вы можете назвать виновниками злодеяний, творимых в лагере, известных вам по <нрзб> в лагере?

Ответ: Из этих лиц мне известны следующие: 1. Гауптштурмфюрер <нрзб> Ван Эйпен, немец из Дюссельдорфа[620], бывший адвокат, <нрзб>, блондин, круглолицый, при ходьбе сильно снашивал каблуки внутри. Глаза большие навыкате. Лично занимался избиением, расстрелами и насилованием женщин. Расстреливал и избивал людей ради забавы. По его приказу был расстрелян знаменитый польский музыкант Каган. Был начальником лагеря.

2. Унтерштурмфюрер Фран[ц] Прейфи, немец из Франкфурта-на-Майне[621], до войны работал почтальоном, 50 лет, высокого роста, сухощавый, лысый, верхних зубов нет. Имел вставную верхнюю челюсть с зубами, но не носил. В своей жестокости не уступал фон Эйпену. Лично уничтожил много сот евреев.

3. Унтершафтфюрер[622] Хаген, немец из города Гаген[623], среднего роста, брюнет, глаза темные навыкате, 32 лет, на правой ноге имеет только один палец, остальные оторвало на сов[етско]-герм[анском] фронте, о чем он рассказывал сам. Лично избивал и расстреливал заключенных.

4. Унтершафтфюрер Линдене, адъютант Ван Эйпена, 30 лет, среднего роста, блондин, занимался исключительно расстрелами, при этом часто говорил: мы хорошо говорим, еще лучше стреляем. Палач г[орода] Коссув.

5. Унтершафтфюрер Шварц, из г[орода] Любека[624], высокого роста, сухощавый, крепкого телосложения – возил людей на работу в Малкини[ю], где ежедневно расстреливал десятки евреев.

6. Унтершафтфюрер Хайбуш, из Франкфурта-на-Майне, студент философии, лет 30, высокий, брюнет, круглолицый, руководил распределением людей на работы. Лично занимался избиениями.

7. Унтершафтфюрер Штумпе, немец из <нрзб>, высокий, тонкий, лет 30, шатен, до войны работал электротехником, был начальником вахманов, избивал, расстреливал евреев лично. Избивал вахманов, если они нежестоко обращались с заключенными.

8. Унтершафтфюрер Лянц, немец, 32 лет, среднего роста, тощий, блондин, был начальником всех мастерских. Лично избивал и расстреливал заключенных. Свою семью перевез в г[ород] Острув. До войны был столяром.

9. Роттенфюрер Вайсар, немец из Познани[625], высокого роста, толстый, блондин, начальник сельскохозяйственных участков лагеря. Также лично избивал евреев.

10. Роттенфюрер Лейбке, шофер лагеря, низкого роста, блондин, лет 25–26. Избивал евреев.

11. Роттенфюрер Фельден, немец среднего роста, шатен, круглолицый, лет 28, нач[альник] гаража. Занимался избиением заключенных.

12. Цугвахмистер Дингельман, немец, высокий, очень тонкий, лет 30, до войны сапожник. Отличался исключительным зверством при избиении евреев нагайками. Часто запарывал до смерти.

13. Группенвахман Ватис, немец из России, среднего роста, в действиях медленный, лет 28, шатен, был начальником вахманов-украинцев, отличался своей жестокостью, лично убивал и расстреливал евреев.

14. Цугвахман Штибен, немец из России, низкого роста, блондин, лет 30, болел оспой, отчего лицо корявое, в своей жестокости превосходил всех вахманов. Избиение евреев это было его любимое занятие. Командовал группой вахманов.

15. Цугвахман Мундер, немец из России, среднего роста, блондин, лет 28, хромает на правую ногу, был начальником группы вахманов. Лично расстреливал и избивал евреев.

16. Цугвахман Свидерский[626], немец из России, среднего роста, сухощавый, черный, не имеет правого глаза. Лично расстрелял сотни евреев.

17. Цугвахман Браун, немец из России, лет 26, среднего роста, брюнет, круглолицый.

18. Цугвахман Усик, украинец, по разговорам, из Киева, среднего роста, толстоват, лет 30, убит в Варшаве во время бунта в гетто.

19. Обервахман Эмиль Хутхарц, немец из Москвы, среднего роста, лет 21, денщик Ван Эйпена, тонконогий, тощий. Проявил исключительную жестокость в издевательствах над евреями. Лично расстреливал и во всем подражал Ван Эйпену.

20. Обервахман Ольшаников, украинец из Житомира[627], высокий, брюнет, худой. Лично убил много людей, при этом убивал всегда ударом молотка.

21. Обервахман Писаренко, украинец из Киева, лет 25, высокий, блондин, полный. Лично занимался расстрелами и избиением евреев. По рассказам убит[628].

22. Обервахман Балтиш, латыш лет 28, среднего роста, блондин, принимал участие в избиениях и расстрелах евреев.

23. Обервахман Циба, поляк из Люблина[629], лет 25, среднего роста, блондин, работал шофером. Лично избивал евреев.

Вопрос: При каких обстоятельствах вы бежали из лагеря?

Ответ: Как я уже говорил, последние три месяца я работал в пекарне, которая была вне лагеря, ввиду чего охрана ее была нестрогая, и, воспользовавшись этим, я решил бежать и 4 сентября 1943 г[ода] ночью, когда вахман, охранявший пекарню, куда-то ушел, мы, все рабочие пекарни, в это время спали около пекарни, и воспользовавшись уходом вахмана, я, еврей Герштейн, Шмульбер и еще один еврей, вышли из барака и бежали в лес, где и скрылись. До прихода Красной Армии я скрывался у поляка Гураль, живущего в 2 км от Коссува. План побега мы выработали задолго до его осуществления.

Больше показать ничего не могу. Протокол записан с моих слов правильно и мне прочитан /подпись/.

Допросил военный следователь гвардии ст[арший] лейтенант юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 106–113. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница подписана допрашиваемым.

1.13. Протокол допроса Шимона Цегела о трудовом лагере Треблинка и положении заключенных-евреев. Деревня Косув-Ляцки, 22 сентября 1944 г.

Г[ород] Коссув 1944 года сентября 22 дня.

Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] л[ейтенан]т юстиции Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:

Цегел Шимон Менделевич, 1919 г[ода] рождения, уроженец г[орода] Коссува Соколовского повята, житель г[орода] Коссува, еврей, рабочий.

Будучи предупрежден об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний, сообщил следующее:

3 июня 1942 года в город Коссув приехали немцы из Треблинского[630] лагеря № 1 – так называемого «рабочего лагеря». Им требовались специалисты, и в числе 10 евреев-квалифицированных рабочих я был увезен ими в Треблинку. Я хорошо помню тех лиц, которые нас отвозили в лагерь. Это – гауптштурмфюрер фон Эйпен, комендант лагеря, унтерштурмфюрер Префи[631], унтершарфюрер Леон Ланц, роттенфюрер Мейвис, штурман Фельден и вахманы – группенвахман Мунке, обервахман Ушаников, вахман по имени Микола, группенвахман Браун, обервахман Эмель, группенвахман Рац и ряд других. Когда я приехал, к тому времени совершенно обособленно стояли три барака, занятые персоналом лагеря, и отдельные окруженные оградой два барака. В них жили чернорабочие-евреи и специалисты евреи и поляки.

Вечером того же дня унтершарфюрер Ланц собрал всех нас, приехавших, и обратился к нам со следующими словами:

«Если будете хорошо работать – все будет как следует, вы будете жить. Если же не будете работать так, как этого мы требуем, – пойдете в лес» (что означало – на расстрел).

В лагере ремесленников-евреев было 40, чернорабочих 270, в том числе немецких и польских евреев.

Режим дня следующий: подъем в 4 ч 30 м утра. Работу начинали в 5 ч 30 м. Длилась до 12 часов. После обеденного перерыва в 13 часов возвращались на работу и заканчивали ее, как правило, в 17 часов. Однако это в том случае, если нет срочных заказов.

Я выполнял различные столярные работы. Хлеба в день давали 300 грамм. Собственно, это номинальная величина, потому что физически 300 грамм до нас никогда не доходило. Утром чаще всего давали суп, представлял по существу одну воду с неочищенной картошкой. На обед тот же суп с той только разницей, что давали пару картошек. На ужин – кофе с 18 граммами сахара. Таково меню каждого дня. Немцы были по-особенному вызывающе придирчивы к работе специалистов-евреев. Если немцу не понравился стул, значит – так и знай, этим стулом он ударит тебя по голове. У меня был такой случай. Я изготовил по заказу так называемую «ложку» для снятия сапог с ноги. Шеф мастерской унтершарфюрер Ланц посмотрел на изделие и, ничего не говоря, ударил меня им по лицу. Особые надругательства и избиения переносили чернорабочие. Стоило в чем-либо не понравиться немцу, и порка кнутом обеспечена.

Я видел, как одного немецкого еврея по имени Пауль за то, что он пошел в уборную, не спросив разрешения, унтершарфюрер Айнбух и два вахмана Браун и Рац, все трое, с такой силой били Пауля палками, что переломили позвоночный столб. Умирающего Пауля потащили в лес и там застрелили.

В июле месяце 1942 года в лагерь привезли из Варшавы 350 евреев. Среди них было около 100 мальчиков 12–13 лет. Этих мальчиков и 30 взрослых мужчин оставили в лагере. Остальных 200 человек расстреляли. Этой экзекуцией руководил унтершарфюрер Айнбух. Исполняли эсэсовцы.

В последние дни июля месяца, я хорошо запомнил, в субботу унтерштурмфюрер Префи заставил 100 мальчиков целый день петь песни. А к вечеру он отобрал из них 50 наиболее крепких, а остальных в тот же день расстрелял в лесу. Из 50 оставшихся в лагере на следующий день отправили на работу на ст[анцию] Малкиния. 2 из этой партии сбежало.

По возвращении в лагерь в наказание унтершарфюрер Штумпе и группенвахман Мунке организовали расстрел 18 мальчиков. Я не был в лесу, где их расстреливали. На моих глазах их всех собрали и повели в лес. По дороге вахманы подбивали их палками и прикладами карабинов. Через несколько минут послышался залп. Вахманы возвратились без ребят. При том следует заметить, что немцы и вахманы никогда не уводили на расстрел куда-либо далеко. Они не только не намеревались скрывать своих злодейств, а, напротив, все делали для того, чтобы их жестокие расправы или грозящее <предостережение?> были знакомы каждому из нас. Как-то поздно вечером, уже смеркалось, к лагерю шел грузовой автомобиль, дороги еще хорошей не было. Машина загрязла в песке. На помощь отправили 20 человек евреев. Двое из них, братья, воспользовавшись случаем, сбежали. За это Префи приказал вахманам расстрелять 28 евреев. Обращаясь к нам, Префи сказал: «Сегодня хороший день – расстрел 28 евреев». Сказано это было в обычном для него шутливом тоне, когда речь шла о смерти десятков людей. Это было в воскресный день. Через 2 недели в г[ороде] Седлец жандармерия задержала бежавших двух братьев и препроводила их снова в лагерь. Целый день из заставили стоять по стойке «смирно». Это несмотря на то, что один из них был ранен в руку. Вечером во время поверки в присутствии всех рабочих-евреев их связали. Причем связали их необычным путем: прижали голову к ногам. В таком виде они лежали на земле всю ночь. Утром роттенфюрер Мейвис и унтершарфюрер Шварц на глазах у всех топтали их ногами и били палками.

А затем вместе с группой больных в 7 человек увезли в лес и там расстреляли.

В августе месяце 1942 года в Треблинку привезли новую партию евреев. 300 наиболее здоровых мужчин направили в наш лагерь, остальных – в лагерь смерти. Всех 300 послали на строительство шоссейной дороги и подъездных путей к гаражу. Приходилось переносить на расстояние 200 метров большие каменные глыбы. Некоторые не в силах были выполнять эту работу и падали на дороге под бременем непосильной тяжести. Немцы Айнбух, Шварц, Мейвис и вахманы Ушаников, Браун, Штибе – группенвахман, а впоследствии – цугвахман, обервахман Николай, обервахман Эмель проявляли в отношении слабых самые дикие, но характерные для них методы расправы: поднимали сообща опущенный слабым человеком камень и опускали камень на самого человека или просто-напросто били камнем по его голове. Таким образом 6 человек было убито, около 100 человек искалеченных отправили в лагерь № 2, взамен которых получили здоровых.

Я забыл упомянуть об одной очень важной детали. Когда указанные мной выше 300 евреев прибыли в лагерь, унтершарфюрер Линдер и унтершарфюрер Хаген приказали всем немедленно отдать все золотые изделия, деньги и ценные вещи, а в противном случае угрожали расстрелом. Документы, удостоверяющие личность прибывших в лагерь, тут же при всех уничтожали. В сентябре месяце того же года четверо евреев из городов Фаленица[632] и Рембертов спрятались на чердаке барака, где жили вольнонаемные рабочие, намереваясь ночью бежать из лагеря. Один из вольнонаемных рабочих, по национальности поляк, сообщил об этом начальству лагеря. Айнбух, Ушаников и роттенфюрер Вайсер стащили этих евреев с чердака и там же возле барака закололи всех четверых штыками. Один из евреев боролся с обервахманом Ушаниковым, нанес <нрзб> ножевое ранение по лицу.

Ежедневно со станции Малкиня, куда ходили на работу, приносили по 2–3 трупа.

Врачи Миховский, а затем Ольцер периодически осматривали заключенных. И тех, кого они признавали больными, в тот же день немцы уводили в лес и расстреливали. Единственным лекарством в лагере была пуля. Это было в средних числах января месяца 1943 года. Комендант лагеря гауптштурм фюрер фон Эйпен сообщил, что едет в Варшавское гетто за специалистами.

В тот же день выделили 37 евреев больных, с отмороженными руками, временно потерявшими трудоспособность. Им было приказано очистить уборную и всю пакость на носилках вынести в лес. Первая пара отправилась в лес. Не вернулись. Вторая пара отправилась в лес и тоже не вернулась. Остальные поняли, в чем дело, и отказались идти в лес. Тогда из леса пришли вахманы – один из них по имени Микола – и палками забили до смерти всех остальных. Надо признать за этим Миколой какое-то необыкновенное мастерство лишать человека жизни одним ударом палки по голове. Он безошибочно наносил один и единственный удар. Этого было достаточно. До такой степени он наловчился без затраты свинца быстро и легко лишать людей жизни. В жестокости все эти человеческие выродки как-бы соревновались друг с другом. В январе месяце в лагерь привезли вагон брюквы. Один из лагерных рабочих-заключенных взял одну брюкву и стал ее есть. Префи подошел к нему и предложил раскрыть рот и показать, что он ест. Еврей-рабочий повиновался. И как только он приоткрыл рот, Префи выстрелил из пистолета прямо в рот. Тот замертво свалился.

Как-то вечером в феврале месяце я возвращался из комендатуры, где производил починку шкафа, к себе в барак. Совершенно случайно я оказался свидетелем такого эпизода: поздно вечером рабочие поодиночке возвращались со станции Малкиня в расположение лагеря. За воротами с одной и другой стороны стояли унтершарфюрер Шварц, роттенфюрер Вайсер, группенвахман Браун и Шанников. И как только рабочий заходил в лагерь, один из этой группы толкал его в противоположную сторону, и стоявший напротив бил деревянным молотком по голове. Больше всех других орудовал молотком Браун. Его один удар молотком лишал человека жизни. Это был короткий и точный удар. Такой виртуозности в области человекоубийства достиг Браун. За время этого вечернего «занятия» было убито до 30 человек. Утром все они, замороженные, валялись у входа. В марте месяце один вахман повел трех евреев в лес для рубки леса. Евреи убили вахмана и бежали. На следующий день состоялись похороны вахмана. У могилы вахмана (могила эта сохранилась до настоящего времени) в знак мести вахманы убили палками 101 еврея из рабочего лагеря. Среди них я знаю Манфрида из Германии и Толтош тоже из Германии.

В апреле месяце, сидя в мастерской, я услышал страшный крик. Выглянув из окна, я увидел, как вахманы (фамилий их не знаю), их было три, рубили топорами головы рабочих-евреев. Так они зарубили 7 человек. Я несколько позже узнал причину этой дикой расправы. Группа евреев была направлена в лес на работу. Несколько человек бежало. Тогда всех остальных привели в лагерь. Семерых убили топором. Остальных били палками. Все такого рода расправы вахманы учиняли всегда с ведома и по инструкции унтершарфюрера Айнбуха. Унтершарфюрера Шварца всегда можно было видеть с палкой в руке. Он любил всегда задавать при встрече вопрос: «Хочешь жить?» (Willst du leben?). Получив ответ – «да», он как бы в знак вознаграждения ударял палкой.

Я помню, в апреле месяце группа нас, рабочих-евреев, была на очистке снега. Один из нашей группы, по-видимому, из-за усталости зашел в уборную. Шварц вытащил его из уборной и задал свой коронный вопрос: «Willst du leben?» («Хочешь жить?»). Тот ответил – «Хочу». Шварц замахнулся палкой и со всей силой ударил его по туловищу. Тот упал. Шварц снова задал все тот же вопрос стонущему от страшной боли человеку. Тот едва-едва сквозь зубы вымолвил – «Хочу». Шварц снова ударил его палкой. На этот раз по голове. Тот скончался.

В том же апреле месяце Префи и Шанников зарубили топором на куски одного еврея из Гродно, бежавшего во время работы со станции Малкиня.

В начале мая 1943 года поездом в лагерь привезли 10 бараков в разобранном виде, от железнодорожной ветки до лагеря было расстояние до 200 метров. На протяжении всего пути от эшелона до территории лагеря с обоих сторон стояли эсэсовцы и вахманы и безудержно били палками всех тех, кто хоть чем-нибудь обнаруживали признаки усталости. Тогда было убито 7 человек рабочих. В первой декаде мая месяца из Варшавы привезли до 1 000 человек. Часть из них была использована на строительстве бараков, часть отправили на работу на ст[анцию] Малкиня. Ежедневно оттуда привозили в лагерь 10–15 трупов.

Комендант лагеря фон Эйпен, напившись пьяный, сел на коня и на скаку врезался в группу рабочих, идущих со станции Малкиня.

Пьяные эсэсовцы выбежали из помещения с лопатами и со всего размаха ударили по лежавшим на земле рабочим. Долго продолжалась эта резня. 50 рабочих было убито. Эсэсовцы тогда вели беспорядочную стрельбу из винтовок. Так что значительная часть из 50 была убита при стрельбе.

Расстрелять ни в чем не повинных людей эсэсовцам не стоило никаких трудов. Как-то в июле месяце Префи ни с того ни с сего из своего окна дал очередь из автомата. Несколько человек было при этом убито.

В июле месяце в лагерь прибыла партия мужчин и женщин. Комендант Эйпен выбрал себе несколько красивых женщин. Всю ночь они пробыли у него, слышны были их крики. К утру они были расстреляны.

В ноябре месяце партия 300 человек евреев в связи с отсутствием работы на станции Малкиня была переведена в лагерь на строительство дороги. Ежедневно выбывало 3–4 человека. Совершенно очевидна была тенденция к их полному истреблению. И в декабре месяце, помню, в субботу было расстреляно 50 человек и в воскресенье остальные 100. Много людей расстреляли при сортировке прибывшей в лагерь на хранение армейской одежды.

Время морозное, рабочие одеты были очень легко, поэтому каждый, естественно, кое-что из этой одежды брал себе. Если же немцы замечали на ком-либо предметы армейской одежды, без слов расстреливали. В июне месяце 1944 года сам Эйпен руководил повешением двух бежавших из лагеря евреев.

Немного ранее расстреляли одного еврея из Варшавы, у которого унтершарфюрер Ланц обнаружил записную книжку, в которой были занесены все злодеяния немцев. В июле месяце в лагерь стали проникать слухи о приближении Красной Армии.

23 июля 1944 года в лагерь прибыло значительное количество войск СС. Всем евреям, находящимся в расположении лагеря, было приказано выйти из бараков на площадь. Оставлена была только небольшая группа портных, сапожников и столяров для окончания работы. Собравшимся на площади предложили лечь на землю. Затем партиями по двадцать человек отводили в лес на расстрел. Из первых двух партий некоторым удалось бежать. Тогда эсэсовцы предложили следующим идти в лес с поднятыми кверху руками и опущенными брюками, которые в таком виде[633] мешали свободному передвижению. В тот день было расстреляно 570 человек.

Больше добавить ничего не могу. Записано с моих слов верно и мне прочитано /подпись/.

Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 86–91. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

1.14. Протокол допроса свидетеля Янины Павловской о функционировании трудового лагеря Треблинка. [Деревня Косув-Ляцки], 22 сентября 1944 г.

22 сентября 1944 г[ода] Военный следователь Военной прокуратуры 65-й армии гвардии старший лейтенант юстиции Малов с соблюдением ст. ст. 162–168 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля

1. Фамилия, имя, отчество: Павловская Янина Александровна

2. Год рождения: 1916 г[ода]

3. Место рождения: дер[евня] Тосе, Соколовский повят, Варшавское воеводство

4. Национальность: полька

5. Соц[иальное] положение: прислуга

6. Образование: 7 классов

7. Место жительства: гор[од] Коссув

Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.

Допрос произведен через переводчика – жителя гор[ода] Коссув Соха Владислава, который об ответственности за ложный перевод предупрежден /подпись/.

В апреле 1943 года меня взяли немцы и предложили мне работать в лагере Треблинка, а если я откажусь, то меня отправят в Пруссию. Так как я не хотела ехать в Германию, то дала согласие, и меня привезли в рабочий лагерь Треблинка, где и заставили работать уборщицей на кухне, где питались СС-овцы. Кухня располагалась не в самом лагере, а отдельно, тут же было жилое помещение СС-овцев, вахманов, пекарня. Все эти помещения были метрах в ста от лагеря и были обнесены колючей проволокой. На территорию лагеря нам ходить не разрешали, и там я ни разу не была, и даже подходить к лагерю нам запрещали, так что что происходило в лагере, я многое не видела. В рабочем лагере работало несколько сот человек евреев и поляков. Основная часть, в основном евреи, работали в песчаном карьере, копали песок и возили его на ст[анцию] Малкиня, где строили мост. Песчаный карьер находился в другом конце лагеря, поэтому от нас не видно было, что там происходит, но оттуда часто были слышны крики, выстрелы и мимо нас ежедневно проносили по 10–12 человек трупов, которые часто были изуродованы.

Расстрелы и массовые избиения заключенных я не видела, но видела, как заключенных наказывали плетьми, что бывало часто. Часто забивали до смерти, что делали СС-овцы и вахманы.

Все СС-овцы, вахманы и начальство лагеря жило в домах около кухни, и видела, как начальство часто устраивало пьянки и слышна была там музыка. Женщин в этих домах я никогда не видела, и их в расположение кухни и жилых домов вводить было запрещено[634]. Что происходило во время этих пьянок, мне не известно. Правда, я знаю, что однажды во время пьянки туда был приведен известный польский музыкант-пианист, фамилию его я не помню, который им играл всю ночь, что я слышала, наутро этого музыканта не стало, и говорили, что его убили. Вахманы и СС-овцы нам никогда не говорили, что происходит в лагере, но евреи, которые приходили на работу из лагеря на кухню, рассказывали, что с заключенными в лагере обращаются очень жестоко, их избивают плетьми, палками, лопатами, топорами и что евреев, которые ослабли и не смогли работать, всех убивали, а таких было очень много, так как работа была очень тяжелая. Работали с утра до поздней ночи без перерыва, а пищу давали такую, что скот не станет есть. Слышала, что утром заключенным давали один кофе, днем суп из одной неочищенной грязной картошки или брюквы, сваренной в воде. Поэтому заключенный, проработав несколько недель, совершенно безсилел, и его забивали. От евреев, которые впоследствии были убиты, я слышала такой рассказ. Однажды шесть заключенных с одним вахманом ушли на работу в лес, где, воспользовавшись слабой охраной, заключенные убили вахмана и бежали в лес, где и скрылись. За это по приказанию гауптштурмфюрера Эйпена Тео была собрана большая группа евреев, сколько, не знаю, а затем СС-овцам и вахманам сказали, что они могут бить евреев кто чем хочет, и те палками, лопатами, топорами и ножами перебили всех евреев. В каком месяце это было, не знаю, но меня в лагере в это время еще не было.

Вопрос: Известен ли Вам случай, когда по приказанию[635] лагеря из числа прибывших женщин было отобрано 30 человек, которых раздали эсэсовцам, и те их изнасиловали, а затем убили?

Ответ: Летом 1943 г[ода], в каком месяце, не помню, в лагерь привезли большую группу женщин, из которых отобрали 30 человек, а остальных отправили в «лагерь смерти». Что сделали с этими 30 женщинами, мне не известно.

Вопрос: Что Вам известно о лагере № 2, о «лагере смерти?»

Ответ: Что происходило в «лагере смерти», я не знаю, по разговорам евреев и вахманов я слышала, что в «лагере смерти» каким-то газом евреев[636], а затем их сжигали. Я сама видела, как начиная примерно с сентября 1942 г[ода] над «лагерем смерти» почти в течение года днем и ночью поднимались столбы черного дыма, а ночью за много километров было видно зарево пожара. Ужасный запах горелого мяса и трупов распространялся далеко от лагеря. В «лагерь смерти» ежедневно приходило по несколько эшелонов, в которых привозили евреев.

Вопрос: Скажите, кого Вы знаете из начальников лагеря, их фамилии, имя, возраст и демографические данные?

Ответ: 1. Начальник лагеря Гауптштурмфюрер Тео Эйпен – немец, примерно лет 37, лысый, высокого роста, крепкого телосложения, глаза навыкате. Особых примет не имеет.

2. Унтерштурмфюрер Карл Прейфи – немец, высокий, худой, лысый, верхние зубы вставлены с искусственной челюстью.

3. Унтершафтфюрер[637] Шварц – немец, черный, высокий, волосы черные. Особых примет не имеет.

4. Унтершафтфюрер Лео Лянц – начальник мастерских, немец, в прошлом столяр, ходил сгорбившись, пожилой, высокий блондин.

5. Роттенфюрер Вейсман – немец, блондин лет 35, высокий, толстый, круглолицый, лицо красное. Заведующий всем подсобным сельским хоз[яйст]вом лагеря.

6. Унтершафтфюрер Штумпе – немец, высокий, худой, круглолицый, волосы темные, лет 30–34, начальник вахманов.

7. Унтершафтфюрер Хаген – немец, лет 35, среднего роста, полный, черный, волосы черные. Звали его все лялькой за его важную женскую походку.

8. Вахман Ольшаников – украинец, лет 22, высокий, среднего телосложения, волосы темные. Особых примет не имеет.

9. Вахман Штибен – немец из России, лет 25, низкий, крепкого телосложения, темные волосы, болел оспой, следы которой остались на лице.

Фамилии других людей я сейчас не помню.

Вопрос: До какого времени Вы были в лагере и как оттуда ушли?

Ответ: В лагере была до июня 1944 г[ода]. В июне месяце ввиду тяжести работы я надорвалась, и меня из лагеря выпустили.

Вопрос: Известен ли Вам случай побега из лагеря?

Ответ: Да. Такой случай мне известен, было это в сентябре месяце 1943 г[ода], когда четыре пекаря, фамилии их не знаю, одного звали Вольф, воспользовавшись слабой охраной, ночью убежали и скрылись. Искали их долго, но не нашли.

После этого охрану нас усилили. Больше показать ничего не могу.

Протокол записан и переведен с моих слов правильно и мне прочитан /подпись/.

Перевел с польского на русский /подпись/

Допросил: военный следователь гвардии ст[арший]

л[ейтенан]т юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 114–116. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

1.15. Протокол допроса Ванды Павловской о функционировании трудового лагеря Треблинка. [Деревня Гута], 24 сентября 1944 г.

24 сентября 1944 г[ода]. Военный следователь военной прокуратуры 65-й армии гвардии старший лейтенант юстиции Малов с соблюдением ст. 162–168 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля:

Павловскую Ванду Юзефовну 1925 г[ода] рождения, уроженка деревни Гута, Соколувского повята Варшавского воеводства, полька из крестьян, образование 4 класса. Проживает деревня Гута Соколувского повята.

Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 95 УК РСФСР предупреждена /подпись/.

В 1941 г[оду] в двух примерно километрах от станции Треблинка немцы построили лагерь. Что это был за лагерь, я сама не видела, но из разговоров слышала, что в этот лагерь привозят очень много евреев и их там убивают. Жители всех окружающих деревень ходили к этому лагерю и продавали заключенным хлеб, молоко и другие продукты. 14 июня 1943 г[ода] я вместе с сестрой Павловской Станиславой решили сходить и посмотреть, что это за лагерь, и на всякий случай взяли с собой хлеба. Пришли мы к лагерю, где были одни евреи, как впоследствии я узнала, этот лагерь назывался «лагерь смерти». Подошли мы к лагерю с восточной стороны из лесу. За проволокой мы увидели человек 20 евреев, которые корчевали пни. Больше мы ничего не видели, так как через лагерь проходил высокий земляной вал и забор из колючей проволоки, оплетенной ветками. Что было за ними, видно не было. Когда мы ходили около лагеря, сзади к нам подъехало два цугвахмана-украинца, которые схватили нас и отвели в этот лагерь в барак, где спали украинцы, это было, уже когда стало темнеть. Ночь мы ночевали в этом бараке, а на следующее утро на рассвете нас отвели в «рабочий лагерь», где были поляки. Поэтому мы не видели, что из себя представлял «лагерь смерти». В рабочем лагере нас поместили в барак, где до нас уже помещалось 283 женщины-полячки. Мужчины-поляки находились в другом бараке, за колючей проволокой, там же находились и евреи. Пробыли мы с сестрою в лагере до 9 июля 1944 г[ода]. Сестра почти все время болела и лежала в лазарете, я же работала. Выполняли мы различные работы: летом работали в поле по посадке и уборке овощей на участках лагеря. Зимой все больше занимались сортировкой военного немецкого и русского обмундирования, прибывавшего с русского фронта. Всю зиму примерно через три дня, а иногда и ежедневно приходило от 10 до 40 вагонов с обмундированием. В основном это было немецкое обмундирование, шинели, брюки, сапоги, ботинки. Все это мы должны были перебрать. Хорошее и пригодное к носке упаковать в тюки, а плохое отбрасывать. Затем все это куда-то увозили. Работа была очень тяжелая, работали мы 9 часов подряд с перерывом час на обед в 12 часов дня. Кормили нас исключительно плохо, давали такую пищу, что у нас ее скот не стал бы есть. Утром давали суп, который состоял из двух картофелин, сваренных в пол-литра воды. Днем давали литр супа из картошки или бурака. Вечером давали пол-литра грязного кофе и 200 гр[аммов] хлеба. Тяжелые условия приводили к тому, что многие женщины сильно болели, а некоторые умерли. Сестра моя Павловская Станислава от тяжелого труда заболела и почти все время лежала в лазарете. И в настоящее время еще сильно болеет и лежит в постели. Ко всему этому еще прибавлялись избиения. Особенно часто бил женщин унтершафтфюрер[638] Штумпе, который наблюдал за работой женщин и мужчин. Избиениями занимались и вахманы-украинцы. В июне 1943 г[ода] один вахман на несколько часов отпустил меня домой, и когда об этом узнал Штумпе, то пришел в наш барак и стал избивать меня кулаками по голове и лицу. Избил до того, что голова и лицо распухли. В этом же месяце помощник коменданта немец Линдене избил мою сестру Станиславу Павловскую за то, что обнаружил у нее папиросы, бил он ее рукой по лицу и голове, а затем посадил в погреб. Особенно жестоко обращался с женщинами унтершафтфюрер Шварц. Так, примерно в январе 1944 года полька Годлесска Болечава из г[орода] Соколув с работы принесла в барак несколько картофелин. Это увидел Шварц и на глазах у всех женщин ударом руки сбил Годлесскую на землю и затем начал ее избивать плеткой и ногами. Избил до того, что Годлесская много дней не могла подняться с постели.

В сентябре месяце 1943 г[ода] одна полька, фамилию ее я не знаю, из г[орода] Остовянки[639] хотела из лагеря бежать, но ее поймали, привели в лагерь, где положили на скамейку, и Шварц, Штульке и цугвахман Эмиль начали избивать ее плетьми, избили до того, что все ее тело, голова и лицо почернели и распухли. Все тело покрылось ранами. Земля вокруг лавки была забрызгана кровью. Такие случаи были часты, но сейчас я уже многое забыла. Особенно жестоко обращались с мужчинами, которые работали в очень тяжелых условиях. Есть им почти не давали, от чего с голоду ежедневно умирало несколько человек, и трупы их относили в лес в ямы. Очень много поляков забили и расстреляли, и не проходило часу, чтоб кого-либо не избивали. Сама я часто видела, как избивали и расстреливали поляков и евреев. Хорошо я помню следующие случаи. В апреле 1944 года поляк Зейферд из Венгрува[640] достал где-то водки и выпил, это заметил комендант лагеря, фамилию его не помню, и послал Зейферда на двое суток в подвал, а затем вывел на плац и застрелил из револьвера.

В мае 1944 г[ода] поляк Бузен во время сортировки военного обмундирования хотел взять себе свитер, что увидели вахманы, и Бузена также вывели на плац и на глазах у всех расстреляли. Примерно в это же время из лагеря убежал один поляк, тогда СС-совцы и вахманы взяли его брата, находившегося там же в лагере, и расстреляли. Фамилию этих поляков я не знаю. Особенно много расстреливали евреев. Я сама видела несколько раз, как евреев группами по 8–14 человек отводили к лесу и там всех убивали. Так же убивали евреев, которые ослабли и не могли работать. Особенно много мужчин поляков и евреев умерло летом 1944 г[ода], когда в лагере свирепствовал тиф и несколько месяцев ежедневно умирало по 10–12 человек.

Вопрос: Назовите лиц обслуживающего персонала лагеря, ответственных за все злодеяния, творимые в лагере.

Ответ: Из лиц, ответственных за все злодеяния, совершаемые в лагере, я помню следующих:

1. Унтершафтфюрер Шварц – немец лет 40, высокий, черноволосый, черноглазый, сухощавый, лично избивал женщин и расстреливал мужчин.

2. Начальник мастерских унтершафтфюрер Штумпе – немец лет 30, высокий, черноволосый, кожа лица темная. Лично избивал женщин. Руководил работами команд. Распределял рабочих.

3. Унтершафтфюрер Регер – лет 25, низкого роста, толстый, блондин, круглолицый, лицо красное. Начальник вахманов.

4. Начальник магазинов немец Лянц – лет 40, среднего роста, худощавый, сутуловатый блондин, отличался исключительным зверством в избиениях заключенных.

Фамилии других я не помню. Но могу сказать, что все бывшие в лагере немцы и вахманы-украинцы занимались убийствами и избиениями поляков и евреев.

Больше показать ничего не могу. Протокол записан с моих слов правильно и мне прочитан /подпись/.

Допросил военный следователь гвардии ст[арший] л[ей тена]нт юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 117–119. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

1.16. Показания Макса Левита о жизни в трудовом лагере Треблинка и о его ликвидации [август 1944 г.]

(33 года, еврей, столяр из Варшавы, заключенный Треблинки I)

Я находился в лагере с мая 1943 года по июль 1944 года. После бунта в Варшавском гетто[641] я попал в группу столяров, которых немцы отправили в Треблинский лагерь. Прибыв на место, я немедленно приступил к работе вместе с многими моими коллегами, которые изготавливали мебель для штабов германской армии.

Как мы жили в лагере? По прибытии в лагерь нас разместили по баракам на голых досках. Набивали нас как сельдей в бочку. Притом насильно заставляли, чтобы мы спали на голых досках раздетыми. На следующее утро нас погнали на земляные работы в лагере. Мы строили дороги. Работа была очень тяжелая. Длился рабочий день 10 часов. Нам давали по 250 [граммов] черного хлеба. Суп, состоящий из воды и картофельной шелухи. Вечером мы ели хлеб, если он оставался, а утром только мутный кипяток. С нами обращались так, что многие умирали от истощения, затем гауптштурмфюрер Ванейпен[642] выписывал новую партию ремесленников из станции Треблинка. Таким образом, по-моему, в рабочем лагере так же происходили убийства, как и при еврейском лагере. Но это были убийства, совершенные при помощи непосильного труда, при помощи голода. Кроме того, охранники придирались к каждому пустяку и убивали. Убивали, если ослабший человек непроворно работал или за что-нибудь не понравился охраннику. Не было дня, чтобы таким образом не было уничтожено от 4 до 8 и больше человек. Если из лагеря один убегал или пытался убежать, то расстреливали 10–15 человек. Часто ночью приходили эсэсовские офицеры, отсчитывали 15–20 человек и, разбудив их, уводили для забавы. Забава заключалась в том, что пьяные эсэсовцы показывали друг другу приемы убийства людей и демонстрировали эти приемы на заключенных. Иногда ночью поднимали самых старых по стажу пребывания в лагере людей и истребляли их. Старожилы лагеря знали много о преступлениях немцев и в случае чего могли оказаться опасными свидетелями. Так продолжалось каждый день. У людей, которые ложились спать, не было уверенности, что они будут до утра живы. Те, кто утром уходил на работу, не был уверен, что вечером вернется в барак.

На работы в «рабочем лагере» привлекались также и ребята 12–14-летнего возраста. Помню, как в марте 1942[643] года привезли из Варшавы 60 ребят вышеуказанного возраста. Унтерштурмфюрер Фриц Прейфи по кличке «Старый» отобрал 15 наиболее слабых, худеньких ребят и тут же приказал уничтожить их как непригодных к труду[644]. Немец, живший ранее в Одессе[645], по фамилии Свидерский (по кличке «Одноглазый»), он был слеп на один глаз, вместе с другими вахманами взяли молотки и ударами по переносицам и по голове убили на наших глазах всех 15 ребят. Мы слышали душераздирающие крики некоторых ребят, а в целом дети умирали спокойно, потому что они, видимо, уже давно поняли, что их ждет смерть. Дети только просили, чтобы их расстреливали, а вахманы, главным образом украинцы, ответили: «Ох вы какие. Расстрел – это слишком хорошая смерть для жиденят. Нет, мы вас прикончим молотками».

В дальнейшем отобранные Фрицем Прейфи[646] ребята работали на кухне, чистили картошку, разбрасывали пепел от печей, где жгли людей, пасли коров и так далее. Двух ребят по имени Мойше и Полютек, пытавшихся бежать, немцы повесили на глазах у остальных ребят. Вешали унтерштурмфюреры Ланц, Гаген, Линдеке, Штумпе (Смеющаяся смерть) и начальник лагеря фон Эйпен[647]. У Мойши веревка оказалась очень длинной, и мальчик доставал ногой до земли. Ланц, столярный мастер, старший в мастерской, подошел, отвязал веревку от виселицы, свалил мальчика на землю, наступил ногой на голову и дернул за веревку. Их товарищи, глядя на эту сцену, плакали и говорили: «Мойше и Полютеку хорошо, теперь они ведь больше не будут жить».

Таким образом, виселицами и розгами было истреблено еще около 15 ребят. 30 оставшихся в живых были расстреляны немцами в момент ликвидации лагеря, когда Красная Армия уже приближалась к району Коссува. Все 30 мальчиков во главе с их вожаком Лейбом шли к могиле строем и пели советские песни «Широка страна моя родная», «Москва моя», «Интернационал» и кричали: «Да здравствует Сталин». Это были дети рабочих Варшавы, Гродно, Белостока, Бреста[648] и т. д.

За день перед расстрелом ребята сами себе рыли могилу.

Применяли в лагере непосильный физический труд. На строительстве дорог в лагере применяли огромный железный каток. В этот каток впрягали самых слабых людей 15–20 человек и их заставляли укатывать дорогу, которая была засыпана человеческим пеплом и золой. Люди не могли достаточно быстро волочить за собой каток. За медлительность их били палками и плетками. Били до смерти. Каток по-польски называется вальс. Поэтому работа с катком называлась «остатный вальс» (последний вальс). Так как после того, как человек попадал на такую работу, [он] больше не возвращался в барак.

За медлительность в работе по погрузке ли песка или на любой другой работе убивали на месте. Во время очистки от снега дорог весь снег бывал красным от человеческой крови.

Я свыше года ежедневно и каждую ночь видел огни и черный дым, поднимающийся с площади соседнего лагеря, или, как называли у нас, «лагеря смерти». Это немцы жгли трупы убиваемых ими людей. До нас доносились страшные крики убиваемых, доносился невыносимый запах горящего человеческого тела. Нам передавали, что в лагере смерти ежедневно сжигают до 15 000 трупов.

Очень часто каждую неделю нас выстраивали Гаген, Ланц, Линдеке, Штумпе, Рейге, фон Эйпен, Фриц Прейхи[649] и выбирали слабых и тех, чьи физиономии им не нравились, и партиями по 50–100 человек отправляли на сожжение в «лагерь смерти». Так все время истребляли людей и каждый из нас ждал своей очереди. Три года велась политика истребления рабочих людей – специалистов и подвоза новых партий мастеров на место убитых.

В марте 1944 года отобрали всех чернорабочих и рабочих малой квалификации и уничтожили их. В лагере оставили только высококвалифицированных мастеров и немного чернорабочих.

В связи с приближением фронта немцы готовились к ликвидации лагеря путем истребления всех оставшихся людей. В воскресенье 23 июля 1944 года, узнав о намерении немцев, мы в пять часов утра попытались отнять винтовки у охраны и силой вырваться из лагеря. Попытка наша не удалась. Нашлись среди нас люди, которые считали, что бунтовать рано, что надо еще день-два готовиться и тогда совершать побег. И эта ошибка стоила жизней почти всем. Немцы всех выгнали из бараков. Заставили лечь в ряд, лицом вниз и, отсчитывая по десять человек, вели на расстрел в лес.

Группа, где был и я, была выведена к яме в 7 часов вечера. Стоя на краю могилы, я взял под руку доктора Бадаша[650] и ждал. Раздались выстрелы. Доктору Бодашу[651] пуля попала в голову, и он, падая, увлек и меня в яму. Охранники, слегка пьяные, подошли к могиле уцелевших. Они стреляли плохо, и четверо, в том числе и я, остались в живых. Затем привели детей, о которых я говорил выше, и тоже расстреляли. Мы ждали, что нас засыплют землей, но этого не случилось, и с наступлением сумерек вахманы ушли. Мы четверо, воспользовавшись моментом, поднялись из-под трупов детей и ушли в лес. Среди убитых было 4 брата, 8 инженеров, адвокаты и другие люди интеллектуального труда.

Подпись: Левит Макс.

Верно: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 40–42.

Машинопись. Заверенная копия.

1.17. Показания Хени Трач о ликвидации еврейских узников трудового лагеря Треблинки. Деревня Косув-Ляцки, 26 августа 1944 г.

Я, мой муж Трач Лейба, дочь Софья 13 лет и сын Абрам 8 лет находились с марта 1942 года по июль 1944 года. 23 июля в 20 часов немцы вывели группу евреев в лес на расстрел. В этой группе полностью была я, мой муж, дочь и сын. Привели нас к яме и приказали лечь вниз лицом. Я думала, как удрать. Мои дети отошли к мужу. Раздались выстрелы. Муж был смертельно ранен в голову, я мужу носовым платком прикрыла раненную голову. Я и дети еще не были ранены. Мне муж велел бежать. Я взяла детей и побежала, дети вернулись к раненому отцу. Я побежала в лес, и меня тут же ранили в бок. О судьбе не знаю – или их убили, или они убежали. В тот день гитлеровцы расстреляли 500–700 человек.

Показания дала Хени Трач.

26.8.44.

ВЕРНО: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 29.

Машинопись. Заверенная копия.

1.18. Протокол допроса свидетеля Хени Трач о положении евреев в трудовом лагере Треблинке и массовом расстреле 23 июля 1944 г. Деревня Косув-Ляцки, 21 сентября 1944 г.

21 сентября 1944 г[ода] военный следователь военной прокуратуры 65-й армии гвардии старший лейтенант юстиции Малов с соблюдением ст. 162–168 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля:

1. Фамилия, имя, отчество: Трач Геня[652] Янкелевна

2. Год рождения: 1913 год

3. Место рождения: м[естечко] Зарлибо-Костлинь Остров-Мазовецкого повята Ломжинского воеводства

4. Национальность: еврейка

5. Соц[иальное] происхождение и положение: домохозяйка. Муж сапожник из рабочих.

6. Образование: 7 классов

7. Место жительства: г[ород] Коссув-Лядский

Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 95 УК РСФСР предупреждена.

Допрос произведен через переводчика, жителя г[орода] Коссув Варшавского воеводства Бурштейн Хайм, который об ответственности за ложный перевод предупрежден /подпись/.

В марте м[еся]це 1942 г[ода] в город Коссув прибыли солдаты СС-овцы из лагеря, находящегося в 8 км от Коссува, вместе с солдатами прибыли руководители этого лагеря – хаутштурмфюрер[653] фон Эйпен, унтерштурмфюреры Прейф и Лянц, роттенфюрер Мебис, штурман Фельден, которые имели при себе список лучших рабочих-ремесленников в гор[ода] Коссув из числа евреев. Мой муж, Трач Лейба, как хороший сапожник тоже был занесен в этот список. Всех записанных в список евреев согнали на площадь города, а затем под конвоем погнали в лагерь, который назывался «Рабочий лагерь Треблинка». Муж находился в лагере до июля 1944 г[ода]. Во время нахождения мужа в лагере я несколько раз имела с ним встречу. При встречах мне муж рассказывал о страшных зверствах, которые чинили немцы и вахманы над заключенными лагеря. Работа была очень тяжелая – заставляли копать землю и корчевать пни, а кормили очень плохо, отчего люди быстро теряли силы и всякую работоспособность, а если заключенный не мог работать или плохо работал, его зверски убивали. Причем убивали мучительным способом, заставляя жертву перед смертью мучиться. Наиболее распространенным способом убийства были – убийство ударом молотка по переносице или голове, забивали до смерти палками и плетями. Таким образом еже дневно убивали по 10–12 человек, не считая умерших от истощения и болезней. Заключенного везде и всюду сопровождала палка или плеть вахмана. Ужасные избиения следовали на каждом шагу, избивали безо всякой причины – так, ради забавы. Били всем, что попадет под руку, – палка, лопата, топор, резали ножами. Особенно хорошо мне запомнился случай, который произошел в июле месяце 1942 г[ода]. Когда при встрече мой муж увидел своих детей, сильно расплакался, говоря, что «скоро и их так убьют», и при этом рассказал об ужасной картине уничтожения в лагере ни в чем не повинных 120 детей, привезенных в июле 1942 г[ода] из г[орода] Варшавы.

Как муж рассказал, детей различного возраста привели в лагерь, где на виду у всех заключенных выстроили и заставили петь песни, а затем из числа 120 детей отобрали 60 наиболее слабых и маленьких и повели их в лес к ямам, где их зверски убили. Убивали детей палками, плетками, рубили их топорами, резали кинжалами и убивали ударами молотка по лицу или голове.

Душераздирающие крики маленьких детей разносились по всему лагерю. Оставшиеся в лагере 60 здоровых детей впоследствии умерли от истощения или непосильного труда или же были убиты такими же зверскими способами. Все эти зверства и убийства, совершаемые в лагере, мне пришлось увидеть самой, когда я попала в лагерь. Произошло это при следующих обстоятельствах. В марте 1943 г[ода] немцы произвели несколько облав и собрали всех живущих в окрестностях лагеря евреев – женщин и детей, и взяли меня вместе с двумя детьми: дочерью Зосей, 13 лет, и сыном Абрамом, 8 лет. Всех женщин и детей поместили в отдельный барак, отдельно от мужчин. Всего нас в бараке было 35 человек. По прибытии в лагерь нас заставили стирать белье обслуживающего лагерь персонала. Работать было очень тяжело, а кормили очень плохо, так, хлеба давали всего 200 гр[аммов] на день, утром давали плохой кофе, днем – суп из бураков или брюквы. Очень часто в супе можно было видеть сваренных земляных червей и всякий мусор. Находясь недалеко от места, где работали мужчины, я часто видела, как заключенных избивали палками, лопатами и другими тупыми предметами. Молотком убивали обычно так: заставляли заключенного опустить голову и, когда тот это делал, ему ударяли молотком по затылку, отчего наступала смерть. Иногда ударяли несколько раз подряд, прежде чем умерщвляли жертву. Когда началось успешное наступление русских войск, нас, женщин с детьми, из-за боязни, чтоб мы не сбежали, перевели к мужчинам, за которыми охрана была более строгая, чем за женщинами. И здесь мне более близко пришлось увидеть картину ужасного истребления евреев.

Все заключенные мужчины были очень истощены, слабы; работа была очень тяжелая: копали землю, пилили лес и корчевали пни, а пища была утром и вечером – вода, а на обед суп из бураков или неочищенной картошки, в котором было много песку и различного мусора. Всюду ходили вахманы с палками и плетками в руках и избивали каждого встретившегося на пути заключенного. Ввиду непосильного труда и ужасного питания люди быстро слабели и не могли работать, и таких заключенных убивали палками, молотками и др. Таким образом ежедневно убивали до 10–12 человек. В рабочем лагере Треблинка я пробыла до 23 июля 1944 г[ода]. Когда Красная Армия стала подходить к Треблинке, немцы решили уничтожить всех евреев – мужчин, женщин и детей, находившихся в рабочем лагере, для чего утром 23 июля 1944 г[ода] нас всех согнали вместе, всего около 570 человек – мужчин, женщин и детей, затем всем велели лечь на землю. После этого заключенных группами по 20–30 человек отводили в лес к ямам, где убивали и бросали трупы в ямы. Я вместе со своими детьми попала в последнюю партию в количестве 32 человек, в эту же партию попал и мой муж. Нам пришлось пролежать на земле до вечера, пока подошла наша очередь. Нам велели подняться с земли и всем положить руки на голову, а мужчинам велели спустить до колен брюки. Это делалось для того, чтобы затруднить побег, если кто-либо вздумает бежать. Таким образом нас подвели к огромной яме, которая почти до верху была заполнена человеческими трупами убитых перед нами людей. Когда нас вели к яме, то сопровождавшие нас вахманы зверски избивали мужчин прикладами винтовок, палками и ногами. Моему мужу, чтоб он не мог бежать, один вахман прикладом пробил голову и разбил бок. Когда нас вели, то я сказала мужу: «Давай бежать, лучше пусть стреляют в спину, чем смотреть, как будут расстреливать». Муж, будучи сильно избитым, бежать не мог, поэтому сказал: «Беги ты одна с детьми». Когда нас подвели к яме и немцы открыли по нам стрельбу, поднялся сильный крик женщин и детей, которые метались из стороны в сторону, ища спасения. Я, воспользовавшись этим, схватила за руки своих детей, дочь 13 лет и сына 8 лет, и бросилась бежать в сторону, в лес. Дети не хотели бежать и с криком «Мы к папе» вырвались у меня из рук и побежали назад. Я же продолжала бежать в лес, так как уже стемнело в это время, то немцы в лес не побежали, а открыли по мне стрельбу и ранили меня в правый бок. В лесу я скрывалась одну ночь, а затем ушла в дер[евню] Малешев, где пряталась у одного крестьянина 7 дней, пока зажила рана, а затем ушла в дер[евню] Олехня, где и скрывалась у одного знакомого до прихода Красной Армии. Что случилось с моим мужем и детьми, я ничего не знаю. Предполагаю, что они были убиты.

Вопрос: Существовал ли в Треблинке какой-либо другой лагерь, кроме рабочего лагеря?

Ответ: В 2 километрах от трудового лагеря был другой лагерь, «лагерь смерти», как его называли, но что он из себя представляет, я не знаю, так как близко около него не была и к нему никого не пускали. По рассказам вахманов мне известно, что в тот лагерь привозили много евреев и там их в специальных печах сжигали. В наш лагерь день и ночь были слышны крики людей из «лагеря смерти».

Примерно с августа месяца 1942 [года] в «лагере смерти» ежедневно день и ночь горели большие костры, огонь которых был виден далеко, на[д] лагерем поднимались столбы черного дыма и шел запах горелого мяса, от чего было трудно дышать. Из разговоров вахманов нам было известно, что это жгут трупы убитых людей – евреев. Это сжигание продолжалось больше года. Больше об этом лагере мне ничего не известно.

Больше показать ничего не могу, протокол записан и переведен с моих слов правильно и мне прочитан /подпись/.

Перевел с польского на русский /подпись/

Допросил:

Военный следователь

Гвардии ст[арший] лейтенант юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 92–94. Рукопись.

Подлинник. Автографы. Каждая страница подписана свидетелем и переводчиком.

1.19. Протокол допроса местного Владислава Крука о лагере смерти Треблинка и о последних днях трудового лагеря. Деревня Вулька-Дольна, 25 сентября 1944 г.

Д[еревня] Вулька Дольна гмины Коссува Соколувского повята 1944 года сентября 25 дня. Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[армии] ст[арший] л[ейтенант] юстиции Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:

Крук Владислав, 1884 года рождения, уроженец и житель дер[евни] Вулька-Окронглик гмины Коссув Соколувского повята, поляк, малограмотный, землепашец.

Об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

По существу дела показал:

Всю свою жизнь я прожил в деревне Вулька-Окронглик

С 1941 года начал функционировать Треблинский лагерь № 1, так называемый рабочий лагерь.

Нам, жителям окрестных деревень, видно было, что в лагерь привозили на поездах и автомашинах большое количество поляков и евреев. Их использовали вне территории лагеря на песчаном карьере, на железнодорожной линии.

Очень часто можно было со стороны лагеря услышать выстрелы. Заключенные лагеря доходили до состояния исключительного истощения.

Они много работали и почти ничего из пищи не получали.

К июлю месяцу 1942 года было закончено строительство Треблинского лагеря № 2, справедливо названного лагерем смерти. Наша деревня, Вулька – это ближайший к обоим лагерям населенный пункт. Вульку отделяет от лагеря расстояние в 1–1,5 километра. Поэтому, хотя мы и не имели доступа в лагерь, как один, так и второй, однако многое мы видели, во всяком случае, мы видели достаточно для того, чтобы понять назначение лагеря как комбината для умерщвления сотен тысяч людей, главным образом еврейской национальности.

С июля месяца 1942 года в лагерь № 2 стали <нрзб> эшелоны с евреями. Ежесуточно в течение почти всего года, поступало 3–4 эшелона с 60 вагонами в каждом. На каждом вагоне можно было видеть надписи: «100», «110», «150», «180», «200», а иногда и «280». Это число соответствовало количеству содержащихся в вагоне людей. Эшелоны иногда останавливались у деревни Вулька. Мне неоднократно приходилось видеть обезумевшие лица мужчин, женщин, детей, высматривающие из маленьких окошек. Постоянно можно было слышать крики из всех вагонов «воды», однако подносить воду к вагонам никто из нас, местных жителей, не мог, потому что у вагонов стояли вооруженные немцы и вахманы-украинцы, которые без всякого предупреждения стреляли в вагоны – в тех, кто просил о воде, и в тех, кто нес ее к вагонам. Некоторые мужчины и женщины проламывали доски в вагонах и делали попытки к побегу. Но охранники жестоко их расстреливали. После каждого эшелона на железнодорожном полотне валялись трупы.

Когда эшелоны заходили на территорию лагеря, оттуда доносился страшный крик людей. Как немцы своим оркестром ни старались заглушить эти крики, мы прекрасно слышали эти крики сотен людей. Ежедневно прибывали в лагерь эшелоны, полные людей, но никто оттуда не возвращался.

Первое время немцы сбрасывали все трупы в ямы. Беспрерывно слышен был гул экскаватора, который, как рассказывали, засыпал трупы землей. Трупный смрад обволакивал[654] не только нашу деревню, но и был чувствителен далеко, за десятки километров от лагеря. Целый год было такое ощущение у каждого жителя окрестных деревень, будто бы он живет на трупах, спит на трупах, работает на трупах.

Через несколько месяцев немцы принялись за сжигание трупов. Жгли день и ночь. Так целый год. Над местностью даже днем было как-то темно: облака дыма заволакивали небо. Пламя нескольких костров особенно отчетливо было видно ночью. Все время пахло жареным человеческим мясом. Поэтому ни ограда из колючей проволоки, ни земляной вал, отделявший нас от лагеря, – ничто не могло скрыть от нас страшную правду о буднях этого комбината смерти.

Как-то в первых числах июля месяца ко мне на дом зашел вахман и потребовал свезти его в соседнюю деревню к девчонкам. Я отказался. Он снова повторил свое требование и нанес мне по лицу удар кулаком. Несмотря на это, я снова повторил отказ.

На третий день за мной зашли два вахмана и забрали в лагерь № 1. В самом лагере мне уже сказали, что являюсь заключенным. Так я расплатился за свое неповиновение. В лагере я пробыл три недели. За это время выполнял различные работы, на станции Малкиня грузили в эшелоны, упаковывали в пачки предметы одежды, гражданской и военной, также другие вещи (на каждой пачке были какие-то таблички), работал на песчаном карьере, рубил лес.

Работа начиналась в 7 часов и заканчивалась в 6–7 вечера. На день давали до 200 грамм хлеба. Утром на завтрак – кофе, в обед – суп из воды с одной-двумя неочищенными картошками, на ужин кофе или снова суп. Я был в последние дни работы лагеря. Среди немцев в связи с приближением частей Красной Армии чувствовалась какая-то растерянность. Заключенных избивали, но, по рассказам тех, кто длительное время находился в лагере, меньше, чем прежде.

В последних числах июля месяца 1944 года под предлогом пресечения готовящегося вооруженного восстания евреев немцы как-то вечером оцепили еврейский барак, вывели на наших глазах около пятисот евреев на плац и предложили им лечь на землю. Затем по группам приказывали им подниматься и опускать брюки для того, чтобы стеснить их в движениях, и выводили в лес на расстрел. Весь вечер длился расстрел евреев. Рабочим-полякам, в числе которых и я был, приказано было закопать трупы.

Больше добавить ничего не могу. Записано верно и мне прочитано /подпись/.

Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] лей[тенант] юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 99–101. Рукопись. Подлинник. Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

II. Показания и протоколы допросов, посвященные лагерю смерти Треблинка

2.1. Показания Бренера Хайноха о положении узников лагеря смерти Треблинка. Местечко Жаркий, 17 августа 1944 г.

(1913 г. р., еврей, был узником еврейского лагеря Треблинка, проживает в местечке Жаркий под г. Ченстоховой)

Когда я проживал в м[естечке] Жаркий, нас хотели отправить в Треблинку. Я скрылся вместе с семьей, но был пойман СС-овцами, украинской и польской полицией в м[естечке] Лелюф. Согнали всех на площадь. До ж[елезно]-д[орожной] станции было ехать 7 км. Детей побили здесь же, на площади (били головой о камни). Кто убегал – стреляли.

На станции Кунецполь[655] также плачущих детей убивали. Перед погрузкой в вагоны лучшую обувь сняли. В вагоны погрузили по 150 человек.

В лагерь прибыл со всей семьей в октябре 1942 года. В нашем вагоне за два дня пути умерло 25 человек. Когда приехали в лагерь, я знал, что здесь будет смерть. Поцеловал семью, попрощался с нею. За это меня немец ударил по голове нагайкой[656].

Детей 2–5 месяцев убивали палками. Этим занимался немец СС-овец по фамилии Цеп[657].

Одна женщина, беременная 8 месяцев, нагая спряталась в ворох одежды. Ее нашли, били нагайками, а потом в «лазарете» убили.

Перед удушением женщин стригли[658]. Я спрятался в одежде, оделся и пристроился к работающим в лагере. Стриг женщин. Так пришлось остричь и свою жену, подготовить ее к смерти. Евреи, временно выделенные для работы, денег не сдали. У одного еврея обнаружили деньги. Комендант лагеря капитан Ранц[659] (СС) повесил этого еврея за ноги. «Рабочих» выстроили и показали: «Повешен за то, что имел при себе деньги, то будет и вам, если не сдадите». С нами были привезены продукты. Если увидят, что кушаешь, – убивали. Каждый эшелон составлял 6 тысяч человек. За один раз «баня» убивала 5 000 человек[660]. Оставшаяся тысяча нагих людей размещалась на площади. Их заставляли заниматься боксом, играть в футбол. Один еврей дал украинцу деньги, чтобы тот купил хлеба. За это еврея поставили и велели руки поднять вверх. Немцы и украинцы подходили и били его палками. Он весь опух и потом умер[661].

Утром давали по 150 гр[аммов] хлеба и кофе. В обед жидкий суп «вода», вечером по 6–8 картофелин в мундирах. Около уборной был поставлен еврей, одетый в одежду раввина. На груди висела табличка с надписью: «Шайсен цвай минутен». На груди висели часы. Был факт: комендант Франц[662] подошел к уборной. Заметил[663] время пребывания еврея в уборной. Еврей не уложился в 2 минуты. Когда вышел из уборной, был комендантом убит. Евреи работали над сортировкой одежды. Они должны были спороть со спины и груди одежды знаки, которые носили евреи по указанию немцев (Щит Давида). Цвет желтый. После того как значки отпарывались, на одежде оставался отпечаток. Это надо было ликвидировать перед отправкой в Германию. Один еврей сделал это неудачно. За это ему приказали встать лицом к немцу. Последний навел пистолет. Если еврей закрывал глаза – били, он должен был умереть, смотря в дуло пистолета.

На территории лагеря много ям, в которые мы, подметая лагерь, бросали мусор, оставшиеся от убитых домашние вещи (ложки, ножи, кружки и пр.), все это жгли.

От ж[елезно]-д[орожной] ветки, построенной давно к ф[о]л[ьварку] Милевно, немцы построили короткую ж[елезно]-д[орожную] ветку к еврейскому лагерю. Длина ветки на 20 вагонов. Эшелон делился на три части. Евреи долго в лагере не жили[664]. Их убивали в тот же день, когда привозили. Имевшиеся в лагере бараки вмещали не более 1 000 человек евреев, обслуживающих лагерь. Они тоже убивались.

Чтобы сохранить тайну о лагере, немцы делали следующее[665]:

1. Охрану эшелонов не допускали в лагерь.

2. Проволочное заграждение было закрыто ветками, чтобы не видно было, что делается в лагере.

3. При входе в лагерь была надпись: «Посадка до Волковыска и Белостока». Сделан перрон. Была построена ж[елезно]д[орожная] касса. Камера хранения ручного багажа. Расписание движения пассажирских поездов. Большие железнодорожные часы. Создана видимость ж[елезно]-д[орожной] станции. «Станция» называлась не Треблинка, а «Обер-Майдан».

4. Евреи, приезжавшие из других стран, имели билеты. На станции «Обер-Майдан» стоял еврей в форме дежурного по станции и отбирал билеты, указывая путь для «посадки» на Белосток, Волковыск.

5. В обязательном порядке надо было написать письма за границу своим родственникам. В письмах обязывали писать, что живем хорошо, есть чего кушать. Место работы указывали в письмах «Рабочий лагерь Коссув».

6. Из евреев был организован оркестр. Музыканты были хорошо одеты. Был и театр. Когда приходил эшелон – оркестр играл, выступали «артисты»[666].

Красивых евреек немцы брали для себя и жили с ними. В лагере была сестра[667] профессора-психиатра Зигмунда Фройда[668], проживающего в Америке. Она предъявила немцам документы о том, что она сестра знаменитого психиатра. Немцы приняли ее «приветливо». Предложили помыться в «бане» и отдыхать, ничего не работать. Показали ей путь в дом смерти. Она пошла и была убита. После немцы смеялись и хвалились перед нами: «Сестра знаменитого Зигмунда Фройда тоже убита».

В лагере был и брат французского министра Сурец[669]. Когда он предъявил документы, комендант пригласил его на обед, а после приказал убить его. Брат Сурец был убит выстрелом в затылок.

2 августа 1943 года в лагере был еврейский бунт. Подкопали склад с оружием, достали 20 гранат, пистолеты, карабины и пулемет. Перебили стражу, испортили мотор бронемашины, перерезали телефонную связь, лагерь сожгли и бежали. В том числе бежал и я.

С этих пор лагерь перестал существовать.

17 августа 1944 г[ода] Показания дал Бренер Хейнох.

Верно: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 30–32.

Машинопись. Заверенная копия.

2.2. Показания вольнонаемной рабочей Марьяны Кобус об убийстве евреев в лагере смерти Треблинка. Деревня Вулька-Окронглик, 15 августа 1944 г.

Лагерь Треблинка от нашей деревни в 2 километрах. Он организован немцами в 1941 году и существовал 4 лета[670]. Я была в польском лагере, ездила туда два раза в неделю в течение трех лет. Ездила возить лес, камни и выполнять другие работы. Кто отказывался ехать, того садили в лагерь. Лагерь был загорожен проволокой высотой до 4 метров в два ряда. Людей было в лагере много. В еврейском лагере тоже были бараки и проволочное заграждение. Там били евреев. В лагерь привозили каждый день по 60–70 вагонов евреев[671]. Слышны были весь день крики, плач детей и взрослых. Евреев стреляли, били и сжигали. Дым и смрад, нельзя было дышать. Вечером был виден огонь. Дым и смрад продолжался два года каждый день. Евреев привозили изо всех стран (Чехословакия, Франция, Россия и др.). Я видела, как евреи убегали из вагонов, их стреляли из винтовок и пулеметов. Тогда убили до 60 человек. Так было не один раз. Убивали детей, женщин и стариков. В лагере были машины, которыми выкапывали длинные канавы и в них зарывали евреев. Машины работали каждый день. Поляки работали, а кто не работал – убивали. Много умирало от голода. Кормили: кофе, бурда. Хлеба давали 200 гр[аммов], а мясо только тогда, когда издыхали лошадь, корова. В еврейский лагерь никого не пускали[672]. За неделю до прихода Красной Армии поляки были выпущены из лагеря. Евреев всех, даже обслуживающий персонал, убили.

Показание дала Марьяна Кобус.

ВЕРНО: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 19.

Машинопись. Заверенная копия.

2.3. Показания Аба Кона об убийстве газом в лагере смерти Треблинка. Ченстохова, 17 августа 1944 г.

(Аба Коб, 1917 года рождения, еврей)

Я жил в гор[оде] Ченстохове. После 9 месяцев пребывания в гетто, 2 октября 1942 г[ода], я вместе с родными (отец, мать, две сестры, один брат) был направлен в лагерь Треблинка. В лагерь везли в вагонах по 150 чел[овек] в каждом. Везли хуже скота. Эшелон состоял из 60 вагонов. Нам говорили, что везут на Украину на работу, где будет хорошо жить. Сказали, чтобы с собой взяли багаж до 20 кг и деньги. Ехали 2 дня без воды и пищи. Охрана обещала воды только за ценные вещи (часы, золото и др.), вещи брали, а воды не давали. Пили мочу. Оправлялись в вагоне. В нашем вагоне умерли 12 человек, пять человек убито за то, что зажигался свет. Стреляли через стену. Много было ранено. Умерших, убитых и раненых не выгружали до Треблинки. Приехав в лагерь, нас приняла новая СС-овская охрана. Охрану, ехавшую с нами, к лагерю не допустили, хотя она и состояла частично из немцев. Нас повели на площадь. К лагерю шли между двумя рядами немцев и украинцев. Когда проходили, нас били нагайками. На площади женщин отделили от мужчин: женщины пошли в бараки, а мужчины остались на площади[673]. Площадь лагеря была огорожена проволокой и, чтобы не видно было, что делается в лагере, закрыта ветками. Всем[674] мужчинам, женщинам и детям приказали раздеться, а деньги и документы держать в руке. Всех построили в ряды и потребовали сдачи документов и денег в кассу. Насильно снимали кольца, а серьги из ушей вырывали. После этого немец обыскал женщин, не спрятали ли ценности. Смотрел в волосах, под руками, в половых органах. После этого женщин остригли. Волосы отправляли на поделку матрасов, канатов для подводных лодок. После этого выдали утиральники, мыло и сказали, что идем в баню[675]. Повели по дороге, с обеих сторон огороженной проволокой и охранявшейся часовыми. По краям дороги были цветы. Аллея была посыпана песком.

Проходящих нагих людей били нагайками. Подошли к помещению, красиво сделанному из цемента. На доме был еврейский знак «щит Давида». У входа в «баню» стоял украинец с ножом и нагайкой. Не хотевших входить бил ножом и вталкивал в помещение. Обслуживающий персонал называл этого украинца «Иваном Грозным»[676].

План «бани»

«Баня»[677] состояла из 12 кабин[678]. Каждая кабина 6×6 метров. Высота 2,5 метра. В кабину загоняли по 400 человек. Люди стояли. Сверху на них набрасывались дети. Кабина имела двое дверей, герметически закрывающихся. В углу между потолком и стеной было два отверстия, соединенные шлангами. За «баней» стояла машина. Она выкачивала воздух[679] из камер. Люди задыхались через 6–15 минут. Открывали вторую дверь и людей выносили[680]. Производили осмотр зубов. Золотые вырывали. Затем на носилках уносили, трупы зарывали в землю. Зарывали не далее как в 100 метрах от «бани». В «баню» гоняли людей три раза в день. Таким образом ежедневно уничтожали от 15 до 18 тысяч людей[681]. Так продолжалось до двух месяцев[682]. Позднее все трупы машины выкопаны[683] и сожжены в печах. Сожжено не менее 1 миллиона.

Дальнейшее истребление проходило так же: удушение и сожжение. Жгли в специально сделанной печи, вмещавшей до 6 000 трупов[684]. Печь наполнялась трупами. Они обливались бензином или нефтью и поджигались. Сжигание длилось до одного часа. То же проделывали и с мужчинами.

Тех, кто не мог дойти до «бани» (инвалиды, старики), посылали в «госпиталь», приходили туда. Их садили на край глубокой ямы, на дне которой был костер из людей. Стреляли в затылок – жертвы падали в яму и сгорали. Если было много «больных», их собирали вместе и уничтожали гранатами, а потом сжигали. Так каждый день. Вся одежда вывозилась в Германию. Вся моя семья погибла. Я убежал во время восстания в августе 1943 года.

Показания дал Кон Аб.

17 августа 1944 г[ода]

Верно: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 33–34.

Машинопись. Заверенная копия.

2.4. Показания Станислава Кона об убийстве евреев в лагере смерти Треблинка, 17 августа 1944 г.

Я проживал в гетто в городе[685] Ченстохове. Оттуда был направлен в лагерь Треблинка вместе с семьей (мать, жена и сын 9 мес[яцев]). В лагерь прибыли 2 октября 1942 года. Лагерь для истребления евреев был построен в июле 1942 года[686]. Он имел план (см. приложение)[687]. В течение 13 месяцев ежедневно убивали людей по 15–18 тысяч[688]. Около 2 месяцев эшелонов поступало меньше: 1–2 или вовсе не было. Думаю, что всего уничтожено людей до 3 миллионов.

При сжигании пепла оставалось мало. Он улетал вместе с дымом. Остаток пепла накапливался в яме (в печи), он перемешивался с землей в той же яме. Пепел не вывозили[689]. Комендант лагеря приказывал петь песни. Песни пели на немецком языке (см. приложение песни).

В лагере можно найти трупы. Когда я бежал из лагеря, мне поляки говорили, что дым и смрад были видны и слышны за 20 км. В лагере были крик и плач. Дети спрашивали взрослых: «Нас будут стрелять, жечь?». Иногда дети уговаривали матерей: «Не плачь, мама, русские отомстят за нашу кровь».

Показания дал Кон Станислав.

17 августа 1944 г

Верно: майор /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 35.

Машинопись. Заверенная копия.

2.5. Протокол допроса Гени Марчинякувны о строительстве и функционировании лагеря смерти Треблинка. Деревня Косув-Ляцки, 21 сентября 1944 г.

Г[ород] Коссув 1944 года сентября 21 дня.

Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] л[ейтенан]т юстиции Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:

Марчинякувна Геня, 1925 года рождения, уроженка г[орода] Ракожвица Вольщинского повята[690] Познаньского воеводства, полька, жительница колонии Грабня – г[ород] Коссув.

Будучи предупреждена об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний, сообщила следующее:

Вопрос: Каким образом вы поступили на работу в Треблинский[691] лагерь?

Ответ: В январе месяце 1942 года в связи с заболеванием моей знакомой Розы Шлайновой, работающей в качестве уборщицы в жандармерии, я временно заняла ее место и проработала в жандармерии в течении двух месяцев – до момента ее выздоровления. Примерно в марте месяце я ушла с этой работы. По существующему тогда порядку наниматель рабочей силы при увольнении кого-либо из работников обязан был сообщить об этом бирже труда. Так было и со мной. Жандармерия соответствующим образом уведомила о моем увольнении биржу труда. Последняя зарегистрировала меня как безработную. В последних числах мая месяца 1942 года меня как-то в дом знакомой Каляты позвала подруга Зося Митовская.

Когда я зашла в квартиру Каляты, там в это время уже были Митовская, Калята и оберштурмфюрер из войск СС, как я впоследствии узнала, немец по фамилии Ламперт[692], по имени Эрвин.

Зося Митовская, зная о том, что я безработная, в присутствии Ламперта предложила поехать вместе с ней на работу в Треблинку.

В наш разговор вмешался Ламперт. Он сказал мне тогда, что ему для работы в качестве поварих в Треблинке нужны две женщины. Зарплата, как мы у него узнали, была 250 злотых в месяц. Единственное, что он нам сказал, – это было то, что предстоит ехать на станцию Треблинка и размер оплаты 350 злотых в месяц. В отношении лагеря им не было произнесено ни единого слова. Мы с Митовской дали свое согласие.

Я должна совершенно откровенно признаться, что я не была особенно разборчива при выборе места работы по той простой причине, что мне следовало побыстрее устроиться вблизи от Коссува, так как в ином случае, бесспорно, была бы отправлена в Германию. Тем более что однажды меня биржа тогда намеревалась услать в Германию, но на тот раз удалось избежать этой участи. На следующий день после моей первой встречи с Лампертом он приехал на машине в Коссув и увез меня в Треблинку. Это было 28 мая 1942 г[ода]. На машине мы выехали в лес в 3-х километрах от деревни Вулька-Окронглик. В то время в лесу стоял один небольшой барак. Второй, значительно больших размеров, строили. Строительством барака и рубкой леса было занято к моменту моего приезда примерно 50 поляков и 150 евреев. На третий день из Венгрува привезли еще 150 евреев. И тогда началось поспешное строительство забора из колючей проволоки. Только с тех пор мне стало известно, что я нахожусь на территории лагеря. Причем следует заметить, что немцы по этому поводу мне ничего не говорили. Узнала я о создании лагеря от одного еврея, который сказал мне, что в этот лагерь будут свозить людей для различных работ.

Впоследствии этот лагерь № 2 стал своеобразным комбинатом смерти.

Приблизительно в двух-трех километрах от этого лагеря был расположен лагерь № 1, куда свозили главным образом польское население. О том лагере я ничего совершенно сказать не могу потому, что допуск в тот лагерь я не имела.

В одном, как я уже показывала, небольшого размера бараке были кухня и столовая для немцев, канцелярия лагеря и две жилые комнаты. В одной жил комендант, в другой – я с Митовской. При бараке, кроме этого, была пристройка, в которой жили пять немцев из персонала лагеря. Остальные немцы, а всего их было человек 25, днем находились на территории этого лагеря, а к вечеру спать уходили в лагерь № 1. Так было первую неделю моего пребывания в лагере. Затем построили еще два больших барака и сарай с песчаным полом. В одном бараке жили немцы, в другом – украинцы-надзиратели. Все же рабочие-евреи спали в сарае, прямо на песке, потому что пола фактически никакого не было. 50 поляков-рабочих на ночь отпускали по домам. Все они были жителями ближайших деревень. Строительство лагеря длилось два месяца. В основном на строительстве были заняты евреи. Кроме тех трехсот евреев, о которых я уже говорила, за эти два месяца на автомашинах в лагерь привезли до трехсот евреев – жителей Варшавы и Венгрува. Всех их использовали на различных строительных работах в лагере. Первый из двух месяцев строительного периода общее руководство строительством осуществляли двое немцев, одетых в гражданской одежде. Затем, побыв месяц, они уехали, и руководство строительством лагеря перешло к оберштурмфюреру Эрвину Ламперту.

Лагерь отстраивался в такой последовательности. После того, как закончили строительство первой, если можно так выразиться, очереди лагеря – барак для столовой и канцелярии, барак для немцев, барак для украинцев-вахманов, продуктовый склад и сарай для рабочих-евреев, вся эта часть лагеря стала поспешно обноситься оградой из колючей проволоки высотой до 3-х метров. Причем пустая сеть проволоки имела значительные вплетения из сосновых веток. Забор при этом условии представлял из себя внешне сплошной растительный покров. Так что издалека нельзя было даже разглядеть самой проволоки. Кроме того, ель вплеталась в такой степени густо, что абсолютно ничего не было видно, что делается по другую сторону ограды. Однажды, до того, как забор был окончательно установлен, я видела, как в другой части лагеря, где впоследствии и происходило истребление огромной массы еврейского населения, строили несколько бараков. Помню, один из поляков, занятых на строительстве лагеря, говорил мне о том, что в лагере строится большой каменный дом, комнаты которого будут обиты красным сукном. О назначении этого здания он мне ничего не сказал. К лагерю была проведена ветка железной дороги. Она проходила за оградой вдоль первой части лагеря, в которой был размещен персонал лагеря, и входила в другую, главную часть территории лагеря. Никаких других подробностей о сооружениях, возведенных на территории лагеря, я не знаю. Все, что там строилось, все, что происходило, – все это немцы и вахманы-украинцы держали от нас в большом секрете. Ни единого раза на том участке лагеря, куда затем поступали значительные массы людей, мне быть не удалось.

Теперь о режиме строительных рабочих-евреев в период строительства лагеря.

Все они, а их было до 300 человек, спали в бараке на голой земле, вставали на работу в 5 часов утра. Работа продолжалась до 12 часов дня, затем после получасового перерыва – до 6–7 часов вечера.

За весь день изнурительной работы они ежедневно получали утром одну всего чашку кофе без молока, на обед – суп, представлявший из себя неочищенную картошку, сваренную в воде, и вечером то, что оставалось от обеда. На день получали до 200 граммов хлеба. Изголодавшиеся после изнурительной, тяжелой работы люди, пользуясь силой, отталкивали друг друга и, как обезумевшие, врывались в столовую, желая получить порцию получше. Тут же комендант и другие подходившие туда к этому времени немцы избивали рабочих-евреев всем тем, что попадалось под руки. Мне припоминается один случай, когда комендант с целью «наведения порядка», как у них всегда привыкли объяснять свои издевательства, схватил больших размеров лежавшую возле кухни доску и с такой силой избивал ею евреев, толпившихся у кухни в ожидании обеда, что доска разлетелась на кусочки.

Один еврей из Венгрува, фамилии его не знаю, мальчик лет 17, брюнет с явными следами истощения, не выдержал этих побоев и упал без сознания. Комендант, фамилии его не запомнила, потому что он был в лагере только в течении двух строительных месяцев – июнь – июль[693], стоял возле него до тех пор, пока он пришел в сознание. И при всех в знак «наказания», обессиленному, он приказал ему спускаться в колодец за опущенным туда кем-то ведром. Юноша спустился в колодец и оборвался. С трудом его оттуда вынули и как «провинившегося» по приказанию коменданта его отвели в лес и там расстреляли. Непосильный труд, голод, избиения, самые дикие оскорбления, постоянные расстрелы истощенных и непригодных к труду людей – таков режим, такова обстановка работы рабочих-евреев при строительстве лагеря. Немцы чем только могли на каждом шагу оскорбляли национальное чувство евреев.

Без каких-либо причин били их дубинками. В качестве дубинок они использовали любой твердый предмет, чаще сосновые палки. Широко применяли кожаные кнуты. Кнут был неотменным[694] атрибутом каждого немца. Всех же тех, которые теряли в лагере последние силы и были лишены возможности продолжать работу, немцы расстреливали. В конце июня месяца 1942 года я сама видела, как немцы увели в лес на расстрел около 100 потерявших трудоспособность евреев. Эту группу евреев сопровождали из лагеря до 20 немцев и украинцев-вахманов. Все они были вооружены карабинами. У каждого еврея в руках было по лопате. Через час примерно из леса нам послышалось три залпа. Спустя час после этого из леса вернулись немцы и украинцы. Они несли на себе лопаты. Ни один еврей не возвратился.

К концу июля месяца по всему было видно, что строительство основного участка лагеря было завершено. Весь лагерь был обнесен забором из колючей проволоки с вплетенными в нее ветками сосны.

Железнодорожная ветка подведена к территории самого лагеря. С окончанием строительства лагеря произошла смена коменданта: на должность коменданта лагеря прибыл доктор Франц Эберт (Ebert). Вместе с ним приехали для работы в лагере штабшарфюрер[695] Стади[696] (Stady) – заместитель коменданта, старший в канцелярии унтерштурмфюрер Мецинк (Mecink)[697], унтерштурмфюрер Шмидт[698] – шофер. Несколько позже, примерно через месяц, прибыли Франц Курт в должности помощника начальника лагеря или, что то же самое, коменданта, обершарфюрер Зепп Пост (Sepp Post) и унтерштурмфюрер Минцбергер Август[699] (Minstberger August). С конца июля месяца в лагерь стали поступать непрерывной вереницей эшелоны с еврейским населением. Поезда следовали вдоль ограды у того участка лагеря, где размещался служебный персонал, и заезжали на основную территорию лагеря. Что было там, я не видела. Однако хорошо было видно, как почти каждый час к лагерю подходил поезд из 10–15 вагонов, полностью набитых евреями. Вагоны были закрыты. Для поступления воздуха оставались небольшие окна, из-за железных плетей которых высматривали обезумевшие лица.

Из вагонов доносились страшные несмолкаемые крики. По жестам этих людей можно было понять, что они спрашивали, какая смерть их ожидала: расстрел или повешение.

Мне рассказывала впоследствии одна еврейская женщина из Варшавы по имени Чеся, что из Варшавы до лагеря эшелон шел трое суток. В каждом вагоне было около 250 человек[700]. Не только прилечь, но и присесть не было никакой возможности. Воды трое суток им ни разу не давали. Оправлялись там, в вагоне. Дети умирали. Одного умершего ребенка пришлось после особого разрешения немцев выбросить на ходу из вагона. Чеся дошла из-за отсутствия воды до такого состояния исступления, что перегрызла сама кровеносный сосуд и пила свою кровь. Как я уже показывала, первый месяц эшелоны по 10–15 вагонов шли бесконечным потоком, сменяя друг друга через каждый час. Последующее время эшелоны приходили регулярно, однако значительно реже – 2–3 в сутки.

В лагерь свозили еврейское население с различных стран оккупированной Европы. Мне самой приходилось в лагере встречаться с евреями из территории собственно Германии, а также из Болгарии, Чехословакии, Польши, Австрии, России, Греции, Бельгии. Важно заметить, что в лагерь привозили значительное количество интеллигентов-евреев. В лагере, например, содержался знаменитый в Польше композитор Гольд Фок. Мне лично совершенно случайно пришлось беседовать с профессором из Вены. Из разговоров самих евреев стало известно, что из них часть привезена из Болгарии, часть из Бельгии, часть из России – оккупированной тогда ее части. Через некоторое время после того, как начал функционировать лагерь, мне стало ясным его назначение как своеобразной фабрики массового истребления еврейского населения всей оккупированной Европы. Ежедневно в течении целого года моего пребывания в лагерь приходило по 2–3–4 эшелона с вагонами, до отказа набитыми евреями. Привозили их целыми семьями. Среди них были мужчины и женщины, дети и старики. Из лагеря не выходил никто. Над лагерем все время держался трупный запах и запах горящего человеческого мяса. Клубы дыма почти ежедневно заволакивали небо. В районе лагеря почти не было доступа свежего воздуха. Трупный смрад день и ночь отравлял воздух. Ясно было каждому, что на этих кострах сжигали людей. Я не была на главной территории лагеря, где происходило это массовое уничтожение сотен тысяч людей. Но из рассказов отдельных евреев, которых на время оставляли на различные работы, я узнала об этой страшной, дикой картине человекоистребления. Две девушки из Варшавы по имени Поля и Броня рассказали мне следующее: как только эшелон остановился на территории лагеря, вагоны были немедленно открыты и всем предложили стать в строй. Им было объявлено, что все личные вещи, в том числе деньги и золото, нужно сдать на хранение. Оставить при себе одно полотенце и подготовиться к бане. Все евреи выполнили это приказание и образовали длинную очередь в баню. Некоторых молодых красивых девушек немцы из этого строя выбрали и увели на ту часть лагеря, где были размещены службы персонала лагеря. В число этих «избранных» попали и они. Когда же они спросили у немца, почему с ними не взяли их мать, немец ответил, что она после бани вернется. С тех пор своей матери девушки не видели. В декабре месяце 1942 года я заболела и в течении двух месяцев отсутствовала в лагере. И когда вернулась, сразу же бросилось в глаза значительное расширение площади, занимаемой лагерем.

Не говоря уже о том, что каждый из многих тысяч людей, попадавших в лагерь, через определенный, а чаще всего – незначительный, промежуток времени лишался жизни, то ограниченное время, которое ему удавалось прожить, он подвергался целой системе самых диких издевательств. Начиналось это с того, что немцы в момент поступления каждой партии, не гнушаясь ничего, грабили евреев, отбирая под различными предлогами все их личные вещи, деньги и золотые изделия. Затем те, кто сразу же попадал в эту дьявольскую машину смерти, терпели самые утонченные издевательства.

Окно из уборной той части лагеря, где находилась я, выходит непосредственно к той части лагеря, где были размещены бараки для евреев. Это было как-то весной 1943 года. В уборной со стороны этих бараков мне послышались крик и стоны. Посмотрев в окошко, я увидела следующее: унтерштурмфюрер Пост и два украинца били палками и кнутами одного средних лет еврея. Последний лежал на деревянной кушетке и после каждого удара издавал крик и стон. Пост и украинцы неумолимо, свирепо били его по всему телу, по голове, лицу. Из рта, носа и ушей пошла кровь. Это нисколько не остановило экзекутеров. Они били его до тех пор, пока он не скончался.

Комендант лагеря доктор Эберт не раз на моих глазах избивал евреев кнутом. Он частенько выпивал, и тогда излюбленным его зрелищем были под силой оружия танцы молодых евреек. При этом он расходился каким-то страшным смехом, оскорбляюще покрикивал на них и производил бесцельные выстрелы из пистолета. Заместитель коменданта Стади имел свой, им самим выработанный порядок методического избиения. Всех в чем-либо «провинившихся» за день он вечером вызывал к себе и вместе с другими немцами избивал евреев плетями. Об этом мне говорили неоднократно евреи из чисто рабочей команды. Франц Курт прибыл в лагерь примерно в сентябре или октябре месяце 1942 года. Все время он замещал при отъ ездах коменданта, не имея притом офицерского звания. К весне 1943 года он выслужился до офицерского звания и в мае месяце получил должность коменданта[701]. Курт отличался своей свирепостью. Его комната была расположена в том же бараке, где жила и я. Часто он приводил евреев в свою комнату и избивал их. Причем всегда он любил ходить с бульдогом. Эта собака была им особым образом выдрессирована: стоило ему начать бить кого-либо из евреев, собака тотчас же бросалась на жертву и кусала ее. Нередко доносились стоны и крики из комнаты Курта. Вот все, что я могла рассказать о них – немцах, стоявших во главе лагеря. Нужно, однако, учесть, что я не имела доступа на ту часть лагеря, где происходила главная профессиональная деятельность немцев – умертвление тысяч людей. Все служившие в лагере немцы принадлежали к войскам СС. Неоднократно в лагерь приезжали представители высшего фашистского начальства. Летом 1943 года приезжал какой-то генерал, как говорили, из Люблина. Из Берлина каждые две недели кто-либо приезжал и уезжал, забирали каждый раз большой железный ящик. Мне представляется, что содержимым было ничто иное как золото.

3 августа 1943 года[702] содержащиеся в лагере евреи подняли бунт. В 4 часа дня, находясь в кухне, я услышала стрельбу, которая доносилась из территории основного участка лагеря. Беспорядочная стрельба становилась все сильнее. В лагере началось смятение. С украинцами я выбежала из барака и устремилась к выходу, но вахманы преградили мне путь. На моих глазах некоторым евреям все же удалось бежать. Немцы и вахманы жесточайше расстреливали всех находящихся в то время в лагере евреев. Раненных несмертельно вахманы добивали ударом топора по голове. Таким образом, это то, что я смогла заметить, было убито не менее 5 евреев. Бунт был подавлен. Большая часть евреев расстреляна. Остальные увезены в Люблинский лагерь[703]. Следует заметить, что сразу же после бунта в августе месяце я была уволена с работы в лагере. Последняя же партия евреев в Люблин была отправлена в ноябре месяце. Поэтому что произошло после моего ухода из лагеря, сказать ничего не могу.

Вопрос: Какой разговор вы имели и какую подпись вы давали при поступлении на работу в лагерь?

Ответ: В конце июня месяца или в начале июля 1942 года, то есть после месячного проживания в Треблинском лагере № 2, я была вызвана в канцелярию лагеря унтершарфюрером Мецинком. В помещении канцелярии к моему приходу были комендант доктор Эберт, штабшарфюрер Стади, Мецинк и Зося Митовская. Как только я зашла, меня позвала к себе Митовская и сказала о том, что мне следует подписать обязательство о сохранении тайны. Я попросила Митовскую зачесть мне текст обязательства, которое было напечатано. Она свободно владела немецким языком и зачла мне текст обязательства. Из буквального содержания я брала на себя обязательства сохранять тайну всего того, что я видела, или того, что я знала о лагере. Стоявшие там Эберт, Мецинк и Стади устно повторили предупреждение о сохранении тайны и об ответственности в случае ее разглашения своей жизнью. Я дала такую подписку.

Больше добавить ничего не могу. Записано с моих слов верно и мне прочитано /подпись/.

Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] лей[тенант] юс[тиции] /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 41–49. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.6. Протокол допроса местного жителя Юзефа Сопило о строительстве лагеря смерти Треблинка. Венгрув, 26 сентября 1944 г.

26 сентября 1944 г[ода] военный следователь Военной прокуратуры 65-й армии гвардии старший лейтенант юстиции Малов с соблюдением ст. ст. 162–168 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля жителя г[орода] Венгрув Соколувского повята Варшавского воеводства Сопило Юзеф Стебастьянович 1911 г[ода] рождения, уроженец Венгрува, шофер, образование 7 классов.

Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.

До 4 апреля 1942 г[ода] я работал шофером пассажирского автобуса на трассе Соколув – Варшава. За то, что я раз опоздал на работу на 15 минут, хозяин-немец отправил меня на работу в Треблинский лагерь сроком на 3 месяца. Привезли меня в рабочий лагерь, где я пробыл 4 дня, где грузил песок и ездил на строительство дороги в Малкинию. После этого узна ли, что я шофер, меня перевели в гараж мыть машины. Перед этим же комендант лагеря, фамилию не знаю, приказал меня связать и на глазах у всех рабочих избили меня палками, дали 50 ударов за то, что я скрыл, что я шофер. Числа 10 апреля 1942 г[ода] пришел немец и объявил, что пришел приказ: в течении 14 дней построить лагерь с бараками, огородить его проволокой, построить фундаменты и провести к этому лагерю железнодорожную ветку. И после этого приказа мы приступили к постройке лагеря. В первый день был заготовлен лес, вкопаны столбы и территория будущего лагеря была обнесена колючей проволокой. В течении девяти дней мы построили жел[езно]дор[орожную] ветку. Около нее слева построили два больших фундамента для зданий. Между ними вырыли колодец. Все это тоже обнесли забором из колючей проволоки и замаскировали ее ветками. К востоку от этих фундаментов метров в 70–80 были построены два фундамента различной величины. Позднее от одного барака, вернее, фундамента, что были у ж[елезно]д[орожной] ветки, к тем фундаментам была проложена дорожка, огорожена колючей проволокой и загорожена ветками. Числа 20 апреля 1942 г[ода] к этим двум площадкам подошло 7 автомашин с прицепами, на которых привезли два мотора, трубы и около 10 бутылей с какой-то белой жидкостью. Бутыли были около 1 м 70 см высотой и в диаметре см 70. Бутыли были запечатаны, и на пробке было написано по-немецки «achtung…» – «внимание», что дальше было написано, видно не было, так как все бутылки были закрыты брезентами. Моторы были высотой около метра и закрыты брезентом. Моторы сгрузили на меньший фундамент, а трубы и бутыли сгрузили на больший фундамент. На следующий день к этому месту стали возить кирпич. На постройке в это время работало около 600 поляков и около 350 евреев. Когда фундаменты были построены, всех поляков отправили в рабочий лагерь, а производить дальнейшую стройку оставили евреев. Перед этим на наших глазах выстроили всех евреев, которые с нами работали, отобрали около 80 человек слабых и непригодных к работе, отвели их к лесу и всех расстреляли. Одновременно расстреляли 6 поляков, которые строили около железнодорожной ветки правый фундамент. За что их расстреляли, мне не известно. Что затем было построено на этих фундаментах, мне не известно, так как никого поляков близко к этому лагерю уже не пускали. В последний день моего пребывания в строящемся лагере в лагерь прибыла автомашина, крытая брезентом. К машине близко никого не пустили, но от нее шел запах хлора. Эту машину поставили в лагере, а утром отвели к фундаментам, где были моторы, но нас в это время отправили в рабочий лагерь, где я был около 7 дней, затем заболел, и меня из лагеря выпустили.

Условия работы поляков на строительстве лагеря были ужасные. Работа была очень тяжелая, а кормили очень плохо. Избивали плетьми и палками ужасно. Если поляк заболевал, то его бросали на землю за уборной, и никто к нему не смел подходить. Где эти больные, как правило, и умирали, так как пищи им никакой не давали. 3 мая 1943 г[ода] откуда-то привезли три автомашины поляков, около 120 человек. Руки у всех были связаны. Всех их отвезли к лесу и там зверски убили и бросили в ямы. Трупы их я видел сам. Били какими-то тупыми орудиями.

Больше показать ничего не могу.

Протокол с моих слов записан правильно /подпись/.

Допросил военный следователь гв[ардии] ст[арший] л[ейтена]нт юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 120–121. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.7. Протокол допроса Абрама Гольдфарба, работавшего в команде по переноске трупов из газовых камер Треблинки. Деревня Косув-Ляцки, 21 сентября 1944 г.

Город Коссув 1944 года сентября 21 дня. Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й армии ст[арший] лейт[енант] юстиции Юровский допросил ниже поименованного в качестве свидетеля, который показал:

Гольдфарб Абрам Исаакович, 1909 года рождения, уроженец г[орода] Щучин[704] Щучинского повята Белостокского воеводства, житель города Щучин, еврей, сапожник.

Будучи предупрежденным об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний, сообщил следующее:

Моим постоянным местом жительства был город Щучин Белостокского воеводства.

7 сентября 1939 года немецкие войска оккупировали мой повят, а 9 сентября я был отправлен в лагерь военнопленных – д[еревня] Герпен Велевского уезда Восточной Пруссии. Там я пробыл до ноября месяца 1940 года, когда был переведен в Бела-Подлясский лагерь для гражданского еврейского населения.

Пробыл в этом лагере я всего две недели и по болезни был освобожден из заключения. В связи с тем, что к семье пробраться я не смог, остался проживать в гор[оде] Мензижец-Подляски[705] до 17 августа 1942 года. 17 августа в ночь на 18 меня разбудила беспорядочная ружейная и пулеметная стрельба на улицах. Это продолжалось до утра. Я находился в полном неведении о том, что происходит в городе. Утром рано бежали мальчики со двора и сообщили, немцы выселяют еврейское население из города. Множество различных толков ходило, одни говорили, что увезут на Украину, другие – вглубь Польши и т. д. В 7 часов утра ко мне в квартиру зашел полицейский, по национальности украинец, и приказал захватить с собой необходимые вещи и отправиться на городскую площадь.

На площади к кому времени, когда я пришел, собралось уже тысяч 18 евреев. Немцы отобрали из всей этой массы 4 тысячи специалистов, разрешили им остаться в городе, а нас, всех остальных, повели к вокзальной площади. В эшелон, когда мы сели, многих не досчитались. На городской площади, а также по пути к вокзалу за малейшее проявление усталости, физического недомогания немецкие жандармы расстреливали. Таким образом было расстреляно до 300 человек, преимущественно стариков. На Люблинской улице мы были свидетелями того, как немцы выбросили из окна второго этажа маленького грудного ребенка. По бежавшим к ребенку родителям немецкие жандармы открыли стрельбу. До самого момента погрузки в эшелон жандармы, а их было с полицейскими-украинцами до 400, всю дорогу по любому, самому незначительному поводу избивали шедших в колонне людей кнутами. 18 августа подали эшелон, состоявший примерно из 80 вагонов. Вагоны набили людьми до пределов. Достаточно сказать, что в моем вагоне находилось 215 человек. Не только лежать при этих условиях, даже присесть не было никакой возможности. Двери, как только мы погрузились в вагон, немедленно с внешней стороны закрыли. Воздух поступал только через восемь маленьких окошек, приспособленных, собственно, для птиц. Из г[орода] Мензижец мы выехали 18 августа в 11 часов дня. На станцию Треблинка[706] прибыли 19 августа в 5 часов утра. Все это время вынуждены были простоять. Пищи и воды не только не давали, но, более того, расстрелом на месте пресекали всякую попытку получить воду, и все оправлялись в том же вагоне. В нашем вагоне был такой случай. На станции Малкиня мальчик 7 лет вылез из окошка вагона. Ему удалось раз принести воду, при попытке вторично отправиться за водой немецкий жандарм застрелил его. Это не единственный случай. Много трупов можно было видеть на железнодорожном полотне.

На бесконечные вопросы о своей судьбе мы получали ответы сопровождавших нас немцев о том, что везут нас на Украину, где выделен для евреев отдельный совершенно город. Так нам говорили в Медзижец, так говорили на станции Малкиня. От станции Малкиня шла отдельная железнодорожная ветка в Треблинский лагерь. Подъезжая к лагерю, мы заметили забор из дерева высокий в 2–3 метра. На деревянной ограде была укреплена в три ряда проволока в плоскости, находящейся под некоторым углом к забору. Сразу же начал сказываться дьявольский план немцев на умерщвление лиц еврейской национальности. Со станции Малкиня наш транспорт состоял уже не из 80 вагонов, а из 20. Остальные 60 временно, до разгрузки первых 20 вагонов, были оставлены на станции Малкиня. И когда на станции лагерь Треблинка были открыты двери вагонов, оказалось, что в 9 вагонах по 50–100 человек умерли в пути. В остальных 11 вагонах от удушения умерли почти все[707]. Многие, правда, трупы имели следы огнестрельных ранений – это работа жандармов в пути. В нашем, например, вагоне по той причине, что было 8 окошек (вагон был приспособлен для перевозки птиц), смертность в пути сравнительно незначительная – 15 человек, и все от удушья.

Важно заметить, что множество трупов со следами огнестрельных ранений на тех частях тела, где локализировались раны, имели особенную вспухлость и почернели. В одном из вагонов остался один только живой человек – Лейб Чарный из Медзижец. С трудом удалось его привести в чувство. Он рассказал, что после обстрела вагона жандармерией погибли не только те, что получили какие-либо ранения, гибли и все остальные. Он говорил, что это губительное действие возымели отравляющие газы, которыми были начинены пули. А стоило этой пуле попасть в тело человека, она вызывала опухлость зараженного участка тела и его почернение.

Всем было предложено выйти на перрон. По перрону ходили евреи, прибывшие до нас. Тут же сбоку лежало множество трупов. Я затрудняюсь определить их количество, но одно могу сказать, нас поразила вся эта картина.

Женщин, детей, стариков от нас отделили и куда-то увели. Больше мы их не видели. Мужчин помоложе присоединили к группе евреев, работавших в лагере к моменту нашего приезда, и всем нам дали задание вытаскивать трупы из вагонов на перрон. С перрона грузили их на подводы, которыми отвозили в поле. Там в это время работал экскаватор, который вырывал три огромные ямы. Немцы, наблюдавшие за нашей работой, с различных сторон, как бы шутя, вели периодический огонь по работавшим. После этой страшной «забавы» немцев и вахманов-украинцев из 120 евреев, работавших на перроне, к вечеру осталось <нрзб> 40. На следующий день мы сносили трупы в ямы. Вместе со мной этой процедурой переноски трупов был занят Яков[708] Верник, впоследствии автор брошюры «Год в Треблинке». Четыре дня продолжалась эта работа по переноске трупов из разных мест в ямы. По окончании этой работы ночью в поле собрали на поверку всех евреев, содержащихся в лагере. В данном случае речь идет исключительно о мужчинах, потому что все остальные были в первый же день уведены в баню и больше оттуда не возвращались. 980 человек были собраны на <нрзб>. Почти все были мужчины. Исключение составляли 25 молодых девушек, отобранных немцами. Из общего количества 980 человек отделили группу в количестве 80 различных специалистов, затем шарфюрер Макс Миллер[709] обратился ко всем с вопросом, кто владеет немецким языком. Откликнулось 40 человек. Все они в ту же ночь были подведены к ямам и расстреляны. Остальным давали различные задания, в числе прочих значительная группа была занята сортировкой личных вещей, отобранных у евреев, прибывших в лагерь.

Макс Миллер, обращаясь к собравшимся евреям, постоянно призывал последних отдать на хранение все свои личные вещи, деньги и золото под тем предлогом, что им, обладателям этих ценностей, принадлежит богатое будущее[710].

Через неделю после моего прибытия в лагерь я в составе 32 заключенных был направлен на строительство здания с кабинами, в которых впоследствии умерщвляли людей. Уже к моменту моего прибытия в лагерь имелось здание, в котором было три кабины для умерщвления людей. Здание это было расположено в лесу на расстоянии 200 метров от перрона станции Треблинка. Подход к зданию был огражден забором из колючей проволоки, в который для маскировки были вплетены сосновые ветки. Само по себе здание представляло обыкновенное одноэтажное кирпичное строение с железной крышей. Поднимаясь по входной лестнице, вы попадали прежде всего в пристройку деревянную, напоминающую коридор. Как входная дверь в здание, так и три железных двери, ведущие из этой пристройки в три камеры этого дома, герметически закрывались. Каждая из трех камер имела такие три измерения: длина – 5, ширина – 4, высота – 2 метра. Пол и стены уложены из кафеля, потолок цементный.

В каждой камере одно отверстие проделано в потолке. Причем прикрыто оно сеткой. Из стены в камеру выходит труба со своеобразным раструбом с сетчатым дном. Раструб смонтирован почти у самой стены. Стена в этом месте имеет значительное загрязнение копотью. Напротив входной двери имеется также герметически закрывающаяся выходная дверь. Все три двери этих камер открываются в сторону установленной у самого дома цементной рампы. Таково статическое краткое описание этого здания. В связи с тем, что в средних числах сентября месяца как-то ночью я с группой заключенных получил задание выносить из этого здания трупы умерщвленных людей, я могу кое-что сказать о методе этого умерщвления. Каждая из этих камер была исключительно плотно загромождена трупами. Как в самих камерах, так и от трупов отдавало запахом отработанных газов от горючей смеси. Из носоглотки у большей части были заметны следы обильных кровавых выделений. Первое время к зданию была проведена узкоколейка, по которой мы возили трупы на вагонетках к ямам. К вопросу об устройстве здания и механики истребления людей чрезвычайно важно дополнить, что в пристройке к зданию был установлен обыкновенный тракторный двигатель, который приводили в движение в двух случаях: в то время, когда камеры заполнялись людьми, и для осветительных целей. Причем от этого генератора одна отводная труба, по которой выходили отработанные газы, была проведена в здание через чердак к каж дой камере и, как я уже показывал, в каждой из камер газы выходили через раструб.

Другая труба от генератора выходила непосредственно на улицу. И это ясно: когда мотор служил в целях умерщвления людей, газы вводились через систему труб в камеры, когда же основной целью было питание электросети, газы выходили непосредственно наружу.

У мотора работало два вахмана[711].

Первый из них Иван, которого в лагере назвали «Иваном Грозным». Это выше среднего роста мужчина, брюнет, лет 27-28. Имя Грозный, которым он был окрещен, досталось ему не случайно. Своей жестокостью он, пожалуй, превзошел многих немцев. Помню один такой случай: я работал тогда по переноске трупов. Иван подозвал к себе одного еврея из нашей группы и на глазах у всех саблей отрезал ему ухо и в виде насмешки вручил отрезанное ухо этому еврею. Через час этот еврей им же был застрелен. Помню и другой эпизод: одного из наших работников он убил ударом металлического прута по голове[712].

Когда я был занят переноской трупов из камер к яме, предстала страшная картина изувеченных людей. Кроме того, что люди отравлялись в этих камерах газами, у многих из них оказались отрезанными уши, носы, другие органы и телеса, у женщин – груди. Так утонченный способ отравления газами дополнялся физическими предсмертными мучениями из-за наносимого им членовредительства.

Второй рабочий Николай, низкого роста, с широкими, как бы сбитыми плечами, шатен, 32 лет. На одной из рук заметная татуировка. Он принимал равное участие в зверствах, чинимых Иваном и приходившими в это здание немцами[713].

Теперь перехожу к строительству нового здания для умерщвления людей, то есть возвращаюсь к тому, с чего начал повесть о старом здании. Новое здание строили в 20 метрах от старого. В постройке здания было занято 120 рабочих-евреев. Руководил строительством немецкий инженер-шарфюрер, фамилии которого не знаю. Длилось строительство с последних чисел августа месяца и было окончено в последних числах ноября 1942 года. Новое здание – «душегубка» отличалось от старого только лишь своим размером. Оно было значительно больше. Это было также одноэтажное кирпичное здание. Никаких деревянных пристроек не было. К зданию подходила дорога, ведущая из лагеря № 1 в наш лагерь № 2. У здания была ограда из колючей проволоки с вплетенными в нее со сновыми ветками. Вход в само здание несколько напоминал религиозное учреждение: сверху на крыше установлен знак Давида – шестиконечная звезда, по бокам своеобразный алтарь.

Все это было украшено цветами. Так что с внешней стороны никто не мог бы догадаться, что это столь заманчивое учреждение – душегубка. Поднимаясь по ступенькам, вы входите в длиннющий коридор, от которого вправо и влево расположено по пять камер, с той только разницей, что с левой стороны рядом с последней камерой маленькая комнатка для мотора.

Камеры соединены с коридором дверями, обитыми ватой и сукном и закрывающимися герметически. На коридор падал свет с окон, проделанных в самой крыше. Каждая из камер по площади представляла собой квадрат: 6 кв. метров, высотой 2 метра[714]. Стены штукатуренные, пол цементный. Освещались камеры из вделанных в крышу окон. В стене из коридора проделано специальное небольшое круглое отверстие-глазок для наблюдения из коридора за тем, что делается в камере. Против входной двери была выходная дверь, но открывалась она не в сторону, а снизу и вверх, и поддерживалась на специальных кронштейнах. У каждой двери рампа цементная, на которой складывали для отправки трупы. Отравление людей происходило таким же образом, как и в первом здании. От мотора трубы, отводящие отработанный газ, были проведены вдоль коридора к камерам. К каждой камере было подведено по одной такой трубе. Для выхода газа из камеры существовало отдельное отверстие в крыше. Правда, когда только начала впервые работать эта душегубка, оказалось, что мотор не может в достаточной мере обеспечить газом снабжение всех 10 камер. Его хватило на первые две.

Тогда в ход пустили на время ремонта мотора другой способ умерщвления, еще более мучительный. К зданию срочно подвезли значительное количество хлорной извести. Определенное количество хлорной извести оставляли в смоченном состоянии в камере, которую герметически закрывали. Этот процесс отравления находящихся в камере людей был несравненно более длительным, тем самым более мучительным. 24 часа людей содержали в камерах, и то некоторые иногда оставались живыми. В связи с тем, что пропускная способность камер вполне отвечала «требованиям», всю зиму истребление людей происходило именно этим достаточно дешевым способом[715]. Мотор пустили в действие с апреля месяца 1943 года. Этот мотор обслуживал немец по имени Томаш и, кроме него, известные уже Иван и Николай.

Таким образом, умерщвление сотен тысяч людей происходило путем их отравления отработанным от двигателя газом. Для этой цели было построено под наблюдением немецких инженеров два специально оборудованных здания.

Все время мне приходилось работать не в отделении, где рабочая команда была занята приемом приходящих эшелонов и сортировкой отбираемой у прибывающих одежды и личных вещей, а во втором, куда люди поступали раздетые в так называемую «баню». Моя основная работа сводилась к переноске трупов из камер в поле к ямам. Первое отделение от второго было отгорожено колючей изгородью, и допуска в первое отделение рабочие второго отделения не имели. Это в такой же мере относилось и к рабочим-евреям 1-го отделения, которые не могли пройти к нам. Я знал, конечно, о том, что еже дневно в лагерь приходило несколько эшелонов с еврейскими семьями. Я знал о том, что их раздевают догола, отбирая все личные вещи, деньги и золото, потому что в камеры они поступали лишенные одежды и без личных вещей. Многие приходили в «баню» с полотенцами, потому что их настойчиво уверяли в том, что после посещения бани они получат все свои вещи и смогут отправиться на Украину. Вначале обстановка была такова, что люди в это начинали верить. Но эта первая стадия их пребывания в лагере относилась к первому отделению, и все подробности, связанные с этим начальным периодом пребывания в лагере, мне не знакомы.

Как я уже показывал, мои функции сводились к тому, чтобы перевозить трупы из «бань» – душегубок в ямы. Переноской и перевозкой трупов было занято 200–300 человек евреев-заключенных лагеря. Часть из нас была занята выносом трупов из камер на рампы. Другие на носилках переносили трупы в поле и складывали их в ямах. Количество умерщвленных в лагерях людей мне трудно определить. Ежедневно умерщвлению подвергалось в среднем по 5 тысяч людей. Были дни, когда прибывали транспорта в одну тысячу людей, были дни, когда их число выходило до 10 и 15 тысяч[716]. Кроме ограниченного количества людей, оставляемых временно для выполнения черновой работы, все остальные в день их прибытия в лагерь умерщвлялись. До февраля месяца в лагере была вырыта 21 яма, куда складывали трупы.

Характерно, что до февраля месяца 1943 года трупы партиями складывали в ямы, посыпали легким слоем земли, сверху обливали раствором хлорной извести для того, чтобы не распространялось трупное зловоние. Но это намерение было тщетным, потому что в ямах было сложено такое огромное количество трупов, что предупредить трупный смрад ничем нельзя было. В феврале месяце начальство лагеря предприняло первую попытку к сожжению трупов. Для этой цели была вырыта специальная яма. На дне ямы на подставках были уложены с некоторыми интервалами рельсы. Под рельсы укладывали дрова, на рельсы набросали немного хвойных ветвей и сверху наваливали человеческие трупы. Сбоку было установлено до 5 мехов для нагнетания воздуха. Дрова обливали бензином, приводили в действие меха и таким образом производили это массовое сожжение.

Однако этот первый опыт не вполне удался. Дело в том, что вырывали для этих печей глубокие ямы и тем самым в значительной степени ограничивали приток воздуха. Меха в этом отношении не удовлетворяли в полной мере. Сгорание трупов при этих условиях происходило длительное время. Из какого-то другого лагеря прибыл шарфюрер и проделал следующий эксперимент. Ту же самую примитивную рельсовую печь он устроил не в яме, а на поверхности земли, на открытом поле. Эффект от этого изменения был исключительный. Не потребовались никакие меха. Приток воздуха оказался вполне достаточным. Он внес еще одно «усовершенствование»: трупы ложил не навалом, несколько реже. В остальном конструкция печи оставалась той же. Таких печей после его отъезда на моих глазах выстроили 5 больших и одну маленькую. Располагали их у ям.

С марта месяца 1943 года до первой половины июля происходило методическое сожжение всех вновь поступавших трупов и трупов, сложенных в 14 больших ямах. В конце июля успели разрыть еще одну яму, трупы из которой были преданы сожжению.

Таким образом, ко дню восстания заключенных 2 августа были сожжены трупы в 15 ямах. 6 ям остались нетронутыми[717].

Для того, чтобы представить себе эту огромную массу умерщ вленных и сожженных людей, достаточно сказать, что в наименьшей яме было не менее 100 тысяч трупов[718].

Вопрос: Кого персонально из немцев, служивших в лагере, вы знаете и что о их преступной деятельности вы можете сказать?

Ответ[719]: Когда я прибыл в лагерь, это было в августе месяце 1942 года, из обслуживающего персонала немцев было 47 и вахманов-украинцев – 150. В течение первых двух месяцев моего пребывания в лагере комендантом был гауптштурмфюрер, мужчина 40 лет, среднего роста, брюнет с лысиной, носил роговые очки[720]. Он был у нас незначительное время, и фамилию его не знаю. Его сменил унтерштурмфюрер доктор Эберт[721], впоследствии получивший чин гауптмана. Его заместителем был шарфюрер Франц Курт, который одновременно с Эбертом получил новый чин унтерштурмфюрера. Эберт редко бывал у нас. Пришел как-то раз и, согревая над костром руки, приговаривал: «Хорошо согреваться от еврейской крови». Сам он никого из нас не бил. Для этой цели он пользовался услугами своих подчиненных. Франц Курт часто приходил на поверку. Он, как правило, появлялся со своим большим псом. Он любил в нашем присутствии, натравливая собаку на кого-либо из нас, покрикивать: «Человек, куси собаку». Человеком он считал в этом случае собаку.

Я помню, как-то однажды он, подходя к нам, отдал команду: «Шапки прочь с головы». Несколько человек, по его мнению, проявили при этом медлительность. Поочередно боксерскими приемами он избил их. Избитым и почти потерявшим сознание людям он приказывал следовать за ним лазарет, где они в тот же день были расстреляны.

В декабре месяце 1942 года, когда выпал первый снег, 7 заключенных бежали из лагеря. Четверо из них были задержаны. Франц Курт вызвал вахмана Ивана и в присутствии стоявших у барака рабочих приказал последнему сделать с ними все что он захочет. Первого убили. Второму Иван вбил гвоздь в голову, третьему отрезал уши. После этого последних двух и четвертого тут же на виду у всех повесили. На одного рабочего, стоявшего у костра, Франц Курт пустил собаку, которая рвала на теле рабочего мясо. Франц, наблюдая за этой картиной, как-то зловеще громко смеялся. Следует сказать, что главные зверства, чинимые немцами над заключенными, происходили на территории 1-го отделения. Поэтому о многом, к сожалению, я не смогу рассказать.

Сжиганием трупов руководил унтершарфюрер Гензе и унтершарфюрер <Лестлер?>. Оба они отвечали за работу печей, в которых сжигали сотни тысяч людей.

В самой душегубке работали шарфюрер Адольф, пожилой человек лет 50–60, доктор по образованию, широкий, плечистый, и второй унтершарфюрер Густав[722], лет 45, высокого роста. Они руководили порядком при поступлении людей в так называемые «бани». При этом они проявляли исключительную жестокость по отношению к беспомощным людям. Особенно хорошо они орудовали кнутами. За время моего пребывания в лагере трижды приезжала комиссия из высших фашистских чиновников. Откуда они приезжали, кто персонально приезжал, мне не известно.

В наш лагерь привозили евреев, как мне известно, из Пруссии, Австрии, Чехословакии, Польши и оккупированной части России. Среди них было значительное количество интеллигенции. Мне не известны имена отдельных лиц, потому что, работая во 2 отделении, я имел соприкосновение не с живыми людьми, а с трупами.

Вопрос: Расскажите о бунте заключенных 2 августа 1943 года.

Ответ: В апреле месяце 1943 года возникла впервые мысль о подготовке восстания заключенных. Время восстания было назначено на май месяц. К маю месяцу удалось похитить с германского склада гранаты. Запалов они найти не смогли. Оружия этого было явно недостаточно. Руководители подготовкой восстания, главным образом, представители из интеллигентской еврейской среды в 1-м отделении, передали нам, чтобы мы были готовы к восстанию. Нам в нужный момент обещали передать кое-какое оружие. Главным оружием борьбы должны были служить лопаты и ножи. Утром 2 августа нас известили из 1-го отделения о том, что восстание назначено на 16 ч. 30 м. В полчетвертого рабочие-евреи 2-го отделения вышли на поле в район расположения ям с песнями. Песни были знаменованиями того, что мы готовы.

Приступили к работе. Вдруг из 1-го отделения послышались выстрелы и взрывы. Услышав это, юноша из Варшавы Мендель Шпигельман палкой ударил вахмана по голове. Тот выпустил из рук оружие. Воспользовавшись этим, Шпигельман выхватил оружие-карабин и передал его нашему проводнику по имени Жело, чешскому еврею. Этот перестрелял трех охранявших бараки вахманов и одного старшего вахмана-разводящего. Наши люди разобрали их винтовки. Некоторые разрушали в это время забор. 285 человек из 2 отделения бежали. Из первого еще более. Я бежал в лес и скрывался в нем до освобождения территории Красной Армией.

Больше добавить ничего не могу. Записано с моих слов верно и мне прочитано /подпись/.

Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] л[ейтенан]т юс[тиции] /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 28–37. Рукопись. Подлинник. Автограф. Каждая страница завизирована свидетелем.

2.8. Протокол дополнительного допроса Абрама Гольдфарба о работе газовых камер. Стердынь, 26 сентября 1944 г.

1944 года сентября 26 дня военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й армии ст[арший] л[ейтенан]т юстиции Юровский допросил ниженаименованного в качестве свидетеля, который показал:

Гольдфарб Абрам Исаакович

(данные известны)

В дополнение к данным мной показаниям сообщаю.

В душегубке – 3-камерном здании для умерщвления людей еврейской национальности – работал обыкновенный тракторный мотор. Фирма мотора мне не известна.

В качестве горючего использовали так называемую ропу[723] – жидкость темного цвета, несколько тягучую.

Около этого здания и отдельно под специальным укрытием всегда можно было видеть множество железных бочек с этим горючим[724].

Больше добавить ничего не могу. Записано верно и мне прочитано /подпись/.

Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] л[ейтенан]т юс[тиции] /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 38.

Рукопись. Подлинник. Автограф.

2.9. Протокол допроса Танхема Гринберга о функционировании лагеря смерти Треблинка и подготовке восстания 2 августа 1943 г. [Местечко Блоне] 21 сентября 1944 г.

21 сентября 1944 г[ода] военный следователь военной прокуратуры 65-й армии, гвардии старший лейтенант юстиции Малов с соблюдением ст. ст. 162–168 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля:

1. Фамилия. Имя. Отчество: Гринберг Танхем Хаскелевич

2. Год рождения: 1909 г[ода]

3. Место рождения: м[естечко] Блоня Блонского повята Варшавского воеводства

4. Национальность: еврей

5. Соц[иальное] положение: ремесленник, сапожник

6. Образование: 7 классов

7. Место жительства: м[естечко] Блоня, Блонский повят Допрос производился через переводчика с еврейского на польский язык. Переводчик житель г[орода] Варшава Шейнберг Вольф

Об ответственности за ложный перевод по ст. 25 УК предупрежден /подпись/.

Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 25 УК РСФСР предупрежден /подпись/.

До февраля 1941 года я проживал в местечке Блоня[725]. В начале 1941 г[ода] немцы всех евреев стали вывозить в Варшаву, где для них был отведен специальный район Варшавы, отгороженный и изолированный от остальной части города. 7 февраля 1941 года меня вместе с другими евреями м[естечка] Блоня привезли в Варшаву, где и поселили в районе, отведенном для евреев, который называли «гетто». Условия жизни в этом «гетто» были ужасные: работать заставляли очень много, а есть ничего не давали. Так, например, за целый день работы на фабрике немца Шульца давали всего 50 гр[аммов] хлеба. На фабрике делали обувь, одежду для войска. Среди евреев был ужасный голод, от чего ежедневно умирали десятки людей, и я ежедневно, идя на работу, видел около домов много трупов умерших от голода евреев. Днем трупы убирались. И это было ежедневно. Всего в Варшаве в «гетто» жило свыше 600 тысяч евреев из разных районов Польши. В конце июля месяца 1942 г[ода] нам объявили, что всех евреев будут переселять на Украину, где они будут иметь работу и хорошо жить. И после этого ежедневно из Варшавы стали вывозить евреев. Вывозили ежедневно по 10–15, а иногда и 20 тысяч человек. 4 августа 1942 г[ода] немецкие солдаты оцепили квартал, где жил я, и всем нам сказали, что сегодня нас повезут на Украину, при этом сказали, чтоб мы взяли с собой необходимые вещи, но весом не более 25 кг. После этого всех мужчин, женщин и детей повели к станции, где стали сажать в вагоны. В нашем эшелоне было около 40 вагонов, в каждый вагон загнали до 170 человек мужчин, женщин и детей. Ввиду такого большого количества людей в вагоне невозможно даже было сесть. Люди задыхались от недостатка воздуха и духоты. Из Варшавы мы выехали вечером и ехали всю ночь, и утром прибыли на станцию Треблинка. Во время пути выходить из вагонов не разрешали. Пить никому не давали, и на просьбу дать воды сопровождавшие эшелон вахманы требовали ценности, и люди для того, чтобы иметь глоток воды, не жалели ничего, отдавали деньги, золото и другие ценные вещи, что вахманы брали, но воды за это не давали. В Треблинку мы прибыли утром 5 августа 1942 года. Когда поезд вошел на территорию, огороженную кругом колючей проволокой высотою до 3-х метров, двери вагонов открыли и нам приказали выйти, причем на разгрузку дали всего 5 минут, как только мы вышли из вагонов, охрана, стоявшая около вагонов, стала избивать всех плетьми. Когда все вагоны были разгружены, один немец подал команду всем мужчинам отойти направо на площадку, а женщинам с детьми влево к баракам. Кругом нас стояла охрана «вахманы». После этого приказали всем ремесленникам-специалистам поднять руку, я как сапожник тоже поднял руку, и нас 204 человека из 6 000 человек, прибывших с этим эшелоном, отвели в сторону и дали кушать часть продуктов, отобранных у прибывших людей. Остальным людям приказали раздеться, говоря, что они сейчас пойдут в баню. Вещи все сложили в одну кучу, а деньги и ценные вещи предложили сдать в кассу «на хранение». После этого всех погнали в сторону одного дома, который называли баней, как позднее узнал, в этом доме всех прибывших людей душили газами. Когда прибывших людей погнали в «баню», нас, 204 человека, повели в другую часть лагеря, откуда «баню» видно не было, так как она была огорожена колючей проволокой и кругом замаскирована ветками деревьев, и до нас доносился лишь крик и плач женщин и детей, которых вахманы избивали по пути в «баню». Нас, рабочих, разместили в бараке, где, кроме трехъярусных коек, ничего не было, и спать приходилось на голых досках. На следующий день в 5 часов утра нас разбудили и направили на работу по сортировке вещей, отобранных у прибывших в лагерь людей. На этой работе работало нас от 400 до 600 человек, в зависимости от количества поступавших вещей. Распорядок дня рабочей команды был следующий: вставали мы в 6 часов, мыться нам не давали и гнали в кухню, где выдавали один литр кофе без хлеба. Кофе представляло собой просто подкрашенную грязную воду, затем вели на работу. В 12 часов был перерыв на обед, в это время нам давали литр супа, сваренного из грязной неочищенной картошки, редко давали мясо дохлых лошадей, которых крестьяне окружающих деревень вывозили в поле, этих лошадей затем подбирали и, уже начавших разлагаться, привозили в лагерь и здесь ими кормили нас. Хлеба на обед тоже не давали, так как хлеб давали на ужин. Работа наша заключалась в сортировке вещей и упаковке их. Работа была очень тяжелая, так как эшелоны с людьми прибывали часто и вещей было очень много. Охраняли нас вахманы-украинцы, которые стояли вокруг нас на расстоянии друг от друга около 5 метров. Каждый вахман имел винтовку и плеть. Обращение с рабочими было зверское. Били безо всякой причины, так, например, если человек во время работы устал и разогнул спину, то его сразу же вахманы избивали плетьми, избивали до тех пор, пока человек не терял сознание, а очень часто забивали до смерти. Я помню случай, когда к нам в команду пришел еврей, прибывший вместе с женой в поезде, и когда он отказался работать, узнав, что его жену убьют, то его сразу не убили, а два дня с перерывами били лопатами и превратили его в бесформенную массу. Все это делали на глазах у рабочих.

В другой раз в лагерь прибыл еврей с женой и детьми. Жену и детей направили в «баню» – душегубку, а еврея к нам в рабочую команду. И когда этот еврей узнал, что такое «баня» и что его семья убита, то он каким-то образом спрятанным при себе ножом зарезал одного вахмана: за это его так же два дня избивали, пока он не умер. Одновременно за то, что еврей убил вахмана, из числа рабочей команды было отобрано 150 человек евреев и их тут же убивали их самым зверским способом, запарывали плетьми, убивали ударами лопат по голове и другим частям тела. Далее, в мае 1943 г[ода] [при] выбрасывании плохих вещей в яму[726] туда было выброшено <нрзб> золота, что охрана заметила, тогда собрали на площадь всех рабочих, двух евреев, которые относили к яме вещи, вывели на середину и начали избивать плетьми и лопатами, а затем подвесили их за ноги на столбах, специально врытых на площади для этой цели. Так висели они много времени, а затем СС-овец Митте[727] их пристрелил, Митте отличался особой жестокостью и много людей повесил. Меня самого били плетьми раз 20 и каждый раз давали по 25 ударов плетью. За что били, я и сам не знаю. Несколько раз били за то, что я во время работы, находясь целый день в полусогнутом положении, уставал и расправлял на секунду спину. Ввиду непосильной работы и плохого питания рабочие быстро обессиливали, и как только кто-либо из начальства увидит, что рабочий работает плохо или ему просто не понравится рабочий, то таких заключенных направляли в «лазарет», где никакой помощи не оказывали, а сразу убивали. Чаще всего это делал СС-овец Митте. Ежедневно таким образом уничтожалось до 100–150 человек, таким образом состав рабочей команды ежедневно обновлялся за счет прибывающих новых партий. В команде по сортировке вещей истребленных евреев я пробыл пять месяцев, а затем как сапожник был переведен в сапожную мастерскую, которая находилась в тех же бараках, где жила рабочая команда.

В сапожной мастерской мы изготовляли обувь для германской армии. Материалом для пошивки служила обувь, отобранная у истребленных в лагере евреев, поляков, чехов, цыган и др. Всего в мастерской нас работало 24 сапожника, в день мы изготовляли до 15 пар обуви. Сапожником я работал до августа месяца 1943 г[ода], т. е. до восстания евреев. В результате восстания многие, в том числе и я, из лагеря бежали.

Далее я хочу рассказать о подготовке и проведении восстания в лагере «смерти», или лагере № 2.

Находясь в лагере и несмотря на строгость охраны и почти невозможность побега, у многих была мысль бежать из лагеря и лучше быть убитым при побеге, чем переносить ужасные лишения и со дня на день ожидать мучительной смерти. И постепенно в лагере образовалась группа людей в 6–7 человек, которые и решили выработать план побега, сюда вошли евреи Курлянд[728], Райзман[729], который сейчас живет в городе Венгрув, евреи Мардинс, доктор Рыбак[730] и доктор Райзман[731]. Фамилии других не знаю. Кроме того, организатором был и инженер Галевский. Где находятся остальные люди, кроме Райзмана, я не знаю. Эти люди подготовили план побега. О подготовке же восстания знали почти все рабочие лагеря. Для того, чтобы провести побег, для этого необходимо было оружие. С этой целью мы, работая на сортировке вещей, всякими способами передавали спрятанные нами деньги и ценности врачу лагеря известному Варшавскому профессору Хоронжинскому, который на это купил и передал нам 8 пистолетов. В мае 1943 г[ода] однажды СС-овцы обнаружили у Хоронжинского деньги и стали допытываться, где он эти деньги взял. Так как Хоронжинский не сказал этого и не выдал заговор, то СС-овцы его убили. Подготовка к восстанию длилась около 4 месяцев. Один из заключенных имел доступ к оружейному магазину, подобрал ключ и второго августа, в день, когда было назначено восстание, открыл магазин и там мы взяли около 80 гранат, большинство без запалов, и несколько пистолетов-автоматов. Восстание началось в 15 часов 30 минут по сигналу – выстрелу. Так [как] заранее было распределено, кому что делать, то охрана лагеря была быстро обезоружена. В момент сигнала была брошена граната в бензиновые баки, от чего начался большой пожар и загорелись бараки, от чего паника стала еще больше. Воспользовавшись этим, части людей, около 80 человек, из лагеря удалось бежать через ворота и проделанные в проволочных оградах проходы. Сразу жандармами из соседних деревень были устроены облавы, и многие из бежавших были пойманы и убиты. Многие не успели убежать и были убиты в лагере. После побега заключенных из «лагеря смерти» немцы, боясь огласки и разоблачения совершенных ими в лагере не виданных в истории[732] преступлений, приступили к ликвидации «лагеря смерти». Эшелонов с людьми больше в лагерь не поступало, но еще с месяц в лагере горела печь, где сжигали оставшиеся в лагере трупы. После этого весь пепел был перемешан с землей и затем территория лагеря была засеяна люпином и другими культурами. Все печи и бараки, за исключением одного, были совершенно уничтожены, так что сейчас трудно узнать, что на этом месте когда-то была гигантская фабрика истребления людей, где было уничтожено несколько миллионов человек, в основном евреев.

Вопрос: Расскажите, что Вам известно о массовом истреблении людей в Треблинском «лагере смерти»?

Ответ: С 5 августа 1942 г[ода], когда я прибыл в «лагерь смерти», и до августа 1944 г[ода] я видел, как в лагерь ежедневно прибывало от двух до четырех эшелонов до 70–80, а иногда и больше вагонов каждый[733]. В эшелонах в лагерь привозились в основном евреи, населявшие Польшу, а также и из других оккупированных немцами стран: Франции, Чехословакии, Болгарии и других. В каждом вагоне было примерно до 170 человек мужчин, женщин и детей. Прибывший эшелон входил на территорию «лагеря смерти», где всем людям приказывали быстро выходить из вагонов. Так как весь состав в лагерь не умещался, то входило сначала вагонов 20, из которых людей выгружали, а затем поезд проходил дальше, и выгружали из следующих 20 вагонов. И когда весь эшелон разгружали, то подметали вагоны, и пустой состав уходил с территории лагеря.

Охрана, которая сопровождала эшелон до лагеря, на территорию лагеря не допускалась, так как все, что творилось в лагере смерти, держалось в строжайшей тайне, и тот, кто попал в лагерь, откуда уже не уходил. Во время разгрузки весь состав оцепляли вахманами, чтобы никто из прибывших не мог бежать. Когда выгрузка кончалась, подавалась команда: мужчинам направо на площадь, а женщинам с детьми налево в бараки. После этого всем приказывали раздеться догола, говоря, что все пойдут в баню. После этого все белье сносилось в одну кучу. В бараке, где раздевались женщины, было несколько парикмахеров-евреев, которые отрезали женщинам волосы, которые для чего-то отправляли в Германию. Перед этим всем говорили, что все деньги и ценные вещи взять с собою и сдать в кассу «для хранения». Люди, не зная, что их ожидает, верили этому, так как им говорили, что их везут на Украину, и сдавали ценные вещи. Во время раздевания СС-овец унтершарфюрер Сухомель торопил людей, говоря, что в бане вода остынет, при этом говоря, что мыло и полотенца выдадут в бане. Когда люди разделись, их группу в пять-шесть тысяч от раздевалок по коридору гнали к «бане». И если в момент раздевания вахманы, подгоняя людей, избивали их плетками, то в момент, когда гнали людей в «баню», начинались настоящие зверства. Вдоль проволочного коридора, ведущего к бане, стояли вахманы-украинцы с плетками в руках и беспощадно избивали женщин, детей и мужчин, проходивших мимо, и в этот момент над лагерем разносились беспрерывные крики и плач женщин и детей, которые, обезумев от страха и боли, сами бежали в «баню», не зная, что их там ждет. Больных и стариков, не могущих передвигаться, на носилках относили в «лазарет», который представлял из себя следующее: небольшое здание, огороженное колючей проволокой и замаскированное, так что снаружи не видно, что делается за заграждениями, над входом в здание была вывеска «лазарет». В «лазарете» находился СС-овец и чех Вахманов[734], который был одет в халат и на рукаве имел повязку с красным крестом. Возле дома была большая яма. Когда больного приносили в «лазарет», то его садили на кресло возле ямы, и СС-овец или Вахманов сзади стреляли в затылок больному, а затем труп сбрасывали в яму. Все это я видел сам, когда меня привезли в лагерь смерти. Кроме того, впоследствии работая на сортировке вещей, мне несколько раз приходилось бывать в «раздевалке» и «лазарете», так что все это происходило на моих глазах. Как происходило истребление людей в «бане» душегубке, я не видел, но, по рассказам еврея Гольберга Абрама, который работал на переноске трупов от «бани» к ямам и печам, а также по рассказам одного вахмана, который пускал газ в «баню», звали его Иван украинец, мне известно, что баня представляла из себя здание, посредине которого шел коридор, по обе стороны коридора были комнаты размерами примерно 5×5×2,5 метра, стены и пол цементированные. Сколько всего было камер, не знаю, но длина всего здания была метров 20–25. В потолке каждой камеры имелся металлический рожок, напоминающий душ. Пол камер поливался водой, чтоб у людей, попавших сюда, было впечатление, что они действительно попали в баню.

Каждая камера имела большую дверь, выходящую наружу здания. Все двери герметически закрывались и имели снаружи запоры. Каждая камера вмещала около 450 человек. Всего же за один раз в «баню» загоняли 5 (пять) – 6 (шесть) тысяч человек, таким образом, что люди не могли совершенно пошевелить ногой или рукой и задыхались от тесноты. После этого все двери запирались, и вахман Иван заводил мотор, который стоял на улице в нескольких метрах от бани. От мотора к бане шла труба, которая расходилась по всем камерам. Мотор был похож на тракторный. Каким образом происходило удушение людей, я сам не знаю, но еврей Гольберг рассказывал, что когда включали мотор, то он сначала выкачивал из камер воздух, а затем в камеры пускали отработанный газ мотора. Как это все происходило, мне не известно. Мотор работал минут 15–20, и этого было достаточно, чтоб все люди, находившиеся в камерах, умерли. После этого все наружные двери открывались, и трупы вытаскивались на улицу, где их, прежде чем бросить в ямы, клали на землю лицом вверх, и несколько евреев со щипцами в руках ходили и смотрели, у кого есть золотые зубы, и эти зубы вырывали. После всего этого трупы бросали в ямы, а впоследствии прямо в печь. Ежедневно таким образом убивали до 15–18 тысяч человек. Были случаи, когда в день убивали до 22 тысяч человек. По грубым подсчетам, за время существования «лагеря смерти» было удушено не менее 3,5 миллионов человек. Об этом можно судить и по количеству одежды, отобранной у заключенных. Так, вся одежда сортировалась и упаковывалась в тюки, пальто по 10 штук, пиджаки по 10 шт., брюки по 25 шт. Все это грузилось в вагоны. В вагон входило пальто 4 500 шт., брюк 10 000, ботинок 45 тысяч пар, и почти каждую неделю в Германию отправляли вагонов от 60 до 120 штук, груженных вещами[735]. Когда я прибыл в лагерь, то там было только три камеры для удушения. Затем в конце 1942 г[ода] стали строить новые, но сколько их было всего, я не знаю. С начала функционирования лагеря, т. е. с июля 1942 года, трупы удушенных в душегубке людей сносили в громадные ямы, куда складывали десятками тысяч и засыпали землей. В конце 1942 г[ода] в лагерь привезли землечерпательные машины, которыми выкопали до 8 громадных ям размерами 50×50 метров и глубиной 8 метр[ов]. На дне ям врыли бетонные столбы, на которые уложили решетки из рельс. Затем раскопали старые могилы и этими же черпательными машинами стали трупы перетаскивать в эти ямы, в которые вмещалось до 20 тыс[яч] трупов в каждую. По заполнению 1 м трупы поливали горючим веществом и зажигали. Таким образом стали уничтожать трупы. Это сжигание трупов длилось много месяцев. И все это время над лагерем стояли столбы черного дыма, огонь костров был виден за десятки километров, кругом стоял невыносимый запах горящего мяса. В это время и впоследствии трупы удушенных людей уже не закапывались, а непосредственно бросали в печь и сжигали. Вначале на растопку применяли горючее, а затем приехавший из Люблина СС-овец рассказал, что женщины очень хорошо горят. И с этого времени печи стали растоплять трупами женщин, перед этим разрубая труп на четыре части. Особенно хорошо горели ноги.

Вопрос: Какой национальности люди уничтожались главным образом в «лагере смерти»?

Ответ: В Треблинском лагере смерти в основном уничтожались евреи, которые свозились сюда со всей Польши и других оккупированных немцами стран: Франции, Чехословакии, Болгарии и самой Германии. Несколько эшелонов было привезено цыган, а незадолго до уничтожения «лагеря смерти» были привезены два эшелона примерно по 60 вагонов поляков, которые также были уничтожены[736], но в основном, как я уже сказал, в лагере уничтожали еврейское население.

Вопрос: На что употреблялся пепел, получившийся от сгорания трупов?

Ответ: Пепел оставался в печах, и его через определенное время сверху засыпали слоем песка, а затем снова зажигали печи. Пепла после сгорания трупов получалось очень мало.

Вопрос: Чем посыпались дороги в лагере и шоссе?

Ответ: Дороги в лагере и шоссе посыпали коксом и шлаком, специально привозимым для этой цели. Пепел от трупов на дороги не сыпали[737].

Вопрос: Кто вам известен из лиц, творивших в лагере убийства людей?

Ответ: 1) Комендант лагеря гауптштурмфюрер Хималя – немец из Познани лет 45, среднего роста, здоровый, блондин – в лагере бывал редко и только для проверки состояния.

2) Унтерштурмфюрер Франц – заместитель начальника «лагеря смерти», немец, до войны работал поваром, высокого роста, черноволосый, глаза черные. Отличался исключительной жестокостью в обращении с заключенными. Лично принимал участие в избиении и расстрелах людей. Ходил всегда с винтовкой и упражнялся в меткости стрельбы, стреляя в людей. Сам лично наказывал людей плетьми, ходил всегда с большой собакой, направлял ее на людей, забавляясь тем, как собака вырывала куски мяса.

3) Унтершарфюрер Митте – немец, 25 лет, среднего роста, ходил, голову держа набок, в верхней челюсти имел один золотой зуб с правой стороны. Отличался также исключительной жестокостью. Лично повесил десятки и расстрелял сотни людей из рабочей команды.

4. Унтершарфюрер Цеп – немец, в прошлом преступник-убийца, 35 лет, высокий, здоровый, толстощекий, черный. В своей жестокости доходил до того, что брал 2-х месячных детей, наступал ногой на ножку ребенка и, дернув за другую, разрывал детей пополам.

5. Унтершарфюрер Милле[738] – немец из Америки, сам убийствами не занимался, а занимался доносами. По его доносу был убит известный Варшавский доктор профессор Хоронжинский и много других евреев.

6. Обершарфюрер Людвиг[739] – немец, занимался избиением евреев и насилованием женщин.

7. Унтершарфюрер Паул[740] – немец, 27 лет, низкого роста, черный, с усиками, крепкого телосложения. Отличался, как и Франц, исключительной жестокостью, лично избивал и расстреливал евреев.

8. Унтершарфюрер Сухомиль – немец, 32 лет, блондин среднего роста, руководил разгрузкой вагонов и избивал людей, загоняя их в «баню».

9. Унтершарфюрер Бальс – немец, худощавый, низкого роста, белолицый, своей жестокостью превосходил Франца. И как только приходил эшелон, он первым подходил к нему и начинал их избиение плеткой, сопровождая до самой душегубки. Забил до смерти много десятков людей.

10. Вахман Видцеман – русский немец, высокий, русый, проявлял исключительную жестокость, был старшим вахманом «лагеря смерти», бил не только евреев, но и вахманов, зверски избивал евреев плетьми.

11. Цугвахман Рогоза, украинец, 22–23 лет, блондин, здоровый, проявлял исключительную жестокость при избиении евреев, загоняя их в душегубку. Забил до смерти много десятков людей.

12. Цугвахтман Лох – немец из России, 30 лет, низкого роста, блондин. Расставлял посты и лично избивал евреев плетьми.

13. Цугвахтман Виденко, украинец, 25 лет.

Все эти перечисленные лица отличались исключительной жестокостью. Избивали евреев, расстреливали, вешали, насиловали женщин и принимали самое активное участие в истреблении евреев.

Хочу дополнить, что лагерь смерти начал строиться в марте 1942 г[ода], строительство его продолжалась 4 месяца, и в июле 1942 г[ода] поступил первый эшелон евреев из Варшавы. Строился лагерь по проекту архитектора СС-овца Шульте.

Больше показать ничего не могу. Протокол записан и переведен с моих слов правильно и мне прочитан: /подпись/.

Перевел с еврейского на русский: /подпись/

Допросил: Военный следователь гвардии ст[арший] лейт[енант] юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 63–71. Рукопись.

Подлинник. Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем и переводчиком.

2.10. Протокол допроса Якуба Домба о функционировании лагеря смерти Треблинка и подготовке восстания 2 августа 1943 г. [Косув-Ляцки], 23 сентября 1944 г.

23 сентября 1944 г[ода] военный следователь военной прокуратуры 65-й армии, гвардии старший лейтенант юстиции Малов, с соблюдением ст. ст. 162–168 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля:

Домб Якуб Цукович, 1905 г[ода] рождения, уроженец г[орода] Новый Двур[741], около Модлина, Варшавского воеводства, еврей, женат, образование 4 класса, местожительство г[ород] Новый Двур.

Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.

Перевод с польского на русский язык произведен через переводчика жителя г[орода] Коссув Соколовского повята Лахмана Томайса Матвеевича, который об ответственности за ложный перевод предупрежден /подпись/.

По существу свидетель Домб показал:

В 1939 г[оду] я вместе со своей семьей – женой и сыном четырех лет из Нового Двура переехал в г[ород] Варшаву, где и устроился на работу и работал портным. Оккупировав Польшу, немцы начиная с 1940 г[ода] всех евреев стали свозить в одно место в г[ороде] Варшаве, где для этого был отведен специальный район города, изолированный совершенно от остальной части города. По существу это был концентрационный лагерь, называемый «гетто». До постройки «гетто» я жил в этом районе Варшавы, и когда построили «гетто», то я сразу же оказался в нем. В «гетто» свозили евреев со всей Польши, и к середине 1942 г[ода] здесь собралось свыше 500 тысяч евреев. Условия жизни в «гетто» были ужасные. За пределы «гетто» никого не выпускали. Продуктов никаких не давали, в результате чего евреи страшно голодали и ежедневно от голода умирало несколько сот человек. Кроме этого, немцы чинили здесь настоящий террор и почти ежедневно расстреливали евреев без всякой причины. Особенно часто расстрелы начались в середине 1942 г[ода], когда ежедневно убивали сотни людей на улицах – всюду можно было видеть изувеченные трупы.

В июле 1942 г[ода] немцы объявили, что всех евреев из Варшавы будут переселять на Украину, где евреи будут хорошо жить. В «гетто» была своя еврейская полиция, которой было приказано ежедневно с 22 июля 1942 [года] собирать на площадь 6 тысяч евреев, не менее, больше же можно было. И начиная с 22 июля 1942 г[ода] на площадь ежедневно сгоняли не менее 6 тысяч евреев – мужчин, женщин и детей, причем дети в счет не шли. Других евреев, не подлежащих выселению, в этот день близко к площади не пускали, поэтому видеть, что делают на площади, было нельзя. В первую очередь отправляли евреев, нигде не работающих, а затем стали отправлять и евреев, работавших на немецких фабриках. Примерно в середине августа 1942 г[ода], когда я однажды пришел домой, то жены и сына дома я не нашел, и соседи мне сказали, что их погнали на площадь и отправили на Украину. Больше жены и сына я не видел, и только в конце ноября 1942 г[ода], когда я уже работал в «лагере смерти», разбирая мусор, я случайно нашел фотографию своего сына Ицика. Сфотографирован он был, когда ему было 2,5 года, кроме того, я нашел фотографию одной знакомой мне еврейки с грудным ребенком, фамилию ее не помню. Таким образом я узнал, что моя жена Песя и сын Ицик уничтожены в «лагере смерти». Работал я в Варшаве до 20 сентября 1942 г[ода]. В этот день на фабрику пришли СС-овцы, забрали нас всех евреев, посадили на автомашины и повезли к ж[елезно]д[орожной] станции, к эшелону, куда было свезено уже несколько тысяч евреев. Когда я прибыл к станции, то увидел, как евреев СС-овцы избивали плетьми и ударами загоняли в вагоны. Состав имел около 60 вагонов, в вагоны нас загнали по 50–60 человек, и это, наверное, был единственный случай, когда в вагоне было немного людей. Обычно же в прибывавших в «лагерь смерти» вагонах было не менее 170 человек в каждом. Из Варшавы мы выехали, уже когда было темно, и ехали всю ночь, и 23 сентября 1942 г[ода] рано утром поезд прибыл на ст[анцию] Треблинка. На станции Треблинка от состава стали отсоединять по 20 вагонов и по ж[елезно]д[орожной] ветке отводить их в сторону, в лес. Я находился в первых 20 вагонах. От жел[езной] дороги нас повезли через маленький лесок, и состав в 20 вагонов въехал на территорию, огороженную колючей проволокой. Здесь поезд остановился, открыли дверь с левой стороны вагона и всем приказали быстро сходить. Для удобства выгрузки слева от вагонов была устроена насыпная земляная рампа, к которой и подходили все 20 вагонов. Когда я вышел из вагона, то первое, что увидел, это кучу всевозможной обуви высотой несколько метров, примерно метров шесть-восемь, около железнодорожного полотна в правой стороне от места высадки. В нескольких метрах от места высадки за колючей оградой стояли два больших здания на расстоянии друг от друга метров 30. Когда мы выгрузились из вагонов, то нас окружили вахманы с плетями и палками, которые, чтоб люди не опомнились, начали всех избивать и быстро погнали на площадку между этими бараками. Посреди площадки был колодезь, а за ним стоял большой широкий щит, на котором было написано: «Варшавяне, идите до бани. Получите новое белье, приготовьте документы, деньги и ценности и сдайте их в кассу. После бани вы их получите назад». Как только нас пригнали на площадку, то сразу скомандовали женщинам налево, мужчинам направо. Затем всех женщин загнали в левый барак, а нас, мужчин, выстроили около правого барака и стали спрашивать, кто служил на военной службе и не имеет семьи, и из этих людей отобрали 50 человек. В это число попал и я. Пока нас отбирали, женщины уже разделись, их прямо из барака, по дорожке, огороженной проволокой и замаскированной ветками, повели в баню. Как их вели, нам видно не было, только были слышны сильные крики и плач. Всего там было около полутора-двух тысяч женщин и детей. Всем остальным мужчинам тоже приказали раздеться, а нас 50 человек сразу повели в женский барак выносить оттуда вещи, оставленные женщинами. Когда мы вошли в барак, то весь пол был завален женской одеждой, которую мы взяли и отнесли за другой барак, где эти вещи сваливали в громадную кучу и тут их сортировали. Когда мы носили женские вещи, остальные мужчины, прибывшие с нами, разделись, и их также погнали в баню. Гнали их через женский барак, из которого и шла дорожка в «баню». Когда мужчин угнали, то нас заставили таскать в сортировку и их вещи. В дальнейшем мужчины сами относили свои вещи в сортировку, затем возвращались и шли в «баню». Все, кто ушел в «баню», назад не возвращались, так как там их убивали, в этой бане, и трупы бросали в ямы, об этом я узнал из разговоров между рабочими в первый же день. Проработал я на переноске вещей около семи дней, и за это время ежедневно приходило не менее трех эшелонов по 60 вагонов. Причем вагоны были гружены по 120 и более человек, и при разгрузке вагонов часто из вагонов вытаскивали трупы, так как люди не выдерживали и умирали в пути. В конце сентября 1942 г[ода] я видел, как пришли два эшелона[742], откуда, я не знаю, то до 50 % евреев, ехавших в этих эшелонах, умерли в пути. И нас заставили эти трупы таскать до ям в «лазарете». Перетаскали мы тогда из этих двух эшелонов более 2 тысяч трупов мужчин, женщин и детей. Работая на переноске трупов, я видел, что представляет из себя «лазарет». Это была огромная яма метрах в 50–60 вправо от бараков раздевалок. Яма эта кругом была густо обсажена елками, около ямы стояла маленькая будка, где был еврей в белом халате, на правом рукаве халата была белая повязка с красным крестом. Здесь же находилось несколько вахманов и СС-овцев. «Лазарет» этот в действительности являлся местом массового расстрела евреев, что происходило следующим образом: когда прибывал эшелон и людей разгружали, то спрашивали, кто больной или старый и не может ходить. Люди, ничего не подразумевая плохого, отвечали, тогда больных отводили, а немогущих ходить относили в «лазарет», где сажали на длинную скамейку, находившуюся около ямы, лицом в сторону ямы, а затем СС-овцы и вахманы расстреливали их выстрелами в затылок и сбрасывали в яму. Я сам был очевидцем этого несколько раз. Так, например, в сентябре 1942 г[ода], в последних числах, я работал на переноске трупов в яму и, придя к «лазарету», я увидел, как туда привели более 40 человек больных и стариков, посадили их на край ямы, а затем всех их расстреляли. Водили людей в «лазарет» ежедневно почти без перерыва. Часто в расстрелах принимал участие сам комендант лагеря Курт Франц.

Рабочая команда ежедневно обновлялась, так как каждый день расстреливали и забивали до смерти десятки рабочих, которых заменяли новоприбывшими. Так лично я сам видел следующие случаи:

1. В марте 1943 г[ода] на упаковке вещей один рабочий забыл спороть с рубашки еврейский знак «щит Давида» и упаковал эту рубашку. Это заметил унтершафтфюрер Митте. Собрал всех рабочих на площади и на глазах у всех застрелил этого рабочего. Такие случаи были неоднократны.

2. Несколько раз я видел, как рабочих забивали до смерти за то, что у них в карманах находили хлеб или другие продукты. Однажды хауптшафтфюрер Кутнер[743] нашел у одного еврея рабочего в кармане булку, за что этого рабочего избили так, что все тело его почернело, а затем отвели в «лазарет» и расстреляли.

3. В январе 1943 г[ода] одному рабочему, сортировщику золота, вахман за что-то дал кусок хлеба и колбасы. Это увидел Курт Франц и начал бить этого рабочего. Бил он его плеткой по голове до тех пор, пока голова не превратилась в сплошную кровавую массу. После этого Франц застрелил рабочего. Далее гауптвахман Кутнер один раз забил до смерти одного еврея за то, что тот украл две картофелины.

4. В конце сентября 1942 г[ода], примерно на второй день моего приезда в лагерь, один рабочий, сортировщик вещей, не выдержав издевательств, ножом убил одного СС-овца, за что его всего изрубили лопатами и, кроме того, отобрали около 100 евреев рабочих и тоже их убили.

Был я очевидцем и такого случая, когда один рабочий, обессилев, просил, чтоб его застрелили; тогда СС-овцы и вахманы двое суток избивали его, говоря: «Вот тебе легкая работа», а затем убили. Особенным зверством отличался унтершафтфюрер Цеп, который убивал грудных детей. В октябре 1942 г[ода] я видел, как Цеп взял из рук одной еврейки плачущего грудного ребенка и, держа его за ноги, ударил головой о землю с такой силой, что мозги разлетелись далеко в стороны, это произошло около женской раздевалки. Рассказал это я о наиболее запомнившихся мне случаях. Подобные же факты ежедневно происходили десятками. На переноске вещей и трупов я работал всего дней десять, а затем шесть месяцев рубил дрова и последние 4 месяца чистил уборные. Все это происходило на территории лагеря. Так что я видел, как приходили эшелоны, как разгружали их и как работала рабочая команда.

Вопрос: Расскажите, что Вам известно об истреблении евреев в «бане» – душегубке?

Ответ: Как я уже говорил, что я сам видел, как в лагерь ежедневно прибывало несколько эшелонов с евреями. Эшелоны, как правило, составом не менее как из 60 вагонов. В каждом вагоне было не менее 100 человек. Таким образом, ежедневно прибывало до 15–18 тысяч человек. Всех этих людей гнали в раздевалки, где они раздевались догола. Затем гнали в баню. Женщинам перед этим стригли волосы, для чего в женской раздевалке имелось несколько парикмахеров-евреев. Волосы эти собирали и куда-то увозили. Из женской раздевалки в «баню» вел узкий коридор из колючей проволоки, обвешанный елками, по которому всех людей и гнали в «баню». Где располагалась эта баня, каково ее устройство и как происходило истребление в ней людей, я не знаю, так как около нее не был, но из рассказов евреев Гольдфарба, Кортнитского и других, мне незнакомых, работавших около «бани», я знаю следующее: коридор из раздевалки был длиной метров 50–60 и вел прямо к двери в «баню», голых людей гнали по этому коридору. В одном месте около коридора было маленькое здание, куда все сдавали документы и ценные вещи. В коридоре находилось много вахманов и СС-овцев с плетками и палками, которые зверски избивали проходивших мимо людей, заставляя их идти быстрее. По этому коридору люди шли прямо в «баню», которая представляла из себя длинное здание с коридором посередине. По бокам коридора были камеры, куда и загоняли людей. Сколько камер, я не знаю. В каждую комнату из коридора вела дверь, плотно закрываемая. Такие же двери были из каждой камеры на улицу. В каждую камеру загоняли до 450 человек. Затем закрывали двери и заводили мотор, от которого в камеры шла труба. Что это за мотор и каким газом душили людей, я не знаю. Были люди в камере непродолжительное время, а затем открывали наружные двери и из камер вытаскивали трупы, так как все люди умирали, и прежде чем отнести трупы в яму, у них вырывали золотые зубы. Все трупы сбрасывались в громадные ямы, где и закапывались. Так продолжалось до конца 1942 г[ода], а затем в лагерь привезли две землечерпательные машины, которыми стали раскапывать ямы и трупы сжигать. С этого времени над лагерем день и ночь поднимались столбы черного дыма. Кругом стоял невыносимый запах разложившихся трупов. Сжигание трупов продолжалось до конца существования лагеря. Удушенных людей больше уже не закапывали, а сразу же сжигали. Первоначально сжигание трупов производилось прямо в ямах, но так как это было медленно, то построили специальные рельсовые решетки на камнях, на которые и ложили трупы. При этом способе трупы сгорали быстро. По рассказам этих же евреев, ежедневно сжигали много тысяч трупов. Пробыл я в лагере до августа 1943 года и во время восстания в лагере 2 августа 1944[744] г[ода] вместе с другими евреями из лагеря бежал и 11 месяцев до прихода Красной Армии скрывался в лесу. Подготовка к восстанию началась с апреля месяца 1943 г[ода]. Разными способами доставали оружие. Значительную часть оружия достали через вахманов, которым за это давали золото. В каждой рабочей команде была создана группа, где каждый имел свои обязанности, обезоруженная команда делала проходы в проволоке. Я находился в рабочей команде лесорубов, был вооружен топором и должен был делать проход в проволоке. О подготовке восстания знали оба лагеря, т. е. и рабочий лагерь, связь с которым мы держали через плотника Верника[745], который, будучи хорошим плотником, строил дома в лагере и имел доступ в лагерь смерти. О сроке восстания и сигнале в рабочий лагерь было сообщено следующим образом. Верник в это время что-то строил, и ему понадобились доски, которые находились в «лагере смерти». Он стал спрашивать доски, и ему их принесли. Желая во что бы то ни стало попасть в наш лагерь и устроить связь, Верник эти доски забраковал и стал просить, чтоб ему разрешили самому сходить в «лагерь смерти» и выбрать нужные доски, что и было разрешено. Придя в наш лагерь, Верник долго выбирал доски, так как кругом было много вахманов, и, улучив удобный момент, ему был сообщен сигнал, и 2-го августа 1943 г[ода] днем по выстрелу началось восстание. Охрана была быстро обезоружена. Брошенной в бензосклад гранатой был зажжен бензин, и в лагере начался большой пожар, что еще больше усилило панику. Сразу же по сигналу я бросился рубить заграждение, проделал проход и через него бежал. В этот проход убежало еще много рабочих. Всего было сделано несколько проходов. Когда вахманы и СС-овцы опомнились, то много народу уже из лагеря убежало. Сразу же начались погони и облавы, и при этом было убито и расстреляно очень много евреев. Проход в проволоке я делал около «лазарета».

Вопрос: Скажите, где сейчас находится Гольбард[746] и Кортнинский?

Ответ: Гольбард сейчас живет в гмине Стердынь, а Кортницкий вместе со мною в ф[ольварке] <Сибинов?> Соколувского повята.

Вопрос: Куда направлялась одежда уничтоженных в лагере смерти евреев?

Ответ: Немцы говорили, что вся эта одежда направляется к ним в Германию. Почти ежедневно из «лагеря смерти» отправлялись эшелоны, груженные одеждой уничтоженных евреев. В эшелонах было до 60 вагонов. Вагоны загружались полностью. Все ценности из лагеря вывозились на автомашинах.

Вопрос: Скажите, для чего был предназначен второй барак, находившийся около женской раздевалки, около которого раздевались мужчины?

Ответ: В этом бараке имелось несколько отделений. В одном отделении переваривали привезенное евреями мыло, очищая его от грязи и песка. В другом отделении сортировали и складывали все продукты, привезенные с собой евреями. В третьем отделении чистили металлическую посуду и сортировали полушубки и шубы. Сзади женского барака имелся барак, где сортировали бутылки.

Вопрос: Скажите, били ли Вас в лагере?

Ответ: За время моего нахождения в «лагере смерти» меня много раз били плетями и палками. Даже назвать сейчас я не могу, так били часто. Особенно хорошо мне запомнился такой случай. Однажды я работал без рубашки. На спину мне сел комар и укусил. Я это место стал чесать, что увидел вахман, и за то, что я оторвался на секунду от работы, мне дали 40 ударов плетьми по спине, отчего спина вся вспухла и долгое время болела.

Вопрос: Скажите, какой национальности люди истреблялись в «лагере смерти»?

Ответ: В «лагере смерти» истреблялось исключительно еврейское население Польши, Франции, Болгарии, Германии. Незначительное количество было истреблено поляков, цыган.

Вопрос: Назовите фамилии, имена, другие данные лиц, осуществлявших истребление людей в лагере, избивавших и расстреливавших прибывших в лагерь людей.

Ответ: Лиц, осуществляющие истребление евреев, а также занимавшиеся избиениями и расстрелами, я могу назвать следующих:

1. Комендант лагеря Курт Франц – немец из Берлина, высокий, молодой, лысый, блондин, крепкого телосложения. Лично избивал и расстреливал евреев.

2. Унтершафтфюрер Цеп – немец, лет 35–36, черные волосы и глаза темные, среднего роста, худощавый, отличался исключительным зверством в убийстве маленьких детей.

3. Шафтфюрер Митте – немец, блондин, среднего роста, одно плечо выше другого, какое – не помню, среднего телосложения, длинноносый. За свои зверства в лагере называли его «дьяволом». Лично расстрелял сотни евреев.

4. Начальник рабочих команд Пост – немец, черноволосый, худой, среднего роста, худощавый, до войны был пекарем, плавал на речных судах. Лично расстреливал и избивал евреев.

5. Унтершафтфюрер Зейдель[747] – немец, лет 40–42, среднего роста, шатен, глаза большие, навыкате, руководил строительством дорог. Лично расстреливал и избивал евреев.

6. Унтершафтфюрер Миллер – немец, лет 48–50, высокого роста, полный, краснолицый, блондин, по его доносам было расстреляно и избито до смерти много десятков евреев.

Остальных я знаю по личности, но фамилии их сейчас не помню. Больше сказать ничего не могу.

Записано и переведено с моих слов правильно и мне прочитано /подпись/.

Перевел с польского на русский /подпись/

Допросил: военный следователь гвардии ст[арший] лейтенант юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 72–78. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.11. Протокол допроса Менделя Коритницкого, бывшего члена рабочей команды Треблинки. Деревня Вулька-Дольна, 23 сентября 1944 г.

Д[еревня] Вулька Дольна гмины Коссув Соколувского повята Люблинского воеводства 1944 года сентября 23 дня.

Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] ст[арший] л[ейтенан]т юстиции Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:

Коритницкий Мендель Израилович 1904 года рождения, уроженец г[орода] Варшава, житель д[еревни] Альбинов гмины Коссув Соколувского повята, еврей, образование – 6 классов, по профессии портной.

Об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

По существу дела показал:

С 1940 года до сентября 1942 года я находился в Варшавском гетто. 2 сентября вечером я возвращался к себе домой со швейной фабрики, на которой последнее время работал. В дом зайти мне не удалось, потому что как раз в это время происходила облава и всех евреев строили на улице для отправки на вокзал. Стоявшему у моего дома эсэсовцу я заявил, что имею легитимацию – бронь в связи с работой на военной швейной фабрике. Он мне ответил, что следует стать в строй, а затем после проверки документов меня освободят.

Однако этого не произошло. Каждому из нас разрешили захватить с собой вещи общим весом не более 15 килограмм и отправили на привокзальную площадь, где собралось до 6 тысяч евреев, в том числе мужчин, женщин, стариков и детей. До последней минуты я был уверен в том, что со мной произошла ошибка, что дирекция, как только узнает о случившемся, вернет меня на работу. Но впоследствии стало ясно, что этот массовый выезд евреев из Варшавы – государенное мероприятие, согласованное на местах с дирекцией фабрик и заводов.

К вокзалу подошел эшелон, состоящий из 60 вагонов. В каждый из вагонов погрузили по 100 человек. Теснота была исключительная, если при этом еще учесть, что польские вагоны по своей величине значительно меньше русских. Никаких официальных оповещений о назначении и маршруте нашей поездки за все это время совершенно не было. Из уст в уста ходили слухи о том, что мы едем работать на Украину. 3 сентября вечером эшелон отправился со станции Варшава и 4 сентября утром прибыл на станцию Треблинка[748]. Вагоны все были закрыты на протяжении всего пути.

Воздух поступал через одно единственное маленькое окошко. Продуктов питания не давали, более того, мы не имели возможности сходить на станциях даже за водой. Охранники жестоко наказывали за малейшую попытку связи с кем-либо вне вагона. Всю ночь были слышны выстрелы охранников и крики находящихся в вагонах людей. За одну только просьбу подать в вагон воды охранники, не произнося ни единого слова, стреляли в вагон.

Поэтому ничего удивительного не было в том, что в Треблинке, когда открывали вагоны, в некоторых из них оказывалось половина мертвых. Эшелон остановился сначала не в самом лагере Треблинка, а на станции Треблинка, не доехав 2 километров до лагеря. Мы спрашивали стоявших на станции людей, куда нас везут. Все они отвечали по-разному. Но мне хорошо запомнилось, как мальчики нам сказали: «Проедете два километра, а там вам останется жить всего полчаса». От всего эшелона отцепили 20 вагонов. Я попал как раз в эти первые 20 вагонов. По пути к лагерю я заметил группу евреев, работавших на железной дороге. Это, как я через некоторое время узнал, были заключенные Треблинского лагеря № 1. Наш состав въехал на территорию лагеря: важно отметить такую деталь: в этот раз и во все другие случаи все вагоны входили на территорию самого лагеря, паровоз же прицепляли на ст[анции] Треблинка в хвосте эшелона, и на территорию лагеря он никогда не входил. Делалось это, видимо, для того, чтобы паровозная бригада абсолютно не была посвящена в дела лагеря.

Двери вагонов были открыты, и все мы вышли на перрон. На перроне командовали немцы, вахманы и один еврей с повязкой, на которой было написано Lagerältster[749], что означало в буквальном смысле «старший» или «старейший в лагере». Женщин выстроили отдельно, отвели их к расположенному поблизости бараку и, не доходя его, предложили им снять сапоги, чулки и все это оставить возле барака, а самим со всеми их личными вещами заходить в барак.

Мужчины все это время стояли на площади, на расстоянии не более 10 метров от этой женской раздевалки. Я хорошо, отчетливо слышал, как какой-то немец обратился к находившимся в раздевалке женщинам со следующими словами: «Раздевайтесь. Вещи оставляйте здесь, готовьтесь к бане. Деньги и золото берите с собой, по дороге в баню сдадите их в кассу на хранение, а на обратном пути заберете». Вещи все остались в раздевалке. Женщин повели в так называемую баню. Мужчинам приказали строиться. Шеф по вопросам приема прибывших в лагерь, как я впоследствии узнал, унтершарфюрер Макс Белла[750] выбрал наиболее здоровых мужчин и объявил им, в это число и я попал, что будут использованы на различных <работах?>. Первым нашим заданием была переноска оставленных женщинами вещей в сортировочный отдел. Остальным было приказано раздеваться и подготовить себя к бане. Таким образом, если учесть, что для различных работ оставили до 190 наиболее здоровых мужчин, в баню было из нашей первой партии отправлено 1 800–1 850 мужчин, женщин и детей. Причем все они были пропущены через «баню» в течении получаса, потому что через следующие полчаса прибыли еще 20 вагонов, и все повторилось с той же последовательностью.

После этих 20 вагонов прибыли последние 20 вагонов нашего эшелона. Вся описанная мной процедура с ними произошла с той же очередностью и в том же порядке. Вечером всех оставленных для работы мужчин унтершарфюрер Макс Белла снова выстроил и принялся отбирать из нас наиболее пригодных для работы, крепких мужчин и не имеющих следов побоев, а всех остальных отвели в так называемый лазарет. Лазарет представлял из себя значительных размеров яму, огороженную сосновым молодняком, где происходили расстрелы евреев, провинившихся или негодных к работе. На следующий день я получил другое задание – уборка перрона и прибывающих вагонов. Там, в рабочей команде лагеря, я прослужил до 26 июля 1943 года.

За это время команда выполняла различные работы. Первую неделю был занят уборкой перрона и приходящих вагонов, а вторую неделю попал в команду по переноске трупов от камер к ямам. Следует при этом отметить, что моя функция сводилась к тому, чтобы поправлять позу трупов, лежавших на носилках. Я должен был перекладывать их таким образом, чтобы они лежали лицом вверх, так как стоявшие поблизости дантисты вырывали у трупов все золотые зубы. Затем два дня я работал по строительству второго корпуса «бани», потом неделю по маскировке лагеря сосновыми ветками, 7 месяцев был занят рубкой леса и последние два месяца работал в качестве жестянщика.

Для рабочей команды был следующий режим. Вставали в 5 часов утра. Работали с 6 часов до 12 дня. Затем следовал часовой перерыв, и работа, как правило, продолжалась до 6–7 часов вечера. Иногда эшелоны приходили поздно вечером или ночью. В этих случаях мы работали днем и ночью. По малейшему поводу, а чаще всего без всякого повода, немцы и вахманы, следившие за нашей работой, жестоко издевались над нами, избивали плетью или палками либо твердым предметом. В июне месяце 1943 года со мной был такой случай. Расплавляя смолу, я несколько задумался. В это время ко мне подошел ближайший помощник коменданта унтерштурмфюрер Франц Курт и спросил у меня, почему я в рабочее время прилег. Я ответил, что я не ложился, а только <присел?>. За этим последовал страшный удар граблей, которую тогда Курт держал в руке, мне по голове. Удар был такой силы, что грабля переломилась. Этого ему было мало. Вечером в качестве дисциплинарного наказания тот же Франц Курт приказал мне лечь на скамейку, связал меня и нанес по моему телу 50 ударов плетью. 50 ударов – это было его стабильное количество, от которого он никогда не отступал. Если во время работы кто-либо обнаруживал признаки усталости, его тотчас же, якобы под предлогом перевода на работу по переноске трупов, уводили к ямам и там расстреливали.

Помню, однажды унтершарфюрер по имени <нрзб> застрелил на площади на глазах у всех юношу из Ченстохова за то, что при упаковке имущества он допустил рассеянность: вложил среди других вещей повязку с сионистской звездой.

Поступление вагонов с людьми шло неравномерно. Бывали дни, когда прибывало до 180 вагонов, чаще по 60–80 вагонов[751]. Бывали дни, когда поезда совершенно не приходили. Евреев привозили, кроме этого, из близко расположенных гетто на автомашинах или приводили пешком. За время моей работы в лагере прибывали евреи из различных стран Европы и Америки: Польши, Белоруссии, Австрии, собственно Германии, Чехословакии и Болгарии. Из американских евреев те, которые к моменту оккупации европейских стран гитлеровцами находились в Европе[752]. Им немцы обещали отправку на родину, дали возможность захватить с собой все вещи и свезли их в Треблинку.

Значительный процент прибывающих составляли интеллигенты. Много было врачей и инженеров. Мне трудно сейчас вспомнить их фамилии, потому что они не задерживались в лагере: их немедленно отправляли в «баню». Я знал хорошо одного из известных в Варшаве врачей Миликовского. Он попал в Треблинку и разделил судьбу других. В «баню» на моих глазах направили одного профессора из Ченстохова.

В связи с тем, что молва о Треблинском лагере смерти стала известна далеко за его пределами и само название Треблинка <нрзб> стало достаточно популярным и, естественно, вызывало волнение людей, которые туда направлялись, у перрона была создана видимость совершенно иной станции для того, чтобы ввести приезжающих в заблуждение. С этой целью станция получила название «Obermeidan» («Обермайдан»). Были вывешены транспаранты «Белосток», «Волковыск», демонстрируя тем самым транзитный характер станции Обермайдан. Кроме того, была вывеска «Касса», над ней укреплены типичные станционные часы. Все это было бутафорией. Никакого отношения ни к Белостоку, ни к Волковыску эта станция не имела. Касса бездействовала.

На площади у перрона больших размеров объявление на немецком языке гласило: «Внимание. Раздевайтесь. Вещи сдавайте на хранение, деньги и золото в кассу. Проходите дезинфекцию. После этого вы получите новую одежду и поедете на Украину».

Всех прибывающих строили[753]. Первыми уводили женщин. Возле здания раздевали, им предлагали снять сапоги и чулки, все это связать и сложить тут же возле здания, самим входить, раздеваться. Все вещи и одежду они должны были оставлять в раздевалке.

Тут же всем без исключения им стригли волосы. Из помещения раздевалки дорожка, с обоих сторон обнесенная колючей проволокой с вплетенными в нее сосновыми ветками, вела в так называемую баню. По пути все вынуждены были документы, деньги и золото сдавать в кассу. Первыми поступали в «баню» женщины. В это время, применяя все меры насилия, немцы и вахманы заставляли мужчин раздеваться на дворе перед бараком. Каждый должен был сам относить сапоги в специальный сортировочный барак «Б», а всю остальную одежду в барак № 1. Затем они возвращались в раздевалку и, минуя кассу, куда сдавали документы, деньги и золото, направлялись в баню. Немцы и вахманы пускали против беззащитных людей все средства издевательств, начиная от оскорбления их национальных чувств, кончая избиением и расстрелами на месте. Важно заметить, что все отбираемые у людей личные вещи, золотые и другие ценные изделия, в также женские волосы специальная группа рабочих сортировала, паковала и все это отправляли эшелонами в Германию.

В этом отношении характерно, что все проходившие к помещению «бани» люди должны были поднять руки вверх и стоявший у входа эсэсовец проверял, не спрятано ли у кого-либо в теле золото.

Во 2 отделении Треблинского лагеря, которое совершенно законно назвали лагерем смерти, я работал неделю в октябре месяце 1942 года. К этому времени уже было готово и функционировало первое здание «бани», состоящее из <трех?> камер, второе, десятикамерное, находилось в стадии строительства.

Первые пять дней я работал у первого здания по переноске трупов и два дня на строительстве второго помещения «бани».

Действующая «баня» представляла небольшой широкий домик с герметичной крышей. У входа на самой крыше была установлена сионистская звезда – знак Давида. Поднимаясь по лестнице, входили в коридор. В противоположном конце коридора был установлен мотор, и рядом с ним была расположена комната, в которой жили обслуживающие мотор Иван и Микола.

В коридор выходили, кроме этого, три двери, ведущие в камеры. Размер камер 4×5×2 метра. Пол кафельный, стены оштукатурены. Напротив входной двери была выходная дверь, которая открывалась не обычно – в сторону, а снизу и вверх, так как перемычки были в верхней части дверной рамы. В каждой камере был вывод трубы, идущей от мотора. Вверху на потолке было проделано окошко, через которое унтершарфюрер Шмидт, в ведении которого находилась «баня», наблюдал за тем, что делалось в камере. У этого здания в его тыльной стороне была установлена цементная платформа, на которую вываливали трупы из камеры. Камеры набивали до пределов. У входа в камеры, как правило, с кнутами унтершарфюрер Шмидт, начальник этой душегубки, унтершарфюрер Лефнер, унтершарфюрер Буцков, покончивший впоследствии жизнь самоубийством, шарфюрер Матис, обершарфюрер Кароль, унтершарфюрер Флориан и вахманы Иван и Микола.

Подходя к камерам, люди теряли всякие иллюзии, для них становилось ясно, что предстоит смерть. Все время слышны были страшные крики, стон и плач людей. Немцы и вахманы силой, избивая, вталкивали их в камеры.

Особым зверством отличался Иван. Он вырезал уши, нос, у женщин грудь. Мне несколько раз приходилось быть свидетелем этой страшной картины. Причем, совершая эти чудовищные злодеяния, Иван расходился каким-то зловещим смехом. Работая по переноске трупов, я смог убедиться в том, что тысячи людей умертвлялись удушением. Бывали такие случаи, когда из одной камеры на десяти носилках каждому приходилось четырежды возвращаться за трупом. Таким образом, в одну камеру впускали одновременно по 400 человек. А таких камер было три.

Многие трупы были без ушей, женщины без грудей. У многих из носоглотки выступала кровь. Камеры работали только в дневное время. Небезынтересно для понимания природы смерти людей в камерах отметить такой факт: мотор находился в самом здании, никакого отвода отработанного газа из здания не было[754]. Во время моей работы массового сжигания трупов, как это было в последующее время, не было. Как я уже показывал, дантисты вырывали у трупов все золотые зубы и трупы сваливали в ямы, слегка посыпая землей. Сжигание трупов приобрело массовый характер в ноябре месяце 1942 года. Я видел, как специальные экскаваторы выкапывали ранее сваленные трупы. Видел и так называемые печи, на которых производили сжигание. Устройство такой печи несложное: на подставках с незначительными промежутками уложены рельсы. Причем печи эти устраивали не в ямах, а на поверхности, для обильного притока воздуха[755].

Вопрос: Кроме уже сказанного Вами, какие известны вам еще факты злодеяний немцев в этом лагере?

Ответ: В лагере были две рабочие команды: одна носила повязки голубого цвета и носила название «небесной команды». Ее функция сводилась к уборке перрона и приходящих вагонов. Аналогичная команда из 40 человек носила название «красной команды», так как каждый из них имел красного цвета повязку. Старшими как в одной, так и в другой команде были так называемые капа, их помощниками – форарбайтеры. Однажды, это было в октябре месяце 1942 года, один еврей из небесной команды спросил у вахмана о количестве вахманов в лагере. Унтерштурмфюрер Франц Курт объявил этого еврея шпионом и на глазах у всех повесил его на виселице ногами кверху.

Верным и постоянным спутником Курта была преогромнейшая собака по имени «Бари». Собака эта, видимо, прошла длительную школу дрессировки. Стоило Курту указать на кого-либо из работающих пальцем и сказать при этом: «Он не хочет работать», как собака подбегала к этому человеку и норовила всегда ухватить за половой орган. Это всегда заканчивалось тем, что израненного человека относят в амбулаторию, а затем истребляют. Больных не лечили. Больных и слабых отправляли в лазарет, то есть на расстрел.

В октябре того же 1942 года один еврей из числа заключенных убил унтершарфюрера Макса Белла[756]. За то, что последний глумился над его женой. В тот же день по приказанию коменданта, фамилии которого не помню, Франц Курт застрелил этого еврея и еще четверых на глазах у всех. Вечером расстреляли за это же еще 10 заключенных, а утром следующего дня 60 человек. Как-то в апреле месяце 1943 года в сортировочный барак «А» зашел обершарфюрер Кутнер. Он заметил, что один из рабочих евреев сидит вялый, не работает. Он спросил у него причину бездействия. Тот ответил, что болен и просит отправить его в лазарет. Кутнер ответил, что не может этого сделать. На следующий день он вызвал этого больного и сказал: «Вчера ты хотел идти в лазарет – немец не хотел. Сегодня ты не захочешь – я хочу» и отправил его в наш пресловутый лазарет на расстрел.

В феврале месяце 1943 года, я помню, двух новых евреев расстреляли за то, что, не имея дров для приготовления пищи, они порубили две деревянные носилки.

Что же касается избиения хлыстом, каждому из нас попадало ежедневно.

Вопрос: Перечислите всех лиц из персонала этого Треблинского лагеря № 2, виновных как непосредственные исполнители в осуществлении варварского плана уничтожения еврейского населения.

Ответ: 1) Оберштурмфюрер Хималя – комендант лагеря, который приложил много сил для того, чтобы усовершенствовать всю эту машину истребления людей. Любил во всем порядок и сурово наказывал, если что-либо ему не нравилось.

2) Унтерштурмфюрер Франц Курт – ближайший помощник коменданта. Отличался своей жестокостью. За отличную «службу» выслужился с чина обершарфюрера до унтерштурмфюрера, перескочив один чин.

3) Унтершарфюрер Миля – ведал приемом прибывающих эшелонов. До германо-польской войны добровольно приехал из Америки в Германию и поступил на службу в «СС» – части.

4) Шарфюрер Пост – руководил вахманами-украинцами, проводил среди них занятия.

5) Обершарфюрер Кутнер – шеф лагеря. Руководил работой рабочих команд. Своей свирепостью, издевательствами не уступал Францу Курту. Он без всякой причины избивал людей, многих рабочих-евреев отправил на расстрел.

6) Штабшарфюрер Штади – руководил канцелярией лагеря, временами замещал коменданта. До германо-польской войны жил в гор[оде] Луч[757] (Польша). Низенький, толстый, со звериной физиономией, вмешивался во все дела. По его, главным образом, расстреляли двух поваров за то, что последние разбили две носилки.

7) Унтершарфюрер Шмидт – шеф «бани», непосредственно руководил процессом умерщвления сотен и тысяч людей в «банях» – душегубках.

8) Обершарфюрер Кароль – шеф отделения по сжиганию трупов. Под его руководством и при его непосредственном участии происходило массовое сжигание трупов для сокрытия преступного истребления еврейского населения в Треблинском лагере.

9) Шарфюрер Матис[758] – заместитель Кароль.

10) Унтершарфюрер Буцков – ведал переноской трупов из камеры к ямам. Проявлял исключительную верность своей службе.

11) Унтершарфюрер Леернер – работал во 2 отделении, у трупов. Жестоко избивал рабочих, не поспевавших при переноске трупов.

12) Унтершарфюрер Флориан – надсмотрщик по переноске трупов. Рьяно выполнял возложенные на него обязанности, избивал рабочих плетью. До германо-польской войны жил в Шленском воеводстве (Польша).

13) Унтершарфюрер Мита[759] – последний шеф «лазарета», в котором происходили расстрелы рабочих лагеря. Его прозвали дьяволом. Ни в чем не повинных людей лишал жизни.

14) Унтершарфюрер Мен[т]ц – первый шеф «лазарета», где расстреливали больных и ослабевших рабочих-евреев, до германо-польской войны жил в г[ороде] Быдгощь[760] (Польша).

15) Унтершарфюрер Пауль Бредов[761] – шеф сортировки барака «А». Принимал активное участие в ограблении прибывающих в лагерь людей. Под его руководством сортировалась, упаковывалась и отправлялась в Германию одежда.

16) Унтершарфюрер Сидов – шеф маскировки лагеря.

17) Унтершарфюрер Шифнер – шеф над столярами и слесарями. Немец из Судетской области.

18) Унтершарфюрер Зейфнер – выполнял различные полицейские и хозяйственные функции.

19) Унтершарфюрер Рум – шеф барака № 1 сортировки. Принимал непосредственное участие в ограблении прибывающих.

20) Унтершарфюрер Генз[762] – шеф транспортной группы лагеря. Был занят приемом приходящих элементов.

21) Шарфюрер Билиц[763] – имел те же задачи.

22) Унтершарфюрер Сухомиль – шеф сортировки денег. В его распоряжении была касса, в которой отбирали у евреев все их документы, золото и деньги. Судетский немец, провокатор, втирался в доверие заключенных, а затем обо всех своих разговорах с ними рассказывал Курту. За этим следовали расстрелы.

23) Обершарфюрер Людвиг – работал в «бане» – душегубке, одновременно с этим работал в качестве шофера.

24) Унтершарфюрер Мецинк – начальник продовольственной службы лагеря.

25) Шарфюрер Пецингер[764] – был занят переноской и сожжением трупов.

26) Унтершарфюрер Цепп – шеф женской раздевалки, где отбирали вещи женщин-евреек и откуда последних силой направляли в «баню». Проявлял насилие, избивал женщин и детей.

27) Цугвахман Штрубе – старший вахман, немец с Волги. Под его руководством вахманы чинили жестокие расправы над заключенными, непосредственный исполнитель всех замыслов Франц Курта по расстрелу людей.

28) Цугвахман Александр Егерь, немец из России. Был старшим взвода вахманов.

29) Цугвахман Бидерман, немец из Поволжья, ведал хозяйством вахманов-украинцев.

30) Цугвахман Шульц – писарь штаба.

31) Цугвахман Регоза – украинец из Польши, командир взвода вахманов.

32) Цугвахман Манжук – поляк из г. Петркова, работал при гауптвахте.

33) Цугвахман Лох – командир взвода, поляк из Варшавы.

34) Цугвахман Рибертус – командир взвода, немец из Польши.

35) Вахман Василий Воронков – убил множество беззащитных людей, русский.

Больше добавить ничего не могу. Записано с моих слов верно и мне прочитано /подпись/.

Записал следователь В[оенной] п[рокуратуры] ст[арший] л[ейтенан]т юстиции /подпись/ [Юровский]

Вопрос: Кроме еврейского населения, истреблялись лица других национальностей?

Ответ: Кроме евреев, истребляли еще цыган. Истреблено было за время моего пребывания в лагере 1 000–1 100 цыган.

Вопрос: Известно ли Вам, кто из ответственных правительственных, фашистских, эсэсовских чиновников приезжал в лагерь?

Ответ: В октябре месяце 1942 года, когда я работал во 2-ом отделении лагеря, прилетел на самолете Гиммлер. В сопровождении других лиц он осмотрел ямы, полные трупов, причем весь этот обход длился всего несколько минут. Ничего не сказав, он поспешно удалился.

Видно было по всему, что это какой-то высший эсэсовский чин. Узнал я о том, что это был Гиммлер, от одного немца и вахмана. Я помню, как этот немец выругался, сказав при этом: «Черт подери, Гиммлер пришел, а они никто не работают».

Несколько раз из Берлина и Люблина приезжали эсэсовские генералы. Фамилий их я не знаю. Больше добавить ничего не могу. Записано верно и мне прочитано /подпись/.

В[оенный] след[ователь] ст[арший] л[ейтенан]т юст[иции] /подпись/ [Юровский]

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 52–61. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.12. Дополнительный протокол допроса Менделя Коритницкого. Стердынь, 26 августа 1944 г.

Г[ород] Стердынь Соколувского повята 1944 года сентября 26 дня. Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й армии ст[арший] л[ейтенан]т юст[иции] Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:

Коритницкий Мендель (далее известно)

Об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

В дополнение к данным мной показаниям сообщаю:

I. Как я вспомнил, комендантом лагеря № 2, в котором я пробыл с июля 1942 по август 1943 года, был не Хималя, а оберштурмфюрер Отто Штангель[765], немец из города Дрездена. Хималя часто бывал в лагере, но дальнейшее его положение мне не известно.

Отто Штангель на этом поприще завоевывал себе карьеру. Он отличался свирепостью и исключительным педантизмом в тех делах, которые были связаны с умерщвлением людей. Очень часто он отсутствовал в лагере. В это время он занимался вылавливанием евреев в различных городах и деревнях.

Первые семь месяцев при мне он был оберлейтенантом жандармерии, а затем ему было присвоено звание оберштурмфюрера «СС».

Для того, чтобы понять его заслуги в деле проведения гитлеровского плана уничтожения еврейского населения, следует учесть, что получить офицерское звание СС было нелегким делом.

В числе других лиц из персонала лагеря я вспомнил:

1) Унтершарфюрера Адольфа (фамилии не знаю) – служил во втором, трудовом отделении лагеря;

2) Унтершарфюрера Густава[766] (фамилии не знаю) – служил при сжигании трупов.

Франц Курт в отсутствии Штангеля оставался за него.

II. В октябре месяце 1942 года в лагерь прибыл мотор для десятикамерного здания-душегубки. Я принимал участие в переноске этого мотора. Нас было человек 15, и этого оказалось недостаточным для того, чтобы его поднять. Пришлось пользоваться рельсами. Поэтому можно себе представить, что мотор был больших размеров. Хорошо знаю – это был французский мотор. Фирмы не запомнил.

Больше добавить ничего не могу. Записано верно и мне прочитано /подпись/.

Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 62–62 об. Рукопись. Подлинник. Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.13. Протокол допроса Францишка Зомбецкого, дежурного станции Треблинка в 1941–1944 гг. Станция Треблинка, 24 сентября 1944 г.

1944 года сентября 24 дня ст[анция]Треблинка. Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции Мазар допросил в качестве свидетеля:

Зомбецкого Францишек Франциевича, 1907 года рождения, проживающего на ст[анции] Треблинка, находящейся на ж[елезно]дор[ожном] участке Седлец – Малкиня. Нач[альник] станции, по национальности поляк, имеющего образование 7 классов.

Свидетель об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

Станция Треблинка находится на ж[елезно]-дор[ожном] участке Седлец – Малкиня, в 12 километрах от ст[анции] Коссув-Лядский. В 2,5 километрах от ст[анции] Треблинка имеется ж[елезно]дор[ожная] ветка, которая отходит на песчаные карьеры. На ст[анции] Треблинка я работал с 19 мая 1941 года до августа 1944 года в качестве дежурного по станции.

В настоящее время я являюсь начальником этой станции.

В связи с тем, что я с 1941 года по 1944 год работал дежурным по станции, мне хорошо известно о том, как в период оккупации немцами этого района прибывали в организованный немцами Треблинский лагерь смерти эшелоны с людьми для уничтожения.

Примерно в сентябре месяце 1941 года немцами был отстроен Треблинский рабочий лагерь, комендантом которого являлся гауптман Фон-Ойпен[767]. В качестве строительных рабочих для строительства этого лагеря были привлечены немцами жители находящихся рядом населенных пунктов – поляки. В сентябре мес[яце] 1941 года в этот рабочий лагерь начали поступать заключенные. Они приезжали в вагонах, на автомашинах и прибывали пешком. Среди заключенных были главным образом евреи и поляки. Заключенные в этот лагерь использовались немцами на различных работах, в частности, они работали на ж[елезно]дор[ожных] путях, выгружали из вагонов уголь и другие прибывающие грузы, работали на песчаных карьерах и производили различные работы в самом лагере. Условия жизни заключенных были очень тяжелые. Работали они на тяжелых работах по 12 часов в день, а иногда и больше. Кормили заключенных очень плохо: давали им по 200 грамм хлеба в день и жидкий суп. Во время работы немцы издевались над заключенными, жестоко избивали их и очень часто убивали. Зимой 1941 года я видел, как со ст[анции] Малкиня шла группа заключенных по направлению в лагерь. Сзади себя они тащили за ноги обессиливших людей, одежда на них была порвана, и их тащили, по существу, голыми по снегу. Очень часто можно было видеть, как заключенные зимой ходили на работу босыми, без обуви и были очень легко одеты. Система пыток немцами была продумана. Это видно хотя бы из того, что летом в это время, когда было очень жарко, заключенных возили на работу на ст[анции] Малкиня в закрытых вагонах, двери которых плотно закрывались и внутри вагонов нечем было дышать, а осенью во время дождей заключенных возили на работу на открытых платформах. Немцы и вахманы, охранявшие заключенных, были всегда пьяны. Мне известно, что они заставляли есть людей рвоту, т. е. то, что они, будучи пьяными, вырыгали на землю, заставляя при этом заключенных лизать языком рвоту на земле. Убийства заключенных были очень часты. Немцы и вахманы в большинстве случаев убивали заключенных палками. Мне хорошо известен такой случай: летом 1943 года на ст[анции] Треблинка работала группа заключенных евреев. Один из заключенных настолько ослаб, что упал и корчился в предсмертных судорогах. Один из вахманов подошел к нему и, взяв толстую дубинку, со словами: «Ты живешь еще, собака» наступил ему ногами на грудь и дубинкой стал бить по голове, превратив голову в кровяную массу. В самом лагере ежедневно происходили расстрелы, многие умирали от голода, свирепствовала эпидемия сыпного тифа, от которого также многие умирали.

Этот Треблинский рабочий лагерь, организованный немцами, существовал до августа мес[яца] 1944 года, почти до момента освобождения этой территории от немецких оккупантов советскими войсками.

Однако немцы не ограничились созданием так называемого рабочего лагеря. Они рядом с рабочим лагерем создали второй лагерь, специально для уничтожения огромного количества людей, о чем я также хочу дать показания.

В мае мес[яце] 1942 года немцы начали спешно строить второй лагерь, используя для строительства этого лагеря в качестве рабочей силы заключенных из рабочего лагеря. Одновременно от ж[елезно]дор[ожной] ветки, идущей к песчаным карьерам, отводилась специальная ветка в этот вновь строящийся лагерь. Немцы спешили со строительством этого лагеря потому, как они говорили, что им распоряжением из Берлина установлен срок окончания строительства – 15 июня 1942 года. Как только началось это строительство, то были прибиты указатели, показывающие дорогу к месту строительства. На указателях было написано: «СС Зондеркоманда». Строительство лагеря было закончено в июле мес[яце] 1942 года. Ж[елезно]дор[ожная] ветка в лагерь была положена в июне мес[яце] 1942 года. В июле мес[яце] 1942 года на станцию Треблинка из Тирасполя прибыли два немецких железнодорожника по фамилии Клинцман Вилли и Эммрих Рудольф. По прибытию эти немцы заявили, что они будут работать на станции и будут направлять эшелоны в лагерь. 23 июля 1942 года на ст[анцию] Треблинка начали поступать эшелоны с людьми еврейской национальности, которые направлялись в организованный немцами лагерь смерти. Все эшелоны, которые приходили в лагерь смерти, обязательно проходили через ст[анцию] Треблинка, откуда по ж[елезно]дор[ожной] ветке направлялись в лагерь. Т. к. я работал дежурным по станции, то мне приходилось принимать эти эшелоны и направлять их в лагерь. В каждом прибывшем эшелоне было, как правило, по 60 вагонов с людьми. Прибывший эшелон разбивали на три части по 20 вагонов, и эти каждые 20 вагонов отвозились в лагерь смерти имевшимся на ст[анции]Треблинка специально выделенным для этой цели паровозом. Этот паровоз всегда стоял на станции и поджидал прибытия эшелона. Происходило это так: прибывает эшелон, немцы Клинцман и Эммрих отцепляют первые 20 вагонов с людьми, прицепляют их к специальному паровозу и отправляют в лагерь. В лагере эти 20 вагонов разгружали и привозили этим же специально выделенным паровозом обратно. Затем следуют в лагерь другие 20 вагонов и т. д. Делалось это так, потому что площадка в лагере, где выгружались люди, была рассчитана на одновременный прием не более чем 20 вагонов. После того, как из всех вагонов в лагере были выгружены прибывшие люди, то эшелон порожняка формировался и уходил. На подачу каждых 20 вагонов в лагерь, разгрузку их от людей и подачу этих 20 вагонов обратно на ст[анцию] Треблинка уходило времени не более 2 часов. Весь эшелон разгружали в лагере и вновь сформировывали на станции для отправки (порожняком) в срок, примерно, 5 часов. Эшелоны, привозившие в лагерь смерти людей для уничтожения, состояли, как правило, из товарных вагонов. Двери вагонов были плотно закрыты, окна были замотаны колючей проволокой. Каждый эшелон охранялся группой вахманов в количестве до 40 человек. Каждый вагон был битком набит людьми. На вагоне (каждом) мелом было написано, сколько в нем находится людей. В вагоне перевозилось до 200 чел[овек], в связи с этим было ужасно душно. Люди, находившиеся в вагонах, раздевались догола, через окошки просили передать им воды. Охранявшие вагоны вахманы: немцы, украинцы и латыши – брали драгоценности и деньги, обещая дать попить, но в большинстве случаев ценности забирали, но воды почти не давали. Вахманы, охранявшие вагоны, были пьяны и в ответ на крики людей, находившихся в вагонах, о том, чтобы дать воды, открывали по вагонам стрельбу. Очень часто эти вахманы стреляли по вагонам с людьми без всякой причины. Когда на станцию приходил эшелон с людьми для уничтожения в лагере смерти, то шла непрерывная стрельба. Это, как я уже сказал выше, пьяные вахманы стреляли в людей, находящихся в вагонах. Обычным явлением считалось то, что в большинстве вагонов каждого эшелона были трупы людей, умерших от невыносимых условий в вагонах и убитых вахманами. Немцы не считались ни с чем. В таких кошмарных условиях они перевозили в лагерь и женщин, которые по дороге в вагонах рожали детей, погибая или в вагонах, или затем в лагере смерти. Мне запомнился такой случай. В августе или в сентябре 1942 года эшелон с прибывшими людьми прибыл на ст[анцию] Треблинка. Прибыл вечером, и лагерь этот эшелон не принимал до утра следующего дня. Ночью заключенные в нескольких вагонах разорвали проволоку, которой были запутаны окна в вагонах, и пытались бежать, но пьяные вахманы открыли стрельбу и многих убили.

Все пути железной дороги станции были завалены трупами. На другой день потребовалось три платформы, чтобы увезти эти трупы.

Некоторые заключенные, не зная, куда они прибыли, через окошко вагона спрашивали: «Где большой город Треблинка, где мы должны работать на заводах». Другие спрашивали: «Где колония Треблинка, где мы должны получить землю и работать».

Когда люди узнавали, что их ждет смерть, то в вагонах начинались плач и крик. В этих случаях вахманы стреляли по вагонам и убивали людей.

Начиная с 23 июля 1942 года ежедневно до августа мес[яца] 1943 года на станцию Треблинка прибывало от одного до четырех эшелонов. Людей в каждом вагоне было от 100 до 200. В большинстве вагонов было по 100–120 человек. В каждом эшелоне, как правило, было по 60 вагонов, но были эшелоны, составленные из 45–50 вагонов. Таким образом, каждый эшелон привозил от 5 до 6 тысяч человек.

В течении года функционирования лагеря смерти было три перерыва по две-три недели, когда эшелоны не поступали. Месяцев же десять в общей сложности ежедневно поступало от одного до четырех эшелонов, груженных людьми для уничтожения в лагере смерти.

Работая все это время дежурным по станции и принимая эти эшелоны, я смело утверждаю, что десять месяцев ежедневно в среднем приходило по два эшелона и в каждом эшелоне привозилось от 5 до 6 тысяч человек, в том числе женщин и детей, для уничтожения в лагере смерти. Я категорически утверждаю, что через ст[анцию] Треблинку в лагерь смерти для уничтожения было перевезено не менее 3 миллионов человек[768]. При этом надо иметь еще в виду, что в лагерь смерти люди для уничтожения привозились не только по ж[елезной] дороге, но также и автомашинами и приводились пешком.

Первое время эшелоны с людьми поступали из Варшавы и из других городов и населенных пунктов Польши, а затем наряду с поступлением эшелонов из населенных пунктов Польши эшелоны поступали из Германии, Греции, Болгарии, Чехо-Словакии, Австрии и из таких городов, как Белосток, Гродно и Волковыск.

О том, что эшелоны с людьми для уничтожения приходили из указанных выше государств, мне известно из разговоров с немцами, рассказов самих прибывающих в эшелонах людей, а также из следующего: в тех случаях, когда прибывали эшелоны из Болгарии и Греции, то у коменданта эшелона имелись билеты на каждого привезенного человека. Эти билеты немцы отбирали у комендантов эшелонов и отправляли в дирекцию ж[елезной] дороги в г[ород] Краков. В тех случаях, когда ожидалось прибытие эшелонов из Германии (в том числе и из Австрии), из Польши и из городов Белоруссии, то поступала телеграмма с указанием, откуда следует эшелон. Евреи, привозимые из Германии, в большинстве случаев прибывали в эшелонах, составленных из пассажирских вагонов.

Массовое поступление эшелонов с людьми прекратилось после имевшего место 2 августа 1943 года в лагере смерти восстания заключенных. После этого в лагерь прибыло только пять эшелонов. Много эшелонов с евреями проходило на Люблин, в лагерь Майданек.

Вопрос: Что Вам известно о самом лагере смерти?

Ответ: Мне лично не приходилось бывать в лагере смерти, но из рассказов немецких железнодорожников я знаю, что там была создана видимость станции. Были установлены надписи: «На Белосток», «На Волковыск», «Товарная касса», «Железнодорожный мастер», «Дежурный по станции» и др. Каким способом уничтожались люди в лагере смерти, мне не известно. Когда жгли трупы, а это было почти все время существования этого лагеря смерти, то пламя было видно очень далеко и воздух был насыщен запахом горевшего мяса. Дышать было тяжело.

Вопрос: Имелся ли какой-либо учет прибывающих эшелонов на станцию?

Ответ: Каждый прибывший и приходящий эшелон отмечался дежурным по станции в книге учета проходящих поездов. Эти книги находились в помещении станции, которая была сожжена при отступлении немцами.

Вопрос: Кто являлся начальником ст[анции] Треблинка в период функционирования лагеря?

Ответ: До февраля м[еся]ца 1943 года начальником станции был Проницкий Юзеф, который был переведен в Варшаву. С февраля 1943 года до августа 1944 года начальником станции был Кузминский Юзеф. В настоящее время работает на ж[елезно]дор[ожной] станции Седлец.

Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано с моих слов правильно и мне вслух прочитано на понятном для меня русском языке, в чем и расписываюсь /подпись/.

Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 79–85. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.14. Допрос Брони Теперман о процессе уничтожения евреев в лагере смерти Треблинка в 1943 г., 26 сентября 1944 г.

26 сентября 1946 г[ода] военный следователь военной прокуратуры 65-й армии гвардии старший лейтенант юстиции Малов с соблюдением ст. 162–168 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля:

Теперман Броня Берковна, 1920 г[ода] рождения, уроженка города Варшавы, еврейка, домохозяйка, образование 9 классов, жительница гор[ода] Данциг. Об ответственности за дачу ложных показаний по статье 95 УК РСФСР предупреждена /подпись/.

22 июля 1942 г[ода] из Варшавского «Гетто» немцы начали брать евреев и эшелонами отправлять из Варшавы. Перед отправкой объявляли, что можно брать с собой 15 кг багажа и что евреев отправляют на Восток, где они будут работать. До 20 января 1943 года я скрывалась в Варшаве, а 20 января 1943 г[ода] во время облавы меня схватили, посадили в товарный вагон, входящий в состав эшелона, и отправили в Треблинский лагерь, куда я прибыла 22 января 1943 года. Когда в лагере нас выгружали из вагонов, то я видела, как из нашего эшелона выносили много трупов убитых и задохнувшихся во время пути евреев.

По прибытию в лагерь всем из вагонов предложили быстро выйти и женщинам отправиться налево к бараку, а мужчинам направо. Затем всем выдали веревочные шнурки для того, чтобы связать обувь, которую предложили снять. После того, как обувь была снята, женщинам предложили раздеться догола. Затем в специальном помещении им остригли волосы и парами направили по аллее, огороженной соснами. Аллея была обсыпана песком. Одновременно следовали и голые мужчины. Стоял ужасный крик и плач. Маленькие дети спрашивали у родителей, «куда нас ведут». При этом немцы и вахманы избивали людей нагайками, палками и кололи кинжалами. После того, как я сняла обувь, меня как портниху, единственного человека из этого эшелона, оставили и направили на работу. В момент, когда раздевали мужчин, один еврей схватил гранату, которую он привез с собой в кармане, и бросил ее в немцев и убил двух. После этого началась стрельба, и было убито много евреев, а остальных избили и погнали в «баню». Все это происходило зимой, когда был мороз и снег. В этом лагере, который немцы между собой называли «Tot lager», т. е. «лагерь смерти», я находилась до 2 августа 1943 года, т. е. до момента восстания.

Условия жизни рабочей команды, состоящей из евреев, были очень тяжелые, работали по 12 часов. Кормили супом из нечищеной картошки и немного хлебом. В процессе работы евреев, выделенных в рабочую команду, избивали до смерти нагайками и палками и расстреливали. Всех ослабленных отправляли в так называемый «лазарет», где убивали. Я работала в портняжной мастерской до 15 июля 1943 года, после чего была переведена в отделение лагеря, где производилось умерщвление людей в «банях» и сжигание трупов. В этом отделении я работала на кухне в бараке рабочей команды, которая занималась вытаскиванием из бань трупов и сжиганием их. Рабочая команда, выделенная из евреев для этой цели, состояла из 256 евреев. Всего в этом отделении лагеря я работала до 2 августа 1943 г[ода]. Работая в этом отделении лагеря, мне приходилось видеть, как загоняли людей в бани для удушения и как вытаскивали трупы удушенных в «банях» людей. Для удушения людей имелось два здания, построенные из кирпича, в которых имелись кабины для удушения людей. Мне приходилось бывать в здании, состоящем из трех кабин. Кабины имели кафельный пол. Стены до половины тоже были выложены кафельными плитками. Потолок был цементированный. Внутри кабин проходили трубы от мотора, по которым в кабины шел отработанный газ мотора. Мотор стоял в помещении рядом с кабинами. Однажды мне удалось осмотреть этот мотор, и я точно запомнила, что на нем была надпись «Citroen», французской фирмы. На полу кабин были сделаны канавки для стока крови. В случае, когда мотор портился, удушение производилось хлорной известью. Я сама видела банку с хлорной известью, стоявшей около «бань», и как хлорную известь в ведрах поднимали на крышу «бань». В этих случаях трупы людей, которые вынимали из кабин, были посиневшие. В каждую кабину загоняли 300–400 человек. О том, что это была хлорная известь, мне было известно потому, что из этой бочки сама брала известь для стирки белья, чтоб белье было белое. Мужчины, которые вынимали из кабин трупы, говорили, что после удушения людей хлорной известью в кабинах чувствовался запах хлора. Сжигание трупов производилось на специальных установках, состоящих из рельс, положенных на камни. На рельсы укладывали трупы в первую очередь женщин, которые горели лучше. Поджигали сосновыми дровами, которые, чтоб они лучше горели, поливали горючей жидкостью. Трупы жгли день и ночь. Сжигались трупы как вновь удушенных людей, так и выкопанных из ям ранее удушенных людей. Дышать было невозможно, трупным запахом был заполнен воздух и пропитана одежда людей. Мне известно, что немцами велся учет уничтоженных людей. При сжигании трупов один человек из рабочей команды специально подсчитывал, сколько приносили из «бани» трупов для сжигания. Сведения эти подавались немцу Артуру Матес, который являлся начальником отделения лагеря, где уничтожались люди. Начальником всего «лагеря смерти» был гауптштурмфюрер Отто Штангель. До него начальником лагеря был доктор Эберт. За две недели до восстания в лагере немцами был дан залп. Сами немцы говорили, что залп был дан в честь уничтожения 3,5 миллиона евреев[769].

Вопрос: При каких обстоятельствах Вам удалось бежать из лагеря?

Ответ: 2 августа 1943 г[ода] в лагере произошло восстание, во время которого я вместе с другими заключенными и бежала из лагеря.

Больше показать ничего не могу.

Протокол записан с моих слов правильно и мне прочитан /подпись/.

Допросил Военный следователь гв[ардии] ст[арший] лейтенант юстиции /подпись/

Допрос производился при участии зам[естителя] Военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майора юстиции /подпись/ [Мазор]

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 50–51. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.15. Протокол допроса Самуила Райзмана о функционировании лагеря смерти Треблинка. Венгрув, 26 сентября 1944 г.

Гор[од] Венгрув[770] 1944 года сентября 26 дня. Военный следователь в[оенной] п[прокуратуры] 65[771] а[армии] ст[арший] лейт[енант] юстиции Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:

РАЙЗМАН САМУИЛ ЯКОВЛЕВИЧ, 1922 года рождения, уроженец и житель го[ода] Венгрова, еврей, образование среднее, руководитель лесопильного экспортного завода[772] в г[ороде] Варшава

Об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

По существу дела показал:

С 27 сентября[773] 1942 года до 2 августа 1943 года я был заключен в Треблинский лагерь № 2, совершенно справедливо получивший название «лагеря смерти». Много, очень много за время пребывания в лагере мной перенесено, прочувствовано и видено. Многое из того, с чем я сталкивался, сохранилось в моей памяти. Более того, мне удалось вынести из лагеря мои записи, которые я вел в течение всего времени пребывания в лагере. Будучи в составе созданной в лагере из заключенных-евреев конспиративной организации, я вел записи, характеризующие всю деятельность этого адского комбината смерти. Подобные заметки делали и другие организаторы этой конспиративной группы по подготовке к восстанию – инженер из Варшавы Галевский, Курлянд и Розенблюм[774].

Мы полагали, что если хоть одному из нас удастся бежать из лагеря, собранный нами материал в определенное, желанное нами время станет достоянием представителей международного правосудия. Розенблюм убит, Галевский и Курлянд, по всей вероятности, в Варшаве. Таким образом, в настоящее время единственным человеком, обладающим ценнейшими правдивыми и точными данными об осуществленном немцами в Треблинке в лагере № 2 своего чудовищного плана расового умерщвления еврейского населения из различных государств Европы, пока являюсь я. Этим самым прошу поверить тому, что все конкретные примеры и цифры, о которых я желаю показать, – правильное, неискаженное отражение действительности. Собирание этого материала в конспиративных условиях – клад коллективного труда группы заключенных лагеря в течение нашего годичного пребывания в нем.

С 1937 года до момента моей отправки в Треблинский лагерь – сентябрь 1942 года безвыездно я проживал в г[ороде] Варшава, где работал в качестве руководителя бюро «Заморского товарищества экспорта-импорта Медзижецкий и Ко». С октября месяца 1941 года находился в созданном немецкими властями еврейском гетто[775]. В июле месяце 1942 года властями было широко объявлено о том, что все евреи, независимо от возраста, будут переселяться на Восток. Одновременно с этим территория гетто была опоясана значительной сетью охранных постов. Службу охраны несли немецкие солдаты и вахманы-украинцы. Этим первым своим шагом немцы лишили всех тех, кто проживал в гетто, возможности общаться с внешним миром. В последней декаде июля месяца началось выселение евреев. В специально вывешенных поэтому новых объявлениях оповещали, во-первых, о том, что на Востоке будет гарантирована работа и хлеб, во-вторых, о том, что каждому разрешено захватить с собой все драгоценности и деньги и, кроме того, до 15 килограммов прочих вещей.

Следует признать, что в то время мы не были обеспокоены своей судьбой. Каждый из нас верил в то, что где-либо на территории России нам будет значительно легче. Ни у кого из нас это немецкое предприятие не вызывало никакого сомнения[776]. Тем более голод, охвативший гетто, и значительная заболеваемость и смертность, вызванные этим голодом, – все это до некоторой степени даже толкало людей к тому, чтобы по-быстрее уехать. Жизнь в гетто стала невыносимой, и поэтому неслучайно среди жителей гетто находилось немало добровольцев эвакуироваться на Восток. С первых же дней эшелоны увозили по 6–10 тысяч человек. Люди брали из вещей все то, что было в их силах на себе перенести и, конечно, значительно больше установленной нормы – 15 кг. Веса вещей, по вполне понятным причинам, никто при погрузке не проверял.

Первые дни немцы вывозили стариков, детей, женщин и мужчин, не связанных с работой на немецких предприятиях. Работавшие на немецких фабриках и мастерских некоторое время оставались. Немцы предприняли такой маневр: как только началась отправка евреев из гетто, они стали захватывать принадлежавшие евреям предприятия, мастерские и различные учреждения, объявив при этом набор рабочей силы, гарантируя всем поступившим на работу оставление в Варшаве. От вступающего для работы в предприятие они требовали паевого взноса в сумме 10–15 тысяч злотых. С неимоверным трудом люди выполняли это условие, и многие поступили на работу в германские фирмы только лишь для того, чтобы остаться в родном городе. И тут во всей наготе обнажился обман, к которому постоянно прибегали немцы.

По улицам гетто день и ночь рыскали грузовики, наполненные людьми, отвозимыми на станцию. Немцы производили бесконечные облавы. То они насильно увозили семью, оставляя временно основного работника – главу семьи, то они оцепляли предприятие, объявляли их юридически неоставленными[777] и оттуда на машинах всех работников увозили на станцию, оставляя семьи.

Эти уродливые формы эвакуации испытал и я. 6 сентября я возвратился с работы, и оказалось, что жену немцы увезли. Мой пример не единичный – это достаточно распространенное явление. Так, в течение двух месяцев длилось выселение евреев из варшавского гетто. Из 600 тысяч евреев, живших в гетто, к 27 сентября, то есть ко дню моего отъезда из Варшавы, оставалось, как мне впоследствии в треблинском лагере сказал доцент Варшавского медицинского института, до 30 тыс.

27 сентября 1942 года владелец предприятия, в котором я работал, Вильгельм Тебенс (Wilhelm Toebbens) собрал всех рабочих и объявил нам, что нам следует сойти во двор, где проверят только наши документы, и мы сразу же возвратимся на работу. Он дал даже при этом честное слово и предупредил, что нет никакой необходимости переодеваться, так как мы во дворе не задержимся. В отделе, где я работал, было 36 человек. Мы вышли во двор в своем рабочем костюме. На дворе к этому времени из ряда других отделов собралось около тысячи человек. Тогда же мы заметили нескольких вооруженных эсэсовцев, которые садили на машины по 50–60 человек и отправляли их на станцию. В числе прочих был увезен и я. Эшелон, состоящий из 60 вагонов, был готов к нашему приему. В каждый из вагонов было погружено по 120 человек. Никто из нас кроме своего рабочего костюма ничего не имел. Весь день мы ничего не ели и при себе не имели ни кусочка хлеба. Расстояние от Варшавы в Треблинку эшелон покрыл в 16 часов. В вагоне было настолько тесно, что не только прилечь, но даже присесть никто не имел возможности. Духота была невероятная. При таком скоплении людей в вагоне было одно небольшое смотровое окошко. Жажда особенно мучила нас всех нас. Воду получать извне нам было запрещено строжайше. А в тех случаях, причем очень редких, когда охранявшие вагон вахманы передавали нам по полстакана воды, они брали большие деньги и золото.

Эшелон остановился на станции Тлущь. Одна из работниц нашего предприятия, Эсфирь Фридман, была в обморочном состоянии, и когда я сказал об этом вахману, он потребовал у меня 500 злотых за полстакана воды. На следующей станции все имевшие золотые часы отдали их за стакан воды. Большая часть не имела ни денег, ни часов.

В пути до станции Треблинка от отсутствия воды и нехватки свежего воздуха умерло трое женщин и двое мужчин. Среди них Эсфирь Фридман и Регина Серок. Весь путь не прекращалась стрельба. В нашем вагоне никто не знал, что нам предстоит, куда мы едем. Но в других вагонах, видимо, некоторые были в этом определенным образом осведомлены и поэтому, естественно, всячески через смотровое окно, путем выламывания досок стремились вырваться из вагона. Вахманы жестоко подавляли малейшие попытки людей вырваться на свободу: без верного предупреждения расстреливали. Другие вели беспорядочную стрельбу по вагонам. Поэтому когда мы прибыли в Треблинский лагерь, почти в каждом вагоне оказывалось большое количество убитых, вагоны изрешечены от пуль. На перрон тогда вынесли из вагонов не менее 500 трупов.

Следует заметить, что на станции Треблинка, отстоящей от самого лагеря на расстоянии 3–4 километра, наш эшелон из 60 вагонов разделили на три состава. Я был в одном из первых 20 вагонов. Когда, прибыв в лагерь, дверь вагона отворилась, сразу же стала заметной какая-то необыкновенная суета на перроне, которую, нам было совершенно очевидно, создавали встречавшие нашу партию немцы и вахманы. Они беспорядочно бегали по перрону, что-то кричали, подгоняли нас – словом, создавалась сразу же такая обстановка, которая не давала возможности нам правильно сориентироваться в тех условиях, в которые мы попали, понять все то, что нас ожидает. Эти шум и суета были ничем иным, как психологическим моментом, глубоко продуманным и подготовленным немецкой администрацией лагеря. Не давая времени на размышление, тотчас же всех женщин отделили от мужчин. Женщин затем отвели к бараку, расположенному слева от площади, и приказали им снять сапоги, чулки, все это оставить у барака, а самим зайти в него.

Нам, мужчинам, предложили в течение одной-двух минут совершенно раздеться, причем тут же, на площади. Возле нас ходило до двух десятков немцев и вахманов, безудержно бивших палками за малейшее промедление. Один из немцев объявил нам, что все личные вещи, одежду, обувь, а также документы, деньги и драгоценности мы должны сдать на хранение на то время, которое будем в бане.

Уже тогда для всех нас создавшаяся ситуация стала ясной. Горы личных вещей у бараков, непрекращающийся гул экскаватора, трупный тяжелый запах, исходящий из другой части лагеря, – все это говорило с достаточной убедительностью об одном: нам предстоит умереть. Каждым из нас одолевало одно желание: умереть как можно быстрее. Каждому было ясно, что смерть неминуема, что смерть стережет нас, и, зная немецкую натуру, склонную к удлинению человеческих мучений, мы боялись, как бы эта процедура, подготовительная процедура, не была длительной.

Поэтому все мы задавали вопрос рабочим-евреям, проходившим мимо нас, не о способе избежать смерти, а о том, как долго придется терпеть мучения.

Когда я стоял уже раздетым, меня заметил мой знакомый, инженер Галевский из Варшавы, который исполнял в лагере обязанности старшины рабочей команды евреев. Он сейчас же отправился к начальнику лагеря и, вернувшись от него, предложил мне одеваться. Как он мне впоследствии рассказывал, я был тогда представлен начальнику лагеря как подходящая кандидатура в переводчики, так как я знаю несколько иностранных языков.

Из всего эшелона, 8 тысяч человек, таким образом были отобраны всего трое – я и два отличных мастеровых-сапожников. В течение нескольких минут всех остальных угнали в «баню». Я с группой рабочих-евреев получил задание переносить оставленную всеми на площади одежду в барак «А». Все это время мы без верного повода избивались вахманами-украинцами и немцами, следившими за каждым нашим шагом.

Били они без устали, били нагайками и палками, били так, что через полчаса, когда я встретился с двумя сапожниками из моего эшелона, друг друга мы не узнали. На лице было множество кровоподтеков, синяков, кровавых рубцов. У немцев эта процедура избивания вновь поступавших людей имела даже особый термин «Feuertaufe» («Огненное крещение»). Так мы проработали до 12 часов дня. За это время прибыл еще один эшелон из Ченстохова и Петркова[778]. Все повторилось с той же последовательностью. До 12 часов дня, таким образом, было отправлено в «баню» 16 тысяч евреев. Во время работы я разговорился с рабочими, которые уже некоторое время находятся в лагере. Они сказали мне, что всех нас ждет одна судьба – смерть, ожидать придется недолго – 8–10 дней, и затем наше место займут другие. Мне стало как-то не по себе.

Должен совершенно откровенно признаться, что тогда был в обиде на инженера Галевского, который не дал мне возможность сразу вместе со своими сотрудниками по предприятию окончить жизнь, лишив себя тем самым издевательств и мучений.

Пользуясь обеденным перерывом, я подошел к Галевскому и выразил ему свое недовольство опекунством, проявленным в отношении меня. Он мне коротко ответил: «Ты не спеши. Мы здесь кое-что сделаем. Если увидишь из других эшелонов людей, на которых можно надеяться, сообщи мне. Я постараюсь их спасти». И вот тогда у меня заискрилась надежда и вера в то, что удастся отомстить хоть чем-нибудь извергам. Я не думал тогда о своем спасении. Более того, я был уверен в противном. Однако мной самым серьезным образом стало одолевать стремление к мести. Поэтому весь остальной период моего пребывания в лагере был посвящен этой цели.

Галевский устроил меня в барак «А» на сортировку имущества, более конкретно – я собирал и сортировал очки. Несколько часов в день меня использовали для перевода текста документов умерщвленных людей с польского, русского, французского на немецкий. Таким образом мое пребывание в лагере было в значительной степени облегчено, я был в большей мере, чем ранее, огражден от систематической экзекуции, которой немцы и вахманы подвергали людей, и, главное, я смог больше наблюдать и работать в конспиративной организации.

29 сентября прибыл эшелон из Венгрува. Узнав об этом, я вышел к бараку для того, чтобы лучше разглядеть всех приехавших. Я родился в Венгруве, рос в Венгруве, здесь я провел свои лучшие школьные годы. В Венгруве была моя мать, сестра и два брата. И я увидел их там, в Треблинке[779], по пути к смерти. Мать, сестра и брат меня сразу же заметили. Мать схватилась за голову и подняла страшный крик. Я не помню, как и что произошло со мной. Я затем оказался на руках у одного приятеля. Он привел меня в чувство. В это время ко мне подошел вахман по имени Гриша и спросил, что произошло. Я собрал в себе последние силы, приподнялся и сделал вид, что ничего особенного. Потому что стоило мне проявить малейшие признаки болезненного состояния, я был бы немедленно отправлен в так называемый «лазарет». Лазарет – это яма, где расстреливали людей. Этот вахман все же собрался меня отправить в этот лазарет – он об этом совершенно недвусмысленно заявил, но спас меня подошедший к нам старший вахман по имена Сашка, единственный порядочный из всего персонала человек. В течение всего последующего периода времени я был занят той же работой: переводил документы убитых, сортировал имущество, грузил это имущество в вагоны.

Режим в рабочей команде был таков.

Вставали в 5 часов утра. В 6 часов поверка, и сразу же начиналась работа. Длилась она до 12 часов дня. Часовой перерыв на обед, и затем снова работать до 5–7 часов вечера. Однако таков распорядок при «нормальном стечении обстоятельств». Частенько приходилось работать значительно позже. Спали мы, все рабочие-евреи, в отдельном бараке. Нары были устроены в два этажа, на каждой из них по 24 человека. Грязь в этих помещениях была невыносимой. Воды немцы не давали. Из единственного расположенного на площади колодца рабочие-евреи могли брать немного воды только один раз в две недели. Даже в этом случае необходимо было обязательно получить разрешение немцев. Все остальное время, несмотря на характер нашей работы – постоянное соприкосновение с грязным тряпьем, старым имуществом, доступ к воде был категорически запрещен. И ничего странного нет в том, что вши были неотъемлемым спутником каждого. Утром мы получали по два стакана кофе. И, как правило, каждый из нас один стакан кофе оставлял для того, чтобы иметь возможность хоть слегка умыться. Надо учесть при этом, что получаемые нами два стакана кофе – это все, что составляло меню нашего завтрака.

В день получали по 200 граммов хлеба. Утром – кофе, в обед – суп, представляющий собой похлебку из воды и нескольких маленьких неочищенных картошек, на ужин тот же суп.

Эти санитарные условия жизни, голодный паек и непосильная при всем этом работа вызывали, естественно, значительную заболеваемость. Главным бичом стал сыпной тиф. Первое время при обнаружении малейших признаков заболевания унтершарфюрер Мите отправлял больного в «лазарет» на расстрел. Так было со всеми, без каких бы то ни было исключений. Несколько позже была создана «изба хатых» (изба больных). Только первые два-три дня поступавших в нее больных лечили. Все последующее время больные очень короткое время задерживались в этой «избе хатых», а затем Мите всех их отправлял в «лазарет». Я помню, однажды двадцать пять рабочих, тяжело заболевших сыпным тифом, послали утром в «избу хатых». К вечеру никого из них в ней не оказалось – все ушли в «лазарет». Насильно немцы держали при себе известнейшего в Варшаве ларинголога доктора Юлиана Харанжицкого[780], он, как и мы все, был заключенным, но немцы эксплуатировали его глубокие познания в области медицины и прибегали к его помощи, потому что своих врачей у них не было. Доктор Харанжицкий заявил немцам, что недопустимо при полном сознании отправлять больных на расстрел. Тогда Мите приказал перед отправкой в «лазарет» усыплять людей. Причем усыплять даже тех, кого без труда можно было вылечить. Можно себе представить неимоверные страдания людей, которые оказывались в «избе хатых». Таким образом, людей лечили одним лекарством – пулей. Вот почему рабочие с высокой температурой, доходившей до 39 °С, выходили на работу. Однако тщетно они пытались скрыть свою болезнь. Мите обходил всех, пристально всматривался каждому в глаза и тем, у кого их болезненный вид выдавал, пальцем указывал дорогу в «избу хатых». Каждый день несколько десятков людей из рабочей команды прощались с жизнью. Их место занимали вновь прибывшие в лагерь. Сама работа происходила под нагайками. Немцы и вахманы били кнутами по малейшему поводу и без всякого повода, били за прошлое, за настоящее и будущее. Все мы ходили постоянно со следами побоев.

Ежедневно в лагерь прибывало по 3–4 эшелона по 60 вагонов в каждом. Были, конечно, дни, когда поступали 1–2 эшелона, однако это было исключением, а не правилом. В каждом эшелоне прибывали по 6–7 тысяч человек еврейской национальности.

Наша конспиративная группа, как я уже показывал, вела тщательный учет всего поступающего в лагерь контингента. Привозили в лагерь евреев из различных государств Европы:

Из собственно Германии поступило – 120 тысяч;

Австрии – 40 тысяч;

Польши – 1 500 тысяч;

Чехословакии – 100 тысяч;

России – 1 000 тысяч;

Болгарии и Греции – 15 тысяч.

Таким образом, с того времени, когда начали вести этот учет, 1 октября 1942 года по 2 августа 1943 года, в общей сложности в лагерь было привезено 2 775 000[781] мужчин, женщин, стариков и детей еврейской национальности.

На станции Треблинка эшелоны расцеплялись по три отдельных состава по 20 вагонов в каждом. Вел к лагерю этот состав специально вцепленный для этой цели паровоз. Перед въездом в лагерь происходила смена охраны эшелонов: те охранники, которые сопровождали эшелоны, в лагерь не допускались, они передавали свои функции вахманам лагеря. Когда открывали двери товарных вагонов (евреев из Польши и России привозили в товарных вагонах, из остальных государств – в пассажирских), оттуда раздавались страшные крики и стоны обезумевших, измученных людей. Из каждого эшелона выносили на перрон, а затем в «лазарет» для сожжения несколько сот трупов. По перрону рыскали из стороны в сторону десятки вооруженных немецких солдат и вахманов-украинцев. Они, по всему было видно, искусственно создавали излишнюю суетливость, на каждом шагу подгоняли людей. Создавалась такая паническая атмосфера, что выходящие из вагонов люди совершенно теряли голову, теряли всяческую способность разобраться в том, что происходило с ними и возле них.

Через несколько месяцев спустя после начала функционирования Треблинского лагеря № 2, когда весть о чудовищных злодеяниях, творимых немцами в этом адском комбинате смерти, дошла далеко за пределы лагеря и одно упоминание о Треблинке вызывало у людей западных страх, когда одно слово Треблинка среди отправляемых туда людей рождало протест и активное сопротивление, проявляемое в различных формах, немцы предприняли такой маневр.

Название лагеря «Arbeitslager» («Рабочий лагерь») сменили на «Obermeidan» («Главный Майдан»), и на площади сразу же за перроном была большая надпись «Obermeidan». Там же, на площади и строениях, расположенных поблизости от места выгрузки людей, были различные вывески и объявления, создающие видимость какой-то транзитной железнодорожной станции. Так, например, указатели «Белосток», «Волковыск», «пересадка на Восток», «касса», «информация», «телефон-телеграф», «железнодорожная мастерская», «вход воспрещен» и большие станционные часы.

Эта бутафория до некоторой степени успокаивала людей. Сразу же, как только люди выходили на площадь, их выстраивали, отделяли мужчин от женщин, первых уводили вправо, вторых – налево. Женщинам предлагали раздеть сапоги, чулки, все это связать и тут же возле барака оставлять. Затем их вводили в барак – раздевали. Там, подгоняемые нагайками, они должны были раздеваться догола, вещи оставлять в раздевалке, а при себе иметь документы, деньги и драгоценности.

Следует заметить, что на всем пути от эшелона до «бани» немцы всеми средствами подгоняли людей, не давая последним опомниться. Во второй части барака у всех женщин стригли волосы и предлагали следовать в баню. По пути в баню находилась касса, в которую каждый обязан был отдать свои документы, деньги и драгоценности. Мужчины раздевались на самой площади и, подгоняемые немцами и вахманами, относили свои вещи, документы, деньги и драгоценности в сортировочный барак. Затем их гнали в баню. Всех же больных или слабых мужчин и женщин, а также большую часть стариков и детей не пропускали через «баню». Их отбирали еще на площади и отводили в так называемый лазарет. Лазарет представлял собой яму размером примерно 25×5×3 метра, огражденную и прикрытую со всех сторон плотным рядом соснового молодняка. У входа стояли евреи с повязками «Красный крест». Их функция сводилась к тому, чтобы раздевать пришедших. После этого приходил шеф лазарета унтершарфюрер Менс[782] и из автомата всех расстреливал. Затем всех их бросали в большой костер. При этом не разбираясь в том, мертвых или живых предают сожжению. Из лазарета постоянно можно было слышать крики и стоны раненых, но недобитых стариков и детей, некоторых живьем бросали в огонь. Если матери входили в раздевалку с грудными детьми, унтершарфюрер Сепп[783] (Sepp), отличавшийся особой ловкостью при убийстве детей, выхватывал ребенка у матери, хватал его за ноги и с такой силой ударял ребенком об стену, что второго удара никогда не требовалось. Я сам несколько раз наблюдал за этими «упражнениями» Сеппа. Работая по сортировке очков, я имел сравнительно большую свободу передвижения, чем кто-либо другой из рабочих. Поэтому когда приходил эшелон из Варшавы, я всегда подходил к бараку, намереваясь найти знакомых.

Вот тогда я и замечал описанные мной выше случаи. За время моего пребывания в лагере я безвыходно находился в 1-м его отделении. Никакого абсолютно доступа во 2-е отделение, где располагалась «баня» и происходило сжигание трупов, я не имел. Вполне понятно, что меня как одного из организаторов конспиративной группы не могло не интересовать все то, что творилось по ту сторону ограды, там, где происходило само умерщвление миллионов людей. Я пользовался рассказами, правда, очень краткими, рабочих, по тем или иным причинам на незначительный промежуток времени попадавших на участок 1-го отделения. Очень много я беседовал на эту тему с доктором Харонжицким – одним из первых деятелей конспиративной организации, который особо интересовался методом умерщвления. Харонжицкий тоже не имел доступа к кабинам. Но из того, что было известно, он сообщил мне о следующем:

Людей большими партиями загоняли в кабины так называемых бань. Эти кабины герметически закрывались. Первое время умерщвление производилось путем выкачки оттуда воздуха, затем перешли к другому методу: отравление хлорным газом и циклон-газом. На территории лагеря был специальный склад с большим количеством (до 15 тонн) так называемого хлорена. Хлорен по своему внешнему виду представлял белого цвета камни. Ежедневно на моих глазах во 2-е отделение носили бочки этого хлорена[784].

Сосудов с «циклоном» я не видел. Однако периодически, редко на эшелонах прибывали закупоренные ящики, которые тот час же вахманами перевозились во 2-е отделение. Моторы при «банях» работали круглые сутки. Происходило ли там отравление угарным газом, я не слышал.

Первые месяцы, как мне рассказывали, трупы закапывали и покрывали земляным слоем. Причем дантисты сразу же, как только трупы выносили из камер, вырывали золотые зубы.

К моему приезду в лагерь трупы сжигали на примитивных печах. День и ночь пылали костры[785]. Клубы дыма так заволакивали небо над лагерем, что мы попадали в постоянную зону темноты. Смрад, запах жареного человеческого мяса так заполнял все поры нашего лагерного участка, так пропитал всю нашу одежду, что у каждого из нас создавалось впечатление, будто бы он живет на самих трупах, спит на трупах, ест на трупах. О количестве уничтоженных в лагере людей можно судить по количеству поступивших в лагерь, потому что из лагеря никто из них не выходил.

Немцам было мало умерщвлять людей. До того, как они отправляли человека в машину смерти, каждую оставшуюся у него до смерти минуту они использовали для самых отвратительных диких издевательств. Они пускали в ход все: физическое и духовное насилие, обман, ничем не прикрытый цинизм. Однако все это они любили облекать в форму шутки, забавы.

Я приведу только несколько примеров о фактах, свидетелем которых я был.

Из Вены прибыл поезд. Среди прочих была сестра знаменитого австрийского профессора психологии Зигмунда Фройнда, женщина лет 50[786]. Тут же на перроне она подошла к заместителю коменданта лагеря унтерштурмфюреру Курту Францу и обратилась к нему с просьбой определить ее на какую-нибудь легкую работу в канцелярию, потому что у нее нет сил и, кроме того, по специальности она бухгалтер. В поразительно вежливом тоне Франц попросил у нее документы личности. Просмотрев все документы, он учтиво ответил: «Да, вы действительно сестра Зигмунда Фройнда. Слушайте, это про изошла ошибка. Вы не подлежите выселению из Вены. Ничего, мы это исправим. Вы сдайте все свои вещи и драгоценности, помойтесь в бане, а затем первым же поездом я отправлю Вас домой». При этом он подвел ее к вывешенному на перроне расписанию поездов и в самом серьезном тоне высказывал свое мнение о целесообразности ехать одним поездом, а не другим. Никакого сомнения у этой несчастной женщины не могли вызвать эти джентельменски преподнесенные советы. Следуя им, она сдала Францу все свои вещи и отправилась в «баню», из которой больше не вернулась.

В мае месяце 1943 года в лагерь был привезен мой знакомый, доцент медицинского факультета Варшавского университета Штайн. Он представился коменданту лагеря гауптштурмфюреру Штенгелю[787] и обратился к последнему с просьбой устроить его на работу по специальности. Штенгель попросил его несколько минут подождать. Вскоре выходит Курт Франц со своей собакой по кличке Бари, пускает ее на Штайна, а сам стоит в стороне и, улыбаясь, наблюдает, как собака стала рвать куски мяса на теле Штайна. Полумертвого, всего в крови доцента Штайна на носилках отнесли в «лазарет» и там бросили в костер.

Однажды осенью 1942 года из прибывшего поезда вышел элегантно одетый мужчина. Бывший в это время на перроне гауптштурмфюрер Штенгель, увидев его, восторженно его отприветствовал и по-приятельски увел в канцелярию. Нас всех это крайне удивило, потому что этот приехавший был еврей. Штенгель заигрывал с ним. Через некоторое время они оба вышли из территории лагеря. Мы услышали выстрел. Штенгель зашел в лагерь один, без своего спутника, приказал забрать труп и отнести его «на огонь». Перед лазаретом мы принялись снимать его вещи и из документов увидели, что это был брат советского посла в Париже Сурица[788].

В тот же день Штенгель считал свой поступок верхом благородства, говорил нам, что с братом Сурица он встречался на какой-то международной конференции и по знакомству не хотел его отправлять в камеру.

Все отбираемые у сотен тысяч прибывающих с эшелонами людей имущество, личные вещи, деньги и драгоценности в специально отведенных для этой цели бараках «А», «В», «С» соответствующим образом сортировались и отправлялись затем в Германию.

Наша конспиративная организация имела своих представителей в отделах по сортировке и упаковке подлежащего отправке имущества (Розенблюм, Курлянд, Галевский и я), один из организации был надзирателем в отделе, там 12–15 человек были заняты сортировкой денег и драгоценностей, определением стоимости ценностей и их упаковкой. Причем ежедневно он должен был передавать немцам рапорт за день. Недельные отчеты он сообщал нам. Примерно один раз в неделю мы сверяли записи каждого:

С 1 октября 1942 года до 2 августа 1943 года было отправлено в Германию:

25 вагонов женских волос,

248 вагонов разной одежды,

100 вагонов обуви,

22 вагона нового текстильного материала,

46 вагонов аптекарских и химических препаратов,

12 вагонов различных инструментов ремесленников,

4 вагона хирургических и других врачебных инструментов,

260 вагонов одеял, подушек, ковров, пледов,

400 вагонов разных предметов (очки, золотые самопишущие ручки, гребни, посуда, портфели, зонтики и прочее).

Вывезено золотом около 120 миллионов в монетах русских рублей, французских франков, греческих драхм и дукатов и американских долларов.

Кроме того, вывезено 40 тысяч ручных золотых часов, 150 килограммов венчальных колец, 4 тысячи каратов бриллиантов по весу двух каратов каждая штука, несколько тысяч колье жемчугов, денег бумажных 2 800 000 американских долларов, 400 000 английских фунтов, 12 миллионов советских рублей, 140 миллионов польских злотых.

В это число не входят деньги (бумажные), сожженные умышленно членами конспиративной организации, и то, что персонал лагеря присваивал себе[789].

Вопрос: Перечислите лиц из персонала лагеря и дайте им краткую характеристику.

Ответ:

1) Оберштурмфюрер Штенгель – комендант лагеря, немец из Вены, осуществлял общее руководство всей деятельности лагеря. Отличался в грабеже поступавших в лагерь людей. Присваивал себе большое количество ценностей. Через каждые четыре недели получал двухнедельный отпуск, всегда увозил с собой изделия из драгоценных камней. По приблизительным подсчетам, вывез драгоценностей на несколько сот миллионов злотых.

2) Унтерштурмфюрер Курт Франц – заместитель коменданта, немец из Тюрингии. Это был наиболее жестокий, садистический тип. Ведал организацией порядка и дисциплины лагеря, он натравливал собаку на рабочих, после чего отправлял жертву на костер, специалист по подвешиванию за ноги, без верного повода убивал людей. Всегда демонстрировал свою боксерскую сноровку на беззащитных и больных людях.

3) Гауптшарфюрер Киха Китнер[790] – шеф рабочих, перед войной жандарм из Лейпцига[791]. Избивал рабочих, десятки отправил на расстрел.

4) Унтерштурмфюрер Мите – помощник шефа рабочих, немец, все свое время посвятил отбору богатых в «лазарет» – на расстрел.

5) Унтерштурмфюрер Сепп Хитрейдер – немец из Эльзас-Лотарингии, был непревзойденным специалистом по убийству детей.

6) Унтершарфюрер Менс – немец, шеф «лазарета», его специальность – расстрел больных, обессиленных людей, стариков и детей.

7) Унтерштурмфюрер Бредов – немец из Берлина, специализировался на избиении рабочих.

Я перечислил только тех лиц из персонала лагеря, с которыми я почти ежедневно сталкивался. Весь персонал немцев состоял из 38–40 человек. Остальные работали во 2-м отделении и в канцелярии.

Вопрос: Кто из высших фашистских чиновников приезжал в лагерь?

Ответ: Все находящиеся в лагере немцы принадлежали к СС-зондеркоманде. На печатях и документах был знак SD, что означает Sonderdienst («особая служба»).

Раза три-четыре за время моего пребывания в лагере приезжали генералы из Берлина и из Люблина[792]. Всех рабочих на это время загоняли в бараки.

Дважды, первый раз в сентябре месяце 1942 года, второй раз – в июле 1943 года, в лагерь приезжал Гиммлер. Подготовка к его приезду длилась в течение трех дней. Самолет в первый и второй раз садился на площади недалеко от лагеря. Гиммлер прибыл в сопровождении нескольких высших эсесовских чиновников. Много раз я видел в газетах и журналах его фотографии, и поэтому когда он появился в лагере, я и все другие рабочие тотчас же его узнали. Он произвел осмотр лагеря в течение 30–45 минут и затем уехал. Рабочие на это время были в бараках. Но дверь была открыта, и мы без труда могли его рассмотреть.

Вопрос: Каким образом Вам удалось бежать из лагеря?

Ответ: За несколько месяцев до восстания конспиративной организацией был снят хлебный слепок замка на складе вооружения. 2 августа 1943 года удалось открыть склад, вынести незаметно 25 автоматических ружей, 25 гранат и 20 пистолетов. Один из членов нашей конспиративной группы, исполнявший обязанности дезинфектора, вместо дезинфицирующего вещества обливал заранее предусмотренные планом к сожжению здания лагеря бензином. После первого сигнального выстрела здания были подожжены, со всех сторон было приведено в действие все оружие, которым мы обладали. Рабочие 2-го отделения разрушали проволочную ограду лопатами и ломами. Сразу же были убиты немцы – гауптшарфюрер Киха Китнер, унтершарфюрер Курт Зайдель[793][794] и ряд других. Двести заключенных бежали, остальные остались. Я был в числе двухсот. Больше добавить ничего не могу. Записано с моих слов верно и мне прочитано /подпись/.

Военный следователь, ст[арший] лейтенант юстиции /подпись/ [Хоровский]

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 77–89 об.

Рукопись. Подлинник. Автографы.

Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.16. Протокол допроса свидетеля Густава Боракса о лагере смерти Треблинка и работе команды парикмахеров. Венгрув, 3 октября 1944 г.

Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гвардии майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:

Боракса Густава Юзефовича, 1906 года рождения, уроженца г[орода] Велюнь, проживающего в[795] настоящее время в гор[оде] Венгрув Соколувского повята Варшавского воеводства, по профессии парикмахера, имеющего образование 5 классов, по национальности еврея, гражданина Польского государства.

Допрос произведен в присутствии представителя Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцева.

Свидетель Боракс об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

Свидетелем Боракс показания давались на польском языке. Перевод на русский язык производился гр[аждани]ном Козачковым Э. К., который об ответственности за правильность перевода по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.

5 октября 1942 года я в числе тысяч людей еврейской национальности был из гор[ода] Ченстохова привезен в организованный немцами Треблинский лагерь смерти. Все прибывшие вместе со мной евреи были в тот же день уничтожены в так называемой «бане». Я остался в живых, потому что немцам требовались парикмахеры для того, чтобы отрезать волосы у женщин, направляемых для умерщвления в «бане».

В течение 7-ми месяцев я работал парикмахером в бараке, где раздевались прибывающие женщины. Все это время через барак проходило по 6–7 тысяч женщин[796] ежедневно, не считая детей. После того как женщины раздевались догола, они проходили в парикмахерскую, помещавшуюся в том же бараке за перегородкой. Здесь работало 25 парикмахеров. Каждая женщина садилась на скамейку, и ей моментально отрезали волосы ножницами. Делалось это очень быстро. Я успевал за час работы остричь 45–50 женщин. Волосы отрезали также у девочек начиная от 10-летнего возраста и у детей в тех случаях, когда они были длинными.

Многие женщины садились на лавки парикмахерской, держа на руках грудных детей. Были случаи, когда женщины в тот момент, когда их стригли, кормили младенцев грудью. Дети страшно кричали. Детский плач, крики, рыдания матерей наполняли парикмахерскую. Много женщин было беременных. У некоторых женщин были кровотечения, т. к. после них на скамейке оставалась кровь.

Обстановка была ужасная. Некоторые женщины и девушки сходили с ума, такие случаи были часты. Мне запомнился такой случай, когда красивая восемнадцатилетняя девушка из Гродно, увидев страшную обстановку парикмахерской, сразу сошла с ума.

Много было случаев, когда сошедшие с ума женщины начинали петь, раздирали себе лицо до крови, рвали на себе волосы и набрасывались на немцев. Матери заживо оплакивали дочерей и внучек.

Разыгрывались такие страшные сцены, что трудно было выдержать. Парикмахер Босак[797], прибывший из Ченстохова, после первых дней работы по стрижке волос у женщин принял яд и умер.

Шефом парикмахерской был унтершарфюрер Макс Беллер. Он требовал, чтобы мы женщинам не говорили о том, что в «бане» их ждет смерть. Макс Беллер требовал от нас, парикмахеров, чтобы волосы срезали покороче и на головах у женщин оставалось поменьше волос. Он спорил с унтершарфюрером Сухомиль, который требовал, чтобы мы стригли как можно скорее, хотя бы даже в ущерб длины срезаемых волос.

Парикмахеры, в том числе и я, отрезанные ножницами волосы бросали в большие ящики, специально изготовленные для этой цели в столярной мастерской.

Из ящиков волосы перекладывались в большие мешки. Эти мешки с женскими волосами мы относили в дезкамеру, сооруженную в этом же бараке. Дезинфекция продолжалась час – полтора часа, после чего волосы раскладывались на одеялах на полу барака для просушки. Перед дезинфекцией из волос удалялись ленты, шпильки и другие предметы. После просушки волосы упаковывали в новые мешки и партиями в 35–40 мешков погружались в вагон и отвозились. В феврале 1943 года я участвовал в погрузке 40 вагонов мешков волос. Мешки с волосами были тяжелыми, и каждый мешок мы переносили втроем. После того, как мы установили один ряд мешков в вагоне, то положили сверху доски, на которые положили второй ряд мешков с волосами. На этом вагоне, в который грузились волосы, была надпись «Люблин».

Из числа женщин, проходящих через парикмахерскую, немцы отбирали наиболее красивых и молодых, которых увозили и использовали для удовлетворения половых потребностей. Я помню, как однажды немцы для этой цели отобрали сразу более 30 женщин.

Голых женщин обыскивали. Искали ценности и деньги. Каждой женщине предлагали раздвинуть ноги. Специально выделенный человек проверял, не спрятано ли что-либо в половых органах. Проверяли также во рту и ушах. Этим унизительным осмотром руководил унтершарфюрер Сухомиль.

Раздетые догола женщины после обыска и стрижки волос направлялись по аллее в «баню», где умерщвлялись.

Обыску подвергались и мужчины. Зимой 1943 года у одного из мужчин во время обыска нашли 40 злотых. После этого немцы подвесили этого мужчину за ноги, и в таком положении он висел несколько часов. У подвешенного мужчины текла кровь изо рта и ушей, его били кнутом по половому органу. Затем его сняли и пристрелили.

Находясь в лагере до 2 августа 1943 года, мне приходилось видеть ужасные картины издевательств и пыток над людьми, которые осуществляли над евреями немцы.

Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано с моих слов правильно. Мне вслух в переводе на польский язык прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.

Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 10. Л. 1–3. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.17. Протокол допроса Оскара Стравчинского о функционировании лагеря смерти Треблинка. Венгрув, 3 октября 1944 г.

Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:

Стравчинского Оскара Юзефовича, 1906 года рождения, уроженца гор[ода] Лодзь, проживающего в настоящее время в гор[оде] Венгрув Соколувского повята Варшавского воеводства, по профессии жестянщика, имеющего образование 7 классов, гр[аждани]на Польского государства, по национальности еврея.

Допрос произведен в присутствии представителя Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцева.

Свидетель Стравчинский об ответственности за дачу ложных показаний по статье 95 УК РСФСР предупрежден / подпись/.

Перевод с польского языка на русский язык производился гр[аждани]ном Козачковым Э. Х., который за правильность перевода по статье 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.

Я, Стравчинский Оскар Юзефович, постоянно со своей семьей проживал в г[ороде] Лодзь. В феврале 1940 года я с семьей переехал на жительство в гор[од] Ченстохов. Этот мой переезд был вызван тем, что немецкими властями в гор[оде] Лодзь были созданы невыносимые условия для жизни населения. Немцы производили облавы и насильно отправляли людей на Восток, в Генерал-губернаторство, созданное ими на территории Польши. Я полагал, что условия жизни в г[ороде] Ченстохов будут лучше, но получилось иначе, т. к. в апреле 1941 года все еврейское население в гор[оде] Ченстохов было поселено в созданное немцами «гетто».

В средних числах сентября 1942 года немцы начали насильственно отправлять евреев из «гетто» ж[елезно]дор[ожными] эшелонами на Восток, где обещали дать землю и работу, предупредив при этом, что кто не поедет, тот будет расстрелян.

4 октября 1942 года я, моя жена, Стравчинская Анка Абувна 28 лет, дочь Гута 9 лет, сын Адась 4 лет, мой отец Стравчинский Юзеф Давидович 64 лет и моя мать Стравчинская Малка Ойзеровна 64 лет были немцами насильственно отправлены в числе многих других евреев на Восток.

Ж[елезно]дор[ожный] эшелон, в котором мы ехали, состоял из 60 вагонов. Вагоны были товарные. В каждый вагон было погружено большое количество людей, в вагоне, в котором находился я, было 120 человек. Было ужасно тесно и душно. Сопровождали эшелон немецкие жандармы и вахманы, которые при посадке в вагоны избивали людей нагайками, а в пути грабили.

Ж[елезно]дор[ожный] эшелон, в котором я ехал, прибыл на ст[анцию] Треблинку в ночь с 4 на 5 октября 1942 года. Утром 5 октября 1942 года эшелон был разбит на три части, по двадцать вагонов каждая, и этими частями подавался в Треблинский лагерь.

Когда мы прибыли в лагерь, немцы-эсэсовцы, избивая нас нагайками и прикладами винтовок, выгнали нас из вагонов и направили на площадку. Вагоны были подметены евреями из рабочей команды и отправлены обратно на ст[анцию] Треблинка.

На площадке немцы предложили женщинам следовать налево, а мужчинам направо.

Женщинам было предложено возле барака снять обувь и чулки и следовать в барак, находящийся на площади. В бараке женщинам предложили раздеться догола и следовать в другое отделение барака, где находилась своеобразная «парикмахерская». Там работало более 25 евреев из рабочей коман ды, которые у женщин ножницами отрезали волосы.

Отрезанные волосы специально назначенными немцами людьми из состава рабочей команды собирались и складывались в специальной кладовой.

В конце барака находилась большая дезокамера, которая была предназначена для обработки-дезинфекции женских волос. У этой дезокамеры работали специально выделенные 3 чел[овека] из рабочей команды. Они брали волосы из кладовой и пропускали их через дезокамеру.

После пропуска через дезокамеру волосы раскладывались на полу барака для просушки, а затем упаковывались в большие мешки. Мешки с волосом по указанию администрации лагеря периодически грузились в вагоны и отправлялись в Германию. Работая в лагере в составе рабочей команды, я неоднократно видел этот процесс обработки и упаковки волос, отрезанных у женщин, а также видел, как мешки с волосом погружались в вагоны для отправки.

После того, как у женщин отрезали волосы, они, подгоняемые немцами и вахманами по специальной аллее, огороженной колючей проволокой и соснами, голыми были направлены в «баню».

Мужчины раздевались догола прямо на площади, оставляя тут же свои вещи, и вслед за женщинами следовали по аллее в «баню».

В этой «бане» мужчины, женщины и дети уничтожались, а трупы их сжигались. Ослабевших и престарелых людей, не могущих самостоятельно передвигаться, немцы насильно отправляли в «лазарет», где их расстреливали.

«Лазарет» – это большая яма, возле которой расстреливались люди. Эта яма была огорожена колючей проволокой и соснами.

После выгрузки из вагона в лагере я в составе 50 человек был отобран для работы и, находясь в составе «рабочей команды» до 2 августа 1943 года, работал в качестве жестянщика.

Вся же моя семья: жена, сын, дочь, отец и мать – была раздета догола, отправлена в «баню» и там уничтожена.

Находясь в лагере с 5 октября 1942 г[ода] до 2 августа 1943 года и работая в качестве жестянщика, я собственными глазами видел, как почти ежедневно в лагерь прибывали эшелоны с людьми, которые направлялись в «баню» и уничтожались.

Трупы умерщвленных сжигались на больших кострах. День и ночь пылали эти костры. Воздух был насыщен смрадом жареного человеческого мяса. Дышать было очень трудно. Немногим удалось вырваться из этого комбината смерти.

Мне удалось бежать из лагеря 2 августа 1943 года во время восстания заключенных в лагере.

Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано с моих слов правильно. Мне в переводе на польский язык вслух прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.

Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 10. Л. 12–14. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.18. Протокол допроса Оскара Стравчинского о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Венгрув, 3 октября 1944 г.

Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гвардии майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:

Стравчинского Оскара Юзефовича, 1906 года рождения, уроженца города Лодзь, проживающего в настоящее время в городе Венгрув Соколувского повята Варшавского воеводства, по профессии жестянщика, имеющего образование 7 классов, по национальности еврея, гр[аждани]на Польского государства.

Допрос произведен в присутствии представителя Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцева.

Свидетель Стравчинский об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

Свидетелем Стравчинским показания давались на польском языке

Перевод на русский язык производился гр[аждани]ном Козачковым Э. Х., который за правильность перевода по статье 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.

Я, Стравчинский Оскар Юзефович, вместе с семьей был 5 октября 1942 года привезен из гор[ода] Ченстохова в Треблинский лагерь.

В нашем эшелоне находилось свыше 6 000 мужчин, женщин и детей. Из этого количества в лагере было отобрано 50 наиболее крепких мужчин для работы.

Всех остальных сразу после выгрузки из вагонов раздели догола и повели якобы в баню, где они были умерщвлены. В числе умерщвленных 5 октября 1942 года были: моя жена Стравчинская Анка Абувна 28 лет, дочь Гута 9 лет, сын Адась 4 лет, мой отец Стравчинский Юзеф Давидович 64 лет, моя мать Стравчинская Малка Ойзеровна 64 лет.

Я был отобран как специалист-жестянщик и как физически сильный для работы. В течении 10 месяцев я работал в лагере по специальности, в качестве жестянщика.

В лагерь почти ежедневно прибывали эшелоны с людьми еврейской национальности из различных мест Польши, из Германии, Австрии, Чехо-Словакии, Болгарии, Греции и оккупированных немцами областей БССР.

В июле 1942 года в Треблинский лагерь были так же привезены граждане Америки и Англии, которые были умерщвлены немедленно после прибытия. В Треблинский лагерь для умерщ вления были привезены те граждане Америки и Англии, которые прибыли из Англии и США в Польшу и Чехословакию, но в силу оккупации этих государств немцами не могли возвратиться на родину.

Им объявили, что их обменяют на военнопленных немцев и они возвратятся на родину, но вместо этого их привезли в Треблинский лагерь.

Я лично видел среди огромной кучи паспортов умерщвленных людей много Американских и Английских паспортов с надписями «USA» и «British». Я видел также фотографии, на обороте которых имелись штемпеля с названиями городов: Нью-Йорк, Бостон и Чикаго[798]. На фотографиях, прикрепленных к паспортам, имелись печати, в середине которых было большими буквами отпечатано: «USA».

Об истреблении Американских и Английских граждан в Треблинском лагере знали все заключенные лагеря. Об этом мне говорил кузнец Герш Ябковский из Сточека[799], привезенный в лагерь 18 июля 1942 года и лично наблюдавший, как прибыли граждане Америки и Англии и как они были уничтожены. Об этом же мне рассказывал повар Маер из Плоцка[800], прибывший в Треблинку в июле 1942 года. Об умерщвлении граждан Америки и Англии в лагере мне говорили многие другие работавшие в лагере в качестве заключенных столяры, портные и сапожники.

Умерщвления в Треблинском лагере подданных Англии подтверждается и следующим фактом: моя кузина, Эстер-Малка Абрамовна Мрувка, 22 лет, являлась гражданкой Великобритании. Она перед войной приехала в Польшу навестить родственников. В августе 1942 года она была схвачена немцами в селе Мстув (близ гор[ода] Ченстохов) и вместе с другими была отправлена в Треблинский лагерь, где и была умерщвлена.

В Ченстохове на Варшавской улице в доме номер 20 проживал подданный Великобритании Возьница, 68 лет, приехавший перед войной навестить своих детей и внуков. В апреле 1942 года его вызвали в отделение «гестапо», где ему предложили вернуться в Великобританию через Турцию. Он собрал свои вещи, попрощался с родными и знакомыми и ушел в «гестапо», откуда больше не возвращался. Детям своим он обещал написать из Турции и с дороги, однако ни одного письма от него получено не было. 4 октября 1942 года вся его семья, состоящая из 10 детей и внуков, вместе с нами была увезена в Треблинский[801] лагерь, где и умерщвлена.

Когда потом в лагере я лично увидел паспорта умерщвленных граждан Америки и Англии и узнал, что немцы умерщвляют граждан этих государств, для меня стало ясно, что Возьница, попав в «гестапо», был немцами убит.

Я утверждаю лично, как могут подтвердить и другие бывшие заключенные Треблинского лагеря Кудлик Александр и Цехановецкий Хаим, что в этом лагере истреблены сотни Английских и Американских граждан, проживавших в Польше и в других оккупированных немцами странах.

Большинство этих граждан Великобритании и США, умерщвленных в лагере в 1942 году, приехали в Польшу в 1939 г[оду] навестить своих родственников, но ввиду войны возвратиться не могли.

Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано правильно. Мне в переводе на польский язык вслух прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.

Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 10. Л. 15–17. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.19. Протокол допроса свидетеля Хаима Цехановского о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Венгрув, 3 октября 1944 г.

Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гвардии майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:

Цехановского Хаима Ицковича, 1905 года рождения, уроженца дер[евни] Сточек Соколувского повята Варшавского воеводства, проживающего в настоящее время в г[ороде] Венгрув, по профессии сапожника, имеющего образование 4 класса, по национальности еврея, гражданина Польского государства.

Допрос произведен в присутствии представителя Чрезвычайной Государственной Комиссии Д. И. Кудрявцева.

Свидетель Цехановский об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

Свидетелем Цехановским показания давались на польском языке. Перевод на русский язык производился гр[аждани]ном Казачковым Э. Х., который об ответственности за правильность перевода по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.

В начале июня 1942 года в деревне Сточек немцами была произведена облава на евреев. 150 евреев, схваченных немцами во время облавы, были посажены на грузовые автомашины и увезены. Среди увезенных был и я. Нам говорили, что нас везут на строительство шоссейной дороги в Острув-Мазовецкий, но фактически нас привезли на площадку, где в то время строился Треблинский лагерь № 2.

Сначала я работал землекопом на строительстве лагеря № 2, а с конца июля мес[яца] 1942 года немцы меня перевели работать сапожником.

В последних числах июля 1942 года в лагерь начали прибывать эшелоны с евреями из Варшавского «гетто». Людей выгружали из вагонов, они сразу же раздевались и немедленно направлялись в так называемую баню, где умерщвлялись.

Сапожная мастерская находилась на расстоянии примерно 50 метров от площади, где выгружались люди из ж[елезно]дор[ожных] эшелонов, и я поэтому часто видел, как приходили ж[елезно]дор[ожные] эшелоны с людьми. Обычно людей для уничтожения привозили в товарных вагонах. Но однажды я увидел, как в лагерь были поданы пассажирские вагоны 1 класса. Увидев эти вагоны, я вышел из помещения мастерской, подошел к вагонам и спросил прибывших в этих пассажирских вагонах людей: «Откуда вы?». На мой вопрос, который я задал на польском языке, мне не ответили, т. к. меня не поняли. Несколько позже один из прибывших ответил мне на ломаном польском языке: «Мы Англичане, нас привезли из Варшавы». Точно даты прибытия в лагерь этих людей я не помню, но это было через 6–7 недель после моего прибытия в лагерь, а я прибыл в лагерь, как уже показал выше, в начале июня месяца 1942 года. Я стоял в двух-трех метрах от этих вагонов и следил за выгрузкой людей. Люди были хорошо одеты, на правой стороне груди у большинства людей была пришита шестиугольная звезда из материи желтого цвета. В центре этой звезды был вырезан кружок. На левой стороне спины у них имелись такие же звезды. Почти все прибывшие были в шляпах. Женщины были тоже в шляпах и в шелковых платьях. Ничем на польских граждан они не походили. Настроение у прибывших было хорошее. Они разговаривали между собой и смеялись. Я понимаю по-польски, еврейски и немецки, но ни на одном из этих языков люди не говорили. У части прибывших было сходство с евреями, а некоторые не были похожи на евреев.

Старший рабочей команды, занимавшийся выгрузкой прибывающих в лагерь людей и производивший уборку вагонов, Майер[802] Гринберг тогда мне сказал, что «сегодня прибыл эшелон англичан, у них были хорошие вещи и продукты».

Этим прибывшим людям предложили раздеться и повели их в «баню», где они были уничтожены.

В сапожной мастерской работал заключенный по имени Мардикс, он знал Английский язык, и когда я принес с площади, где раздевались прибывшие эти люди, обувь в мастерскую, то Мардикс на подкладке одного туфля прочитал надпись на Английском языке и сказал мне, что этот туфель сделан в Англии.

Майер Гринберг мне говорил, что эти прибывшие люди, уходя в баню, просили не перепутать одежду и вернуть им после мытья их собственные костюмы, но из «бани» они не возвратились.

В день приезда в лагерь этих людей и после того, как они были направлены в «баню», я пошел на площадь, где раздевались прибывавшие люди в лагерь для уничтожения и где производилась сортировка оставленных ими вещей. Я видел собственными глазами, как люди из рабочей команды вынимали из карманов одежды прибывших людей, о которых говорили, что они Англичане, деньги: Английские фунты, польские злотые и Американские доллары. И их сортировали. Больше было Английских фунтов, которые лежали в чемоданах. Из всех этих фактов я сделал вывод, что прибывшие и уничтоженные в лагере люди были Английскими подданными.

Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано с моих слов правильно и мне вслух в переводе на польский язык прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.

Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 10. Л. 18–19. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.20. Протокол допроса Пинхуса Вайсмана о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Деревня Косув-Ляцки, 4 октября 1944 г.

Майор Новоплянский Д. И. допросил в качестве свидетеля:

Вайсмана Пинхуса Ионовича 1907 года рождения, уроженца Варшавы, проживающего в настоящее время в гор[оде] Коссув Соколувского повята Варшавского воеводства, по профессии столяра, имеющего образование 7 классов, еврея, гражданина Польши.

Допрос произведен в присутствии представителя Чрезвычайной Государственной Комиссии Д. И. Кудрявцева.

20 июля 1942 года в гор[оде] Варшаве на всех улицах были вывешены объявления о том, что все английские, американские подданные и подданные других иностранных государств должны в течении 2 дней явиться с вещами в тюрьму СС на улице Павя. Граждане Англии и Америки, проживавшие в различных районах Варшавы, явились вместе с семьями в тюрьму СС, захватив с собой необходимые вещи. Лично я сопровождал до ворот тюрьмы своего хорошего знакомого, подданного США Авраама Бергера и его жену, проживавших по Свентоярской ул[ице] в доме № 23. С собой в тюрьму они несли чемодан и постель. Я помогал им нести вещи. У всех иностранцев, входивших в тюрьму, я лично видел на левой стороне груди значки с эмблемой США и других государств, в частности, Англии, Аргентины, Бразилии.

В тюрьму СС было собрано не менее полутора тысяч иностранцев, главным образом подданные США и Великобритании. Прилегающие к тюрьме улицы Кармелицкая, Дельная и Стара были заполнены прибывающими гражданами этих государств и их семьями. В тюрьму вместе с родителями были помещены также и дети. Лично я видел, как входил в тюрьму 15-летний подросток Юрий Фридман, родившегося на территории Великобритании[803].

Я много раз приносил передачи в тюрьму своим знакомым Бергеру и Вышинскому – гражданам США. Я передавал им хлеб, сахар, колбасу.

В конце августа или в начале сентября 1942 года часть граждан США и Великобритании была вывезена из Варшавской тюрьмы СС в Треблинский лагерь. Об этом мне говорили Лихтенбаум, Штольцман, Финкель и другие знакомые, об этом же знали все в Варшавском гетто. Лично я, работая в столярной мастерской на улице Генся, видел, как из тюрьмы отъезжали крытые черные грузовики. Сзади машины не были крыты, и я видел там заключенных – мужчин, женщин, детей и стариков. Это вывозили граждан США и Великобритании. В мае 1943 года меня вместе с другими евреями привезли в Треблинский лагерь смерти, и там я узнал, что Английские и Американские[804] подданные были уничтожены в душегубке. Об этом говорили все заключенные. Адвокат Райзнер[805] рассказал мне, что граждан США и Великобритании не только умертвляли в «бане», но и расстреливали в Малишевском лесу у лагеря № 1.

Часть иностранцев, собранных в Варшавской тюрьме СС и не вывезенных в Треблинку[806], была позднее увезена в лагерь Витель на немецко-французской границе. Об этом я узнал из письма Бергера, написанного им 30 марта 1944 года и полученного мною в мае 1944 года. Письмо прибыло в одну из Варшавских фирм и переслано мне через шофера Пейпи Гросс. Бергер пишет, что их – граждан США – немцы уже более полутора лет обещают обменять и вернуть в Америку, но пока их не меняют, и, видимо, придется поехать туда, где находится мать жены. А мать жены – Доба Мессинг – была еще в 1943 году увезена немцами в Треблинский лагерь и там убита.

Записано с моих слов правильно. Мне вслух в переводе на польский язык прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.

Допросил: майор Д. Новоплянский.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 10. Л. 4–4 об. Рукопись.

Подлинник. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.21. Протокол допроса Александра Кудлика о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Венгрув, 3 октября 1944 г.

Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гвардии майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:

Кудлик Александра Давидовича, 1916 года рождения, уроженца гор[ода] Ченстохова, проживающего в настоящее время в г[ороде] Венгрув Соколувского повета Варшавского воеводства, служащего, имеющего образование – 6 классов, по национальности еврея, гражданина Польского государства.

Допрос произведен в присутствии представителя Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцева.

Свидетель Кудлик об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

Свидетелем Кудлик показания давались на польском языке. Перевод на русский язык производился гр[аждани]ном Козачковым Э. К., который об ответственности за правильность перевода по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.

В Треблинский лагерь я прибыл 5 октября 1942 года из гор[ода] Ченстохова жел[езно]дорожным эшелоном. В нашем эшелоне было 60 вагонов. В каждом вагоне перевозилось по 100–120 человек. Немедленно после выгрузки людей из вагонов немцы приказали женщинам следовать налево, снять обувь, раздеться догола в бараке и следовать в баню. Мужчины догола раздевались на площади. Тут же немцы отобрали для работы в лагере около 50 мужчин. Остальные мужчины, так же, как и женщины, были голыми уведены в баню. В этой так называемой бане все направленные туда люди были умерщвлены.

Я попал в число отобранных на работу, поэтому не был угнан в «баню» и остался жив. Меня направили сортировать вещи умерщвленных. Будучи заключенным, на этой работе я проработал до 2 августа 1943 года – до момента побега из лагеря во время восстания заключенных.

В Треблинский лагерь ежедневно приходили эшелоны смертников из Польши, Германии, Австрии, Чехо-Словакии, Болгарии и Греции. В январе 1943 года количество уничтожаемых ежедневно достигало 18–20 тыс[яч] человек, а иногда и превышало эти цифры.

Количество работавших на сортировке вещей убитых достигало 700–800 человек.

В так называемой бане, вернее, в душегубке Треблинского лагеря в июле 1942 года были уничтожены сотни Американских и Английских граждан.

Их привезли из Варшавы и других мест, где их настигла война и откуда они не могли уже вернуться на родину. Об этом мне рассказал в лагере заключенный по имени Юзеф (фамилию которого не помню), работавший на сортировке вещей. В сентябре 1942 года он лично сортировал вещи Английских и Американских граждан, вынимая при этом из карманов одежды Английские и Американские паспорта. Об этом же говорили другие заключенные лагеря, работавшие на сортировке вещей.

Лично я видел в куче документов убитых Английские и Американские паспорта. Четыре или пять таких паспортов я брал в руки и по печатям на фотокарточках убедился, что рассказы заключенных об уничтожении в лагере Английских и Американских граждан являются правильными. Помню, что на одном из паспортов была печать с надписью «Филадельфия», на печати другого паспорта я прочитал слово «Лондон».

Как я уже показал, меня немцы направили на работу по сортировке вещей. Мне было поручено сортировать ручки «Вечное перо». Таких ручек было очень много при сортировке. Встречалось много ручек канадской фирмы «Паркер-Вакуматин» выпуска 1938–39 годов. Я знаю, что ручки этой фирмы в Польше до войны не продавались. Наличие ручек «Вечное перо» канадской фирмы в лагере подтвердило рассказы заключенных о том, что в лагере уничтожались Английские и Американские граждане.

Ежедневно я отсортировывал до 1 000 ручек, отобранных у людей, привезенных в лагерь для уничтожения. После сортировки ручки мной упаковывались в чемоданы по 300–500 ручек в каждом. Ручки так же, как и другие вещи умерщвленных людей, отправлялись в германию[807].

Вещи, оставленные угнанными людьми в «баню», заключенными из рабочей команды рассортировывались по видам: отдельно одежда, отдельно обувь, отдельно ручки и т. д.

Тут же просматривались карманы одежды и из них вынималось все содержимое, которое также рассортировывалось.

После этого каждый вид вещей в свою очередь рассортировывался специально выделенными сортировщиками, среди которых была строгая специализация. Имелись специальные сортировщики очков, шапок, перчаток, пиджаков, дамских чулок и др. Пиджаки и брюки упаковывались пачками, в которых было по 25 штук каждой этой вещи.

Вещи погружались в вагоны. Очень часто вагоны с вещами направлялись в Люблин.

Больше показать ничего не могу. Записано с моих слов правильно. Мне вслух в переводе на польский язык прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.

Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 10. Л. 7–9. Рукопись. Подлинник. Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.22. Протокол допроса свидетеля Менделя Коритницкого о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Стердынь, 4 октября 1944 г.

Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гвардии майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:

Коритницкого Мендель Израилевича, 1909 года рождения, уроженца гор[ода] Варшавы, в настоящее время проживающего в г[ороде] Стердынь, по профессии портного, по национальности еврея, имеющего образование 6 классов, гражданина Польского государства.

Допрос производился в присутствии члена Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцева.

Свидетель Коритницкий об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

В дополнение своих показаний, данных мной 23 сентября 1944 года, могу сообщить следующее: в 1942 году я находился в Варшавском «гетто». В конце июня или в начале июля 1942 года немецкими властями было вывешено объявление, в котором предлагалось подданным Америки, Англии и Франции приготовиться для отъезда на родину. Я лично этого объявления не читал, но о содержании этого объявления мне рассказывали многие люди из «гетто».

В июле мес[яце] 1942 года Английские и Американские подданные, по национальности евреи, были на автомашинах немцами из «гетто» вывезены в тюрьму «Павяк», находившуюся в г[ороде] Варшаве, в районе, отведенном для «гетто». О том, что это были заключенные в тюрьму Английские и Американские подданные евреи, знали в «гетто» все, т. к. эти люди носили на левой стороне груди значки своего государства. Сколько было вывезено подданных Англии и США в тюрьму, я точно сказать не могу, но во всяком случае больше тысячи человек, в том числе женщин, детей и стариков.

Я сам лично видел этих людей, которые ехали на автомашине с чемоданами и др[угими] вещами.

В сентябре 1942 года я ж[елезно]дор[ожным] эшелоном был привезен вместе с тысячами других евреев в Треблинский лагерь смерти и был отобран для работы в этом лагере. Когда я приехал в лагерь, то столяр Скиба Шлема, кузнец Ябковский Герш из г[орода] Сточек, портной Венгер Лейб и другие заключенные лагеря мне рассказывали, что в июле мес[яце] 1942 года на автомашинах немцы привезли евреев – Английских и Американских подданных и в душегубке лагеря уничтожили. Мне также рассказали, что Английские и Американские подданные, по национальности евреи, были привезены в лагерь смерти одними из первых.

В сентябре мес[яце] 1942 года я работал на сортировке вещей в лагере. При рассортировке вещей я лично сам видел чемоданы, на которых были подписи на английском языке. Были подписи «Нью-Йорк», «Вашингтон», «Бруклин»[808], «Чикаго» и другие. Я лично видел Английские и Американские паспорта, которые при сортировке собирались и сжигались, – среди денег, отобранных у людей, прибывших в лагерь для уничтожения, было много Американских долларов и Английских фунтов.

Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано с моих слов правильно и мне вслух прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.

Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 10. Л. 5–6. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.23. Протокол допроса свидетеля Шимана Розенталя о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Стердынь, 4 октября 1944 г.

Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:

Розенталь Шимана Лейзеровича, 1905 года рождения, уроженца дер[евни] Коженица Коженицкого повята Келецкого воеводства, проживающего в настоящее время на х[уторе] Альбинов Соколувского повята Варшавского воеводства, по профессии сапожника, образования 2 класса, по национальности еврея, гражданина Польского государства.

Допрос производился в присутствии члена Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцева.

Свидетель Розенталь об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

Свидетелем Розенталь показания давались на польском языке. Перевод на русский язык производился гр[аждани]ном Козачковым, который об ответственности за правильность перевода по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.

В октябре 1942 года я эшелоном, в котором перевозилось 11 тыс[яч] человек, прибыл из Коженицы в Треблинский лагерь смерти.

Меня немцы оставили на работе в лагере на первичной сортировке вещей умерщвленных людей. В мою обязанность входило вынимать документы из карманов пиджаков.

Документы, найденные мной в карманах, я складывал в специальный ящик, а затем специально выделенный человек из рабочей команды по фамилии Алтер Кон[809], прибывший в лагерь из Коженицы, относил эти документы на костер, где они сжигались.

Просматривая документы, я лично встречал документы: паспорта, дипломы об окончании высших учебных заведений, акции, брачные свидетельства и другие документы, принадлежащие подданным Англии и США. В паспортах подданных США имелись надписи «USA» (С.Ш.А).

Я утверждаю об этом потому, что в течении семи лет я проживал в Аргентине, Бразилии, Уругвае и Чили, где очень часто видел паспорта подданных этих стран и паспорта Американских подданных. Точно такие же паспорта я встречал в лагере во время сортировки.

В один из дней осенью 1942 года, работая на сортировке документов и встретив несколько Американских паспортов, я обратил внимание, что на пиджаках, из карманов которых мной были вынуты Американские документы, имелись на внутренней части воротников нашивки Американских фирм, где были пошиты эти пиджаки. Нашивки свидетельствовали о том, что пиджаки были пошиты в городах: Бруклин, Нью-Йорк, Чикаго и др. Тогда же я видел среди обуви умерщвленных людей высокие ботинки (сапоги) на шнурках, которые широко распространены среди населения Америки. В этот же день из карманов пиджаков, на которых имелись нашивки Американских фирм, я вынимал доллары, фунты и золотые доллары. Американские паспорта, вынутые мной из карманов пиджаков, я показывал работавшим вместе со мной на сортировке Аккерман Якову и Кон Менделю. Они в свою очередь мне сказали, что для них не ново, т. к. Американские документы и вещи они уже при сортировке неоднократно встречали. Когда я разбирал документы, то среди них встречалось много почтовых марок Американских и в том числе с изображениями Белого дома в Вашингтоне.

Я утверждаю, что в Треблинском лагере смерти были наряду с другими гражданами стран Европы и Польши были умерщвлены сотни американских подданных, по национальности[810] евреев.

Вставленному «по национальности» верить.

Больше к своим показаниям дополнить ничего не имею.

Записано с моих [слов] правильно, мне вслух прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.

Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 10. Л. 10–11. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.24. Протокол допроса свидетеля Вольфа Шейнберга о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Деревня Косув-Ляцки, 4 октября 1944 г.

Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии, гвардии майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:

Шейнберг Вольфа Шлямовича, 1902 года рождения, уроженца гор[ода] Варшава, проживающего в г[ород] Косув-Лядский, Соколувского повята, Варшавского воеводства, по профессии пекаря, имеющего образование 8 классов, по национальности еврея, гражданина Польского государства.

Допрос производился в присутствии члена Чрезвычайной Государственной Комиссии Д. И. Кудрявцева.

Свидетель Шейнберг об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

Свидетелем Шейнберг показания давались на польском языке. Перевод на русский язык производился гр[аждани]ном Казачковым Э. Х., который об ответственности за правильность перевода по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.

В дополнении моих показаний от 22 сентября с. г. могу показать следующее:

Я являюсь жителем Варшавы. 20 июля 1942 г[ода] в Варшавском «гетто» и в других районах города по распоряжению «СД» были вывешены объявления. В этих объявлениях было написано, что все подданные иностранных государств, дружественных и враждебных, обязаны со своими родными и багажом весом до 25 килограмм явиться в тюрьму «Павяк» в г[ороде] Варшаве до 22 июля 1942 [года]. Одновременно в этом объявлении было указано, что за неявку будут расстреливать.

После этого все подданные Америки и Англии, евреи, явились со своими близкими родственниками в эту тюрьму. Таким образом были заключены Американские и Английские подданные в тюрьму «СС» по улице Павяк. О том, что это были подданные этих государств, мне и всем находившимся в Варшавском «гетто» было известно потому, что они носили на левой стороне груди значки этих государств. О том, что американские подданные были заключены в тюрьму, свидетельствует следующее: мой кузен, по профессии врач, Шейнберг Яков 49 лет, его жена Шейнберг Хелла и его сын, по профессии врач, Шейнберг Шлема являлись Американскими подданными. Я сам видал у них Американские паспорта. Последнее время эта семья проживала в Варшаве по ул[ице] Маршалковского, дом № 38. Жена Шейнберга приехала в Варшаву из Америки за три недели до начала войны между Германией и Польшей. В один из дней июля мес[яца] 1942 года я находился на квартире у Шейнберга Якова и сам видел, как на эту квартиру пришли пять немцев из «СС», среди пришедших было три офицера. Они предложили находившемуся дома Шейнбергу Якову и его жене Хелле собрать вещи и следовать за ними, т. к. они поедут в Америку. Фактически же их повели в тюрьму «Павяк». Сына Шейнберга, врача Шлему, немцы забрали в эту тюрьму через два дня. Через несколько дней один из надзирателей тюрьмы принес мне письмо из тюрьмы от Шейнберга Якова, в котором он писал, что в тюрьме их бьют и не дают им кушать, он просил передавать продукты. После этого я неоднократно носил в тюрьму передачи для Шейнберга Якова, его жены и сына. В один из дней сентября мес[яца] 1942 года я принес в тюрьму передачу для Шейнберга Якова, но эту передачу не приняли, и офицер из немецкого «СС» сказал, что передачи больше им не нужны, т. к. они расстреляны. Этот ответ я получил в канцелярии тюрьмы.

9 октября 1942 года я вместе со многими сотнями евреев был ж[елезно]дор[ожным] эшелоном вывезен из Варшавского «гетто» в Треблинский лагерь. В Треблинском лагере смерти я как физически здоровый был отобран для работы и направлен в так называемый рабочий лагерь № 1. В этом лагере я работал в качестве пекаря. Работая пекарем, я имел возможность ходить по лагерю, бывать в лагере смерти[811] и узна вать новости.

В феврале мес[яце] 1943 года в Треблинский рабочий лагерь три раза на автомашинах привозили Американских и Английских подданных-евреев, которых сразу в лесу (находится этот лес возле лагеря) расстреливали. Мне особенно запомнился такой случай. Однажды в феврале мес[яце] 1943 года на грузовой автомашине было привезено более 25 человек, на левой стороне груди у них были Американские и Английские значки. Среди привезенных были и женщины и дети. Я проходил мимо привезенных людей и спросил их: «Откуда вы?», на это они мне ответили, что их привезли из Варшавы, из Павяка и что им сказали, что их повезут в Америку. Они спрашивали, что с ними сделают. Я им ответил, что их ждет смерть. Через два часа их повели в лес, где и расстреляли. Из леса принесли вещи расстрелянных, которые затем находились на складе в лагере. Я лично видел эти вещи. На пиджаках были прикреплены Американские и Английские значки. Это меня окончательно убедило в том, что эти люди были расстреляны.

Находясь в лагере № 1, мне лично известен и такой факт. Среди заключенных этого лагеря находился летчик по фамилии Мелион[812], сам он был из Праги. Как стало известно, он родился в Америке и являлся подданным Америки. Его отец, проживавший в Варшаве и работавший на ж[елезно] дор[ожном] вокзале «Двожец-Веходни», все время ходатайствовал об освобождении сына из лагеря. Писарь канцелярии лагеря Абель мне рассказывал, что в лагерь прибыли документы, подтверждающие о том, что Мелион являлся подданным Америки, его по этому поводу вызывали в канцелярию лагеря и через несколько дней расстреляли. Это было в декабре 1942 года. Таким образом, прибытие документов, подтверждающих Американское подданство Мелиона, ускорило его гибель.

Коритницкий, который был заключенным лагеря смерти, рассказывал мне, что уничтожение Американских и Английских подданных имело место и в этом лагере.

Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано с моих слов правильно, мне вслух прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.

Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 10. Л. 20–22. Рукопись. Подлинник.

Автографы. Каждая страница снизу подписана свидетелем.

2.25. Коллективное обращение жителей Косув-Ляцки об убийстве гражданки США С. Рахиль. Деревня Косув-Ляцки, 4 октября 1944 г.

Председателю Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцеву

Мы, нижеподписавшиеся жители города Коссув-Ляцкий Соколувского повята Варшавского воеводства Герштейн Ш. Б., Цегель Ш. М., Бурштейн Х. Э., Шедлецкий Х. Ш. сообщаем о следующем:

В городе Коссув возле костела проживала Сыр Рахиль 32 лет. Она приехала в гор[од] Коссув из города Чикаго, США. В городе Чикаго и в настоящее время проживают ее отец, мать, брат и сестры. Сыр Рахиль являлась подданной США. У нее имелся американский паспорт. Этот паспорт мы видели сами. В 1939 году она, как нам хорошо известно из разговоров с ней, собиралась возвратиться в Америку, в город Чикаго. Однако выехать она не успела, т. к. началась война между Германией и Польшей.

Сыр Рахиль, боясь быть уничтоженной в Треблинском лагере смерти, скрывалась. В ноябре 1942 года немцами она была поймана и в городе Земброве убита, что собственноручно своими подписями подтверждаем.

Гор[од] Коссув-Ляцкий

4 октября 1944 года.

Герштейн Ш. Б. /подпись/

Цегель Ш. М. /подпись/

Бурштейн Х. /подпись/

Шедлецкий Х. /подпись/

Подписи Герштейн, Цегель, Бурштейн, Шедлецкий удостоверяю. Комендант города Венгрув подполковник /подпись/

4 октября 1944

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 10. Л. 23.

Рукопись. Подлинник. Автографы.

III. Акты, протоколы, докладные записки и прочие документы, посвященные нацистским преступлениям в треблинских лагерях

3.1. Акты вскрытия могил на территории Треблинки I

3.1.1. Акт № 1 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань М. Е.[813] и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло Н. В.[814], по предложению Военного Совета армии произвели обследование трупа из ямы-могилы № 1 Треб линского лагеря. При внешнем осмотре обнаружено: полуистлевший мужской труп в демисезонном пальто, шерстяном костюме, обут в яловые сапоги, одежда истлевшая. Распознать труп по личности невозможно. Документов нет.

На лице и черепе сохранились местами коротко стриженые волосы. Мягкие ткани отделяются от костей. В правой теменной области головы два правильных отверстия в черепе размером 1,5×10 см и 1,5×7 и в области затылочной кости размером 1,5×5 см.

Удары нанесены острым холодным оружием (острием топора). Погребен зимой 1942–1943 гг. Возраст трупа около 25 лет.

Гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань

Гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп.115. Д. 11. Л. 27.

Машинопись. Заверенная копия.

3.1.2. Акт № 2 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели обследование трупа из ямы-могилы № 1 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: полуистлевший мужской труп в мужской гражданской одежде: суконное полупальто на вате, суконная гимнастерка военного образца (отечественная), обут в яловые сапоги, одежда истлевшая.

Распознать труп по личности не удается. Документов нет. Мягкие ткани на лице и шее отсутствуют, местами на голове сохранились коротко остриженные волосы.

В правой доле затылочной кости имеется отверстие неправильной формы размером 6×8 см. В отверстии видно содержимое мозга вязкой консистенции в небольшом количестве.

Имеется трещина основания черепа надбровной дуги. Удар был нанесен тяжелым тупым предметом по затылку, причем с большой силой. Возраст приблизительно около 40 лет. Погребен зимой 1942–1943 гг.

Гв[ардии] майор Головань

Гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 2.

Машинопись. Заверенная копия.

3.1.3. Акт № 3 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДОЛО Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели медицинское обследование трупа из ямы-могилы № 1 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: полуистлевший мужской труп в мужской гражданской одежде, рубаха домотканного холста, брюки тоже холщовые, обут в кожаные ботинки с деревянной подошвой. Распознать труп по личности не удается. Документов нет.

На спине трупа и в рубахе небольшое отверстие размеров 1×1 см., вокруг которого пятно почерневшей крови. Смерть наступила от раны огнестрельным оружием.

Возраст около 35 лет. Срок погребения – зима 1942–1943 гг.

Гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань

Гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 5. Машинопись.

Заверенная копия.

3.1.4. Акт № 4 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДОЛО Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели медицинское обследование трупа из ямы-могилы № 1 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: полуистлевший мужской труп в мужской гражданской одежде: демисезонное драповое пальто, шерстяной жакет, на шее кашне, брюки, кальсоны и обувь отсутствуют. Одежда истлевшая.

Распознать труп по личности не удается. Документов нет. В кармане жакета найдена обувная щетка. В области груди слева и на одежде следы почерневшей крови.

Смерть наступила от огнестрельного ранения.

Возраст около 30 лет. Погребение – зима 1942–1943 гг.

Гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань

Гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 6.

Машинопись. Заверенная копия.

3.1.5. Акт № 5 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДОЛО Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели медицинское обследование трупа из ямы-могилы № 1 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: истлевший мужской труп, одет в зимнее пальто, шерстяные брюки, обут в кожаные ботинки.

Распознать труп не удается.

Документов нет. Мягкие ткани под одеждой легко отделяются от костей. Лицо и нижняя челюсть обнажены. Местами на черепе сохранилась кожа с коротко стриженными волосами.

В правой половине затылочной области отверстие неправильной формы размером 7×12 см. Видно содержимое мозга вязкой консистенции, кроме того, имеется перелом основания черепа и трещина левой височной кости, по-видимому, был нанесен удар большой силы тупым предметом по затылочной области. Возраст около 50 лет. Срок погребения трупа – зима 1942–1943 гг.

Гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань

Гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 7.

Машинопись. Заверенная копия.

3.1.6. Акт № 6 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДОЛО Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели медицинское обследование трупа из ямы-могилы № 1 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: истлевший мужской труп в мужской одежде: фуражка польского образца, ватная стеганая куртка, хлопчатобумажная рубашка, стеганые ватные брюки воен[ного] образца (отеч[ественной] войны), без обуви. Одежда полусгнившая. Распознать труп по личности не удается. Документов нет.

Мягкие ткани под одеждой легко отделяются от костей, волосы на голове сохранились местами. Череп разбит на куски (6 кусков). Удар нанесен по голове тупым тяжелым предметом, причем с большой силой. Возраст около 25 лет. Срок погребения – зима 1942–1943 гг.

Гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань

Гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 8.

Машинопись. Заверенная копия.

3.1.7. Акт № 7 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДОЛО Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели медицинское обследование трупа из ямы-могилы № 2 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: мужской труп в нательном белье, без обуви, одежда полушерстяная. Распознать труп по личности не удалось.

Документов нет.

Кожа и мышцы легко отделяются от костей. На коже черепа сохранились коротко подстриженные волосы. Кости черепа целы. Причина смерти не установлена.

Возраст около 30 лет. Погребен весной 1943 года.

Гв[ардии] майор Головань

Гв[ардии] лейтенант Кадоло

ВЕРНО: /подпись

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп.115. Д. 11. Л. 9.

Машинопись. Заверенная копия.

3.1.8. Акт № 8 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДОЛО Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели медицинское обследование трупа из ямы-могилы № 2 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: мужской труп в нательном полуизгнившем белье без обуви.

Распознать труп не удалось. Документов нет.

Мягкие ткани полуистлевшие. Кожа спины плотная черного цвета. Кости черепа целы. Причина смерти не установлена.

Возраст около 35 лет. Погребен весной 1943 года.

Гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань

Гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 10.

Машинопись. Заверенная копия.

3.1.9. Акт № 9 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДОЛО Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели медицинское обследование трупа из ямы-могилы № 2 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: мужской труп в нательном полуизгнившем белье без обуви. Распознать труп не удалось. Документов нет.

Кожа очень плотная, желто-коричневого цвета. Поверхностные мягкие ткани начали высыхать. Труп лежал в верхнем слое, ближе к поверхности земли. Кости черепа целы.

Возраст около 30 лет. Погребен весной 1943 года.

Гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань

Гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 11.

Машинопись. Заверенная копия.

3.1.10. Акт № 10 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДОЛО Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели медицинское обследование трупа из ямы-могилы № 2 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: мужской труп в нательном истлевшем белье без обуви. Распознать труп не удалось.

Мягкие ткани истлели, легко отделяются от костей. Причину смерти установить не удалось.

Возраст около 40 лет. Погребен весной 1943 года.

Гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань

Гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 12.

Машинопись. Заверенная копия.

3.1.11. Акт № 11 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДОЛО Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели медицинское обследование трупа из ямы-могилы № 2 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: мужской труп в гражданской одежде, без обуви, брюки и кальсоны спущены ниже колен. На теле крупные пятна. Распознать личность трупа не удалось. Документов нет.

На затылочной области входное пулевое отверстие, выходное в правом глазу.

Смерть наступила от пулевого ранения. Возраст около 35 лет. Погребен около 2 месяцев тому назад.

Гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань

Гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 13.

Машинопись. Заверенная копия.

3.1.12. Акт № 12 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДОЛО Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели медицинское обследование трупа из ямы-могилы № 3 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: женский труп, одет в платье домашнего сукна, обуви нет.

На теле трупа пятна. Распознать личность трупа не удалось. Документов нет.

На затылочной области слева входное пулевое отверстие, выходное на темени справа.

Смерть наступила от пулевого ранения. Возраст около 20 лет. Погребен около 2 месяцев тому назад.

Гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань

Гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 14.

Машинопись. Заверенная копия.

3.1.13. Акт № 13 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДОЛО Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели медицинское обследование трупа из ямы-могилы № 3 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: мужской труп в гражданской одежде, свитер шерстяной и домотканные холщовые брюки, обуви нет, причем кальсоны и брюки опущены ниже колен.

На теле трупа пятна черного цвета.

Распознать личность трупа не удалось. Документов нет.

В затылочной области имеется входное пулевое отверстие, выходное отверстие в области лба.

Возраст около 35 лет. Погребен около двух месяцев тому назад.

Гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань

Гв[ардии] лейтенант Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 17.

Машинопись. Заверенная копия.

3.1.14. Акт № 14 от 22 августа 1944 г.

Мы, врачи 65-й армии гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е. и гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДОЛО Н. В., по предложению Военного Совета армии произвели медицинское обследование трупа из ямы-могилы № 3 Треблинского лагеря.

При внешнем осмотре обнаружено: мужской труп, одет в рубаху фабричного тонкого холста и шерстяные брюки при нем, брюки и кальсоны спущены ниже колен. На теле трупа пятна.

Распознать личность трупа не удалось. Документов нет.

В затылочной области входное пулевое отверстие, выходное в правой теменной области.

Возраст около 30 лет. Погребен около 2 месяцев тому назад.

Гв[ардии] майор м[едицинской] с[лужбы] Головань

Гв[ардии] лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 18.

Машинопись. Заверенная копия.

3.2. Акты по изучению массовых захоронений от 23 августа 1944 г.

3.2.1. Акт № 1 [23 августа 1944 г.]

Мы, нижеподписавшиеся представители 65-й армии майор КОНОНЮК С. Л.[815], майор АПРЕСЯН В. З.[816], старший лейтенант РОДИНОВ Ф. А.[817], майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е., лейтенант м[едицинской] с[лужбы] Кадоло Н. В. представители Коссувской городской и волостной властей Соколовского повета Варшавского воеводства Дудковский Иосиф, врач ТВУШ Эмануил, жители деревни Вулька-Кронглик[818] Коссувской волости, учитель ТРУСКОЛЯСКИЙ Казимир и крестьянин СКАРЖИНСКИЙ Казимир[819], исследовали могилу № 1 бывшего немецкого Треблинского лагеря № 1 и установили:

1. Размер могилы 10×5 метров, глубина 2 метра, трупы зарыты на глубине 45–50 сантиметров от поверхности земли и расположены беспорядочно в 5–7 рядов. Почва супесчаная. Могила вскрыта на пять метров в длину.

2. Извлечено из ямы 105 трупов. Медицинскому исследованию подвергнуто 5 трупов. Остальным трупам произведен наружный осмотр.

3. Все убитые в одежде и обуви. По определению местных жителей, одежда польского покроя.

4. В карманах убитых никаких документов и вещей не обнаружено.

5. После эксгумации и исследования трупы захоронены в той же могиле.

Подписали:

МАЙОР КОНОНЮК

МАЙОР АПРЕСЯН

СТ[АРШИЙ] ЛЕЙТЕНАНТ РОДИОНОВ

МАЙОР М[ЕДИЦИНСКОЙ] С[ЛУЖБЫ] ГОЛОВАНЬ

ЛЕЙТЕНАНТ М[ЕДИЦИНСКОЙ] С[ЛУЖБЫ] КАДАЛО[820]

Представители Коссувской волости – ДУДКОВСКИЙ

Врач – ТВУШ

Жители деревни Вулька-Кронлик[821] учитель ТРУСКОЛЯ-

СКИЙ, крестьянин – СКАРЖИНСКИЙ

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 1.

Машинопись. Заверенная копия.

3.2.2. Акт № 2 от 23 августа 1944 г.

Мы, нижеподписавшиеся представители 65-й армии майор КОНОНЮК С. Л., майор АПРЕСЯН В. З., старший лейтенант РОДИОНОВ Ф. А., майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е., лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДАЛО Н. В.[822] представители Коссувской городской и волостной властей Соколовского повета Варшавского воеводства ДУДКОВСКИЙ Иосиф, врач ТВУШ Эмануил, жители деревни Вулька-Кронглик Коссувской волости, учитель ТРУСКОЯССКИЙ[823] Казимир и крестьянин СКАРШИНСКИЙ[824] Казимир, отрыли и исследовали могилу № 1 бывшего немецкого Треблинского лагеря № 1 и установили:

1. Размер могилы 10×5 метров, глубина – 1,9. Трупы зарыты на глубине 50 см от поверхности земли и расположены в 5–6 рядов. Почва супесчаная. Могила вскрыта на 5 метров в длину.

2. Извлечено из ямы-могилы 97 трупов. Медицинскому обследованию подвергнуто 5 трупов. Остальным трупам произвели наружный осмотр.

3. Все убитые в нательном белье и без обуви.

4. В яме могилы на трупах найдено: кружек эмалированных разного цвета – 20, чайников эмалированных разного цвета польского производства – 17, столовых тарелок и блюд – 44, сковород чугунных – 13, столовых железных ложек – 61, столовых вилок – 80, эмалированных кастрюль – 27, бутылки полулитровые – 30.

5. После эксгумации и исследования трупы захоронены в той же могиле.

Подписали:

МАЙОР КОНОНЮК

МАЙОР АПРЕСЯН

СТ[АРШИЙ] ЛЕЙТЕНАНТ РОДИОНОВ

МАЙОР М[ЕДИЦИНСКОЙ] С[ЛУЖБЫ] ГОЛОВАНЬ

ЛЕЙТЕНАНТ М[ЕДИЦИНСКОЙ] С[ЛУЖБЫ] КАДАЛО[825]

Представители Коссувсой волости ДУДКОВСКИЙ

Врач – ТВУШ

Жители деревни Вулька-Кронлик, учитель ТРУСКОЛЯСКИЙ, крестьянин СКАРЖИНСКИЙ

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 3.

Машинопись. Заверенная копия.

3.2.3. Акт № 3 от 23 августа 1944 г.

Мы, нижеподписавшиеся представители 65-й армии майор КОНОНЮК С. Л., майор АПРЕСЯН В. З., старший лейтенант РОДИОНОВ Ф. А., майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е., лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДАЛО Н. В.[826] представители Коссувской городской и волостной властей Соколовского повета Варшавского воеводства ДУДКОВСКИЙ Иосиф, врач ТВУШ Эмануил, жители дер[евни] Вулька-Кронглик Коссувской волости, учитель ТРУСКОЛЯСКИЙ Казимир и крестьянин СКАРТИНСКИЙ[827] Казимир, отрыли и исследовали участок могилы № 2 бывшего немецкого Треблинского лагеря № 1 и установили:

1. Размер могилы 10×5 метров, глубина – 2,5, трупы зарыты на глубине 50 см от поверхности земли и расположены беспорядочно в 5–6 рядов. Почва супесчаная. Могилы отрыты на 5 метров в длину.

2. Извлечено из ямы-могилы 103 трупа. Из этого количества обнаружено 25 женских трупов. Медицинскому обследованию подвергнуто 4 трупа. Остальным трупам произведен наружный осмотр.

3. Все трупы в нательном белье. Кальсоны, трусы, панталоны спущены ниже колен.

4. На трупах обнаружены разная одежда и документы: Поясных кожаных ремней – 65, ботинок кожаных – 17, сапог яловых и хромовых – 28, деревянных туфель-колодок – 16, брюк гражданских – 42, френч польской формы, юбок – 7, кепок – 17, медицинский белый халат, слуховая трубка (фонендоскоп), разных документов на польском языке – 10.

5. После эксгумации и исследования трупы захоронили в той же могиле.

Подписали:

МАЙОР КОНОНЮК

МАЙОР АПРЕСЯН

СТ[АРШИЙ] ЛЕЙТЕНАНТ РОДИОНОВ

МАЙОР М[ЕДИЦИНСКОЙ] С[ЛУЖБЫ] ГОЛОВАНЬ

ЛЕЙТЕНАНТ М[ЕДИЦИНСКОЙ] С[ЛУЖБЫ] КАДАЛО[828]

Представители Коссувской волости Врач ТВУШ

Жители деревни Вулька-КРОНГЛИК

учитель ТРУСКОЛЯСКИЙ

крестьянин СКАРЖИНСКИЙ

ВЕРНО: /подпись/

ГАРФ. Ф. Рф7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 4.

Машинопись. Заверенная копия.

3.3. Акт о немецких преступлениях в лагере Треблинка от 24 августа 1944 г.

Мы, нижеподписавшиеся, представители 65-й армии майор КОНОНЮК С. Л., майор АПРЕСЯН В. З., майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ М. Е., старший лейтенант РОДИОНОВ Ф. А., лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДАЛО Н. В.[829], представители Коссувской городской и гминной властей Соколувского повита Варшавского воеводства ДУДЖОВСКИЙ Иосиф, врач ТВУШ Эммануил, жители дер[евни] Вулька-Окронглик Коссувской гмины, учитель ТРУСКОЛЯСКИЙ Казимир и крестьянин СКАРЖИНСКИЙ Казимир, на основании свидетельских показаний, личного осмотра бывших немецких лагерей № 1 и № 2 в Треблинке, эксгумации и исследования трупов, проверки на месте некоторых документов и материалов УСТАНОВИЛИ:

I

Южнее станции Треблинка на расстоянии 4 километров, в районе песчаного карьера, в 1941 году в мае – сентябре немецкие военные власти построили лагерь для заключенных. Этот лагерь функционировал под названием «Трудовой лагерь № 1». Место у песчаного балластного карьера и лесного массива было избрано с целью применения рабского труда, истребления активной части польского населения и людей других национальностей. В географическом отношении территория лагеря была в сравнительно глухом районе, где немцы рассчитывали скрыть свои чудовищные преступления.

В лагере, кроме поляков, находились в заключении евреи, цыгане, чехи и пр.

Лагерь делился на сектора: женский, польский, еврейский. Размер лагеря – 500×500 м[етров]. Высота двухрядной проволочной ограды – 3 метра, секторов – 5 метров.

В сентябре 1941 года начали поступать первые партии заключенных поляков, евреев из Варшавы, Ченстохова и других мест. Через лагерь за время его существования прошло около 50 тыс[яч] человек. Лагерь существовал до августа 1944 года и был сожжен немцами за 7–8 дней до прихода Красной Армии.

II

Немецкие захватчики не ограничились созданием «Трудового лагеря № 1». Осуществляя свой план поголовного истребления еврейского населения, они построили в июле 1942 года второй лагерь в 3 км юго-восточнее ж[елезно]-д[орожной] станции Треблинка. Лагерь официально назывался «Концентрационный лагерь № 2».

Площадь лагеря 780×600. Лагерь был обнесен в два ряда проволочным заграждением высотой в 3 метра. Бараки, площадки, склады, дорожки внутри лагеря в свою очередь были обнесены проволочным заграждением высотой в 5–6 метров и замаскированы ветками. Лагерь функционировал до сентября 1943 года (13 месяцев). В этом лагере различными способами умерщвлено около 3 млн человек[830] – мужчин, женщин, детей. Лагерь ликвидирован немцами после бунта заключенных-евреев[831].

III

В так называемом «Трудовом лагере № 1» немцы продуманно осуществляли зверский режим и приемы физического истреб ления людей. Заключенных морили голодом. Давали в сутки 100–150 грамм эрзац-хлеба, 10 грамм повидлы или сахара (не всегда и не всем), в обед литр жидкого супа, утром и вечером по пол-литра кипятку. Заключенные жили в специально оборудованных бараках с трехъярусными нарами при страшной тесноте.

Истощенные, голодные люди выполняли каторжные работы на балластном карьере, на поле и в мастерских. Работали от 10 до 16 часов в день.

За малейшее «нарушение» установленного режима администрация и охрана лагеря подвергали заключенных утонченным издевательствам и пыткам. Так, например:

а) «провинившихся» раздевали наголо, клали на доски и наносили от 25 до 50 ударов резиновыми палками (показания свидетелей ВЕСЕЛОВСКОГО Францишека, ЛУКАШЕК Юзефа, ЛУКАШЕК Марианны, ЗЕНКЕВИЧ Барбары);

б) заключенных поднимали на гору карьера и с высоты 10–12 метров сбрасывали вниз (показания свидетелей ЛУКАШЕКА Юзефа и КРЫМ Станислава);

в) собирали в кучу женщин, садились на коней и галопом врезались в их гущу и давили. Этим занимался сам начальник лагеря гауптштурмфюрер[832] ВАН-ЭЙПЕН[833] (показания свидетельницы ЗЕНКЕВИЧ Барбары);

г) отбирали красивых девушек, евреек и полек, устраивали пьяные оргии, насиловали их, а под утро расстреливали (показания свидетелей ЛЕВИТ Макса и ЗЕНКЕВИЧ Барбары);

д) истощенных и больных детей 10–14-летнего возраста убивали ударами молотка по переносице и голове (показания свидетеля ЛЕВИТ Макса)[834];

е) нередки были случаи, когда немцы под угрозой оружия заставляли евреев убивать других евреев молотком по голове.

– В марте 1942 года, – заявляет бывший заключенный «Трудового лагеря № 1» ЛЕВИТ Макс, – привезли из Варшавы 60 ребят в возрасте 12–14 лет. Унтерштурмфюрер[835] Франц ПРЕЙФИ отобрал 15 наиболее слабых ребят и тут же приказал убить их как негодных к труду. Он и немец с русской фамилией СВИДЕРСКИЙ взяли молотки и ударами по переносице и по голове уничтожали на наших глазах всех 15 ребят.

– Как-то я, – показывает ВЕСЕЛОВСКИЙ Францишек, – в песке нашел кусок хлеба и поднял его. Это заметил вахман (охранник), и дали мне 50 ударов палкой. Мне известны факты, когда после такого избивания люди умирали через два-три дня.

– Однажды я видела, – рассказывает ЗЕНКЕВИЧ Барбара, – как немцы собрали в кучу женщин, сами сели на коней и галопом врезались в их гущу и давили. За то, что я сопротивлялась при попытке изнасиловать меня, начальник лагеря ВАН-ЭЙПЕН, сидя верхом на коне, схватил меня за руку и, крепко держа, погнал его. Полчаса лошадь мчалась рысью, и я бежала рядом, как собака.

– Немцы, – говорит ЛУКАШЕК Юзеф, – приказали всем заключенным сдать наличные деньги. Я имел в кошельке 165 злотых, которые и сдал. Но в боковом кармане было еще 110 злотых, о которых я забыл. Когда при обыске немцы нашли эти деньги, то меня за это раздели и 22 раза ударили палками по спине.

– Моя мать и сестра, – говорит ЗЕНКЕВИЧ Барбара, – заключенные в лагере, умерли от истощения. Мать в возрасте 53 лет. От голода и болезни умирали ежедневно по несколько человек.

В результате голода, пыток и издевательств ежедневно умирали десятки заключенных – мужчин, женщин, детей.

Массовое истребление заключенных осуществлялось также путем расстрелов. Десятки свидетелей заявили, что они видели, как немцы вывозили из лагеря заключенных на расстрел.

– Я много раз видел, – рассказывает рабочий карьера КРЫМ Станислав (не заключенный), – как немцы вели на расстрел в лес заключенных из «Трудового лагеря». Мой дом находится от места расстрела в 250–300 метрах. Я и моя семья неоднократно слышали залпы и одиночные выстрелы, плач и крики умирающих людей. Насколько я помню, первый такой случай произошел в конце 1941 года.

Бывшие заключенные КАЦ и Хеня ТРАЧ рассказывают, что они сами видели, как ежедневно из лагеря выводили людей на расстрел в лес.

Немцы тщательно замели следы своих преступлений. Они умерщвляли и зарывали людей в разных местах в лесу. Однако удалось обнаружить 58 ям-могил размером 10×5 метров, глубиной 2×2,5 м[етра]. Это далеко не все могилы.

В трех вскрытых ям-могил общей площадью 15×5 метров извлечено 305 трупов, из них 25 женщин. Трупы зарыты на глубине 50 см от поверхности земли.

По предварительным подсчетам, в указанных ямах-могилах закопано 10–12 тыс[яч] расстрелянных поляков и евреев.

Медицинскому исследованию подвергнуто 14 трупов. Осмотр трупов показал страшную картину приемов умерщвления людей.

В могиле № 1 обнаружено, что черепа убитых людей пробиты ударами топоров и другими тяжелыми предметами.

В могиле № 2 все трупы без обуви. На трупах в могиле найдено много хозяйственной посуды и детских игрушек.

В могиле № 3 (свежая) все трупы в нательном белье. Кальсоны, трусы, панталоны спущены ниже колен. Снятая одежда и обувь расстрелянных были сложены в кучу на трупы.

В свежих ямах закопаны трупы расстрелянных 23 июля текущего года. По показаниям свидетелей, в этот день немцы расстреляли всех оставшихся в лагере заключенных – 700-900 человек[836].

– В воскресенье, 23 июля 1944 года, – рассказывает бывший заключенный, бежавший из-под расстрела, ЛЕВИТ Макс, – в 5 часов утра немцы всех выгнали из бараков, заставили лечь лицом вниз и, отсчитывая по десять человек, вели на расстрел в лес, где заранее были подготовлены три огромные ямы. Группа, в числе которой был я, была выведена в 7 часов вечера. Стоя на краю могилы со спущенными штанами ниже колен, я взял под руку доктора БОДАША. Раздались выстрелы. Врачу БАДАШУ[837] пуля попала в голову, и он, падая, увлек и меня в яму. Я не был ранен. Немцы, слегка пьяные, подошли к яме и стали добивать раненых и уцелевших. Случайно четверо, в том числе и я, остались в живых. Затем привели 30 мальчиков к этой же яме и тоже расстреляли. Мы ждали, что нас засыплют землей, но этого не случилось. С наступлением сумерек солдаты ушли. Мы, воспользовавшись моментом, вылезли из-под трупов детей и ушли в лес.

– Я, мой муж ТРАЧ Лейба, дочь Софья 13 лет, сын Абрам 8 лет, – рассказывает ТРАЧ Хеня, – находились в лагере с марта 1942 года по июль 1944 год[а]. 23 июля текущего года в 20 часов немцы вывели группу евреев в лес на расстрел. В этой группе была полностью моя семья. Привели нас к яме и приказали лечь вниз лицом. Я думала, как бежать. Раздались выстрелы. Муж был смертельно ранен в голову. Я ему носовым платком прикрыла рану. Я и дети еще не были ранены. Мне муж категорически велел бежать, но сам он не мог двигаться. Я взяла детей и побежала, но дети вырвались и с криком: «К папе!» побежали обратно к отцу. Меня тут же ранили в бок. И я уползла в лес. О судьбе детей ничего не знаю. По всей вероятности, они погибли. В этот день гитлеровцы расстреляли 700 человек – мужчин, женщин и детей.

IV

Треблинский лагерь № 2 – это огромный комбинат смерти. Со всех оккупированных немцами стран Европы сюда привозили на сожжение все еврейское население и многих «неугодных» людей других национальностей. 13 месяцев, с июля 1942 года по сентябрь 1943 год[а], круглосуточно работала фабрика смерти, в которой беспощадно и с азартом СС-эсовцы[838] истребляли миллионы людей. И только это дьявольское предприятие прекратило свое существование после бунта заключенных в лагере евреев.

Десятки свидетелей утверждают, что они видели, как ежедневно в лагерь прибывало от одного до трех эшелонов, по 60 вагонов в каждом, с евреями. Из лагеря составы уходили или груженные песком, или порожняком.

Оставшиеся в живых смертники лагеря рассказывают, что их везли в вагонах по 150–180–200 человек в каждом. В дороге морили голодом. Воды не давали. Пили мочу. СС-эсовская охрана, обещая дать воды, брала за это ценные вещи и золото. Вещи брали, а воды не приносили. Многих на пути следования убивали. Умирало от голода сотни «пассажиров». В летнее время от давки и духоты в вагонах погибало много людей.

Чтобы не выдать и не раскрыть своих коварных замыслов, немецкие палачи говорили, что еврейское население переселяется на Украину, где оно получит работу по специальности и будет жить хорошо.

На Треблинской ж[елезно]-д[орожной] ветке в лагере была создана видимость красивого вокзала, длина перрона которого была рассчитана на 20 вагонов. Все специальные здания, где убивали людей, были тщательно замаскированы и внешне красиво оборудованы. Аллеи были посыпаны песком, цветы, клумбы, елки – все это обманывало «пассажиров»[839].

Больше того, чтобы сохранить тайну, немцы делали следующее:

1. Охрану эшелонов не допускали в лагерь.

2. Проволочные заграждения были закрыты ветками, чтобы не видно было, что делается в лагере[840].

3. При входе в «вокзал» были надписи: «Посадка на Волковыск – Велосток[841]», «На Ломжу[842]», «На Барановичи[843]». Залы первого, второго, третьего класса, ж[елезно]-д[орожная] касса, камера хранения ручного багажа, расписание движения пассажирских поездов[844], большие железнодорожные часы. Станция называлась не Треблинка, а обер-Майдан[845].

4. Евреи, приезжающие из других стран, имели билеты до станции обер-Майдан. По прибытии эшелона на перроне стоял еврей в форме дежурного по станции и отбирал билеты, указывая путь для «посадки». Играл джаз-оркестр, организованный из евреев-музыкантов. Работали театр, ресторан, выступали эстрадные артисты, шумело радио[846].

5. Жителей окрестных деревень не подпускали к лагерю ближе километра. Даже немецким самолетам было запрещено пересекать лагерь[847].

6. В обязательном порядке заставляли писать письма своим родственникам. В письмах обязывали писать, что живут хорошо и есть чего кушать. Место «работы» указывали в письмах – «рабочий лагерь Коссув».

Шум оркестра, радио, моторов, которые немцы специально включали, производился для того, чтобы заглушить крики умирающих. Под этот шум гитлеровцы осуществляли свое гнусное дело – сжигали по 10–15 ты[сяч] человек ежедневно[848].

Несколько человек, чудом спасшихся от костра, рассказывали о кошмарных картинах процессов сжигания людей.

Прибывших в лагерь евреев принимала СС-эсовская охрана. Мужчины направлялись на специальную площадку, а женщины и дети в бараки[849]. Красивых молодых евреек немцы брали на одну ночь. Всех мужчин, женщин и детей раздевали. Женщин стригли, их волосы направляли в Германию как сырье. Одежду сортировали и также отправляли в Германию. Ценные вещи: золото, бумажные деньги, документы – приказывали брать с собой. Голых по одному пропускали к кассе и требовали все это сдать. После сдачи выстраивали всех в затылок и по аллее, посыпанной песком, обсаженной цветами, направляли в «баню», выдавая при этом мыло, полотенце, белье. После сдачи ценных вещей уже на пути в «баню» вежливый тон обращения уступал место грубости. Проходящих подгоняли плетью и били палками.

«Баня» – дом удушения – состояла из 12[850] кабин[851], размером каждая 6×6 метров. В кабину загоняли по 400–500 человек. Она имела двое дверей, закрывавшихся герметически. В углу между потолком и стеной были два отверстия, соединенных шлангами.

За «баней»[852] стояла машина. Она выкачивала воздух из камеры[853]. Люди задыхались через 6–10 минут. Открывали вторую дверь и мертвых[854] людей на вагонетках отвозили в специальные печи.

В ней сожжены видные ученые, врачи, учителя, музыканты, родственники знаменитых людей. Так, сожжены сестра известного ученого психиатра Зигмунда ФРЕЙДА, брат французского министра СУРЕЦ[855] и др. (свидетельские показания КОН Абера, ДРЕНЕРА Хойнох[856], РАЙЗМАНА Самуила).

Огромная территория лагеря усеяна шлаком и золой. Шоссе, соединяющее два лагеря, длиной в три километра засыпано шлаком и пеплом толщиною в 7–10 сантиметров. В больших кусках шлака простым глазом можно обнаружить наличие извести (известно, что при сжигании костей образуется известь). В лагере никаких производств не было, а шлак и пепел вывозился из лагеря тоннами ежедневно. Шлак и пепел из лагеря подавался на ветку в вагонах. Из вагонов вы гружали этот груз и по 20–30 крестьянских подвод ежедневно развозили и разбрасывали по шоссе (показания свидетелей Люциана ПУХАВА, СКАРЖИНСКОГО Казимира, КРЫМ Станислава и др.).

Данные свидетельских показаний, книга «Год в Треблинке»[857], наличие огромного количества пепла и шлака, наличие разбросанных по территории, зарытых в ямах личных домашних вещей и документов подтверждают существование в лагере печей, где сжигали людей.

Вначале немцы зарывали трупы убитых. После посещения лагеря Гиммлером трупы откапывали экскаватором и сжигали.

Пока трудно обнаружить следы и тайны этой печи-фабрики сожжения людей, но по имеющимся данным можно ее себе представить.

Печь – это большой ров, вырытый экскаватором. Длина 250–300 метров, ширина 20–25 метров, глубина 5–6 метров. На дне рва три ряда вкопаны до полутора метра высотой железобетонные столбы. Столбы соединялись перекладинами-рельсами. На перекладины положены одна от другой на расстоянии 5–7 см рельсы. Это был гигантский колосник печи. По краям рва была проложена узкоколейная железная дорога (показания свидетелей КОН Абера, ДРЕНЕРА Хойнох, РАЙЗМАНА Самуила и материалы книги «Год в Треблинке»).

– Я являюсь одним из тех немногих, – говорит РАЙЗМАН, – которые не были сожжены. Я прибыл в лагерь в сентябре 1942 года, бежал в сентябре[858] 1943 года. При побеге мне пришлось мельком видеть эту печь, в которой жгли евреев. За 11 месяцев, по моему мнению, немцы сожгли около 3 миллионов людей.

По заявлениям сотен жителей деревень, расположенных в радиусе 10–15 км от лагеря, они ощущали невыносимый смрад горящего мяса, видели гигантские столбы черного дыма, а ночью зарево костра было заметно в 15 км от лагеря. Жители деревни Вулька-Кронглик, что в двух км от лагеря, подтверждают, что они слышали ужасные крики людей.

– В течение многих месяцев, – говорит рабочий карьера Крым Станислав, – я лично видел в расположении еврейского лагеря большой огонь, пламя которого достигало 7–8 метров высоты. Смрад распространялся на многие километры, от зловоний нельзя было дышать.

Такие же показания дают Люциан ПУХАВА, ТРУСКОЛЯСКИЙ Каземир, ксендз ДОМБРОВСКИЙ и другие[859].

V

Немцы пытались замести следы своих преступлений. После бунта евреев они ликвидировали все уцелевшие от пожара лагерные постройки. Сейчас на территории бывшего «лагеря смерти» посеяны овес, рожь, люпин. Остались стены сгоревших жилого дома и скотного двора колониста СТРЕБЕНЬ[860], осевшего на месте лагеря. Признаками существования лагеря остались: проволочные заграждения, пепел, шлак и множество ям, где были зарыты предметы домашнего обихода сожженных евреев[861].

Выводы[862]:

1. Предварительными данными бесспорно установлено сожжение людей. Масштабы истребления людей огромны – около 3 миллионов.

2. Лагерь Треблинка – один из многих фактов немецко-фашистских зверств на территории Польши.

3. Треблинский лагерь с его обдуманной страшной техникой истребления людей еще раз с огромной силой подтверждает государственный[863] характер организации гитлеровцами массовых убийств[864].

4. Известны имена некоторых исполнителей немецко-фашистских зверств. Это начальник лагеря № 1 гауптштурмфюрер ВАН-ЭЙПЕН, комендант «лагеря смерти» (лагерь № 2) барон фон-ОПФЕЙН[865] (другие называют капитан ФРАНЦ[866]), унтерштурмфюреры ШТУМПЕ, ШВАРЦ, ЛЕНДЕКЕ, ЦЕНФ, ЛАНЦ, ГАГЕН – все они ответственны за преступления.

5. Треблинский лагерь заслуживает внимания правительства СССР и Польского Комитета Национального Освобождения.

6. Необходимо установить охрану лагеря № 2[867] и для дальнейшего расследования привлечь научные силы.

ПОДПИСАЛИ:

Майор КОНОНЮК

Майор АПРЕСЯН

СТ[АРШИЙ] ЛЕЙТЕНАНТ РОДИОНОВ

Майор м[едицинской] с[лужбы] ГОЛОВАНЬ

Лейтенант м[едицинской] с[лужбы] КАДАЛО[868]

Представители Войта Коссувской гмины: ДУДКОВСКИЙ, ТВУШ

Жители деревни Вулька-Кронглик: учитель ТРУСКОЛЯСКИЙ, крестьянин – СКОРЖИНСКИЙ

Верно: /подпись/

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 9. Л. 103–110. Машинопись.

Копия (каждая страница заверена).

3.4. Докладная записка корреспондента армейской газеты «За Родину» майора Д. И. Новоплянского[869] начальнику политического отдела 70-й армии полковнику Масловскому, 9 сентября 1944 г. (заверенная копия от 22 сентября 1944 г.)

Выполняя задание редакции, я дважды ездил на место, где находился треблинский «Тод-лагерь» (лагерь смерти), созданный немцами между Варшавой и Белостоком (6 км южнее узловой станции Малакиня-Гурна[870]).

Из бесед со свидетелями выяснилось между прочим, что наряду с евреями, цыганами, поляками и др[угими] в душегубке треблинского «Тод-лагеря» немцами умерщвлено не менее 500 англичан и американцев, проживавших в Польше, главным образом в Варшаве.

Подробнее других об этом рассказывают бывшие заключенные Вольф Шейнберг и Мендель Корытницкий[871], проживавшие ранее в Варшаве[872].

Из рассказов ясно, что в июле 1942 года немцы приказали всем англичанам и американцам собраться в Варшаву на тюремную площадь для обмена. Вывешены были объявления, в которых указывалось, что немцы договорились с союзниками об обмене англичан и американцев на немецких военнопленных. При этом крупно подчеркивалось, что за каждого англичанина или американца союзники отдают двух немцев. Англичанам и американцам ГАРАНТИРОВАЛОСЬ ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ. Вольф Шейнберг лично читал такое объявление. Наличие подобных объявлений подтверждается бывшими жителями Варшавы Шимоном Цегель, Эней Трач и Корытницким, проживающими в настоящее время в городе Коссов (Венгровский повет).

Штейберг[873] и Корытницкий свидетельствуют о том, что англичане и американцы вместе с семьями были в июле 1942 года вывезены из Варшавы на грузовых машинах в Треблинку. В городе знали, что иностранцев везут в Треблинку, но тогда еще это название ни о чем людям не говорило. Некоторые только высказывали удивление: ведь в Треблинку евреев везут якобы на работу, почему же англичан и американцев везут туда же для обмена.

Вольф Шейнберг, случайно спасшийся от гибели и впоследствии работавший в треблинском лагере пекарем, утверждает, что англичане и американцы не содержались в лагере ни одного дня, а были наравне с тысячами других, прибывающих в Треблинку, немедленно направлены в «баню», где и умерщвлены. Это ему известно из ряда разговоров в лагере, в том числе из разговоров немецкой администрации. Унтер-шарфюрер[874] Шварц, например, говорил, что англичане в Любеке[875] разбомбили его дом и семью, – за это он им отомстил, участвуя здесь в истреблении англичан.

Вольф Шейнберг в настоящий момент проживает в фольварке Альбинув (4 км северо-западнее г[орода] Коссув). Он же связан с рядом других свидетелей, проживающих в Венгрове, Коссове и Соколув-Подляски.

Корытницкий, прибывший в лагерь несколько позднее и впоследствии работавший в треблинском лагере № 2 жестянщиком, лично видел возле «бани» среди вещей умерщвленных чемоданы американцев и англичан. Он спросил, кому принадлежали эти, на первый взгляд, необычные вещи, и несколько человек ему объяснили, что здесь «проходили» англичане и американцы и это их чемоданы и прочее.

Считая, что вопрос об истреблении англичан и американцев в Треблинском лагере смерти представляет в настоящий момент исключительный политический интерес, прошу Вашего ходатайства о назначении следствия по этому вопросу.

9.9.44.

МАЙОР НОВОПЛЯНСКИЙ

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 9. Л. 93–95. Машинопись.

Копия (заверена 22 сентября 1944 г.).

3.5. Протокол предварительного следствия и осведомления о бывшем концентрационном лагере Треблинка, 15 сентября 1944 г.

Согласно поручению председателя Польско-Советской Комиссии по расследованию немецких злодеяний г[осподина] ВИТОСА А.[876] Секретарь Польско-Советской комиссии м[а] г[ист]р СОБОЛЕВСКИЙ П.[877], представитель Отдела Информации и Пропаганды Польского комитета Национального Освобождения г[осподин] ХОДЗЬКО[878] и представитель Военного Совета 2-го Белорусского Фронта подполковник ЛЕВАКОВ Г. Е.[879] посетили место бывшего концентрационного лагеря в Тремблинке[880], созданного немецкими захватчиками для массового уничтожения граждан Польши и других государств Европы.

Местность Тремблинка находится в 7 километрах от узловой железнодорожной станции Малкиня в Соколовском уезде. К самому месту лагеря немецкие разбойники провели железнодорожную ветку, чтобы непосредственно и незаметно привозить в концентрационный лагерь эшелоны заключенных.

Лагерь расположен в лесу на расстоянии одного километра от шоссейной дороги и железнодорожной линии, ведущей из Малкини в Седлец[881]. Концентрационный лагерь обнесен тремя рядами проволочного заграждения и противотанковыми козлами.

Обнаружены места сожженных бараков, обгорелые стены кирпичных и бетонных хозяйственных построек, большое количество разбросанных предметов домашнего обихода: миски, кружки, вилки, детские игрушки, обрывки документов и книг, порванные части одежды, а также много обуви всех размеров и видов; порытая земля и чувствуется запах разлагающихся трупов. Все это свидетельствует, что в этом месте немецкие убийцы производили массовое уничтожение людей своим известным «научным» методом.

Под ударами победоносной Красной Армии немецкие убийцы, стараясь стереть следы своего преступления, сожгли и уничтожили все то, что было ими создано в Тремблинке на протяжении трех с половиной лет существования концентрационного лагеря.

Лесная поляна, на которой расположен лагерь, представляет собой песчаное поле, поросшее мелкими деревьями и окруженное густым сосновым лесом. Этот лес закрывал концентрационный лагерь от посторонних взглядов.

Согласно показаниям бывшего заключенного лагеря ДОМБА[882] Якова, жителя гор[ода] Варшавы, ул[ица] Францишканска, 24, ДАВИДОВСКОГО[883] Яна, жителя дер[евни] Понятово[884], бывшего заключенного в этом лагере, Марии ВЛАДАРСКОЙ, жительницы деревни Гронды в 2-х километрах от лагеря, муж которой погиб в Треблинке[885], и КОРЫТНИЦКОГО, жителя осады[886] Альбинув, находящейся поблизости от Треблинки, УСТАНОВЛЕНО:

Концентрационный лагерь Тремблинка подразделялся на две части, находящиеся в полуторакилометровом расстоянии одна от другой.

Первая часть называлась «Лагерь смерти № 2». Этот лагерь, на месте которого теперь находятся две обгорелые хозяйственные постройки, тоже подразделялся на две части, причем к этому лагерю № 2 подведена была железнодорожная ветка. Здесь было построено что-то подобное вокзалу для маскировки основной задачи уничтожения. Тройная стена проволочных заграждений была прикрыта ветвями деревьев. Поэтому привозимые сюда люди с первого момента думали, что они находятся на пересадочном пункте по направлению на Восток.

В первой части лагеря смерти № 2 привезенных заключенных раздевали. Одежду приказывали складывать в определенное место, а потом голых заставляли бежать с поднятыми руками по направлению к так называемой бане. Баня представляла собой маскировку бани, а фактически это была трехкомнатная газовая камера. Причем вначале прибегали к методу высасывания воздуха из помещения при помощи небольшого автомобильного мотора[887]. Потом вследствие большого количества привозимых на смерть стали употреблять химические средства. В этом помещении могли сразу поместить и убить около 400 человек. На крыше этого помещения, которое было герметически закрыто, находилось небольшое окно для наблюдения за агонией погибающих. Женщин перед удушением стригли, и волосы их до сих пор валяются на месте преступления. При этой камере работали около 400 человек евреев, которые выносили трупы удушенных в заранее приготовленные и выкопанные землеройкой огромные ямы, находящиеся на территории лагеря смерти № 2.

Зимой 1943 года немецкие убийцы приступили к выкапыванию и сжиганию трупов. Для этой цели они тоже употребляли землеройку. Найденные здесь разбросанные порванные части личных документов доказывают, что здесь были убиваемы граждане Польши, Советского Союза, Чехословакии и друг[ие] люди интеллигентных профессий и простые рабочие[888].

Вторая часть концентрационного лагеря называлась «Лагерь № 1» и она находилась в полутора километрах от Лагеря смерти. Точно так же Лагерь № 1[889] огорожен тройным рядом проволочных заграждений и противотанковыми козлами. Площадь этой части Лагеря № 1 подразделяется на четыре поля[890], причем первое поле, на котором находились 8 бараков, занимали комендатура и охрана, состоящая из немцев-эс эсовцев и их помощников числом около 200 человек. На этом поле находились продовольственные склады, хозяйственные постройки для лошадей и скота, постройки для кур и уток, автомобильные гаражи, местная электрическая станция и даже маленький бассейн для плавания уток. Отсюда вела дорога в лес на расстрелы.

Во второй части Лагеря № 1 были три поля, причем на первом и втором поле построено было по одному бараку, на третьем поле находились два барака. Здесь заключены были женщины. Каждый барак был отделен от другого высокой стеной[891] колючей проволоки. В этой части Лагеря № 1 находились кухня и мастерские – слесарная, столярная, кузница, ткацкий верстак и был поставлен двигатель. До сего времени в большом бетонном погребе уцелел остаток запаса картофеля.

Общее число заключенных приблизительно ежедневно равнялось 3 тыс[ячам] человек. Ежедневно происходил два раза в день так называемый «аппель», или проверка, на который должны были явиться все без исключения – и здоровые, и больные, и умершие. Больных отделяли и добивали палками, некоторых из них расстреливали. Умерших выносили здоровые заключенные. Как метод ежедневной жизни заключенных немецкими преступниками практиковалось избиение заключенных, преимущественно палкой по голове. Точно так же добивали всех неспособных к работе.

На расстоянии 500 метров от Лагеря № 1 находится сосновый лес, и уже на окраине этого леса начинаются длинные братские могилы.

По показанию ДАВИДОВСКОГО Яна, жителя деревни Понятово, бывшего заключенного этого лагеря, эти могилы вырывались заблаговременно, причем глубина их достигала 4 метров, ширина – 6, а длина – приблизительно 300 метров.

Над этими заранее приготовленными ямами производились расстрелы и людей добивали палкой по голове.

ДАВИДОВСКИЙ сам лично видел, как немецкие эсэсовцы привозили целые автомашины людей, а потом их убивали. Видел он также случай, когда привезли трех человек, приказали им встать на колени и выстрелом в затылок расстреляли.

Еще теперь виден свеже порытый песок, разбросанное всюду большое количество человеческих костей, а в одном месте лежала даже оторванная человеческая ступня.

По рассказам свидетелей и заключенных, из этого Лагеря № 1 почти никто не выходил на свободу. Минимальный паек приводил к быстрому истощению заключенного, неспособности к работе, а вследствие этого – к убийству его.

Свидетельница Станислава КРЫМ[892], жительница Тремблинки, дом которой находится в 500 метрах от Лагеря № 1, видела автомашины, которые привозили людей в лес. Некоторые шли пешком, потом были слышны выстрелы из автоматов: «Я лично видела, как заключенные работали при перемалывании камня и как их били палками, когда от изнурения они не могли продолжать работу. Здесь находились поляки и евреи, здесь находились женщины и дети от 10 лет».

Свидетельница Мария ВЛАДАРСКАЯ[893], жительница деревни Гронда, расположенной в двух километрах от лагеря, рассказывает: «Я видела целые транспорты товарных вагонов, наполненных людьми, слышала крики и просьбы о помощи. С нашего поля я могла хорошо видеть горы одежды, на которые входили привезенные заключенные, там раздевались, а потом сходили вниз и куда-то исчезали. Я слышала крики и плач погибающих, а также музыку и пение – вначале мужчин, женщин и детей, которых эсэсовцы заставляли петь перед смертью.

В этом лагере погиб мой муж Тадеуш Владарский в числе 40 других заключенных поляков – в течение нескольких часов».

Принимая во внимание, что постройка концентрационного лагеря в Тремблинке относится к 1941 году, площадь, занимаемая лагерем, равна 5 квадратным километрам, его устройство и хозяйство, численность бараков, существование так называемой «бани» – газовой камеры, огромное количество вещей, величина ям – все это доказывает, что здесь зверски убиты сотни тыс[яч][894] невинных людей, единственной виной которых было только то, что они жили и что они вовремя не исполнили приказания немецких властей по доставке продовольствия, вели запрещенную торговлю или вовремя не вывезли положенного количества лесозаготовок[895].

Найденные вещи свидетельствуют о том, что здесь были заключены мужчины, женщины и дети всех возрастов, целыми семьями. Найденные вещи, как, например, части скрипки, детские игрушки, машинки для завивания волос, книги и другие принадлежности, доказывают, что многие приезжали сюда, не подозревая цели своего путешествия.

Обрывки паспортов, сожженных и уничтоженных, доказывают, что здесь заключались граждане Польши, Советского Союза, Чехословакии и других стран, оккупированных немцами[896].

Приняв во внимание, что концентрационный лагерь в Тремблинке был одним из больших лагерей массового уничтожения невинных людей, нужно: прежде всего собрать все по возможности вещи, находящиеся на территории лагеря, а в особенности документы, и передать их Польско-Советской Комиссии для расследования.

Сохранить и обеспечить охрану самого места расположения лагеря как международного памятника пережитой страшной трагедии[897].

В ближайшем будущем необходимо приступить к раскопкам братских могил, которые раскроют миру еще одну тайну немецких преступлений.

Секретарь Польско-Советской Комиссии по расследованию немецких преступлений /подпись/ (м[а]г[ист]р П. Соболевский)

Представитель Отдела Информации и пропаганды ПКНО /подпись/ (М. Ходзько)

Представитель Военного Совета 2-го Белорусского Фронта /подпись/ (подполковник Леваков Г. Е.)

15 сентября 1944 г[ода]

Треблинка.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 43–47.

Машинопись. Подлинник. Автографы.

3.6. Гуренко Г., Кононюк С. Зверства немцев в Треблинке

Перед нами карта Западной Европы. Не надо пристально вглядываться, чтобы видеть на ней кровавые следы фашистского зверя. Они отчетливо видны на всем пространстве от Волги до Вислы. Каждый такой след отмечен сотнями тысяч могил замученных людей.

Советские войска приближаются к Германии – логову фашистского зверя. На своем пути наши войска открывают все новые и новые злодеяния немцев. И кажется, что Польша – это страна сплошных могил, страна лагерей и фабрик смерти.

Миру уже известны фабрики смерти на территории Польши: Люблинский[898], Собибурский[899], Бельжицкий[900], Освенцинский[901], Колмский[902]. Везде по-разному, но делалось одно и то же гнусное дело – шло массовое истребление людей.

Сжигание людей немцы рассматривали как обычный технологический процесс любого производства, как «доходную» часть разбойничьей фашистской «империи».

Работа сатанинских предприятий – фабрик уничтожения – планируется, направляется и контролируется гитлеровским государством.

Одна из многих фабрик смерти, организованных немцами, находилась в Треблинке Варшавского воеводства. У песчаного балластного карьера и лесного массива немцы летом 1941 г[ода] построили «трудовой лагерь № 1» и в июле месяце 1942 г[ода] «концлагерь № 2».

Лагерь в Треблинке – это комбинат по уничтожению поляков, евреев, чехов и других народов оккупированной немцами Европы. Лагеря в Треблинке – это могилы трех миллионов замученных мужчин, женщин, детей и стариков.

Трудовой лагерь № 1 функционировал не менее 3 лет и был ликвидирован немцами за 7–10 дней до прихода Красной Армии. Концлагерь № 2 прекратил свое существование после восстания евреев в августе мес[яце] 1943 г[ода].

В трудовом лагере немцы продуманно осуществляли режим и приемы физического истребления людей. Заключенных морили голодом, заставляли работать по 10–16 часов в сутки. За малейшее нарушение установленного «порядка» администрация и охрана лагеря подвергали заключенных пыткам. «Провинившихся» раздевали наголо, клали на доски и били резиновыми палками. Заключенных поднимали на высоту в 10–12 метров и бросали вниз. Собирали в кучу много женщин, на конях галопом врезались в нее и давили. Истощенных и больных детей убивали ударом молотка по переносице и голове.

Массовое истребление заключенных поляков осуществлялось и путем расстрелов.

Немцы хотели замести следы своих преступлений. Они зарывали трупы в разных местах леса.

Но не удается душегубам замести следы зверств. Пятьдесят восемь больших ям-могил, найденных в лесу, и люди, чудом спасшиеся от смерти, – свидетели немецких злодеяний в Треблинке.

Трач Хеня рассказывает: «Я, мой муж Трач Лейба, дочь Софья 13 лет и сын Абрам 8 лет находились в лагере 28 месяцев. 23.07.1944 в 20 часов немцы вывели группу евреев в лес на расстрел. В этой группе полностью была моя семья. Привели нас к яме и приказали лечь вниз лицом. Раздались выстрелы. Муж был ранен смертельно в голову. Я носовым платком прикрыла ему рану. Я и дети еще не были ранены. Муж потребовал, чтобы я с детьми бежала. Я взяла детей и побежала, но дети вырвались и с криком “к папе!” побежали обратно к отцу. Меня тут же ранило в бок. Я уползла в лес. О судьбе детей ничего не знаю. Наверное, они погибли. В тот день гитлеровцы расстреляли 700 человек!»

Так было истреблено в этом лагере до 12 тысяч поляков и евреев.

Немецкие убийцы не ограничились «трудовыми лагерями». Осуществляя свой план поголовного истребления еврейского населения, они построили в Треблинке второй лагерь в 1 км от первого. В лес к лагерю подведена ж[елезно]-д[орожная] ветка, по которой, как по конвейеру, подавались тысячи жертв в пасть сатанинской печи.

В течение 13 месяцев изо дня в день сюда поступало от 60 до 100 вагонов с людьми. В каждом вагоне по 150 человек.

Прибывших выгружали из вагонов и уничтожали в этот же день. Обреченных раздевали донага. Их одежду и обувь отправляли в Германию. Нагие люди, построенные в ряды, сдавали в кассу документы и ценности. После этого гитлеровские грабители и убийцы обыскивали нагих людей. Они искали ценности в волосах головы, под руками и в половых органах, серьги вырывали из ушей. Женщин стригли. Их волосы отправляли в Германию как сырье. После этого люди шли в «баню». Они проходили по аллее, усыпанной цветами, посыпанной песком и вместе с тем огороженной проволокой. Избиваемые резиновыми дубинками, люди шли в «дом смерти». Аллею к «дому смерти» называли «дорогой без поворота».

«Дом смерти» состоял из 12 камер. Кубатура каждой камеры равнялась 90 куб[ическим] метрам. Она вмещала в себя до 400 человек. В камере люди ставились вплотную. Пространство сверху до потолка заполнялось детьми. «Дом смерти» одновременно поглощал 4–5 тыс[яч] человек.

Машиной выкачивался воздух из камер, и люди гибли за 10–15 минут. Так уничтожалось ежедневно 10–15 тыс[яч] ни в чем не повинных людей.

Фашистские грабители продолжали ограбление и мертвых. Когда трупы выносились из камер, они осматривались. Золотые зубы вырывались.

Трупы зарывались в землю. Но после приезда в лагерь главного палача и обер-бандита Гиммлера около миллиона трупов было вырыто экскаватором и сожжено. После этого трупы только сжигались в огромной яме-печи. На дне глубокой ямы были поставлены полутораметровые железобетонные столбы. На столбы уложены рельсы. На этот гигантский колосник ложилось до 5–6 тыс[яч] трупов, которые обливались горючим и зажигались.

Когда «работала» фабрика смерти, жители окрестных сел и деревень закрывали окна, с ужасом и страхом смотрели в сторону Треблинки.

«В течение многих месяцев, – говорит рабочий карьера Крым Станислав[903], – я лично видел в расположении еврейского лагеря большой огонь, пламя которого достигало 7–8 метров высоты. Смрад распространялся на многие километры. От зловонья нельзя было дышать».

Об этом же говорят Люциан Пухова[904], Трусколяский Казимир, ксендз Домбровский и другие.

Пепел сожженных людей разбрасывали по шоссейным дорогам.

Фашистские душегубцы хотели сохранить тайну о Треблинке. Они создали видимость вокзала. Здесь был и перрон, железнодорожные часы, расписание движения пассажирских поездов, касса, камера хранения ручного багажа, надписи «Посадка на Волковыск, Белосток и Ломжу». «Станция» называлась «Обер-Майдан»[905]. Здесь же ходил «дежурный по станции» и указывал место «посадки». Охрану эшелонов не допускали в лагерь. Немецким самолетам запрещалось пересекать черту лагеря. Шумом оркестра, радио и моторов пытались заглушить крики несчастных обреченных на смерть людей. Но не заглушить крики и стоны миллионов людей. Их слышит весь мир, и он отомстит проклятым немецким извергам.

В самые страшные минуты дети успокаивали своих матерей. Они говорили: «Не плачь, мама, русские отомстят за нашу кровь».

Ничто не могло сохранить тайны Треблинки: ни восемь башен с пулеметными установками, ни проволочные заграждения и рельсовые противотанковые ежи, ни рожь, посеянная на месте лагеря. Кровь замученных на колосьях ржи.

В лагере была изощренная система издевательства. Нагих людей, ожидавших свой черед в «дом смерти», заставляли играть в футбол, заниматься боксом. Возле уборной стоял еврей в одежде раввина, на его груди висели часы-будильник и табличка с надписью «Шяйсен цвай минутен»[906]. Людей, не уложившихся в две минуты, убивали на месте. Вешали вниз головой, избивали палками. Бренер Хейнох, еврей, бежавший из лагеря во время восстания, рассказал: «Одного еврея, “плохо” приводившего в порядок одежду убитых, поставили и велели смотреть на немца. Тот взвел пистолет. Если еврей закрывал глаза, его били. Он должен был умереть, смотря в дуло пистолета».

Прав писатель Гладков[907], который говорил: «Немцы не люди, они и не звери, и не дикари, а особый вид двуногих чудовищ, которые не просто убивают беззащитных женщин, стариков и детей, а сводят с ума нечеловеческими муками, пытками и истязаниями».

Немцы пытались замести следы своих преступлений. Они снесли все постройки лагеря и посеяли рожь, овес и картофель.

Но проволочные стены, могилы миллионов замученных людей, чудом уцелевшие люди-свидетели рассказали правду о Треблинке. Кровь убитых взывает к нам о мщении. К ответу немецких палачей!

Пройдут века, человечество залечит раны войны, затеянной бандой гитлеровцев, отстроят вновь города, села и заводы, но никогда не забудут многие поколения людей черных и кровавых злодеяний звериного немецкого племени.

Пробегут столетия, но в памяти людей не угаснут[908] миллионы жертв фашистской Германии. Вечное клеймо позора и проклятий как печать презрения к фашизму будут вынашивать в своих сердцах потомки замученных людей[909].

Культурное и прогрессивное человечество не раз будет с благодарностью вспоминать благородную роль Советского народа и его Красной Армии, спасших людей и цивилизацию от немецкой чумы, мракобесия в 50-х[910] годах ХХ века.

Агитаторы По[литического управления] арм[ии]:

Гв[ардии] майор /подпись/ Гуренко Г.

Майор /подпись/ Кононюк С.

Полевая почта № 71690.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 22–25. Рукопись.

Подлинник. Автографы.

3.7. Проект сообщения Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников «Об умерщвлении немцами[911] в Треблинском концентрационном лагере № 2 в Польше граждан Соединенных Штатов Америки, Великобритании, СССР, Польши, Франции, Чехословакии, Болгарии и других стран» (1 декабря 1944 г.)

В чрезвычайную Государственную Комиссию поступили документы и заявления[912] от военнослужащих Красной Армии, а также от бывших заключенных Треблинского немецкого лагеря № 2, находившегося в Варшавском воеводстве Польши, о массовом умерщвлении немецко-фашистскими захватчиками заключенных в этом лагере[913] граждан Соединенных Штатов Америки, Великобритании, СССР, Польши, Франции, Чехословакии, Болгарии и других стран, до войны проживавших в различных городах Европы[914].

[915] Военная прокуратура с участием представителя Чрезвычайной Государственной Комиссии Кудрявцева Д. И.[916] произвела расследование и допросила случайно оставшихся в живых бывших заключенных Треблинского лагеря – свидетелей массового уничтожения граждан США, Великобритании, Польши, Чехословакии, Болгарии и др[угих] стран.

На основании показаний этих лиц[917], а также материалов и документов Чрезвычайная Государственная Комиссия установила:

1. В июне 1942 года в 3 километрах юго-восточнее железнодорожной станции Треблинка, в 2 километрах юго-западнее деревни Вулька-Окронглик Варшавского воеводства немцы построили концентрационный лагерь № 2, в котором умерщвляли мирных граждан, преимущественно евреев, подданных Соединенных Штатов Америки, Англии и различных оккупированных стран Европы – Франции, Чехословакии, Польши, Болгарии и других.

2. В том же 1942 году немцы[918] вывезли из разных городов Европы, оккупированных Германией, поданных США, Великобритании, Чехословакии, Польши, Болгарии и др[угих] государств в Варшаву, где заключили их в тюрьму СС по улице Павяк, а затем перевезли в Треблинский лагерь и всех уничтожили[919]. Отдельным заключенным этого лагеря удалось остаться в живых до того момента, когда они были освобождены наступающими частями Красной Армии. Военной прокуратурой с участием представителя Чрезвычайной Государственной Комиссии Д. И. Кудрявцева были допрошены следующие свидетели умерщвления немцами подданных различных иностранных государств[920]: Стравчинский О. Ю., Корытницкий М. И., Шейнберг В. Ш., Кудлик А. Д., Розенталь Ш. Л., Цехановский Х. И., Вайсман П. И. и другие.

Показаниями[921] этих свидетелей устанавливается, что германскими властями было проведено истребление попавших в их руки граждан США, Великобритании, СССР, Чехословакии, Польши, Болгарии и других стран. Это зверское истребление производилось преимущественно путем удушения газами в специально оборудованном для этой цели помещении. Часть заключенных была расстреляна.

Перед тем как умертвить заключенных, немцы подвергали их невероятным истязаниям. Заключенных иногда собирали всех в одном месте, охранники лагеря садились на коней и галопом врезались в толпу беззащитных людей. Из числа заключенных гитлеровцы отбирали красивых женщин, насиловали их, а потом расстреливали.

Все зверства в Треблинском лагере немцы проводили под руководством и при личном участии коменданта лагеря барона фон Опфен[922].

Бывший заключенный лагеря Корытницкий М. И. показал: «В конце июня или в начале июля 1942 года немецкими властями было вывешено в Варшаве объявление, в котором предлагалось подданным Америки, Англии и Франции приготовиться для отъезда на родину. После этого английские и американские поданные, по национальности евреи, были вывезены[923] в тюрьму Павяк, находящуюся в городе Варшава[924]. Сколько было вывезено подданных Англии и США в тюрьму, я, конечно, сказать не могу, но, во всяком случае, больше 1 000 человек, в том числе женщины, дети и старики. Я сам лично видел этих людей, которые ехали на автомашинах с чемоданами и другими вещами. В сентябре 1942 года[925] меня вместе с тысячами других евреев вывезли в Треблинский лагерь смерти, где я был отобран для работы в этом лагере. Когда я приехал в лагерь, то столяр Скиба Шлема, кузнец Ябковский Герш из города Сточек[926], портной Венгер Л. и другие заключенные лагеря мне рассказали, что в июле месяце 1942 года на автомашинах немцы привозили евреев – английских и американских подданных и в душегубкебане их уничтожали. В сентябре месяце 1942 года я работал в лагере на сортировке вещей убитых. При сортировке вещей я лично сам видел чемоданы, на которых были надписи на английском языке: “Нью-Йорк”, “Вашингтон”, “Бруклин”, “Чикаго” и другие. Я[927] видел английские и американские паспорта[928]».

Работавший в лагере сапожником бывший заключенный Розенталь Ш. Л. показал: «В мои обязанности входило вынимать документы из карманов одежды умерщвленных людей. Просматривая документы, я лично находил паспорта, дипломы об окончании высших учебных заведений, акции, разные свидетельства и другие документы, принадлежавшие подданным Англии и США. В течение 7 лет я проживал в Аргентине, Бразилии, Уругвае и Чили, где очень часто видел паспорта подданных этих стран и паспорта американских подданных. Точно такие же паспорта я встречал в лагере… на пиджаках убитых имелись нашивки американских фирм[929]. Нашивки свидетельствовали о том, что пиджаки были пошиты в городах: Бруклин, Нью-Йорк, Чикаго и др[угих]. Американские паспорта[930] я показывал работавшим вместе со мной[931] Аккерману Якову и Кон Менделю. Они в свою очередь сказали мне, что для них это не ново, так как американские документы и вещи они уже неоднократно встречали.

Я подтверждаю, что в Треблинском лагере смерти наряду с гражданами других стран были умерщвлены сотни американских и английских поданных[932]».

Жительница деревни Вулька-Окронглик Марьяна Кобус показала: «Лагерь Треблинка от нашей деревни находился в 2 км. Он был организован немцами в 1941 году и существовал 4 года. Я бывала в нем два раза в неделю в течение трех лет. Ездила возить лес, камни и выполнять другие работы. Кто отказывался от работы, того сажали в лагерь. Лагерь был загорожен проволокой высотой до 4 метров. В лагерь привозили каждый день по 60–70 вагонов людей. Слышны были весь день крики, плач детей и взрослых. Трупы людей сжигали. От смрада нельзя было дышать. Дым и смрад продолжались два года, каждый день. Людей привозили из всех стран, Чехословакии, Франции, России».

Бывший заключенный лагеря Цехановский Х. И., проживающий в настоящее время в гор[оде] Венгрув (Польша), показал: «Я видел, как в лагерь были поданы пассажирские вагоны[933]. Увидев эти вагоны, я вышел из помещения мастерских, подошел к ним и спросил прибывших в этих вагонах людей: “Откуда вы?”. Один из прибывших ответил на ломаном польском языке: “Мы англичане, нас привезли из Варшавы”. Старший рабочий команды, занимавшийся выгрузкой, Майер Гринберг[934] сказал, что это прибыл эшелон англичан[935]. Прибывшим в лагерь людям немцы предложили раздеться, а потом повели их в “баню”[936]. Майер Гринберг мне говорил, что прибывшие люди, уходя в “баню”, просили не перепутать одежду и вернуть им после мытья их собственные костюмы. Но из “бани” они не возвратились. В день приезда этих людей и после того, как они были направлены в “баню”, я пошел на площадь лагеря, где раздевались прибывшие. Я видел собственными глазами, как люди из рабочей команды вынимали из карманов одежды прибывших англичан[937] деньги: английские фунты, польские злотые, американские доллары[938]».

Свидетель Вайсман П. И., в настоящее время проживающий в гор[оде]Коссув (Варшавское воеводство), показал: «20 июля 1942 г[ода] в гор[оде] Варшаве на всех улицах были вывешены объявления о том, что все английские и американские подданные[939] в течение 2 дней должны явиться с вещами в тюрьму СС на улице Павяк[940]. Лично я сопровождал до ворот тюрьмы одного своего хорошего знакомого подданного США Авраама Бергера и его жену, проживавших по Свентоерской улице, в доме № 23. С собой в тюрьму они несли чемодан и постель. Я помогал им нести вещи.

В тюрьму СС было собрано не менее полутора тысяч иностранцев, главным образом подданных США и Великобритании. Прилегающие к тюрьме улицы Кармелицкая, Дельная и Смоча были заполнены гражданами этих государств и их семьями. В тюрьму вместе с родителями были помещены также и дети. Лично я видел, как входил в тюрьму 15-летний подросток Юрий Фридман, родившийся в Великобритании. Я много раз приносил передачи в тюрьму своим знакомым гражданам США, Бергеру и др[угим].

В конце августа или начале сентября 1942 года часть граждан США и Великобритании была вывезена из Варшавской тюрьмы в Треблинский лагерь, об этом мне говорили Лихтенбаум, Штольцман, Финкель и другие знакомые, об этом же знали все в варшавском гетто. Лично я, работая в столярной мастерской на улице Генся, видел, как из тюрьмы отъезжали крытые черные грузовики. Сзади машины не были закрыты, и я видел в них заключенных мужчин, женщин, детей и стариков. Это были граждане США и Великобритании. В мае 1943 года меня вместе с другими евреями привезли в Треблинский лагерь смерти, и там я узнал, что английские и американские подданные были уничтожены в душегубке. Об этом говорили все заключенные. Адвокат Райзнер рассказал мне, что граждан США и Великобритании умерщвляли в “бане”, а также расстреливали в Малишевском лесу»[941].

Шейнберг В. Ш., бывший заключенный, работавший в лагере пекарем, ранее проживавший в городе Варшава, сообщил: «В один из дней июля месяца 1942 года я находился на квартире у Шейнберга Якова и сам видел, как в эту квартиру пришли пять немцев из СС; среди пришедших было три офицера. Они предложили Шейнбергу Якову и его жене Хелле собрать вещи и следовать за ними, якобы для поездки в Америку. Фактически же их повели в тюрьму Павяк. Шейн берг – мой двоюродный брат, по профессии врач, его жена Шейнберг Хелла, ее сын Шейнберг Шлема, по профессии врач, являлись американскими подданными. Сына Шейнберга немцы забрали в тюрьму через два дня. Я неоднократно носил в тюрьму передачи для Шейнберга Якова, его жены и сына. В один из дней сентября месяца 1942 года я принес передачу для Шейнберга, но ее не приняли, и офицер из СС сказал, что Шейнберг расстрелян. В феврале 1943 года в Треб линский рабочий лагерь № 1 на автомашинах привозили американских и английских подданных-евреев, которых сразу же в лесу расстреливали. Из леса приносили вещи расстрелянных, которые затем находились на складе в лагере. Я лично видел эти вещи. На вещах были прикреплены американские и английские значки[942].

Среди заключенных этого лагеря находился летчик по фамилии Мелион[943], являвшийся гражданином Америки. В декабре 1942 года Мелион был расстрелян».

Бывший заключенный лагеря Стравчинский О. Ю.[944], уроженец города Лодзь, показал: «В июле 1942 года в Треблинский лагерь были привезены граждане Америки и Англии, которые в силу оккупации Польши и Чехословакии не смогли возвратиться на родину. Им объявили, что их обменяют на военнопленных немцев и они возвратятся на родину, но вместо этого их привезли в Треблинский лагерь и уничтожили. Я лично видел среди огромной кучи паспортов умерщвленных людей много американских и английских паспортов. Я видел также фотографии, на обороте которых имелись штемпеля с названием городов Нью-Йорк, Бостон, Чикаго. На фотографиях, прикрепленных к паспортам, имелись американские[945] печати. Об истреблении американских и английских граждан в Треблинском лагере знали все заключенные лагеря. Об этом говорил мне кузнец Герш Ябковский, привезенный в лагерь 18 июля 1942 года и лично наблюдавший, как прибыли в лагерь граждане Америки и Англии и как они были уничтожены.

Умерщвление в Треблинском лагере подданных Англии подтверждает следующий факт: моя кузина Эстер-Малка Абрамовна Мрувка, 22 лет, являлась гражданкой Великобритании. Она перед войной приехала в Польшу навестить родственников, в августе 1942 года была схвачена немцами в селе Мстув близ города Ченстохов и вместе с другими отправлена в Треблинский лагерь, где и была умерщвлена».

Бывшие заключенные лагеря, жители города Коссув Герштейн Ш. Б., Цегель Ш. М., Бурштейн Х. Э., Шедлецкий Х. Ш. сообщили: «В городе Коссув возле костела проживала Сыр Рахиль, 32 лет. Она приехала в город Коссув из города Чикаго. В городе Чикаго и в настоящее время проживают ее отец, мать, брат и сестры. Сыр Рахиль являлась подданной США. В 1939 году она, как нам хорошо известно из ее разговоров с ней, собралась возвратиться в Америку, в город Чикаго, однако выехать не успела, так как началась война между Германией и Польшей. Сыр Рахиль, боясь быть арестованной немцами[946], скрывалась, но в ноябре 1942 года была поймана и в городе Земброве[947] убита, что собственноручно своими подписями подтверждаем. Город Коссув-Ляцкий, 4 октября 1944 года».

На основании произведенного расследования Чрезвычайная Государственная Комиссия установила, что это чудовищное злодеяние – истребление подданных США и Великобритании – было совершено комендантом Треблинского лагеря бароном фон-Опфен, начальником лагеря обершарфюрером Франц, помощником его обершарфюрером Флес, унтершарфюрерами: Фукс, Мицик, Штумпе, Шварц, Ценф, Ланц, Гаген по указанию гитлеровского правительства[948].

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 9. Л. 2–11. Машинопись.

Черновик: ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 9. Л. 84–91. Машинопись.

Сноски

1

Ланцман К. Шоа. М., 2016. С. 106.

2

Обратим внимание, что порой его фамилию транскрибируют как Зухомель (Suchomel).

3

Она так называлась с июня 1942 г. в честь убитого подпольщиками главы РСХА Рейнхарда Гейдриха. Стоит отметить, что, хотя в отечественной историографии закрепилось именно такое написание его имени и самой операции, в действительности в документах можно встретить различия – Reinhart, Reinhard и Reinhardt. Последний вариант порою использовался в немецких документах, связанных с самим Р. Гейдрихом, а также часто в ключевой документации, посвященной операции. Соответственно, можно согласиться с аргументацией П. Витте и С. Тайеса, что написание «Reinhardt» является приоритетным. См.: Witte P., Tyas S. A New Document on the Deportation and Murder of Jews during «Einsatz Reinhardt» 1942 // Holocaust and Genocide Studies. 2001. Vol. 15. № 3. P. 474–475. Также: Lehnstaedt S. Der Kern des Holocaust: Bełżec, Sobibór, Treblinka und die Aktion Reinhardt. München, 2017; Der Ort des Terrors: Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager / Hrsg von W. Benz, B. Distel. München, 2005.

4

Полян П. М. Жизнь и смерть в аушвицком аду. М., 2018. С. 32–39; Вахсман Н. История нацистских концлагерей. М., 2018. С. 593.

5

См., напр.: Гутман И., Галиль Н. Катастрофа и память о ней. Иерусалим, [б. д.]. С. 16–27; Хавкин Б. Л. Расизм и антисемитизм в гитлеровской Германии. Антинацистское Сопротивление немецких евреев. М., 2018. С. 19–108.

6

Эш Ш. От дискриминации к уничтожению. Решающий 1938 год // Яд Вашем: исследования. Вып. 2. Иерусалим, 2010. С. 15–30.

7

Kuwałek R. Death Camp in Bełżec. Lublin, 2016. P. 17–18.

8

См. подробнее: Arad Y. Belzec, Sobibor, Treblinka. The Operation Reinhard Death Camp. Bloomington. 1999. P. 7; Альтман И. А. Жертвы ненависти. Холокост в СССР 1941–1945 гг. М., 2002; Вахсман Н. Указ. соч. С. 253; Дюков А. Р. За что сражались советские люди? СПб., 2019; Шепелев Г. А. Война и оккупация. Неизвестные фотографии солдат вермахта с захваченной территории СССР и советско-германского фронта. М., 2021. С. 40–83.

9

См.: Шнеер А. И. Профессия – смерть. М., 2019.

10

Тем не менее узники называли всех вахманов «украинцами»; под влиянием мемуаров бывших заключенных это некорректное обозначение закрепилось и в западной историографии.

11

Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 20.

12

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 80.

13

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 28.

14

Arad Y. Op. cit. P. 17.

15

Topographie des Terrors. Gestapo, SS und Reichsicherheitshauptamt auf dem «Prinz-Albert-Gelaende» Eine Dokumentation / Hrsg. von R. Ruerup. Berlin, 1989. S. 144.

16

Blatt T. Sobibor. The Forgotten Revolt. Issaquah, 2004. P. 23.

17

Harrison J., Muehlenkamp R., Myers J., Romanov S., Terry N. Belzec, Sobibor, Treblinka. Holocaust Denial and Operation Reinhard. A Critique of the Falsehoods of Mattogno, Graf and Kues. Holocaust Controversies, 2011. P. 295. URL: https://archive.org/details/BelzecSobiborTreblinka.HolocaustDenialAndOperationRein hard.ACritique (дата обращения: 04.05.2020).

18

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 120.

19

Женский вариант фамилии Марчиняк для незамужней женщины; «дочь Марчиняка».

20

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 42 об.

21

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 121.

22

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 44 об.

23

Arad Y. Op. cit. P. 37.

24

В исторической литературе иногда его называют «лагерем 1» – по аналогии с Собибором.

25

Webb Ch., Chocholaty M. The Treblinka Death Camp. History, Biographies, Remembrance. Stuttgart, 2014. P. 22.

26

Muehlenkamp R. 22 July 1942 // Holocaust Controversies. 2012. 23 July. URL: http://holocaustcontroversies.blogspot.com/2012/07/22-july-1942.html; Harrison J., Muehlenkamp R., Myers J., Romanov S., Terry N. Op. cit. P. 298.

27

Ланцман К. Указ. соч. С. 94.

28

Webb Ch., Chocholaty M. Op. cit. P. 41–42.

29

Цит. по: Die Verfolgung und Ermordung der europäischen Juden durch das nationalsozialistische Deutschland 1933–1945. Band 9. Polen: Generalgouvernement August 1941-1945. / Hrsg. Von K.-P. Friedrich. München, 2013. S. 319. Авторы благодарят С. В. Романова за помощь в уточнении цитаты.

30

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 29 об.

31

Полян П. М. Указ. соч. С. 52.

32

Ланцман К. Указ. соч. С. 95–96.

33

Здесь и далее при цитировании воспоминаний, опубликованных в настоящем издании, указывается только номер страницы. Ссылки на свидетельские показания приводятся по архивным документам.

34

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 35 об.

35

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 57 об. – 58.

36

Как писал социолог М. Манн, изучавший облик нацистских преступников, «собранные данные еще раз подтверждают изначальный тезис: люди, совершившие бесчеловечные преступления, вышли из социальных слоев, поддерживавших нацизм. Лишь немногие пришли из сельского хозяйства и промышленности. ‹…› В значительно большем количестве пополняли ряды работники строительной промышленности, сферы обслуживания и государственные служащие. ‹…› Самыми беспощадными военными преступниками среди лагерной охраны и полиции безопасности были этнические немцы, жившие на аннексированных территориях и в угрожаемых приграничных зонах. ‹…› Многие преступники сформировали свои взгляды в институциональных и профессиональных субкультурах, где полицейское насилие, дискриминационные законы, расовый отбор считались панацеей от всех болезней общества задолго до геноцида». Манн М. Темная сторона демократии. Объяснение этнических чисток. М., 2016. С. 424–425.

37

Ланцман К. Указ. соч. С. 208–209.

38

Webb Ch., Chocholaty M. Op. cit. P. 25.

39

Harrison J., Muehlenkamp R., Myers J., Romanov S., Terry N. Op. cit. P. 295.

40

Harrison J., Muehlenkamp R., Myers J., Romanov S., Terry N. Op. cit. P. 295, 296.

41

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 31 об.

42

Rajchman Ch. Treblinka. A Survivor’s Memory 1942–1943. London, 2009. P. 57.

43

Эсэсовцы называли здание с газовыми камерами Judenstaat, «еврейское государство» (Kohn S. The Treblinka Revolt // The Death Camp Treblinka: A Documentary / Ed. by Alexander Donat. New York, 1979. P. 228).

44

Webb Ch., Chocholaty M. Op. cit. P. 56.

45

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 32 об. – 33.

46

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 33 об.

47

Webb Ch., Chocholaty M. Op. cit. P. 181.

48

Фэруэдер Д. Добровольный узник. М., 2021. С. 228.

49

Bartrop R. Resisting the Holocaust. Upstanders, Partisans, and Survivors. Santa-Barbara, 2016. P. 366.

50

Dean M. Editor’s introduction // Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945. Vol. 2. Part A. Bloomington, Indianapolis, 2012. P. XLV.

51

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 45 об.

52

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 28–37.

53

Webb Ch., Chocholaty M. Op. cit. P. 186.

54

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 95, 96.

55

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 82 об. – 83.

56

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 103 об. – 104.

57

См., напр.: Engelking B. Murdering and Denouncing Jews in the Polish Countryside, 1942–1945 // East European Politics and Societies. 2011. Vol. 25. № 3. P. 433–456. Среди прочего она приводит случай, когда поляк в первой половине 1943 г. задержал молодую женщину, бежавшую с поезда в Треблинку. Он передал ее в руки немцев, и она была расстреляна. На суде в 1951 г. он заявил, будто не видел ничего плохого в своем поступке, поскольку якобы не мог предугадать таких последствий. Суд оправдал его.

58

Ланцман К. Указ. соч. С. 74.

59

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 80–80 об.

60

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 73 об.

61

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 55 об.

62

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 68–68 об.

63

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 232 – 32 об.

64

Witte P., Tyas S. Op. cit. P. 470.

65

Witte P., Tyas S. Op. cit. P. 472–473.

66

Treblinka-Prozess – Urteil. LG Dusseldorf vom 3.9.1965, 8 I Ks 2/64 // Pratique de l’Histoire et Devoiements Negationnistes. URL: https://phdn.org/archives/holocaust-history.org/german-trials/treblinka-urteil (дата обращения: 17.11.2020).

67

Treblinka // Holocaust Encyclopedia. The US Holocaust Memorial Museum. URL: https://encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/treblinka (дата обращения: 04.11.2020).

68

Treblinka II – Number of victims // Museum Treblinka. URL: https://muzeumtreblinka.eu/en/informacje/number-of-victims/ (дата обращения: 04.11.2020).

69

Его образ вынесен на обложку настоящего издания.

70

Tögel С. Bahnstation Treblinka. Zum Schicksal von Sigmund Freuds Schwester Rosa Graf // Freud-Biographik. URL: http://www.freud-biographik.de/trebl.htm (дата обращения: 04.11.2020).

71

Webb Ch., Chocholaty M. Op. cit. P. 192–193. Также описание убийства цыган см. у Я. Верника, с. 180, 194.

72

Здесь и далее вслед за П. М. Поляном мы используем именно такое написание – «зондеркоммандо» – при обращении к узникам, которые обслуживали собственно крематории. Его аргументацию см.: Полян П. М. Указ. соч. С. 6, 46–47.

73

Muehlenkamp R. A document that forced Mattogno to claim «forgery» // Holocaust Controversies. 2016. 27 Jan. http://holocaustcontroversies.blogspot.com/2016/01/a-document-that-forced-mattogno-to.html (дата обращения: 04.11.2020).

74

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 35.

75

Так в переводе и оригинале мемуаров на иврите. Вероятно, имеется в виду экскаватор.

76

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 26.

77

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 16.

78

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 16.

79

Harrison J., Muehlenkamp R., Myers J., Romanov S., Terry N. Op. cit. P. 309.

80

Romanov S. Nazi shrunken heads, human skin lampshades, human soap, textiles from human hair? Sorting out the truth from the legends. // Holocaust Controversies 2017. 12 Nov. URL: http://holocaustcontroversies.blogspot.com/2017/11/nazi-shrunken-heads-human-skin.html (дата обращения: 04.10.2020).

81

Ланцман К. Указ. соч. С. 200.

82

Для более наглядного понимания развития лагерной инфраструктуры отсылаем к схемам, составленным в 2004 г. П. Лапондером «Лагерь смерти Треблинка. К октябрю 1942 г.» (http://www.deathcamps.org/treblinka/pic/bmap11.jpg) и «Лагерь смерти Треблинка. Август 1943 г.» (http://www.deathcamps.org/treblinka/pic/bmap9.jpg).

83

Webb Ch., Chocholaty M. Op. cit. P. 81.

84

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 21.

85

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 15.

86

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 102 об.

87

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 21; ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 109 об. – 110.

88

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 109 об.

89

Ланцман К. Указ. соч. С. 79.

90

См. подробнее: Аристов С. В. Повседневная жизнь нацистских концентрационных лагерей. М., 2017; Он же. Жизнь вопреки. Стратегии выживания в нацистском женском концлагере Равенсбрюк (1939–1945 гг.). М., 2018.

91

Его имя точно не известно (иногда называется Казимиром). Ему было около 43 лет. Он был старшим капо лагеря, но потом заболел тифом и был сменен Раковским. После смерти Раковского Галевского вернули на эту должность.

92

Обратите внимание, например, на допрос Я. Павловской, опубликованный в настоящем сборнике (с. 489), где свидетельница говорит, как летом 1943 г. якобы из любопытства с сестрой пошла гулять вокруг лагеря смерти, прихватив с собою хлеба.

93

Его фамилия иногда пишется и как Biala, и как Biela.

94

Krzepicki A. Eighteen days in Treblinka // The Death Camp Treblinka: A Documentary. P. 127–132.

95

О других попытках сопротивления в лагере см., в частности, свидетельства Я. Верника, С. Вилленберга, Т. Гринберга, Я. Домба в настоящем издании (с. 176–177, 186, 239–240, 322–323, 544, 558–559).

96

«Онег Шабат» – организация, созданная в Варшавском гетто историком Эммануэлем Рингельблюмом (1900–1944) для сбора документов и свидетельств об уничтожении польского еврейства. После войны часть этого архива была обнаружена и сейчас хранится в Еврейском историческом институте в Варшаве, который носит имя Рингельблюма. С 1997 г. выходит полное издание «Архива Рингельблюма» в 36 томах (электронная версия: https://cbj.jhi.pl/collections/749436).

97

Krzepicki A. Op. cit. P. 77–145.

98

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 36.

99

Глацар Р. Ад за зеленой изгородью. М., 2002. С. 26–27. Журналистка Гитта Серени, неоднократно беседовавшая с Глацаром, считала его «самым надежным свидетелем» среди бывших узников Треблинки (Sereny G. Into That Darkness: From Mercy Killings to Mass Murder. New York et al., 1974. P. 259). В значительной степени разделяя это представление, мы, где это возможно, опираемся в описании событий, связанных с подготовкой и ходом треблинского восстания, в первую очередь именно на показания Глацара.

100

Sereny G. Op. cit. P. 212.

101

Биографии и личные данные многих подпольщиков до сих пор остаются не до конца проясненными. Так, известно, что доктору Хоронжицкому было 57 лет, он был капитаном польской армии. Но существуют разные сведения о его специализации (то ли ларинголог, то ли дантист) и даже имени: по одним данным, его звали Юлианом, по другим – Элиашем. Впрочем, служивший в Треблинке Ф. Сухомель вспоминал, что Хоронжицкий был крещен (Sereny G. Op. cit. P. 206), так что, возможно, речь идет о двух вариантах его имени – еврейском и христианском.

102

Встречаются и другие варианты написания его фамилии.

103

Arad Y. Op. cit. P. 272.

104

По словам Глацара, поводом для перевода стало обнаружение эсэсовцами пропажи из сортировочных бараков, за которые отвечал Блох, большой партии верхней одежды.

105

Webb C., Chocholaty M. Op. cit. P. 100.

106

Sereny G. Op. cit. P. 210–211.

107

Глацар Р. Указ. соч. С. 73–87.

108

В некоторых мемуарах встречаются утверждения, что узникам все же удалось купить у местных жителей несколько пистолетов, впоследствии использованных во время восстания (Grinberg T. The Revolt in Treblinka // The Death Camp Treblinka: A Documentary. P. 215), однако их достоверность вызывает сомнения.

109

Несколько по-иному излагает эту историю Танхум (Тадеуш) Гринберг. Он утверждает, что было похищено 80 гранат, их спрятали в сапожной мастерской. Были намечены дата и время восстания. Повстанцы разбились на десятки, каждая со своим командиром. Предполагалось по сигналу атаковать казармы вахманов и эсэсовский командный пост, одновременно другой группе было поручено поджечь бараки. Члены «камуфляжной бригады», находящиеся на работе в лесу за пределами лагеря, должны были застрелить сопровождающего их эсэсовца, разоружить и убить вахманов. Но за час до намеченного времени начала восстания Раковский (старший капо, возглавивший подполье после гибели Хоронжицкого и перевода в «верхний лагерь» Блоха) показал Гринбергу гранаты, и тот сказал, что в них нет детонаторов. Поняв, что настоящее оружие достать не получится, подпольщики вооружились сапожными ножами («мы заточили их с обеих сторон, пока они не стали выглядеть как настоящие кинжалы») и ножницами. Но многие в лагере возражали против восстания, говоря, что идти в бой с таким оружием значит обрекать всех участников выступления на верную гибель (Ibid. P. 217–219).

110

Отношение узников к Раковскому было различным. С. Вилленберг писал, что «его мечтой было большое восстание, захват и разрушение лагеря, уничтожение команды немцев и украинцев, освобождение всех заключенных и бегство в лес, чтобы найти партизан. Вот и была причина для маршей вокруг барака, он хотел приучить нас к долгим изнурительным маршам, заставлял делать различные упражнения с целью подготовить нас и наши тела к тяжелой партизанской жизни» (с. 314). Другие узники Треблинки, однако, отзываются о Раковском не столь восторженно. Р. Глацар, например, описывал его как «крикуна и горлопана» с «большим бабьим лицом» (Глацар Р. Указ. соч. С. 62). Возможно, определенную роль в таком несовпадении оценок сыграл тот факт, что Вилленберг, как и Раковский, был уроженцем Польши, а Глацар – Чехословакии.

111

«Придворные евреи» пользовались определенными привилегиями, имели доступ в ту часть лагеря, где жили немцы, и слежка за ними была менее пристальной, чем за остальными заключенными. Поэтому связь с Hofjuden была очень важна для подпольщиков.

112

28-летний Масарек был полуевреем, женатым на еврейке, то есть по нацистским законам не имел шансов избежать депортации. Тем не менее в лагере ходили слухи, что он добровольно отправился в Треблинку со своей беременной женой (ее убили сразу по прибытии в лагерь). Кроме того, в Треблинке существовала легенда, что он близкий родственник довоенного чехословацкого президента Томаша Масарика (Kohn S. Op. cit. P. 228). Глацар особо подчеркивает роль Масарека в организации восстания, однако, возможно, тут сыграл роль тот же «субэтнический» фактор, что и в случае с Раковским: и Масарек, и Глацар были чехословацкими евреями.

113

Kohn S. Op. cit. P. 226.

114

Arad Y. Op. cit. P. 279; ср., однако: «В нашем лагере была небольшая группа, не все оказались способны на борьбу» (Верник Я. Указ. соч. С. 192).

115

Arad Y. Op. cit. P. 281–282.

116

Grinberg T. Op. cit. P. 219.

117

Примерно на то же время – и по сходным резонам – два с половиной месяца спустя Александр Печерский и его товарищи назначат восстание в Собиборе. Впрочем, комендант Треблинки Ф. Штангль говорил, что услышал первые выстрелы в два часа, а диспетчер железнодорожной станции Треблинка Ф. Зомбецкий утверждал, что восстание началось около трех.

118

Это были Курт Франц, а также Август Мите и Вилли Ментц, отвечавшие за расстрелы в «лазарете» (Sereny G. Op. cit. P. 236).

119

Kohn S. Op. cit. P. 228.

120

Grinberg T. Op. cit. P. 219–220.

121

Sereny G. Op. cit. P. 238. Курьезно, что Курт Франц, давая показания на процессе Штангля, утверждал, будто чувствовал, что узники что-то затевают, а потому, из симпатии к ним, специально ушел из лагеря сам и увел с собой других людей (Ibid. P. 241).

122

См. свидетельства Т. Гринберга (Grinberg T. Op. cit. P. 221), В. Шнайдмана (Webb C., Chocholaty M. Op. cit. P. 107), Р. Глацара (Глацар Р. Указ. соч. С. 146–147). Немного по-другому рассказывает ту же историю эсэсовец Ф. Сухомель (Sereny G. Op. cit. P. 240). Характерно, что и Т. Гринберг, и В. Шнайдман утверждали, что Ф. Кюттнер был убит. На самом деле он выжил и в конце 1943 г. был переведен в Италию. В самом конце войны или сразу после нее арестован советскими властями, 6 октября 1945 г. приговорен военным трибуналом 8-й гвардейской армии к смертной казни.

123

Вполне возможно, впрочем, что обе изложенные версии не противоречат друг другу. Восстание, первоначально намечавшееся на 16:30–17 часов, было перенесено на более ранний час из-за ухода эсэсовцев и вахманов на Буг, но на деле началось еще раньше из-за истории с Ф. Кюттнером.

124

Grinberg T. Op. cit. P. 220; ср.: Kohn S. Op. cit. P. 229.

125

Grinberg T. Op. cit. P. 220.

126

Впрочем, Ф. Сухомель рассказывал, что в тот день к Ф. Штанглю приехал его старый друг лейтенант Грёйер из «власовской части», стоявшей в Косуве, в шести километрах от Треблинки, и к моменту восстания они оба так напились, что Ф. Штангль был не в силах командовать, а «просто стоял и смотрел на горящие здания» (Sereny G. Op. cit. P. 238).

127

Sereny G. Op. cit. P. 241–242.

128

На самом деле во время восстания не погиб никто из эсэсовцев. Достоверно неизвестно также о погибших вахманах. Ф. Сухомель упоминал, что восставшие убили двух узников, известных как доносчики (Sereny G. Op. cit. P. 247). Унтершарфюрер Курт Зайдель в конце 1943 г. был переведен в Триест, где пробыл до конца войны; точных сведений о его дальнейшей судьбе не имеется, возможно, он погиб в советском плену.

129

Kohn S. Op. cit. P. 229–230. Ср. описание восстания в «верхнем лагере» у Я. Верника (с. 201).

130

Глацар Р. Указ. соч. С. 147–149.

131

Sereny G. Op. cit. P. 240.

132

Webb C., Chocholaty M. Op. cit. P. 109–110.

133

Sereny G. Op. cit. P. 241.

134

Sereny G. Op. cit. P. 248.

135

Глацар Р. Указ. соч. С. 152.

136

Treblinka II – Resistance and uprising // Museum Treblika. URL: https://muzeumtreblinka.eu/en/informacje/resistance-and-uprising/ (дата обращения: 12.11.2020).

137

Grinberg T. Op. cit. P. 222; ср. мнение Ф. Зомбецкого (Sereny G. Op. cit. P. 248). Вопрос об отношении нееврейского населения Польши к евреям в годы войны является чрезвычайно сложным и болезненным. Как и в случае с беглецами из Собибора, многие бежавшие из Треблинки были спасены местными жителями, тогда как другие – выданы, убиты или ограблены. Любые попытки обобщения в этом вопросе являются, по нашему убеждению, признаком ангажированности и недобросовестности.

138

Глацар Р. Указ. соч. С. 151. По-видимому, за поджоги отвечали двое узников, работавших в гараже: один из Польши, другой из Чехословакии. Характерно, что Глацар упоминает только второго (см. также воспоминания С. Вилленберга, с. 342).

139

Chrostowski W. Extermination Camp Treblinka. London, 2004. P. 95–96.

140

Подробнее см. статью Арона Шнеера в настоящем издании (с. 96–97).

141

См.: Гросс Я. Т., Грудзиньская-Гросс И. Золотая жатва: О том, что происходило вокруг истребления евреев / пер. с польск. Л. Мосионжника. М., СПб., 2017.

142

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 96, 97.

143

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 26.

144

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 37.

145

Treblinka I–Labour Camp // Museum Treblinka. URL: https://muzeumtreblinka.eu/en/informacje/treblinka-i/ (дата обращения: 10.11.2020).

146

Попытку проанализировать влияние грабежей на развитие местного сообщества см.: Charnysh V., Finkel E. The Death Camp Eldorado: Political and Economic Eff ects of Mass Violence // American Political Science Review. 2017. Vol. 111. № 4. P. 801–818.

147

Большинство подсудимых, приговоренных к пожизненному заключению или к длительным тюремным срокам, были освобождены до истечения срока наказания. К. Франц официально вышел на свободу в 1993 г. (фактически – еще в конце 1970-х гг.; умер в 1998 г.), В. Ментц – в марте 1978 г. (за три месяца до смерти), А. Мите – в 1985 г. (умер в 1987-м), Г. Мюнцбергер – в 1970 г. (умер в 1977-м), Ф. Сухомель – в конце 1967 г. (прожил еще 12 лет).

148

Суд признал заслуживающими доверия утверждения О. Хорна, что он пытался добиться перевода из лагеря и что его попытки уклониться от участия в процессе уничтожения евреев могли стать причиной расправы над ним со стороны К. Вирта. Подробнее о Треблинском процессе и других судах над эсэсовцами – участниками «Операции Рейнхард» см.: Bryant M. S. Eyewitness to Genocide: The Operation Reinhard Death Camp Trials, 1955–1966. Knoxville, 2014.

149

Архив Яд Вашем (далее – АЯВ). TR-18/42 (15). Л. 73; TR-18/62 (23). Л. 63.

150

Тюхтий Филипп Иванович, 1910 г. р., в РККА – с 1939 г., сотрудник НКВД. Участник обороны Сталинграда. 18.12.1942 награжден медалью «За боевые заслуги», 27.08.1944 – орденом Отечественной войны II степени, 06.04.1945 – орденом Красной Звезды.

151

АЯВ. TR-18/68 (4). Л. 211.

152

Гроссман В. Треблинский ад. М., 1945. С. 36; Он же. Треблинский ад. Собрание сочинений в 4 т. Т. 4. Повесть. Рассказы. Очерки. М., 1998. С. 396. Военным трибуналом 65-й армии 1-го Белорусского фронта 21 октября (АЯВ. TR-18/42 (15). Л. 78) или 21 ноября 1944 г. И. С. Шевченко был приговорен к расстрелу. См.: АЯВ. TR-18/199. Л. 196.

153

АЯВ. TR-18/42 (15). Л. 74–77.

154

АЯВ. TR-18/42 (15). Л. 77–78.

155

АЯВ. TR-18/41 (1). Л. 133.

156

АЯВ. TR-18/42 (3). Л. 237–239.

157

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 75–86.

158

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 39.

159

АЯВ. TR-18/62 (2). Л. 35.

160

АЯВ. TR-18/62 (17). Л. 70.

161

АЯВ. TR-18/41 (15). Л. 52–53.

162

АЯВ. TR-18/62 (3). Л. 20.

163

Обервахман Федоренко Федор (1907–1987) родился в Крыму. После войны скрывался в Германии, затем в США.

164

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 50.

165

АЯВ. TR-18/62 (9). Л. 109–110, 122.

166

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 47–48, 95.

167

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 225.

168

АЯВ. JM-23/505. Л. 563.

169

АЯВ. TR-18/62 (I). Л. 62–63.

170

АЯВ. TR-18/42 (I). Л. 69.

171

АЯВ. TR-18/62 (IX). Л. 120–126.

172

АЯВ. TR-18/42 (2). Л. 170–171.

173

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 45.

174

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 45.

175

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 92.

176

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 93.

177

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 94.

178

АЯВ. TR 18/62 (1). Л. 65.

179

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 95.

180

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 100, 105.

181

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 106.

182

АЯВ. TR-18/62 (33). Л. 128.

183

АЯВ. TR-18/62 (15). Л. 107–109.

184

АЯВ. TR-18/62 (1). Л. 84.

185

АЯВ. TR-18/62 (6). Л. 83–84, 87.

186

АЯВ. TR-18/41 (2). Л. 16; TR-18/41 (8). Л. 72.

187

АЯВ. JM-23/505. Л. 569.

188

АЯВ. TR-18/62 (17). Л. 6–10.

189

АЯВ. TR-18/62 (2). Л. 78–80.

190

АЯВ. TR-18/62 (23). Л. 74.

191

АЯВ. TR-18/68 (4). Л. 147.

192

Black P. Foot Soldiers of the Final Solution: The Trawniki Training Camp and Operation Reinhard // Holocaust and Genocide Studies. 2011. Vol. 25. № 1. P. 39.

193

АЯВ. TR-18/41 (14). Л. 92.

194

АЯВ. TR-18/62 (23). Л. 17, 59, 70.

195

АЯВ. TR-18/62 (4). Л. 2, 9, 20, 22, 35.

196

АЯВ. TR-18/62 (6). Л. 13.

197

АЯВ. TR-18/62 (6). Л. 12, 91–92.

198

АЯВ. JM-23/505. Л. 555.

199

АЯВ. TR-18/42 (3). Л. 238.

200

АЯВ. TR-18/62 (36). Л. 93, 101–102.

201

АЯВ. JM-23/505. Л. 552, 555; TR-18/62 (33). Л. 83, 86–87.

202

АЯВ. JM-23/505. Л. 555–556; TR-18/62 (33). Л. 86.

203

АЯВ. TR-18/42 (3). Л. 238.

204

АЯВ. TR-18/62 (17). Л. 36.

205

АЯВ. JM-23/505. Л. 552.

206

АЯВ. JM-23/505. Л. 509, 536, 601.

207

АЯВ. TR-18/42 (3). Л. 237; TR-18/62 (33). Л. 79.

208

АЯВ. М-37/290. Л. 2–3.

209

АЯВ. TR-18/68 (33). Л. 132.

210

АЯВ. TR-18/68 (33). Л. 133.

211

АЯВ. TR-18/68 (33). Л. 133, 144. В других документах указано имя Анастасия. См.: АЯВ. TR-18/62 (23). Л. 67, 75; М-37/290. Л. 224–225.

212

АЯВ. М-37/290. Л. 224–225.

213

АЯВ. TR-18/68 (33). Л. 222. В деле документ на русском языке переведен с польского.

214

АЯВ. TR-18/62 (7). Л. 29, 40, 44.

215

Выделенная фраза обведена ручкой.

216

Здесь и далее именно такое написание. Правильно – Собибор.

217

Большая часть Люблинского гетто была уничтожена в марте – апреле 1942 г. Оставшихся евреев свели в «малое гетто» в районе Майдан-Татарски. Непосредственно около города находился концлагерь Майданек, однако до осени 1942 г. в нем не осуществлялись конвейерные убийства.

218

Обычно в русском языке пишется как Штутгоф (концлагерь находился на окраине Данцига).

219

Здесь и далее в документе вахманы пишутся как «вахтманы».

220

Здесь и далее в документах название города пишется «Коссув», через двойное «с». Правильное написание – Косув.

221

Классический обзор истории отрицания Холокоста см.: Lipstadt D. Denying the Holocaust – The Growing Assault on Truth and Memory. New York, 2012 (первое издание – 1993 г.).

222

Подробно об истории лагерей: Arad Y. The Operation Reinhard Death Camps, Revised and Expanded Edition: Belzec, Sobibor, Treblinka. Bloomington, 2012; Berger S. Experten der Vernichtung. Das T4-Reinhardt-Netzwerk in den Lagern Belzec, Sobibor und Treblinka. Hamburg, 2013.

223

Mattogno C., Graf J. Treblinka. Vernichtungslager oder Durchgangslager? Hastings, 2002; перевод на английский: Mattogno C., Graf J. Treblinka. Extermination Camp or Transit Camp? Chicago, 2004; Mattogno C. Bełżec in Propaganda, Testimonies, Archeological Research, and History. Chicago, 2004; Graf J., Kues T., Mattogno C. Sobibór – Holocaust Propaganda and Reality. Подробная критика указанных книг: Harrison J., Muehlenkamp R., Myers J., Romanov S., Terry N. Belzec, Sobibor, Treblinka. Holocaust Denial and Operation Reinhard. A Critique of the Falsehoods of Mattogno, Graf and Kues. Holocaust Controversies, 2011. URL: http://www.archive.org/details/BelzecSobiborTreblinka.HolocaustDenialAndOperationReinhard.ACritique (дата обращения: 30.11.2020). Ответ на критику: Graf J., Kues T., Mattogno C. The «Extermination Camps» of «Aktion Reinhardt» – An Analysis and Refutation of Factitious «Evidence», Deceptions and Flawed Argumentation of the «Holocaust Controversies» Bloggers. Uckfi eld (UK), 2015. Многочисленные ответы на ответ собраны по метке MGK’s SPOM» на сайте Holocaust Controversies. URL: http://holocaustcontroversies.blogspot.com/search/label/MGK%27s%20SPOM (дата обращения: 30.11.2020).

224

«Denierbud» [также «Dean Irebodd»]. One Third of the Holocaust. Онлайн-видео, 2006. URL: https://codoh.com/library/document/one-third-of-the-holocaust/en (дата обращения: 30.11.2020). Подробные опровержения на сайте Holocaust Controversies. URL: http://holocaustcontroversies.blogspot.com/2006/04/quick-links.html#debuv (дата обращения: 30.11.2020).

225

Hunt E. The Treblinka Archaeology Hoax. Онлайн-видео, 2014. URL: https://www.bitchute.com/video/JVZitmKEkv29/ (дата обращения: 30.11.2020; ссылка дается на неофициальную публикацию видео, так как первоначальные видеоклипы на YouTube уже давно удалены).

226

Граф Ю. Треблинка: критический анализ официальной версии // Русская линия. 2002. 27 янв. URL: https://ruskline.ru/analitika/2002/01/27/treblinka_kriticheskij_analiz_oficial_noj_versii (дата обращения: 30.11.2020).

227

German Crimes in Poland. Vol. I. Warsaw, 1946. P. 103–104.

228

Witte P., Tyas S. A New Document on the Deportation and Murder of Jews during Einsatz Reinhardt 1942 // Holocaust and Genocide Studies. 2001. Vol. 15. № 3. P. 468–486. В телеграмме в числе явная опечатка – «71 355», но, поскольку даются сумма (1 274 166) и сведения по другим лагерям (24 733, 434 508, 101 370), легко восстановить число, которое имелось в виду.

229

Korherr R. Die Endlösung der europäischen Judenfrage. 1943 // Statistik und Deportation der jüdischen Bevölkerung aus dem Deutschen Reich. URL: https://www.statistik-des-holocaust.de/stat_ger_korherr.html (дата обращения: 30.11.2020).

230

Эвфемизм этот был напрямую предписан Р. Корхерру Г. Гиммлером взамен использования термина «особое обращение» (Sonderbehandlung), что на жаргоне РСХА означало внесудебные казни. См.: письмо личного референта Г. Гиммлера Р. Брандта Р. Корхерру от 10 апреля 1943 г. // Statistik und Deportation der jüdischen Bevölkerung aus dem Deutschen Reich. URL: http://www.statistik-des-holocaust.de/Korherr_0410.jpg (дата обращения: 30.11.2020). Подробный анализ: Mühlenkamp R. Richard «I didn’t know» Korherr // Holocaust Controversies. 2007. 29 April. URL: http://holocaustcontroversies. blogspot.com/2007/04/richard-i-didnt-know-korherr.html (дата обращения: 30.11.2020).

231

Goebbels J. Tagebücher 1924–1945. / Hrsg. R. G. Reuth. 3. Aufl. München, 2003. Bd. 4. S. 1776, 1777.

232

BArch RH 53-23/80. См. онлайн: Keren D. German Army report complains: «The Jews in Treblinka are not adequately buried» // The Holocaust History Project. 2002. 14 Oct. URL: https://phdn.org/archives/holocaust-history.org/~dkeren/documents/Treblinka-graves (дата обращения: 30.11.2020).

233

Это подтверждается, в частности, во введении, где упоминаются пойманные во второй раз евреи, сумевшие сбежать после того, как они уже были «перемещены в Люблин и Треблинку», – вероятно, имеются в виду и те, кто сбежал во время депортации как таковой. См.: Żydowska dzielnica mieszkaniowa w Warszawie już nie istnieje! / opr. A. Żbikowski. Warszawa, 2009. S. 124.

234

Ibid. S. 144.

235

Ibid. S. 148.

236

Żydowska dzielnica mieszkaniowa w Warszawie już nie istnieje! S. 178.

237

Żydowska dzielnica mieszkaniowa w Warszawie już nie istnieje! S. 185.

238

Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 9. Л. 103, 109.

239

German Crimes in Poland… P. 96, 97.

240

Graf J., Kues T., Mattogno C. The «Extermination Camps» of «Aktion Reinhardt»… P. 755–763.

241

Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР, 1930–1960. М., 2003. С. 205, 213.

242

Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР, 1930–1960. М., 2003. С. 184.

243

Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР, 1930–1960. М., 2003. С. 119.

244

Некоторые менее информированные отрицатели предлагают в этом качестве имена евреев, депортированных через три лагеря «Операции Рейнхард» в другие лагеря на оккупированной польской территории, например, в Майданек. Несколько тысяч евреев действительно сделали краткую остановку на станциях около этих лагерей либо были отобраны для работы и избежали участи большинства, однако примечательно именно то, что их не отправляли «на восток», поэтому примером евреев, депортированных прямо из Треблинки, Белжеца и Собибора на оккупированные советские территории, они быть не могут. Единственная попытка указать имя одного такого еврея оказалась основанной на чистом недоразумении, о чем подробно см.: Romanov S. The Rothstein canard // Holocaust Controversies. 2017. 26 March. URL: http://holocaustcontroversies.blogspot.com/2017/03/the-rothstein-canard.html (дата обращения: 30.11.2020).

245

Harrison J., Muehlenkamp R., Myers J., Romanov S., Terry N. Op. cit. P. 382–516; Mühlenkamp R. Mattogno’s Cremation Encyclopedia (Introduction and Part 1, Section 1) // Holocaust Controversies. 2016. 25 March. URL: http://holocaustcontroversies.blogspot.com/2016/03/mattognos-cremation-encyclopedia. html (дата обращения: 30.11.2020). Bay A. The Reconstruction of Treblinka. Appendix D – Ash Disposal and Mass Graves at Treblinka // The Holocaust History Project (зеркало). 2003. 7 June. URL: https://phdn.org/archives/holocaust-history.org/Treblinka/appendixd (дата обращения: 30.11.2020).

246

Schelvis J. Sobibor: A History of a Nazi Death Camp. London, New York, 2007. P. 100, 102, 104.

247

Archiwum Instytutu Pamięci Narodowej (AIPN). GK 165/1. Ark. 61–62.

248

Schelvis J. Op. cit. P. 105.

249

Копия протокола допроса Николая Егоровича Шалаева от 18 декабря 1950 г. из дела по обвинению Ф. Д. Федоренко (Т. 15. Л. 164) в архиве автора. Согласно указанию на копии подлинник допроса хранится в архивном уголовном деле № 17214. Это не единственный свидетель, упоминавший бензиновый мотор в Треблинке, но для остальных (таких, как узник О. Стравчинский и вахман И. С. Шевченко) это была либо информация из вторых рук, либо источник их сведений неизвестен.

250

Metzner H. Rebuttal of Alvarez on Gas Vans: Why the Diesel Issue is Still Irrelevant // Holocaust Controversies. 2015. 15 Nov. URL: http://holocaustcontroversies.blogspot.com/2015/11/rebuttal-of-alvarez-on-gas-vans-why.html (дата обращения: 30.11.2020). Также см. дополнения к этой статье по ссылкам в ней.

251

Berger S. Op. cit. S. 144, 147.

252

Об этом чрезвычайно подробно в: Wagenaar W. Identifying Ivan. A case study in legal psychology. London, 1988.

253

Mattogno C., Graf J. Treblinka. Extermination Camp… P. 136, 137.

254

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 31.

255

ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 33, 33 об.

256

Kneubuehl B., Coupland R., M. Rothschild, Thali M. Wundballistik. Grundlagen und Anwendungen. 3. Aufl age. Heidelberg, 2008. S. 195–196.

257

Krege R. The 1999 Krege Report on the Treblinka Extermination Camp. 2000 // CODOH. 2012. 12 фев. URL (архивная версия): http://web.archive.org/web/20190512155707/https://codoh.com/library/document/6411 (дата обращения: 30.11.2020).

258

Gross J., Gross I. Golden Harvest. Events at the Periphery of the Holocaust. New York, 2012.

259

AIPN. GK 196/69. Ark. 103–104. Протокол от 9–13 ноября 1945 г. за подписями прокурора Й. Мачеевского и судьи З. Лукашкевича.

260

Rusiniak M. Obóz zagłady Treblinka II w pamięci społecznej (1943–1989). Warszawa, 2008. S. 49. О площади и количестве камней см.: Treblinka II–Commemoration // Muzeum Treblinka. Б. д. URL (архивная версия): http://web.archive.org/web/20201113185719/https://muzeumtreblinka.eu/en/nformacje/commemoration (дата обращения: 30.11.2020).

261

Colls C. Holocaust Archaeology: Archaeological Approaches to Landscapes of Nazi Genocide and Persecution. Докторская диссертация, 2011 // University of Birmingham Research Archive e-theses repository. URL: https://etheses.bham.ac.uk/id/eprint/3531/1/SturdyColls12PhD.pdf (дата обращения: 30.11.2020). P. 207–219; Colls C., Branthwaite M. «This is Proof»? Forensic Evidence and Ambiguous Material Culture at Treblinka Extermination Camp // International Journal of Historical Archaeology. 2017. Vol. 22. № 3. P. 430–453. Colls C., Colls K. The Heart of Terror: A Forensic and Archaeological Assessment of the Old Gas Chambers at Treblinka // Archaeologies of Totalitarianism, Authoritarianism, and Repression. Dark Modernities / Ed. by J. Symonds, P. Vařeka. London, 2020. P. 83–105.

262

Colls. C. Holocaust Archaeologies. Approaches and Future Directions. London, 2015. P. 348.

263

Hunt E. The End of the Line // Questioning the Holocaust. 2017. 27 Jan. URL (архивная версия): http://web.archive.org/web/20170213204857/ http://questioningtheholocaust.com/index.php/2017/01/27/the-end-of-the-line (дата обращения: 30.11.2020); Terry N. Eric Hunt is No Longer a Holocaust Denier // Holocaust Controversies. 2017. 14 Feb. URL: http://holocaustcontroversies.blogspot.com/2017/02/eric-hunt-is-no-longer-holocaust-denier.html (дата обращения: 30.11.2020).

264

Wiernik J. Testimony On 12 October 1945 in Łódź // 1939–1945. Chronicles of Terror. URL: https://www.chroniclesofterror.pl/dlibra/show-content?id=305 (дата обращения: 05.12.2020).

265

Первая публикация на русском: Ленард Д. Побег из Майданека // Концентрационный лагерь Майданек. Исследования. Документы. Воспоминания / Под ред. К. А. Пахалюка, Л. А. Терушкина. М., 2020. С. 89–125.

266

См. Фэруэдер Д. Добровольный узник. М., 2020.

267

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 9. Л. 90.

268

В англоязычном варианте с этой фразы начинается 1-я глава.

269

Далее в англоязычном издании начинается 2-я глава.

270

Имеется в виду Варшавское гетто.

271

Шарфюрер – звание в СС, аналогичное унтерфельдфебелю в вермахте. Стоит отметить, что в англоязычном варианте переводятся как «командиры отрядов» (squad leaders).

272

Речь идет о вахманах-травниковцах, большинство из которых (но не все) были этническими украинцами. См. подробнее статью А. Шнеера в настоящем издании.

273

В англоязычном переводе отсутствует указание на сортировку.

274

Имеется в виду Курт Франц (1914–1998) – вступил в войска СС в 1937 г. В 1940–1941 гг. участвовал в программе «Т-4». В марте направлен в Генерал-губернаторство и вскоре оказался в лагере смерти Белжец, где сначала работал при кухне, а затем занимался подготовкой вахманов. Повышен до обершарфюрера СС. 19–21 августа переведен в Треблинку на должность заместителя коменданта. Руководил работой охранников. Отличался жестокостью, получил от заключенных прозвище «Кукла» («Лялька»). После восстания 2 августа 1943 г. вплоть до ноября 1943 г. занимался ликвидацией лагеря, затем непродолжительное время служил в Собиборе, а после был переведен в Триест. В мае 1945 г. арестован американцами, но бежал. Затем был повторно арестован, но отпущен ввиду отсутствия информации об участии в массовых убийствах. Жил в Дюссельдорфе, сначала работал рабочим на стройке, а затем шеф-поваром в ресторане. В 1959 г. арестован. В 1965 г. по итогам 1-го процесса Треблинки приговорен в пожизненному заключению. Освобожден по состоянию здоровья в 1993 г., умер в 1998 г.

275

Это типичный способ прикрытия депортаций евреев в лагеря смерти – сообщать им, что их вывозят в трудовой лагерь на востоке Европы.

276

Это предложение опущено в англоязычном переводе.

277

Малкиния-Гурна – населенный пункт в Мазовецком воеводстве современной Польши. Важный железнодорожный узел.

278

Выделенный курсивом фрагмент отсутствует в англоязычной версии.

279

В англоязычном варианте отсутствует упоминание этих монет.

280

Пилсудский Ю. (1867–1935) – польский военный и политический деятель. Первый глава Польского государства.

281

Гауптшарфюрер – воинское звание в СС, аналогичное оберфельдфебелю в вермахте.

282

Выделенное курсивом предложение отсутствует в англоязычной версии.

283

Далее начинается 3-я глава в англоязычном издании.

284

В настоящее время – Мендзыжец-Подляски. В августе 1942 г. порядка 12 тыс. евреев из местного гетто депортированы в Треблинку.

285

Выделенное курсивом предложение отсутствует в английском переводе.

286

«Встать» (нем.).

287

«Внимание» (нем.).

288

Этот чин он получил только 21 июня 1943 г.

289

Выделенное курсивом предложение отсутствует в англоязычном варианте.

290

Выделенные курсивом предложения в англоязычном варианте перенесены в конец абзаца.

291

Далее в англоязычном варианте начинается 4-я глава.

292

«Снять и надеть шапки» (нем.).

293

В тексте перевода 1944 г. здесь и далее это слово написано латиницей – «capo».

294

В тексте перевода это слово написано как «тортур».

295

Выделенные предложения отсутствуют в англоязычной версии.

296

Выделенные предложения отсутствуют в англоязычном варианте.

297

Розанович – еврей из Варшавы. Участвовал в строительстве газовых камер, был убит в «лазарете».

298

Выделенные курсивом предложения отсутствуют в англоязычной версии. Далее начинается 5-я глава.

299

В англоязычном переводе опущено количество газовых камер.

300

В англоязычном переводе говорится о двух действующих газовых камерах и еще двух, которые потом появились.

301

Имеется в виду Марченко Иван Иванович (1911 – после 1943) – выходец из Украины. Был призван в РККА в июне 1941 г., вскоре попал в плен, содержался в шталаге 319, в октябре 1941 г. перешел на службу к немцам. После окончания учебной подготовки в специальной школе в м. Травники был направлен служить в Треблинку, где находился примерно 1 год. Отличался жестокостью, за что получил прозвище «Иван Грозный». Имел дружеские отношения с Куртом Францем и унтершарфюрером Ф. Шмидтом. Когда Треблинка прекратила свое существование в качестве лагеря смерти, был переведен в Триест. Дальнейшие следы теряются.

302

В англоязычном варианте опущена фамилия. В действительности вместе с И. И. Марченко мотористом газовых камер был Николай Шалаев – также бывший советский военнопленный. См. подробнее статью А. И. Шнеера в настоящем издании.

303

Выделенная курсивом фраза отсутствует в англоязычном переводе.

304

Выделенная курсивом фраза отсутствует в англоязычном переводе.

305

Гауптман – капитан в вермахте.

306

«Если ты не плотник, то будешь убит» (нем.).

307

В оригинале перевода «вертались».

308

Выделенная курсивом фраза отсутствует в англоязычном переводе.

309

Выделенная курсивом фраза отсутствует в англоязычном переводе. Судя по контексту, вероятно, имеется в виду, что вдвоем узники тащили платформу.

310

Выделенный курсивом фрагмент отсутствует в англоязычном переводе.

311

Далее в англоязычном варианте начинается 6-я глава.

312

Сохачев – город в Мазурском воеводстве современной Польши. В 1815–1915 гг. входил в состав Российской империи. На 1939 г. здесь проживали 13,5 тыс. жителей. За годы войны погибли 4 тыс. горожан – вся еврейская община.

313

Куба – заключенный, информатор администрации. Являлся старшим 2-го барака в нижнем лагере. Убит заключенными во время восстания 2 августа 1943 г.

314

Далее в англоязычном варианте начинается 7-я глава.

315

Вероятно, имеется в виду Воронков Василий, упоминается А. И. Шнеером в числе служивших здесь вахманов (см. статью в настоящем издании).

316

Выделенный курсивом фрагмент отсутствует в англоязычном переводе.

317

Выделенный фрагмент отсутствует в англоязычном варианте.

318

Хиртрайтер Йозеф (1909–1978) – нацистский преступник. В 1932 г. вступил в НСДАП и СА. В 1940 г. присоединился к программе «Т-4», а в 1942 г. – «Операции Рейнхард». В Треблинке с конца августа 1942 г. по октябрь 1943 г. Среди заключенных получил кличку «Зепп» (сокращенное от полного имени). Переведен затем в Собибор, а потом в Триест. В 1946 г. арестован за участие в программе «Т-4», но отпущен из-за недостаточности доказательств. В 1951 г. арестован повторно и приговорен к пожизненному заключению за издевательства над узниками Треблинки. Из-за состояния здоровья освобожден в 1977 г., вскоре умер.

319

Выделенные курсивом предложения отсутствуют в англоязычном переводе.

320

Выделенное курсивом предложение отсутствует в англоязычном варианте.

321

Выделенный фрагмент отсутствует в англоязычном переводе.

322

Выделенный фрагмент отсутствует в англоязычном варианте.

323

Выделенный фрагмент отсутствует в англоязычном варианте.

324

Вероятно, имеется в виду случай, произошедший 11 сентября 1942 г., когда еврейский узник М. Берлинер напал на Макса Биалу (закончилось его гибелью); возможно, речь идет о попытке нападения на Артура Маттеса. См. альтернативное описание в допросе М. Коритницкого.

325

Далее в англоязычном варианте начинается 8-я глава.

326

Имеются в виду либо посты, либо сами вахманы.

327

В англоязычном варианте эти фразы опущены.

328

Данное предложение отсутствует в англоязычном переводе.

329

Действительно, между охранниками лагеря и жителями окрестных деревень шла активная торговля. В одном из польских послевоенных отчетов говорилось: «Недалеко от Треблинки лежит село Вулка-Окронглик. Хозяева из этого села посылали своих жен и дочерей к украинским стражникам, работавшим в лагере, и не скрывали возмущения, если эти женщины приносили слишком мало колечек и других ценностей» (см.: Гросс Я. Т. Золотая жатва. М., 2017. С. 41). См. также статью А. И. Шнеера в настоящем издании.

330

Выделенное курсивом предложение отсутствует в англоязычном переводе.

331

Выделенные курсивом предложения отсутствуют в англоязычном тексте.

332

Общее количество убитых в Треблинке цыган оценивается сегодня примерно в 2 тыс. человек. На эту тему см. также допрос Т. Х. Гринберга и М. И. Коритницкого.

333

Далее в англоязычном переводе начинается 9-я глава.

334

Выделенные курсивом предложения отсутствуют в англоязычном тексте.

335

Речь идет о событиях весны 1940 г., когда более 20 тыс. польских граждан были расстреляны НКВД, причем 4,4 тыс. из них были убиты непосредственно в Катыни. Их могилы были обнаружены немцами, в апреле 1943 г. они использовали этот факт в качестве антисоветской пропаганды, стремясь нанести удар по советско-польским отношениям. В течение долгого времени советская сторона отрицала причастность к убийствам, перекладывая вину на немцев. В настоящее время ответственность Советского Союза как признана политическим руководством России, так и является неоспоримым фактом в отечественной и зарубежной историографии.

336

Гиммлер Генрих (1900–1945) – рейхсфюрер СС, ответственный за реализацию политики «окончательного решения еврейского вопроса». О визите Г. Гиммлера вспоминали и другие узники (например, С. Вилленберг, Т. Гринберг, М. Коротницкий), однако в опубликованном служебном дневнике рейхсфюрера СС говорится только о посещении им Собибора.

337

Последние четыре предложения в тексте перевода подчеркнуты карандашом. Вся часть текста, начиная со строчки про Катынь, отмечена слева карандашом. Вероятно, работники комиссии намеренно искали подтверждения советской версии расстрелов в Катыни. Любопытно, что в сентябре 1944 г., т. е. через месяц после перевода воспоминаний Я. Верника, было опубликовано коммюнике польско-советской комиссии по расследованию злодеяний немцев в лагере смерти в Майданеке (Люблин). В нем уничтожение трупов напрямую увязывалось со стремлением замести следы, после того как советская сторона якобы «раскрыла правду» об истинных убийцах польских офицеров.

338

Это и предыдущее предложения были подчеркнуты карандашом в исходном документе.

339

«Безупречный» (нем.).

340

Выделенная фраза отсутствует в англоязычном переводе.

341

Т. е. за одну смену или для одного костра.

342

Это и предыдущее предложения в оригинале перевода подчеркнуты карандашом.

343

В одном англоязычном варианте цифра отсутствует, в другом говорится про 500 тыс. трупов.

344

Общее количество депортированных в Треблинку с территорий, подконтрольных Болгарии, оценивается более чем в 11 тыс. человек.

345

Белосток (Białystok) – польский город в Подляском воеводстве. Основан в XV в. Еврейская община известна в городе с конца XVII в. После начала Второй мировой войны город стал центром еврейского переселения из оккупированных немцами областей Польши, к 1941 г. еврейское население в Белостоке могло достигать 60 тыс. человек. С 27 июня 1941 г. по 27 июля 1944 г. оккупирован немцами. Расправы над евреями начались с первых же дней оккупации, а уже в июле было создано Белостокское гетто. В сентябре 1941 до 6 тыс. евреев из Белостокского гетто были перевезены в гетто в Пружанах, где впоследствии уничтожены. Первый этап ликвидации Белостокского гетто прошел в феврале 1943 г., он сопровождался казнями узников на месте и депортациями для истребления в Треблинку. Белостокское гетто также было местом транзита для узников, депортируемых из других гетто. 16 августа в ответ на новую попытку депортации в Белостокском гетто вспыхнуло вооруженное восстание. До 300 бойцов из числа узников гетто 5 дней сопротивлялись превосходящим силам немецких и коллаборационистских украинских карателей. Части удалось прорваться в окрестные леса, где они присоединились к партизанскому движению. После подавления восстания узники гетто были депортированы в лагеря, часть в трудовые, но большинство в лагеря смерти: Треблинку и Аушвиц-Биркенау. Окончательно Белостокское гетто было ликвидировано в сентябре 1943 г. Лишь около 260 белостокским евреям удалось пережить войну.

346

В оригинале перевода абзац слева выделен чертой карандаша. Последнее предложение подчеркнуто карандашом. Гродно – белорусский город. Основан в XII в. Первые сведения о еврейской общине относятся к XIV в. Накануне Второй мировой войны почти половину населения города, около 30 тыс. из 60 тыс., составляли евреи. 23 июня 1941 г. город был оккупирован германскими войсками. Сразу же начались репрессии против евреев. В ноябре 1941 г. в городе было создано два гетто общей численностью в 25 тыс. человек. Гетто № 2 было ликвидировано в ноябре – декабре 1942 г. Гетто № 1 уничтожено в феврале – марте 1943 г., большинство его узников были направлены для уничтожения в Треблинку. Красная Армия освободила правобережную часть Гродно 16 июля, а левобережную 24 июля 1944 г. Освободителей удалось дождаться всего лишь около 180 евреям из Гродно и его окрестностей.

347

Далее в англоязычном варианте начинается 10-я глава.

348

Речь идет о концентрационном лагере / лагере смерти Люблин (Майданек), находившемся на окраине г. Люблин. Всего за 1941–1944 гг. здесь погибли не менее 90 тыс. узников. Отметим также, что здесь и далее в оригинальном переводе Майданек пишется на польский манер – «Майданку». Такое же написание встречается в документах и газетных публикациях июля – августа 1944 г., сразу по освобождении лагеря Красной Армией.

349

Вероятно, аберрация памяти. Заместителем коменданта являлся К. Франц.

350

Речь идет о периоде восстания в Варшавском гетто и его окончательной ликвидации.

351

Примечание издателей [польского издания воспоминаний]: это понятно, тем более что эшелоны, о которых говорит автор, прибывали в период восстания в Варшавском гетто.

352

Данное предложение опущено в англоязычном варианте.

353

Лефлер Альфред (1904–1944) – шарфюрер СС. Прибыл в Треблинку в августе 1942 г. и был приписан ко 2-му, «верхнему» лагерю. Погиб в апреле 1944 г. под Триестом, Италия.

354

Далее в англоязычном переводе начинается 11-я глава.

355

В исходном переводе абзац выделен карандашной чертой слева.

356

В исходном переводе абзац выделен карандашной чертой слева.

357

Далее в англоязычном варианте начинается 12-я глава.

358

Ченстохова – город в современной Польше. В 1815–1915 гг. в составе Российской империи, затем – Польши. Оккупирован в 1939 г. немецкой армией. В 1942 г. создано гетто численностью до 48 тыс. человек. С осени 1942 г. жителей гетто вывозили в Треблинку. В июне 1943 г. оставшиеся обитатели гетто подняли неудачное восстание. Город освобожден в январе 1945 г.

359

Выделенное курсивом предложение отсутствует в английском переводе.

360

Штабфюрер СС – это не звание, а особая должность начальника штаба роты. Вероятно, имеется в виду Штади Отто (1897–1977) – медбрат, в 1940 г. начал работать в программе «Т-4», летом 1942 г. переведен в Треблинку, в 1943 г. – в Собибор. Шарфюрер СС. После войны вернулся в ФРГ, заведовал лавкой сувениров. Арестован в 1965 г. и приговорен к 7 годам заключения.

361

Далее в англоязычном варианте начинается 13-я глава.

362

Речь идет не о коменданте, а о старосте лагеря – высшее лицо «самоуправления» заключенных в нацистских концлагерях.

363

Галевский? – еврей из г. Лодзи, инженер. После депортации в Треблинку был назначен старостой лагеря, сыграл одну из ключевых ролей в организации подполья и восстания. По некоторым данным, после восстания 2 августа 1943 г., пробежав несколько километров, покончил с собой.

364

В августе 1943 г. Майданек продолжал функционировать и как концлагерь, и как лагерь смерти, где убивали евреев, которых не успевали истребить в основных центрах уничтожения. Убийства в газовой камере Майданека прекратились, по некоторым данным, в сентябре 1943 г. Однако 3 ноября 1943 г. 18,4 тыс. евреев (как обитавшие в самом Майданеке, так и находившиеся в других местах заточения в Люблине и окрестностях) были расстреляны. В живых временно оставили небольшую группу еврейских женщин для сортировки вещей убитых. Учитывая, что в самом Майданеке существовало только польское подполье, которое в конечном итоге отказалось от идеи восстания (в т. ч. чтобы не навлечь репрессии на жителей Люблина), скорее всего, в случае перевода Я. Верник был бы убит.

365

Далее в англоязычном варианте начинается 14-я глава.

366

Выделенное курсивом предложение опущено в англоязычном варианте.

367

Сыграли роль, вероятно, и неисправность револьвера, и расстояние между вахманом и Верником. Авторитетный немецкий учебник по раневой баллистике поясняет (Kneubuehl B., Coupland R., Rothschild M., Thali M. Wundballistik. Grundlagen und Anwendungen. 3. Aufl age. Heidelberg, 2008. S. 195–196): «Пояснения в разделе 4.2 относятся в первую очередь к пулям, выпущенным из короткоствольного оружия (пистолеты, револьверы), каковые обычно несут относительно мало энергии. Поэтому они значительно менее эффективны, чем несущие в несколько раз больше энергии пули длинноствольного оружия. ‹…› Одной из примечательных характеристик кожи, желатина, мыла и костей является то, что пуля не может пробить эти материалы, если она движется со скоростью меньше определенной, обозначаемой vgr. Эта скорость зависит от секционной плотности пули. Пуля, летящая со скоростью менее vgr, отскакивает от поверхности цели, причем в случае с кожей останется синяк, если только пуля не двигается очень медленно».

368

Далее в польском издании: «Людская масса застыла обездвиженной».

369

Далее в польском издании: «Казалось, что в жизни больше нет места покою, свободе, радости и беззаботной жизни».

370

Опатов – город в Польше, в Свентокшиском воеводстве, основан в XIII в. Один из древнейших религиозных и культурных центров польского еврейства. Первое упоминание о местной еврейской общине относится к 1612 г. Перед Второй мировой войной в городе проживало около 6 тыс. евреев. В период германской оккупации в Опатове нацисты организовали еврейское гетто, где содержали до 10 тыс. человек: местных евреев, согнанных из окрестностей и депортированных ими из других мест. В октябре 1942 г. в ходе «Операции Рейнхард» Опатовское гетто было ликвидировано, его узники были направлены в лагерь смерти Треблинка и почти поголовно истреблены. Красная Армия освободила Опатов 16 января 1945 г. Всего около 300 опатовских евреев удалось пережить Вторую мировую войну.

371

Далее в польском издании: «Под аккомпанемент детского плача и стенания женщин началась подготовка к отправлению в неизвестном направлении».

372

В Опатове тогда проживало 7 тыс. евреев. (Прим. автора. С. В.).

373

Далее в польском издании: «Предчувствие страдания и бессилия возрастало в преддверии грядущей зимы».

374

В польском издании уточняется: «Нас повели к ближайшему грузовому терминалу».

375

Седльце – город в Польше, в Мазовецком воеводстве. Первое упоминание относится к 1448 г., о местной еврейской общине упоминается в 1635 г. Перед Второй мировой войной здесь жили около 15 тыс. евреев. В годы германской оккупации в городе было организовано гетто, которое ликвидировано в августе – ноябре 1942 г. Большинство было уничтожено в Треблинке. Вторую мировую войну удалось пережить лишь около 1 тыс. седлецких евреев. Город освобожден Красной Армией 31 июля 1944 г.

376

Далее в польском издании уточняется: «а может, и известно куда».

377

Варшава – столица Польши. Основана в XIV в. Евреи живут здесь с XV в. Перед Второй мировой войной в городе проживало около 360 тысяч евреев. Нацисты создали Варшавское гетто в октябре – ноябре 1940 г., оно стало самым большим в Европе, количество его узников, несмотря на голод, болезни и постоянные казни, в какой-то момент достигло 450 тыс. человек. В июле 1942 г. гитлеровцы начали организованное уничтожение Варшавского гетто, его узники постоянно и массово начали вывозиться для истребления в Треблинку. 19 апреля 1943 г. в ответ на попытку окончательной ликвидации гетто вспыхнуло восстание, продолжавшееся до 16 мая. В ходе подавления восстания нацистами в Варшавском гетто было убито до 13 тысяч евреев, включая почти 7 тыс. отправленных в Треблинку. Лишь 3 тыс. евреев из Варшавского гетто удалось спастись в ходе и после восстания. Варшава была освобождена Красной Армией 17 января 1945 г.

378

Далее в польской версии идет: «Это были украинцы».

379

Дале в польской версии идет: «Нам раздали тонко порезанные шнурки, которыми надо было».

380

«Все положить вниз!» (нем.).

381

«Быстрее! Быстрее!» (нем.).

382

В польской версии добавлено: «вахман».

383

В польской версии добавлено: «с которым меня связывали дружеские отношения».

384

Далее в польской версии добавлено: «изгнанными из Бытома». Бытом (Bytom) – польский город в Силезском воеводстве. Основан в XII в. На протяжении столетий был последовательно в составе империи Габсбургов, Пруссии, Германской империи. С приходом к власти нацистов против еврейского населения Бытома проводилась репрессивная политика. К началу Второй мировой войны в Бытоме проживало 1362 еврея. К маю 1942 г. большая часть бытомских евреев была депортирована в Аушвиц-Биркенау и уничтожена в нем. 27 января 1945 г. город был освобожден частями Красной Армии.

385

Далее в польской версии добавлено: «Но Польша не спешила принимать евреев».

386

В данном случае речь идет о еврейских погромах, которые нередко вспыхивали в предвоенной Польше. Например, в 1935–1937 гг. только в округах Варшавы, Лодзи и Кельце погибли 118 евреев и ранены 1350. В Ченстохове крупный погром произошел в 1937 г. См.: Cymet D. Polish state antisemitism as a major factor leading to the Holocaust // Journal of Genocide Research. 1999. Vol. 1. № 2. P. 169–212.

387

Речь идет о вахманах-травниковцах (преимущественно бывшие советские военнопленные, перешедшие на службу Германии и окончившие специальную учебную школу в м. Травники, где обучались караульному делу; в лагерях смерти именно на них, вахманов-травниковцев, возлагали наиболее грязную работу).

388

Речь идет о группе заключенных, обслуживающих сам лагерь смерти как таковой, а не работу крематориев.

389

Эрец-Исраэль – «Земля обетованная» (иврит). Географически – территории современных Израиля и Палестины.

390

Zettel, нем. «карточка», в переводе с идиш – «записка» (Прим. переводчика).

391

Фриц Кюттнер – обершарфюрер СС (штаб-сержант), прозвище Киве. В Треблинке руководил т. н. «нижним лагерем». После войны был арестован советскими властями и 6 октября 1945 г. приговорен военным трибуналом 8-й гвардейской армии к смертной казни.

392

Терезиенштадт (Theresienstadt) – «образцово-показательное» еврейское гетто, в 1941–1945 гг. располагавшееся на территории бывшего гарнизонного города Терезин в Чехии недалеко от Праги. За годы войны сюда попали около 140 тысяч человек (среди них 15 тысяч детей), из которых около 33 тыс. погибли, а 88 тыс. были депортированы в Аушвиц-Биркенау и другие лагеря смерти и были убиты. Красная Армия освободила Терезиенштадт 8 мая 1945 г.

393

«И мы преклоняем колени, преклоняемся ниц и благодарим», – способы преклонения в молитве. Здесь подразумевается, что узники на самом деле должны были сгибаться во время работы. (Прим. автора. С. В.).

394

Т. е. унтерштурмфюрера СС. (Прим. переводчика).

395

Ошибка в издании. В действительности – обершарфюрер. (Прим. переводчика).

396

Стоит отметить, что далее в англоязычном издании следует абзац, отсутствующий в издании на иврите: «Ляльке вскоре стало скучно, и он ушел в поисках более легкого развлечения. Он направился к уборной скачущими шагами сутенера – или нечеловеческого монстра – и с некоторого расстояния начинал стрелять между ног сидящих там мужчин. После каждого выстрела он мчался к флигелю, чтобы проверить результаты; затем с учтивой улыбкой приказывал своей жертве приступить к работе. Когда несчастный поворачивался, чтобы выполнить приказ Ляльки, офицер стрелял ему в спину или голову, оставляя труп там, где он падал».

397

Речь об императоре Николае II.

398

Сухомель Франц (1907–1979) – судетский немец. Участник программы «Т-4». С августа 1942 г. служил в Треблинке, где сначала работал при разгрузке, а затем надзирал за ювелирами и портными. В 1963 г. арестован, в 1965 г. приговорен к 6 годам тюрьмы. В 1969 г. выпущен. В 1976 г. дал интервью К. Ланцману, в котором рассказал об убийствах в Треблинке.

399

Действительно, большинство вахманов были украинцами, однако встречались и представители других этнических групп Советского Союза. См.: Шнеер А. Профессия – смерть. М., 2019.

400

Речь идет о В. Ментце.

401

Офлаг – отдельный лагерь для военнопленных офицеров, в отличие от шталага, где содержался рядовой состав и младший офицерский состав. (Прим. автора. С. В.).

402

В польском варианте добавлено: «по имени Иван».

403

Мите Август-Вильгельм (1908–1987) – шарфюрер СС. В 1940 г. работал в рамках программы «Т-4», с конца июня 1942 г. – в Треблинке. Сначала работал при разгрузке заключенных, затем заведовал «лазаретом». Отличался особой жестокостью, имел прозвище «Ангел смерти». После войны был управляющим директором семейной компании. В 1960 г. арестован и в 1965 г. приговорен к пожизненному заключению. Вероятно, в середине 1980-х гг. был освобожден.

404

В польской версии эта глава идет раньше (стр. 19) и называется «Шапка».

405

Далее в польском варианте: «Мы хотели как можно меньше привлекать внешним видом к себе внимания. Важно было и то, чтобы нам было удобно. Тем более что мы уже долгое время размышляли о побеге. Мысль, которая хоть и была неправдоподобной, но она поддерживала в нас силу духа. Убежать отсюда. Убежать любой ценой».

406

Судя по имеющейся справочно-исторической литературе, событие можно датировать началом ноября 1942 г. (Прим. переводчика).

407

Ясна Гура – католический монастырь в польском городе Ченстохова, а также название холма, на котором он расположен. (Прим. переводчика).

408

Далее в польском варианте: «Как я смотрю, гороскопы у нас не в розовом цвете на будущее».

409

Далее в польском варианте: «всего сорок человек».

410

Стараховице (Starachowice) – польский город в Свентокшиском воеводстве. Основан в XV в. Еврейская община появилась в городе в XIX в. Перед Второй мировой войной в городе проживало около 4 тыс. евреев. 9 сентября 1939 г. город был захвачен немцами. В феврале 1941 г. они основали здесь гетто, куда были отправлены евреи из разных городов (кроме евреев из Стараховиц, а также жителей Лодзи и Плоцка). Гетто было ликвидировано 27 октября 1942 г. Погибло около 200 человек. Около 1,2 тыс. мужчин и 400 женщин были помещены в ближайший заводской трудовой лагерь, а около 4 тыс. людей переправляли в лагерь смерти в Треблинке. В июле 1944 г. немцы начали ликвидацию трудового лагеря. Некоторые из заключенных пытались бежать, но большинство было поймано охранниками. Около 1,5 тыс. заключенных были депортированы в Аушвиц-Биркенау и истреблены в нем. Красная Армия освободила Стараховице 17 января 1945 г.

411

«Все так же» (нем.).

412

Далее в польском варианте: «Им тяжело принять факт того, что их любимый Бог был обычным обрезанным евреем. Ксендз с амвона никогда не скажет об этом. Я случайно родился в Ченстохове. Как Вам, наверное, известно, это место считается одним из наиболее святых для польских католиков. Там находится известный образ Ченстоховской Богоматери. Кто-то говорит о том, что она была еврейкой? Об этом история умалчивает. Окрестности Ченстоховы имеют свою Богоматерь. Окрестности Вильнюса имеют свою Богоматерь Остробрамскую. В других местах Польши есть свои почитаемые Богоматери. Нигде никто не найдет еврейскую Богоматерь. Этого не существует. Этого не могут они вынести и нам простить. Поэтому мы для них народ проклятый, потому что мы им дали этих Христа, Богоматерей, Петров, Павлов и всех апостолов».

413

Далее в польском варианте: «после тяжелого трудового дня».

414

«Придворные евреи» – так называли людей с единичными специальностями, которые выполняли различные работы для немцев. (Прим. переводчика).

415

Далее в польском издании: «во главе с Мерингом. Сегодня я был в лесу с Tarnungskommando. В ветвях сосны, которые мы обламывали с деревьев, чтобы вплетать их в колючую проволоку, я пронес посылку – а именно пол-литра водки, два килограмма шинки и буханку хлеба».

416

В польском варианте уточняется: «Карбовникову».

417

Бельско-Бяла (Bielsko-Biała) – польский город в Силезском воеводстве. Основан в XIV в. О еврейских общинах в тогда еще двух поселениях Бельско и Бяле известно с XVII в. Перед Второй мировой войной в Бельско и Бяле проживало более 6 тыс. евреев. В период немецкой оккупации летом 1941 г. в городе Бельско было создано гетто, которое было ликвидировано в июне 1942 г. Узники Бельского гетто были направлены для истребления в Аушвиц-Биркенау. Советские войска освободили Бельско и Бялу 12 февраля 1945 г.

418

В польском варианте уточняется: «в четверть литра».

419

Далее в англоязычном издании следует: «Я вернулся на станцию, меня уже пошатывало от алкоголя. Я не знал, как мне удалось открыть все двери и пройти мимо выходов на посадку. Но теперь я вне подозрений, поскольку мое поведение выдавало во мне настоящего поляка – молодого пьяницу, который еле держался на ногах. Спотыкась, я вернулся в очередь. Некая женщина, заметившая мои неуверенные движения, предложила пройти вперед; со всеобщего одобрения я выдвинулся вперед и купил билет до Опатова».

420

В польском издании называется «Площадь. Пальтишко сестры».

421

«Сортировщики бутылок» (нем.).

422

Тамара Вилленберг, сестра Сэмюэла Вилленберга (1936–1942), убита в 1942 г. в Треблинке.

423

Ита Вилленберг, сестра Сэмюэла Вилленберга (1919–1942), убита в 1942 г. в Треблинке.

424

В польском варианте речь не об институте, а о ферме.

425

Радомско (Radomsko) – польский город в Лодзинском воеводстве. Основан в XIII в. Еврейская община в городе появилась в XVII в. Накануне Второй мировой войны в городе проживало около 9 тыс. евреев. 3 сентября 1939 г. в город вошли немецкие войска, и сразу же начались акции по уничтожению евреев. В декабре 1939 г. здесь было создано одно из первых в Польше гетто, количество узников которого доходило до 18 тыс. человек. Осенью 1942 г. Радомское гетто было ликвидировано, а его узники в основном были вывезены для уничтожения в Треблинку. В ноябре 1942 г. гетто было снова заселено евреями. 4,5 тыс. узников жили в нем до 6 января 1943 г., когда были направлены для истребления в Треблинку. Только от 200 до 300 евреев из Радомско пережили войну. Красная Армия освободила Радомско 16 января 1945 г.

426

Далее в польском варианте: «Не потому, что мы хотели больше свежего воздуха, просто у нас не было денег оплатить жилье в Варшаве».

427

Далее в польском варианте: «С одежды, которая могла быть еще использована, мы должны были вырезать все метки, которые могли указать на принадлежность одежды евреям».

428

Вероятно, имеется в виду капо Раковский.

429

В польском издании уточняется, что он был инженером.

430

Речь идет о 1943 г. (Прим. переводчика).

431

В переводе с немецкого «лошадиное стойло», конюшня. (Прим. переводчика).

432

Так в оригинале. Вероятно, имеется в виду 1939 г.

433

В переводе с польского – «Секунда». (Прим. переводчика).

434

В польском издании далее следует: «Позднее оказалось, что рядом с ними оказались еще двое узников, которые присоединились к беглецам и уже сбежали все вместе».

435

Речь идет об О. Штади.

436

Речь идет о госпитале для заключенных.

437

Хоронжицкий Юлиан (1885–1943) – врач, участник Первой мировой войны. В годы Второй мировой войны узник Варшавского гетто, из которого был переведен в Треблинку. Осуществлял лечение немецкого и украинского персонала лагеря. Стоял во главе готовящегося восстания. Был раскрыт и 19 апреля 1943 г. покончил жизнь самоубийством, чтобы не быть схваченным.

438

«Камуфляжная бригада» (нем.).

439

В польском варианте уточняется: «еврей из Гданьска».

440

Гданьск – польский город в Поморском воеводстве. Основан в X в. В 1793–1945 гг. носил немецкое название Данциг. Значимая еврейская община появилась в Гданьске и его пригородах в XVII в. В 1930-е гг. из-за притеснений со стороны пронацистской немецкой верхушки вольного города Данцига большинство евреев из почти 6 тыс. общины были вынуждены бежать из города, и многим из них это спасло жизни. Накануне Второй мировой войны в городе еще оставалось около 1,7 тыс. евреев. В период германской оккупации для данцигских евреев гетто создавались в отдельных домах. Выжившие в этих гетто были в феврале – марте 1941 г. переведены в Варшавское гетто. Недалеко от Данцига был создан концентрационный лагерь Штуттгоф, где также содержались и уничтожались евреи. Лишь около 20 данцигских евреев пережили германскую оккупацию. Красная Армия освободила Данциг 31 марта 1945 г.

441

В польском варианте уточняется: «соединявшей Седльце с Малкинией».

442

В польском издании далее следует уточнение: «Но общее число узников не превышало 900».

443

В польском издании далее следует: «Мы жили в одном доме в Ченстохове».

444

В польском издании далее следует: «Сейчас, с перспективы многих лет, я не вижу иного повода к этому. Сложно мне поверить, что эта дурацкая польская песня и наш хор доставляли немцам удовлетворение».

445

Франц Пауль Штангль – действовавший комендант Треблинки-2 на 2 августа 1943 г. в звании капитана. В 1970 г. был осужден в Германии и приговорен к пожизненному заключению. Умер от сердечного приступа в 1971 г. (Прим. автора. С. В.).

446

В данном случае речь идет о стандартных опознавательных знаках, применяемых в концлагерях СС. Зеленые треугольники обычно носили уголовники, красные – политические заключенные, голубые – эмигранты.

447

Волковыск – белорусский город в Гродненской области. Первое письменное упоминание о Волковыске относится к XIII в. О еврейской общине непосредственно в городе известно с XVIII в. Накануне Второй мировой войны в городе проживало свыше 5 тыс. евреев. С 28 июня 1941 г. до 14 июля 1944 г. город был оккупирован немцами. В Волковысском гетто содержалось до 18 тыс. человек. Нацисты ликвидировали гетто в декабре 1942 г. – январе 1943 г. Узники уничтожались на месте и направлялись для истребления в Аушвиц-Биркенау.

448

В переводе с польского – «Обезьяна». (Прим. переводчика).

449

Скорее всего, имеется в виду Хелм (Chełm) – польский город в Люблинском воеводстве. Еврейская община сформировалась в XVI в. Накануне Второй мировой войны в Хелме проживало около 15 тыс. евреев. В 1941 г. немецкие оккупанты создали в Хелме гетто и сосредоточили в нем до 11 тыс. человек. До марта 1943 г. население гетто поэтапно ликвидировалось, часть уничтожалась на месте, часть направлялась для истребления в лагерь смерти Собибор. Хелмское гетто также было местом транзита для евреев, которых депортировали в лагеря смерти. Красная Армия освободила Хелм 22 июля 1944 г. Ее прихода удалось дождаться всего около 200 хелмским евреям.

450

Далее в польском издании следует: «Я почувствовал, что количество гноя увеличилось».

451

«Мышка», «маленький мышонок» (польск.). Речь идет об унтершарфюрере Герберте Шарфе. (Прим. переводчика).

452

Салоники – греческий город. Основан в 315 г. до н. э. Сведения о еврейской общине в нем известны со II в. до н. э. Накануне Второй мировой войны в Салониках проживало около 60 тыс. евреев. 9 апреля 1941 г. город занят немецкой армией. Нацисты проводили политику постоянных конфискаций имущества у евреев и использовали их на самых тяжелых принудительных работах. В марте – августе 1943 г. практически всех салоникских евреев вывезли в Аушвиц-Биркенау и уничтожили. Уцелеть удалось лишь нескольким сотням евреев из числа тех, кого отправили в концлагерь Берген-Бельзен.

453

Далее в польском варианте следует: «Их неизвестные нам начальники заботились о своих подчиненных. Сочувствовали их тяжелой службе и отправляли их в отпуск в Германию».

454

Голд Артур (1897–1943) – музыкант и композитор, один из самых популярных музыкантов довоенной Польши. После начала германской оккупации Польши – в Варшавском гетто. В 1942 г. депортирован в Треблинку, где руководил музыкальным коллективом из заключенных. Погиб незадолго до или во время восстания 2 августа 1943 г.

455

В польском издании уточняется, что он держал скрипку нервно.

456

«Команда говна» (нем.).

457

В польском издании уточняется, что это было спустя несколько дней после описанного выше высокопоставленного визита.

458

Далее в польском издании следует: «это и так было для него лучшим выходом».

459

В польской версии уточняется, что эти знаки носили на территории оккупированной Польши.

460

В польской версии уточняется: «Мы лелеяли надежду, что таким образом мы дадим понять, что тут происходит».

461

Далее в польской версии следует: «Мы вернулись к своей работе».

462

В польском издании уточняется: «Он, если я не ошибаюсь, был из Енджеюва». Енджеюв (Jędrzejów) – польский город в Свентокшиском воеводстве. Еврейская община в городе появилась в XIX в. Перед Второй мировой войной в Енджеюве проживало 4,5 тыс. евреев. Организованное нацистами гетто просуществовало в Енджеюве с весны 1940 г. до сентября 1942 г., когда его последних узников увезли для уничтожения в Треблинку. Вторую мировую войну пережили только 80 евреев из Енджеюва. Красная Армия освободила город 14 января 1945 г.

463

В польском издании уточняется: «Келецкие евреи, которые пережили лагерь, должны его помнить. Это была карикатура на человека».

464

Кельце (Kielce) – польский город, административный центр Свентокшиского воеводства. Основан в XII в. Еврейская община в городе появилась в XIX в. К началу Второй мировой войны в Кельце проживало около 25 тыс. евреев. В марте 1941 г. нацистские оккупанты создали в Кельце гетто, в котором было сконцентрировано ок. 27 тыс. евреев из Кельце и других мест. Гетто в значительной степени было ликвидировано в августе 1942 г. Узники истреблялись на месте или направлялись в Треблинку. В августе 1944 г. были ликвидированы трудовые лагеря для оставшихся евреев в Кельце, их узников депортировали в другие места, части при этом удалось бежать. Красная Армия освободила Кельце 15 января 1945 г.

465

В польском издании уточняется, что он сделал это по-немецки.

466

В польском издании уточняется, что они находились в проходах.

467

В польском варианте уточняется, что это было спустя несколько дней.

468

В польском варианте уточняется: «большого города в Чехословакии, в котором перед войной жило много евреев и куда немцы сослали евреев со всей Чехословакии».

469

Танго Ежи Петерсбурского на слова Зенона Фридвальда, одно из наиболее известных произведений польской межвоенной эстрады. Русскоязычному читателю в большей степени это произведение знакомо под названием «Утомленное солнце». (Прим. переводчика).

470

Следующие 6 абзацев в польской версии включены в конец предыдущей главы.

471

В польском издании: «Транспорт с повстанцами…».

472

В польском издании далее следует: «защитить семью».

473

В польском издании уточняется, что удары наносил украинец.

474

Данная глава отсутствует в английском издании, однако имеется в польском.

475

В польском издании далее идет: «В это время несколько украинцев пошли в клинику доктора Хоронжицкого».

476

В польской версии далее идет: «На этой крыше поставили емкость для сбора воды. Эта емкость каждый день наполнялась водой, которую качали насосами узники. Вода по трубам поступала в умывальники и туалеты эсэсовцев. Вода шла также на кухню. Конструкция ломалась очень часто. Узники-слесари, которых называли “Hofjuden”, часто вызывались для ремонта».

477

В польском издании далее следует: «Ножи были острые и длинные».

478

В польском издании далее следует: «и емкость, в которой хранился бензин. Один из них был чехом, второй был из Варшавы».

479

В польском издании далее уточняется: «Кто будет в бараке – должен поджигать барак, кто был снаружи – должен был поджигать забор».

480

В польском издании речь идет о 4.00.

481

Вероятно, имеются в виду овощные огороды.

482

В польском издании уточняется, что они были чехом и поляком.

483

В польском издании уточняется, что он велся с двух сторон.

484

В польском издании уточняется, что она была бетонированной.

485

В польском издании уточняется: «из ада Треблинки».

486

Далее в польском издании следует: «Все время я не расставался с винтовкой, хотя сложно было сказать, почему я не бросил ее сразу после побега. На шоссе увидел нескольких людей. Было видно, что они встревожены звуком отчетливо доносящихся выстрелов. Я им крикнул, что ад сожжен. В их глазах виделось потрясение. На нас смотрели, как на потустороннее явление. Боялись задержать. Поспешно отбежали от нас. Мы бежали дальше, думая, что эсэсовцы пойдут нашим следом и пустят своры псов. Эхо стрельбы разносилось по лесу, и над деревьями по небу перекатывалась кровавая луна. Мы бежали группами по несколько и несколько десятков людей, прямо к ближайшей деревне. Мы все были в гражданской одежде, но только слепой не смог бы понять, что мы были беглецами. Когда мы приблизились к деревне, мои товарищи двинулись в сторону, обходя широкой дугой хаты. Только я один отважно прошел прямо через деревню. Я был в том счастливом положении, что мои черты лица не выдавали мое семитское происхождение. Моя почти арийская внешность потом часто мне помогала в жизни».

487

Соколув-Подляски (Sokołów Podlaski) – город в Мазовецком воеводстве современной Польши. В 1815–1915 гг. находился под русской властью. В 1867 г. образовался соответствующий повят. В 1887 г. строительство железной дороги, проходящей через город, привело к его дальнейшему бурному развитию. Накануне войны здесь проживали 10 тыс. человек, примерно 60 % – евреи. В 1941–1942 гг. здесь существовало гетто. Практически все евреи были уничтожены в Треблинке. Освобожден Красной Армией в августе 1944 г. В ходе войны порядка 70 % зданий были разрушены. После войны стал одним из центров развития электрохимической, пищевой и химической промышленности.

488

Далее в польском издании: «Наутро разошлись без прощальных слов. Каждый пошел своей дорогой».

489

Радощ – в первой половине XX в. населенный пункт на правом берегу Вислы в окрестностях Варшавы, летний курорт, с 1951 г. – часть района Вавер Варшавы.

490

Костек – гмина в Соколув-Подляски.

491

Далее в польской версии идет вопрос: «уже облава была?».

492

В польском издании уточняется, что девочке было примерно 6 лет.

493

Рембертув – город в Польше, в настоящее время – район Варшавы.

494

На польском жаргоне – преступник.

495

Жаргон, названный по имени района в Варшаве. (Прим. переводчика).

496

Kennkarte (нем.) – идентификационное удостоверение. (Прим. переводчика).

497

Далее в польском издании уточняется: «Игнаций – написал это имя потому, что знал дату именин – первого января – президента Мосцицкого. Перед войной мы дома смеялись над нашим другом Стефой Камратом, что он родился в день именин президента Мосцицкого. Дата именин была важна, так как ее в основном христиане празднуют. Имена выбирают согласно календарю имени святых».

498

В польском издании уточняется, что это произошло за завтраком.

499

В польском издании также в перечень добавляются татары.

500

Жирардув – город в Польше, во время оккупации здесь проявляли активность подпольные группы Армии Крайовой и Армии Людовой. Освобожден 16 января 1945 г.

501

Место, где находился черный рынок. (Прим. переводчика).

502

В польском издании далее следует: «и громко расхваливавшего свой товар».

503

В польском издании далее уточняется: «Когда кто-то останавливался и хотел купить ствол, то клиента отправляли в соседнюю палатку».

504

Подразумевался, скорее всего, не «вист», а VIS. (Прим. переводчика).

505

В польском издании: «поскорее покинуть это “милое” место».

506

Гловно – город в Польше, в настоящее время в Лодзинском воеводстве. На начало 1920-х гг. здесь проживало чуть более 20 тыс. человек.

507

Далее в польском издании следует: «Я утаил только то, что в стопке одежды нашел пальто моей младшей сестры и юбку старшей».

508

Это был Сало Фишгрунд – один из руководителей Бунда в предвоенном Кракове. (Прим. переводчика).

509

Далее в польском издании следует: «и зачесывал их в “ежика”».

510

«Эли, Эли» («Б-же мой, Б-же мой!») – открывающие слова 22 псалма. (Прим. переводчика).

511

В польском издании уточняется, что предварительно он спросил «сколько».

512

В польском издании уточняется – пол-литровые.

513

Псевдоним Станислова Пенькося (1896–1987), бригадного генерала Армии Людовой. Во время Варшавского восстания возглавлял группа «Центр». В дальнейшем служил в Народной армии Польской.

514

Речь идет о бункере «Крыся» («Кристаллик»), большой землянке в саду польской семьи Вольских, где укрывались 38 евреев. В марте 1944 года гестапо раскрыло убежище и расстреляло евреев вместе со спасавшей их семьей. (Прим. переводчика).

515

Рингельблюм Э. (1900–1944) – польский историк, создатель архива Варшавского гетто. Был одним из организаторов Еврейской боевой организации.

516

В польском издании уточняется: «когда мы с отцом и Ханкой сидели дома после обеда».

517

В польском издании уточняется: «и назвать позывной».

518

Британский пистолет-пулемет «стенган» образца 1941 года. (Прим. переводчика).

519

Далее в польском издании указано: «Выстрел сопровождался звуком, похожим на резкий коровий рык, поэтому такие мины мы называли “коровами”».

520

Далее в польском издании уточняется: «под обстрелом украинцев».

521

В польском издании уточняется: «которых мы называли “столяры”, так как они размещались в столярной мастерской».

522

В польском издании уточняется: «Я спросил: “И где эти негодяи?”».

523

В польском издании уточняется, что это был перекресток с улицей Кошиковой.

524

Несколько лет назад, когда я проживал в своем доме в деревне Удим, со мной связалась женщина из США. Она говорила со мной по-польски и сказала, что во время поездки в Польшу посетила лагерь уничтожения Треблинку. Там она купила книгу «Восстание в Треблинке» на английском языке и нашла… себя в главе, где речь велась о восстании поляков в Варшаве в 1944 году. «Я одна из тех двух полек, которые спрятались у “фольксдойче” (поляки немецкой национальности) на улице Мокутовской. Восставшие поляки думали, что мы “голуби” (молодые немки и немцы, стрелявшие с крыш по восставшим и по людям, вышедшим на улицу, для того, чтобы вызвать беспорядок), и хотели нас убить. Благодаря вашему свидетельству, что мы еврейки, нам удалось уцелеть». Спустя пару недель после телефонного разговора я получил благодарственное письмо от нее и ее мужа. Муж благодарил меня за спасение жизни своей жены. К письму была приложена ее фотография. Она благодарила снова и не только меня, но и всю группу «жаждущих» из восставшей Армии Крайовой, которые получили мое свидетельство. (Прим. автора. С. В.).

525

Национальные Вооруженные силы (Narodowe Sily Zbrojne) – подпольная организация, отличавшаяся антисемитизмом. (Прим. переводчика).

526

В польском издании фраза начинается со слов: «Мы оба обрадовались».

527

В польском издании уточняется: «на Хожей, 27».

528

В польском издании уточняется: «во главе с Бур-Комаровским и Монтером».

529

Монтер – А. Хрущчель, командующий Варшавским округом АК. (Прим. переводчика).

530

В польском издании уточняется, что он был еще и прекрасным пианистом.

531

В польском издании уточняется, что костры шли вплоть до улицы.

532

Далее в польском издании уточняется: «Она была невысокой блондинкой арийской внешности».

533

Дирлевангер О. (1895–1945) – нацистский военный преступник. В 1940 г. возглавил Команду браконьеров «Ораниенбург», которая вскоре расширилась до Особой бригады СС. Это соединение активно привлекалось ко всевозможным карательным операциям.

534

Дирлевангер О. (1895–1945) – нацистский военный преступник. В 1940 г. возглавил Команду браконьеров «Ораниенбург», которая вскоре расширилась до Особой бригады СС. Это соединение активно привлекалось ко всевозможным карательным операциям.

535

В польском издании уточняется: «Одна из них была брюнетка, вторая – блондинка».

536

В польском издании абзац начинается со следующих фраз: «Был солнечный день 3 сентября. Я вышел из бункера на улице Хожей, в которой размещался штаб Армии Людовой».

537

В польском издании уточняется: «из орудия на железнодорожной платформе».

538

Далее в польском издании следует: «Они остались со своими близкими, представившись мне на прощание Хенрик Хершбейн и Адам Бурштын. Когда мы вернулись к своим, выстрелы стихли. Мы заполнили мешки ячменем и вернулись в бригаду».

539

Как позже выяснилось, еврею по национальности. (Прим. автора. С. В.).

540

В польском издании перед «аковцами» стоит эпитет: «этих националистических фанатиков».

541

В польском издании уточняется: «Треблинку для поляков».

542

Далее в польском издании уточняется: «Оголодавшая толпа побежала на поле».

543

Далее в польском издании уточняется: «Кивком головы он подтвердил намерение пойти с нами вместе».

544

В настоящее время – пригород Варшавы.

545

В польском издании следующая глава идет как продолжение этой.

546

Юзефув – город в Мазовецком воеводстве современной Польши в 15 км юго-восточнее Варшавы.

547

Блоне – город в современной Польше, в настоящее время здесь проживают 12 тыс. человек.

548

В настоящее время пригород Варшавы.

549

Вероятно, имеется в виду д. Якторов, северо-восточнее от г. Жирардув.

550

Копытув – деревня в гмине Блоне.

551

Далее в польском издании добавляется: «Тут живут солдаты вермахта, которые охраняют два моста – железнодорожный и шоссейный на трассе Варшава – Лодзь».

552

Милянувек – город в Польше, на тот момент – деревня. В межвоенный период известна как элитный курорт. После поражения Варшавского восстания здесь обосновались органы польского подпольного государства.

553

Прушков – город в Польше. Летом 1944 г. здесь был организован транзитный лагерь для мирного населения, через который прошло несколько сотен тысяч поляков.

554

В польском издании уточняется: «в сторону Ловича».

555

В польском издании уточняется, что она располагалась в районе Осина.

556

В польском издании уточняется, что вывел их тот же сержант Йордан.

557

В польском издании далее уточняется: «четыре раза, пауза и еще дважды».

558

В польском издании уточняется: «в белых маскировочных костюмах».

559

Далее в польском издании следует: «с уважением отметив, что это мы задержали немецкие части на этой стороне моста. Он спросил, стоит ли еще мост. Я указал ему в сторону целехонького бетонного моста с арками. Он сказал, что мост надо захватить. Я показал ему путь через замерзшую реку – чтобы можно было атаковать сразу оба немецких поста. Он согласно кивнул головой, отдал несколько приказов, и его солдаты скрылись в прибрежных зарослях. Моя группа вместе с несколькими русскими солдатами и офицерами продолжала обстреливать мост. Через несколько минут с той стороны моста взлетела сигнальная ракета и началась перестрелка. Это был условный знак того, что солдатам удалось пробраться на другой берег и они начали штурм моста. Моя партизанская группа вместе с русскими солдатами бегом продвигалась в сторону моста, ведя непрерывный огонь. Под градом пуль мы вскочили на мост, усеянный трупами немецких солдат».

560

Занавес на переднюю часть Арон Кодеш (ковчег для хранения свитков Торы), которая охватывает свитки Торы. (Прим. переводчика).

561

См.: Аристов С. В. Освобождение нацистских концлагерей Красной Армией и войсками западных союзников // Освобождение Европы от нацизма (1944–1945 гг.). Актуальные проблемы научной интерпретации / Отв. ред. Ю. А. Никифоров. М., СПб., 2020. С. 123–139; Пахалюк К. А. Освобождение узников концентрационного лагеря Люблин (Майданек) в июле 1944 г. и формирование образа лагеря в советской печати // Там же. С. 140–179.

562

Сергеева Н. Польша – гитлеровский «дом смерти» // Правда. 1943. 21 апр. С. 4. Судя по использованию обозначений «Треблинка А» и «Б», статья прямо или косвенно опиралась на информацию из доклада польского сопротивления «Ликвидация еврейской Варшавы» от 15 ноября 1942 г., который прибыл в Лондон в январе 1943 г. См.: Archiwum Ringelbluma. Konspiracyjne Archiwum Getta Warszawy. Tom 11. Ludzie i prace «Oneg Szabat» / Oprac. A. Bankowska, T. Epsztein. Warszawa, 2013. S. LXIV, 330, 358.

563

Паукер А. Гитлеровское истребление народов // Правда. 1943. 26 апр. С. 4.

564

Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 19.

565

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 9. Л. 103–110.

566

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 9. Л. 90.

567

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 8. Л. 167.

568

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 11. Л. 43–47.

569

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 9. Л. 96.

570

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 9. Л. 97.

571

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 9. Л. 101.

572

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 9. Л. 65.

573

Проект сообщения ЧГК «Об умерщвлении немцами в Треблинском концентрационном лагере № 2 в Польше граждан США, Великобритании, СССР, Польши, Франции, Чехословакии, Болгарии и других стран» при сопроводительном письме от ЧГК в НКИД СССР // Преступления нацистов и их пособников против мирного населения СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. URL: http://victims.rusarchives.ru/proekt-soobscheniya-chgk-ob-umerschvlenii-nemcami-v-treblinskom-koncentracionnom-lagere-1944 (дата обращения: 01.12.2020).

574

Косув-Ляцки – деревня, с 2000 г. – город Соколувского повята Мазовецкого воеводства Польши. На начало войны насчитывал 1,4 тыс. жителей, практически все – евреи. В дальнейшем здесь селились евреи из Калиша. Депортации в Треблинку осуществлялись 22–25 сентября 1942 г.

575

Массовые убийства в лагере смерти начались с июля 1942 г.

576

Стоит обратить внимание, что здесь и далее в свидетельских показаниях город зачастую упоминается как Ченстохов, т. е. в мужском роде, как это было принято в Российской империи. В примечаниях или названиях документов публикаторы (равным образом как и в переводах воспоминаний выше) сохраняют польское наименование (Ченстохова, в женском роде) актуальное на момент составление документов.

577

Данный фрагмент подчеркнут ручкой.

578

Это предложение слева выделено двумя карандашными вертикальными чертами.

579

Слева от этого абзаца дважды ручкой поставлены двойные вертикальные черты.

580

Выделенный фрагмент подчеркнут карандашом.

581

Имеется в виду Треблинка I, трудовой лагерь.

582

Это предложение слева выделено карандашом.

583

Цифры подчеркнуты карандашом.

584

Выделенный фрагмент подчеркнут карандашом.

585

Выделенный фрагмент подчеркнут карандашом.

586

Выделенный фрагмент подчеркнут карандашом, слева на полях поставлены две карандашные черты.

587

Речь идет об охранниках из числа советских коллаборационистов.

588

Так в тексе.

589

Здесь и далее в протоколе допроса Треблинка пишется как «Тремблинка».

590

Из-за особенностей прошивки дела точное число нечитаемо.

591

Вероятно, имеется в виду г. Жирардув, современная Польша. В годы войны здесь находилась крупная текстильная фабрика.

592

Предложение подчеркнуто карандашом, слева на полях поставлена двойная вертикальная черта.

593

Фамилия подчеркнута красным карандашом. Действительно, стремясь замаскировать место преступления, немцы построили здесь кирпичный дом, который был записан на травниковца Освальда Штребеля. Ему выделили домашний скот, разрешили привезти жену и родственников из Житомирской области. См.: Шнеер А. И. Профессия – смерть. М., 2019. С. 292.

594

Имеется в виду Косув-Ляцки.

595

Слухи об убийстве электричеством были неверны.

596

Так в тексте.

597

Выделенные в этом абзаце фрагменты подчеркнуты карандашом.

598

Данный фрагмент подчеркнут карандашом. Слева на полях выделен карандашной вертикальной чертой.

599

Предложение подчеркнуто карандашом, слева на полях поставлена карандашная метка.

600

Эта часть предложения выделена слева галочкой карандашом.

601

Данная часть фразы подчеркнута карандашом.

602

К. Скаржинский не был непосредственным свидетелем самого процесса уничтожения и опирался на информацию как минимум из третьих рук, т. к. евреи, с которыми он общался, даже не были из особо охраняемой зоны уничтожения, так называемого «верхнего лагеря». Соответственно, информация о методе дошла до него с искажениями. Многие евреи в лагере считали, что в камерах смерти сначала выкачивался воздух (что не было верным), затем пускался некий газ. До Скаржинского дошла информация о выкачивании воздуха и сам термин «газовая камера» (см. его свидетельство от 23 августа в: Документы обвиняют. Холокост: свидетельства Красной Армии / Под ред. Ф. Д. Свердлова. М., 1996. С. 109). Подробнее о феномене передачи свидетелями неполной или искаженной информации см. в статье С. В. Романова в данном сборнике.

603

Данная часть предложения подчеркнута карандашом, слева на полях две вертикальные карандашные черты.

604

Данное предложение подчеркнуто карандашом.

605

Данные два предложения почеркнуты карандашом, слева на полях две вертикальные карандашные черты.

606

Это и следующие два предложения выделены слева двумя карандашными чертами.

607

Данные два предложения подчеркнуты карандашом.

608

Данные предложения подчеркнуты карандашом.

609

Здесь и далее Треблинка пишется как «Тремблинка».

610

Ван Эйпен Теодор (1907–1944) – штурмбанфюрер СС, первый и единственный комендант Треблинки I. Выходец из Дюссельдорфа. Был убит 14 декабря 1944 г., попав в засаду польских партизан.

611

Это и предыдущее предложения слева выделены двумя карандашными чертами.

612

Предложение подчеркнуто карандашом, слева на полях выделено карандашной вертикальной чертой.

613

Историк Я. Т. Гросс приводит следующие воспоминания одного местного крестьянина: «Недалеко от Треблинки лежит село Вулка-Окронглик. Хозяева из этого села посылали своих жен и дочерей к украинским стражникам, работавшим в лагере, и не скрывали возмущения, если эти женщины приносили слишком мало колечек и других ценностей, оставшихся после евреев и полученных в уплату за специфические услуги. Очевидно, что такая сделка в материальном плане была очень выгодна» (Гросс Я. Т., Грудзиньская-Гросс И. Золотая жатва. О том, что происходило вокруг истребления евреев. М., СПб, 2017. С. 41).

614

Фамилия подчеркнута красным карандашом.

615

Фамилия подчеркнута красным карандашом.

616

Фамилия подчеркнута красным карандашом.

617

Так в тексте.

618

Цифра 3 написана сверху цифры 4.

619

Вероятно, имеется в виду Каган Якуб (1896–1942) – известный польский пианист и композитор, джазовый музыкант.

620

Дюссельдорф – город в западной Германии, на Рейне. К началу Второй мировой войны здесь проживали 541 тыс. человек.

621

Франкфурт-на-Майне – крупный город в Западной Германии. В 1920 г. временно оккупировался французскими войсками. В годы Второй мировой войны серьезно пострадал от бомбардировок.

622

Здесь и далее в документе сохранены искажения в написании эсэсовских званий.

623

Вероятно, имеется в виду город Хаген.

624

Любек – город на севере Германии. В 1933 г. с приходом нацистов он потерял права и привилегии «вольного города».

625

Познань – город на западе Польши. С 1793 г. находился в составе Пруссии (известен как Позен). В межвоенный период – в составе Польши. В 1939 г. был аннексирован и включен в состав Третьего рейха.

626

Свидерский Франц (1921 – после 1968) – вахман СС. Красноармеец, попал в плен летом 1941 г., пошел по пути коллаборационизма. После окончания подготовки в Травниках служил в Треблинке. Получил репутацию «виртуоза молотка» (активно использовал его для убийства заключенных), увековеченную в знаменитом эссе В. Гроссмана «Треблинский ад». После войны под вымышленным именем жил в Германии. Женился, завел свой бизнес. Благодаря данным, предоставленным СССР и Польшей, был арестован в Дюссельдорфе в 1968 г. Стоит также отметить, что, хотя здесь и далее в советских документах он обозначается как «Свидерский», в немецких – «Свитерский» (вероятно, намеренно исказил фамилию).

627

Житомир – город на Украине. Находился в оккупации с 9 июля 1941 г. по 31 декабря 1943 г.

628

Внизу страницы сноска: «Зачеркнутому “По рассказам убит” верить».

629

Люблин – город на востоке современной Польши. Во время немецкой оккупации – в составе Генерал-губернаторства. Здесь располагался штаб «Операции Рейнхард» и концентрационный лагерь Люблин (Майданек).

630

Здесь и далее в этом протоколе допроса Треблинка пишется как «Тремблинка».

631

Здесь и далее так в тексте.

632

Фаленица – польская деревня, в которой было создано гетто. В настоящее время – район Варшавы.

633

Далее зачеркнуто слово «тормозили».

634

Так в тексте.

635

Так в тексте.

636

Так в тексте.

637

Здесь и далее – так в тексте. Вероятно, имеется в виду унтершарфюрер.

638

Здесь и далее – так в тексте.

639

Вероятно, имеется в виду г. Остроленка.

640

Венгрув – город в Мазовецком воеводстве современной Польши. С 1815 г. – в составе Российской империи. На 1897 г. тут проживали 8 407 человек, 63 % – евреи.

641

Речь идет об одном из самых известных и масштабных актов сопротивления евреев политике уничтожения – восстание в Варшавском гетто началось 19 апреля 1943 г. (ввиду решения нацистов ко дню рождения А. Гитлера окончательно ликвидировать его) и продолжалось до середины мая 1943 г. Непосредственно во время сопротивления погибли 13 тыс. человек, причем 6 тыс. сгорели в огне пожаров.

642

Фамилия подчеркнута красным карандашом. Вероятно, таким образом исказилась фамилия ван Эйпен.

643

Так в тексте.

644

Выделенные фрагменты в тексте подчеркнуты карандашом.

645

Одесса – город на современной Украине. Еще с XIX века район Одессы был одним из мест активного заселения немецкими колонистами.

646

Подчеркнуто красным карандашом.

647

Все фамилии подчеркнуты красным карандашом.

648

Имеется в виду город Брест на западе современной Белоруссии. Носит это имя с 1939 г., до этого, когда находился в межвоенной Польше, назывался Брест-над-Бугом, в составе Российской империи назывался Брест-Литовским.

649

Фамилии подчеркнуты красным карандашом. В последней из них, вероятно, описка.

650

Фамилия подчеркнута красным карандашом.

651

Фамилия подчеркнута красным карандашом. В обоих случаях фамилия пишется по-разному.

652

Так в тексте.

653

Так в тексте.

654

Исправлено «оволакивал».

655

Вероятно, имеется в виду город Конецполь Силезского воеводства Польши. Депортации евреев из города начались в октябре 1942 г. Всего в лагеря отправили 1,4 тыс. евреев, примерно 30 % населения города.

656

Слева от абзаца две вертикальные черты ручкой.

657

Прозвище (имеется в виду Зепп Хиртрайтер) подчеркнуто красным карандашом. Слева абзац выделен ручкой четырьмя вертикальными чертами. Йозеф Хиртрайтер (1909–1978) – в 1932 г. вступил в НСДАП и СА. Был участником программы эвтаназии. В 1942 г. переведен в Треблинку, где служил с октября 1942 г. После ликвидации лагеря участвовал в антипартизанских операциях в Италии. В 1946 г. был арестован союзниками за участие в программе эвтаназии, но был отпущен. В 1951 г. арестован вновь уже за преступления в Треблинке. Приговорен к пожизненному заключению. Ввиду состояния здоровья выпущен из заключения за полгода до смерти.

658

Предложение подчеркнуто карандашом.

659

Фамилия подчеркнута красным карандашом. Вероятно, опечатка и имеется в виду Курт Франц.

660

Предложение подчеркнуто карандашом.

661

Абзац слева выделен вертикальной чертой (ручкой).

662

Фамилия подчеркнута красным карандашом. Имеется в виду, наверное, Курт Франц, который был заместителем коменданта лагеря.

663

Вероятно, опечатка – замерил.

664

Предложение подчеркнуто синей ручкой.

665

Слева предложение выделено двойной вертикальной чертой (ручкой).

666

Для нацистов специально отобранная группа евреев действительно должна была устраивать театральные представления. Под «артистами», выступающими при прибытии эшелонов, свидетель, вероятно, имеет в виду певцов и танцоров из привилегированной команды «золотых евреев», которые, как и члены оркестра, принимали участие в описанных свидетелем представлениях помимо основной задачи – сбора и сортировки драгоценностей. См.: Berger S. Experten der Vernichtung: das T4-Reinhardt-Netzwerk in den Lagern Belzec, Sobibor und Treblinka. Hamburg, 2013. S. 109, 204–205, 209, 210.

667

Всего в Треблинку были депортированы три сестры Зигмунда Фрейда. 23 сентября из Терезиенштадта были депортированы Паулина Винтернитц (в девичестве Фрейд) и Мария Фрейд. Дата прибытия в Треблинку неизвестна, но можно предположить, что это было 25 или 26 сентября. 29 сентября из Терезиенштадта была депортирована Роза Граф (в девичестве Фрейд), которая, предположительно, прибыла в лагерь 1 или 2 октября. Четвертая сестра Адольфина скончалась позднее в Терезиенштадте. См.: Gottwaldt A. Les sœurs de Sigmund Freud et la mort. Remarques concernant leur destin de déportation et de meurtre de masse // Revue française de psychanalyse. 2004. Vol. 68. P. 1307–1316.

668

Фамилия подчеркнута синим карандашом. Имеется в виду Зигмунд Фрейд (1856–1939) – основатель психоанализа.

669

Искаженная отсылка к двоюродному брату советского посла во Франции Якова Сурица Михлу (1896–1942). См.: Российская Еврейская Энциклопедия. М., 1997. Т. 3. С. 121. Также см. показания Самуила Райзмана в данном сборнике.

670

Фраза подчеркнута карандашом.

671

Фраза подчеркнута карандашом, слева выделена двумя карандашными чертами.

672

Данная фраза подчеркнута карандашом.

673

Выделенный фрагмент подчеркнут карандашом.

674

Слово подчеркнуто карандашом, слева на полях двойная вертикальная карандашная черта.

675

Слева на полях это предложение отмечено вертикальной карандашной чертой.

676

Подчеркнуто красным карандашом, слева на полях стоит вертикальная карандашная черта.

677

Речь идет о так называемых новых газовых камерах, которых на самом деле было 10. А. Кон находился не непосредственно в зоне уничтожения и сожжения – «верхнем лагере», а в «нижнем лагере» и многие детали о процессе явно получал из вторых или третьих рук. В частности, в 1945 г. он сам сообщил, что сведения о газовых камерах, включая их количество, он получил от некоего каменщика (см.: свидетельство А. Кона от 09.10.1945 // Сайт Zapisy terroru 39–45. URL: https://www.zapisyterroru.pl/dlibra/show-content?id=269 (дата обращения: 05.11.2020)). Такого рода сведения особенно часто подвергаются искажению в процессе передачи и поздних пересказов. Этим же объясняются и упоминаемое свидетелем явно заниженное время сожжения трупов, и упомянутый им неверный метод уничтожения. Многие евреи в лагере считали, что в камерах смерти сначала выкачивался воздух (что не было верным), затем пускался некий газ. До Кона дошла информация как о выкачивании воздуха (которую он повторял и позднее, см. свидетельство от 09.10.1945), так и об умерщвлении газом (см. его свидетельство от 22 августа: Документы обвиняют. Холокост: свидетельства Красной Армии / Под ред. Ф. Д. Свердлова. М., 1996. С. 106; свидетель обозначен как «Р. Кон», но речь об А. Коне). Подробнее о феномене передачи свидетелями неполной или искаженной информации см. в статье С. В. Романова в данном сборнике.

678

Фрагмент слева на полях выделен двойной карандашной чертой.

679

Подчеркнуто ручкой.

680

От этого предложения и до конца абзаца на полях слева стоят последовательно друг под другом три вертикальных двойных черты. Видимо, читавший документ сотрудник ЧГК нашел достойным запоминания все содержание второй части абзаца.

681

Предложение подчеркнуто ручкой.

682

Выделенная фраза подчеркнута ручкой.

683

Так в тексте.

684

Фраза подчеркнута ручкой, слева на полях двойная вертикальная черта.

685

Выделенная фраза подчеркнута карандашом, слева на полях вертикальная черта.

686

Выделенная фраза подчеркнута карандашом.

687

В изученных документах приложение отсутствует.

688

Выделенная фраза подчеркнута карандашом.

689

Часть пепла смешивали с землей и закапывали в бывших могилах, часть же вывозили и рассыпали в окрестностях, что подтверждается находками советских военных следователей и показаниям свидетелей вроде К. Скаржинского, которые помогали вывозить и рассыпать пепел. Ошибка в показаниях объясняется тем, что С. Кон находился не непосредственно в зоне уничтожения и сожжения – «верхнем лагере», а в «нижнем лагере» и многие детали о процессе явно получал из вторых или третьих рук (см.: свидетельство С. Кона от 07.10.1945 // Сайт Zapisy terroru 39–45. URL: https://www.zapisyterroru.pl/dlibra/show-content?id=272 [дата обращения: 05.01.2020]).

690

Так в тексте. Имеется в виду гмина Раконевице Вольштынского повята.

691

Здесь и далее в протоколе допроса Треблинка пишется как «Тремблинка».

692

Ламберт Эрвин Герман (1909–1976) – немецкий строитель, создатель газовых камер в рамках программы «Т-4», а также в лагерях смерти Собибор и Треблинка. В 1942 г. присвоено звание унтершарфюрера СС. В 1965 г. приговорен к 4 годам тюрьмы.

693

Вероятно, имеется в виду ответственный за строительство лагеря смерти Р. Томалла.

694

Так в тексте.

695

Штабфюрер СС – это не звание, а должность начальника штаба роты.

696

Штади Отто (1897–1977) – медбрат, в 1940 г. начал работать в программе «Т-4», летом 1942 г. переведен в Треблинку, в 1943 г. – в Собибор. Унтершарфюрер СС. После войны вернулся в ФРГ, заведовал лавкой сувениров. Арестован в 1965 г. и приговорен к 7 годам заключения.

697

Вероятно, имеется в виду Вилли Мэтциг (Maetzig) (1910–1993?) – вступил в части СС еще в 1933 г. В 1940 г. участвовал в программе «Т-4», с августа 1942 г. – в Треблинке, где занимался общими административными вопросами. Он же, будучи обершарфюрером, руководил действиями «синей» бригады заключенных, которая принимала депортируемых. После ликвидации Треблинки переведен в Собибор, затем – в Италию. Дальнейшие следы теряются.

698

Шмидт Фриц (1906–1982) – унтершарфюрер СС. Водитель по профессии. В 1940 г. начал работу в программе «Т-4», в 1942 г. переведен в Треблинку и заведовал гаражом, позднее – мотором газовой камеры. В 1949 г. приговорен к тюремному сроку, однако успел бежать в ФРГ.

699

Правильно – Мюнцбергер Густав.

700

Это предложение выделено слева на полях вертикальной красной карандашной чертой.

701

В действительности он прибыл в лагерь в августе 1942 г., а комендантом стал в августе 1943 г.

702

В действительности – 2 августа.

703

Речь идет о лагере смерти / концлагере Майданек. В действительности во время ликвидации Треблинки евреев увозили в Собибор.

704

Щучин – город в современной Польше. В 1795–1915 гг. находился в составе Российской империи. В 1939 г. включен в состав СССР. Сразу после начала Великой Отечественной войны город был оставлен Красной Армией. Вскоре здесь вспыхнул массовый еврейский погром, приостановленный немцами. В августе 1941 г. было создано гетто, ликвидированное в ноябре 1942 г.

705

Так в тексте. Имеется в виду Мендзыжец-Подляски, город в современной Польше. В начале войны здесь проживали около 2 тыс. евреев, в дальнейшем в созданные трудовые лагеря отправляли евреев из других мест. В 1941 г. было создано гетто, максимальная численность еврейского населения на пике превышала 20 тыс. человек. Порядка 11 тыс. евреев были отправлены в Треблинку в августе 1942 г., однако полностью гетто ликвидировали только летом 1943 г.

706

Здесь и далее в оригинале пишется «Тремблинка».

707

Это и предыдущее предложения выделены слева красной карандашной чертой.

708

Правильное имя – Янкель. Перевод его воспоминаний публикуется в настоящем издании.

709

Вероятно, имеется в виду Макс Мёллер (Moeller) – немец из Гамбурга, служил в «нижнем лагере», имел прозвище «Американец».

710

Выделенное слово подчеркнуто синим карандашом, справа им же поставлен крестик.

711

Справа поставлен крест (Х) и горизонтальная черта, выполненные синим карандашом.

712

Справа на строчке синим карандашом стоит крестик (Х).

713

Начало последней строчки абзаца подчеркнуто синим карандашом, поставлен крестик (Х).

714

Это предложение справа выделено вертикальной красной чертой.

715

Утверждение о длительном использовании хлоросодержащего вещества вместо отработанных газов мотора не подтверждается другими источниками.

716

Предложения, в которых рассказывается о количестве убитых, слева на полях выделены вертикальной красной карандашной чертой.

717

Конец абзаца помечен синим карандашом – крестиком (Х).

718

Преувеличенная оценка.

719

Начало ответа в строчке помечено синим карандашом – крестиком (Х).

720

Вероятно, имеется в виду К. Вирт.

721

В действительности доктор Эберт был первым комендантом Треблинки. В данном случае имеется в виду Ф. Штангль.

722

Имеется в виду Мюнцбергер Густав (1903–1977) – судетский немец. До войны возглавлял семейную фабрику. В 1940 г. участвовал в программе «Т-4», с 1942 г. – «Операции Рейнхард». В Треблинку прибыл роттенфюрером СС, в июне 1943 г. – унтершарфюрер СС. Был арестован только в 1963 г., в 1965 г. приговорен к 12 годам заключения, досрочно вышел за хорошее поведение в 1971 г.

723

Так в тексте.

724

Согласно показаниям вахмана Николая Шалаева, запускавшего мотор, он работал на бензине и в том же помещении находился электрогенератор. Вероятно, топливо, описанное Гольдфарбом, предназначалось для генератора. При этом мотор для газования также мог использоваться в качестве резервного генератора, как это было ранее описано свидетелем.

725

Имеется в виду современный город Блоне, Польша. Накануне Второй мировой войны тут проживало 8,7 тыс. человек.

726

Так в тексте. Вероятно, имеется в виду «лазарет».

727

Мите Август-Вильгельм (1908–1987) – унтершарфюрер СС. В 1940 г. работал в рамках программы «Т-4», с конца июня 1942 г. – в Треблинке. Сначала работал при разгрузке заключенных, затем заведовал «лазаретом». Отличался особой жестокостью, имел прозвище «Ангел смерти». После войны был управляющим директором семейном компании. В 1960 г. арестован и в 1965 г. приговорен к пожизненному заключению. Вероятно, в середине 1980-х гг. был освобожден.

728

Курлянд Зэев – около 50 лет, был капо рабочей команды в «лазарете», одна из ключевых фигур в подполье. Убит 2 августа 1943 г.

729

Его показания публикуются в настоящем издании.

730

Доктор Рыбак – еврей из Варшавы, некоторое время учился в Пражском университете.

731

Доктор Райзман – из г. Томашув-Мазовецкий, работал врачом в «нижнем лагере».

732

Далее написано слово «жертв» и сразу же зачеркнуто.

733

Данное предложение выделено слева на полях вертикальной карандашной чертой.

734

Возможно, ошибка переводчика.

735

Конец предложения слева на полях выделен вертикальной красной карандашной чертой.

736

Часть предложения, в которой говорится про убийство поляков, выделена слева вертикальной чертой (красный карандаш).

737

Согласно показаниям других свидетелей часть пепла из лагеря вывозилась и разбрасывалась вне лагеря.

738

Вероятно, имеется в виду Макс Мёллер.

739

Людвиг Карл Эмиль (1906 – после 1945) – шарфюрер СС. Бывший водитель Мартина Бормана, в дальнейшем в этом же качестве работал в программе «Т-4», в апреле 1942 г. переведен в Собибор (работал в зоне уничтожения), в январе 1943 г. – в Треблинку. По воспоминаниям ряда узников, относился к ним наиболее мягко по сравнению с другими эсэсовцами.

740

Вероятно, имеется в виду Паул Пост (1904–1984) – до войны служил в полиции Дрездена, в 1940 г. служил в программе «Т-4», в 1942 г. переведен в Собибор, в мае 1943 г. – в Треблинку. После войны жил в Дрездене. В 1946 г. временно арестовывался советскими властями, но был отпущен. В 1960-е гг. ФРГ пыталась привлечь его к суду, однако ГДР заявила, будто не знает, где тот находится. Умер, не будучи привлечен к ответу за работу в лагерях смерти.

741

В настоящее время город Новы-Двур-Мазовецки, республика Польша. На 1931 г. из 9,3 тыс. жителей примерно 46 % были евреями. В 1940 г. создано гетто, ликвидированное к концу 1942 г.

742

Далее зачеркнуто «из Варшавы». В конце страницы стоит примечание «Зачеркнутому “Варшава” верить».

743

Имеется в виду Фриц Кюттнер, обершарфюрер СС, который заведовал «нижним» лагерем.

744

Описка в протоколе.

745

Здесь и далее в тексте протокола его фамилия написана как «Вернек».

746

Так в тексте.

747

Курт Зайдель (1910–1972) – оберштурмфюрер СС, работал в рамках программы «Т-4», затем с 1942 г. – в Треблинке. В честь него была названа главная улица лагеря как старейшего члена администрации лагеря. После ликвидации Треблинки служил в Италии.

748

Здесь и далее Треблинка пишется как «Тремблинка».

749

Староста лагеря (нем.).

750

Биала (Била) Макс (1905–1942) – роттенфюрер СС. Начал службу в концлагере Заксенхаузен, затем – в программе «Т-4», с июля 1942 г. – в Треблинке. Был смертельно ранен 11 сентября заключенным М. Берлинером. В честь него был назван барак, где жили вахманы.

751

Предложение подчеркнуто красным карандашом.

752

Предложение подчеркнуто красным карандашом, справа на полях им же поставлена вертикальная черта.

753

Начало абзаца выделено карандашом и надписью «от».

754

Здесь свидетель, возможно, основывает свое описание на моторе, увиденном им при строительстве десятикамерного здания. В трехкамерном здании, по показаниям свидетеля Гольдфарба, была возможность вывода газа наружу.

755

Конец абзаца отмечен обычным карандашом с надписью «до».

756

Имеется в виду Макс Биала (или же Била), и он был убит не в октябре, а 11 сентября.

757

Имеется в виду Лодзь – один из крупнейших промышленных городов Польши. В 1939 г. присоединен к территории Рейха и переименован в Лицманштадт.

758

Вероятно, имеется в виду Генрих Артур Маттес (1902–1978) – в 1934 г. вступил в СА и НСДАП. В 1940 г. присоединился к программе «Т-4», в 1941-1942 гг. в качестве медбрата служил на советском фронте, с августа 1942 г. – в Треблинке, заведовал зоной уничтожения. С сентября 1943 г. – в Собиборе, затем – в Италии. В 1965 г. приговорен к пожизненному заключению.

759

Имеется в виду Август Мите.

760

Быдгощ – город в Польше. В 1772–1919 гг. с небольшим перерывом входил в состав Пруссии, назывался Бломберг.

761

Бредов Пауль (1902–1945) – унтершарфюрер СС, по профессии – медбрат. Служил в рамках программы «Т-4», с 1942 г. – в Собиборе (заведовал «лазаретом»), с весны 1943 г. – в Треблинке (заведовал сортировочным бараком А). После его ликвидации – в Италии. После войны работал плотником. Погиб в конце 1945 г.

762

Генц Эрнст – шарфюрер СС. Вместе с Белитцем руководил выгрузкой людей из поездов. После ликвидации Треблинки – в Собиборе.

763

Белитц Вилли – унтершарфюрер СС. Служил в рамках программы «Т-4», с 1942 г. – в Треблинке. Работал в «верхнем» лагере, а также участвовал в разгрузке людей. После ликвидации Треблинки – в Италии, после войны следы теряются.

764

Петцингер Карл (1908–1944) – шарфюрер СС. Работал в рамках программы «Т-4», в Треблинке был занят в «верхнем» лагере надзором за эксгумацией и сожжением тел. После ликвидации лагеря – в Собиборе, а затем переведен в Италию. Погиб.

765

Правильно – Франц Штангль. Он происходил не из Дрездена, а из Австрии.

766

Имеется в виду Густав Мюнцбергер.

767

Правильно – штурмбаннфюрер СС фон Эйпен.

768

Позже Зомбецкий оценивал число жертв в 1,2 миллиона. Sereny G. Into That Darkness: From Mercy Killing to Mass Murder. London, 1995. P. 250.

769

Вероятно, судя по по воспоминаниям Я. Верника, речь идет о праздновании уничтожения определенного количества ям.

770

В верхнем левом углу страницы стоит пометка «СССР-337».

771

Рукописная цифра 5 написана сверху цифры 1.

772

До войны он работал в Зарубежной экспортно-импортной компании Мендзыжецкого. На Нюрнбергском трибунале он говорил, что был бухгалтером (Nuremberg Trial Proceedings Vol. 8. Wednesday, 27 February 1946. URL: https://avalon.law.yale.edu/imt/02-27-46.asp (дата обращения: 12.11.2020).

773

В записи показаний С. Райзмана перед Американским конгрессом в 1945 г. значится, что его депортировали 17 сентября (с прибытием в лагерь примерно через полтора дня). См.: Rajzman S. Uprising in Treblinka // Punishment of war criminals, 120–125. 79th Cong., 1st sess. Washington, D.C., 1945. URL: https://phdn.org/archives/holocaust-history.org/operation-reinhard/uprising-in-treblinka.shtml (дата обращения: 05.11.2020). В польских показаниях 1945 года дата прибытия Райзмана в лагерь – 28 сентября. См.: показания С. Райзмана от 07.10.1945 // Сайт Zapisy terroru 39–45. URL: https://www.zapisyterroru.pl/dlibra/show-content?id=265 (дата обращения: 05.11.2020). В 1946 г. на Нюрнбергском процессе (см. пред. сноску) Райзман по ошибке, видимо, от волнения, сказал, что депортация была в августе. Позже, однако, С. Райзман свидетельствовал о том, что его депортировали на Йом Киппур (который в тот год выпадал на 21 сентября). См.: Rajzman S. The End of Treblinka // The Death Camp Treblinka. A Documentary / Ed. by A. Donat. New York, 1979. P. 231. Следует отметить, что массовые депортации в Треблинку в рамках «большой варшавской операции» длились именно до 21 сентября, поэтому, вероятно, Райзман был депортирован именно в этот день или ранее. Более поздние даты являются, по-видимому, аберрацией памяти.

774

Фамилии подчеркнуты красным карандашом.

775

Это и следующие три предложения выделены слева на полях синей карандашной чертой.

776

В данном случае автор несколько преувеличивает единство настроя жителей Варшавского гетто, поскольку именно летние «переселения» привели к усилению подпольной работы и формированию тех боевых групп, которые спустя чуть более полугода выступят основной силой восстания в Варшавском гетто.

777

Слово подчеркнуто карандашом. Слева на полях стоит знак вопроса.

778

Имеется в виду Пётркув-Трыбунальски – город в Лодзинском воеводстве современной Польши. С 1815 г. – в составе Российской империи под названием Петроков.

779

Здесь слово написано как «Тремблинка».

780

Здесь и далее правильно: «Хоронжицкий».

781

В данном случае мы сталкиваемся с аберрацией восприятия. В действительности, за все время существования Треблинки через нее прошло более 800 тыс. человек.

782

Ментц Вилли (1908–1978) – присоединился к НСДАП в 1932 г. В 1940 г. стал участником программы эвтаназии «Т-4». Летом 1942 г. переведен в Треблинку, а осенью 1943 г. – в Собибор. Затем участвовал в карательных акциях на территории Италии. В начале 1945 г. получил ранение. По окончании войны попал в британский плен, затем был отпущен. Арестован в 1960 г. В 1965 г. приговорен к пожизненному заключению. По состоянию здоровья был освобожден за несколько месяцев до смерти.

783

Имеется в виду Йозеф Хиртрайтер.

784

Вероятно, имеется в виду некое хлоросодержащее вещество, упоминаемое и некоторыми другими свидетелями, вероятно, использованное в исключительных случаях (например, когда отказывал мотор) для ускорения естественного удушения сотен людей в практически герметичных камерах (отравление хлором вызывает, в частности, одышку). См.: Berger S. Op. cit. S. 144, 147.

785

Есть свидетельства о сожжении трупов уже осенью 1942 г., в ноябре – декабре; в гигантском масштабе кремации-эксгумации начали проводить весной 1943 г.; тем не менее существуют свидетельства и о сожжениях уже в августе, которые, однако, вероятно, играли чисто гигиеническую роль – обугливание верхнего слоя трупов.

786

Так в тексте. Имеется в виду З. Фрейд. Депортированным в Треблинку его сестрам было от 78 до 82 лет.

787

Правильная фамилия – Штангль.

788

Суриц Яков Захарович (1882–1952) – посол СССР во Франции в 1937-1940 гг. Имеется в виду его двоюродный брат Михл.

789

В конце предложения стоит синий крест, поставленный карандашом.

790

Вероятно, имеется в виду Фриц Кюттнер.

791

Лейпциг – город в Германии, Саксония. Значимый центр военного производства.

792

В Люблине находился штаб «Операции Рейнхард», который возглавлял начальник войск СС и полиции Люблинского округа бригадефюрер СС Одило Глобочник.

793

Имена и фамилии немцев подчеркнуты карандашом.

794

С. Райзман ошибся, утверждая, что они были убиты во время восстания.

795

Выделенная курсивом фраза написана другим цветом чернил (черным, а не синим).

796

Слово вписано сверху. Внизу страницы пометка «вставленному «женщин» верить».

797

Здесь и далее в документе подчеркивания осуществлены красным карандашом.

798

Нью-Йорк – один из крупнейших финансовых центров США; Бостон – город в США, столица штата Массачусетс; Чикаго – один из крупнейших промышленных центров северо-запада США.

799

Вероятно, имеется в виду Сточек – город в Венгрувском повяте современной Польши.

800

Плоцк – город в центральной Польше. После оккупации в 1939 г. включен в состав Третьего рейха. В 1941 г. переименован в Шреттерсбург.

801

Слово подчеркнуто простым карандашом.

802

Изначально написано «Майар». «А» на «е» исправлено карандашом от руки.

803

Выделенная часть предложения, ушедшая в документе на отдельную строчку, вписана более мелким шрифтом. Вероятно, предложение полностью дописывалось позднее.

804

Так в тексте.

805

Фамилия подчеркнута красным карандашом.

806

Слово подчеркнуто простым карандашом.

807

Так в оригинале.

808

Вашингтон – столица США; Бруклин – район Нью-Йорка.

809

Имя и фамилия подчеркнуты в тексте красным карандашом.

810

Это слово вписано сверху от руки.

811

Такое было практически невозможно. О вторичном пребывании в лагере смерти в основном протоколе допроса ничего не имеется.

812

Здесь и далее фамилии подчеркнуты красным карандашом.

813

Головань Михаил Ефимович (1915 – после 1951) – военный медик. Награжден орденом Красной Звезды и Отечественной войны II степени, медалями «За оборону Сталинграда», «За освобождение Варшавы», «За боевые заслуги». На июль 1945 г. командир санитарной роты 109-го гвардейского стрелкового полка 37-й гвардейской стрелковой дивизии. На 1951 г. – подполковник медицинской службы.

814

Кадоло Николай Васильевич (1920 – после 1945) – военный медик, выходец из Омской области. Награжден орденом Красной Звезды, орденом Отечественной войны I и II ст., медалями «За оборону Сталинграда» и «За освобождение Варшавы». На 1945 г. был командиром санитарной роты 114-го гвардейского стрелкового полка 37-й гвардейской стрелковой дивизии 65-й армии.

815

Кононюк Савелий Леонтьевич (1900–1945) – майор, агитатор политического отдела 65-й армии, погиб в боях. Награжден орденом Отечественной войны II степени, орденом Красной Звезды, различными медалями.

816

Апресян Варгам Захарович (1907 –?) – корреспондент газеты 65-й армии «Сталинский удар». Награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны II степени, медалями.

817

Вероятно, имеется в виду Родионов Федор Александрович (1900 – после 1945) – на октябрь 1945 г. начальник участков пункта продовольственного скота 65-й армии, награжден орденом Красной Звезды.

818

Здесь и далее правильно: Вулька-Окронглик – село в гмине Косув-Ляцки, в 54 км от Варшавы. В 2011 г. здесь проживало 311 человек.

819

Скаржинский Казимир (1879 – после 1944) – поляк, крестьянин. Его показания публикуются в данном сборнике.

820

Правильно: «Кадоло».

821

Здесь и далее правильно: «Вулька-Окронглик».

822

Правильно: «Кадоло».

823

Правильно: «Трусколяский».

824

Правильно: «Скаржинский».

825

Правильно: «Кадоло».

826

Правильно: «Кадоло».

827

Правильно: «Скаржинский».

828

Правильно: «Кадоло».

829

Правильно: «Кадоло».

830

В действительности эти цифры, как и прочие называемые советскими следственными органами по нацистским концлагерям, завышены. В настоящее время в историографии оценивается не менее чем 800 тыс. убитых в лагере смерти. Уже в 1948 г. польский судья З. Лукашкевич называл цифру в 780 тыс.

831

Слева последние два предложения абзаца выделены вертикальной карандашной чертой.

832

Звание в СС, примерно соответствует капитану вермахта.

833

Имя подчеркнуто синими чернилами.

834

Слева на полях этот пункт выделен вертикальной чертой синими чернилами.

835

Звание СС. Примерно аналогично лейтенанту вермахта.

836

Перед началом абзаца стоит ручкой небольшая отметка-галочка.

837

В обоих случаях, как и в самом протоколе допроса, фамилия пишется по-разному.

838

Здесь и далее – так в оригинале.

839

Абзац выделен слева на полях двойной вертикальной чертой синими чернилами.

840

Оба пункта выделены слева на полях двойной вертикальной чертой синими чернилами.

841

Правильно: «Белосток».

842

Ломжа – город на востоке современной Польши. С 1815 г. – в составе Российской империи, впоследствии центр губернии, значимый железнодорожный центр. С 1918 г. – в составе Польши.

843

Барановичи – город в современной Белоруссии. После того как в 1871 г. открылось железнодорожное движение Смоленск – Брест-Литовск, в деревне Барановичи оказалась одна из узловых станций. Именно с ее развитием и связано зарождение города.

844

Абзац выделен слева на полях двойной вертикальной чертой синими чернилами.

845

Так в тексте – «обер» с маленькой буквы.

846

Абзац выделен слева на полях двойной вертикальной чертой синими чернилами. Упоминание о работающих театре и ресторане в контексте прибытия эшелонов основывается на недопонимании деталей показаний свидетелей. Для нацистов специально отобранная группа евреев действительно должна была устраивать театральные представления, однако театра как такого для прибывающих эшелонов не было, хотя действительно некоторое время выступали певцы и танцоры из привилегированной команды «золотых евреев», которые, как и члены оркестра, принимали участие в такого рода представлениях помимо основной задачи – сбора и сортировки драгоценностей. См.: Berger S. Experten der Vernichtung: das T4-Reinhardt-Netzwerk in den Lagern Belzec, Sobibor und Treblinka. Hamburg, 2013. S. 109, 204–205, 209–210. Упоминание некоего ресторана, вероятно, основывается на ложных вывесках фальшивой станции «Обермайдан».

847

Абзац выделен слева на полях двойной вертикальной чертой синими чернилами.

848

Выделенная фраза почеркнута синими чернилами.

849

Слева на полях начало абзаца выделено двойной вертикальной чертой (синие чернила).

850

Скорей всего, 10. См. примечание к показаниям А. Кона.

851

Фрагмент подчеркнут карандашом.

852

Выделенный фрагмент подчеркнут карандашом.

853

На самом деле закачивался отработанный газ бензинового мотора. В данном случае неточность, основанная на показаниях свидетелей, находившихся не в «зоне уничтожения» и получавших сведения из вторых-третьих рук.

854

Слово подчеркнуто карандашом.

855

Имеется в виду двоюродный брат Якова Сурица, см. примечание к показаниям Б. Хайноха.

856

Вероятно, опечатка. В показаниях он назван как Бренер Хайнок.

857

Имеется в виду работа Я. Верника, публикуемая в настоящем сборнике.

858

Неточность в пересказе. С. Райзман бежал 2 августа 1943 г.

859

Абзац выделен слева на полях вертикальной карандашной чертой.

860

Имеется в виду цугвахман Освальд Штребель (Strebel). Упоминался в показаниях Тадеуша Каина. Обратите внимание, как в данном акте обходится стороной участие в преступлениях вахманов-коллаборационистов. Выше Свидерский просто назван немцем с русской фамилией.

861

Абзац выделен слева на полях вертикальной карандашной чертой.

862

Подчеркнуто, напечатано разреженно.

863

Слово подчеркнуто черными чернилами.

864

Эти три пункта отделены от остальных по левому краю вертикальной карандашной чертой.

865

Так в тексте. Наиболее вероятно, это искажение немецкого написания имени уже упомянутого ван Эйпена – «von Eupen» – «фон Ойпен».

866

Имеется в виду Курт Франц, который в августе 1943 г. стал комендантом лагеря.

867

Вероятно, это предложение связано с тем, что сразу же после освобождения территории от немцев местные жители неоднократно приходили на территорию лагеря смерти в поисках различных оставшихся ценных вещей, которые прятали заключенные евреи или теряли немцы. Как писали свидетели: «Нужно упомянуть, что на территории, где находится Треблинка, господствуют чудовищные отношения. Население, обогатившееся золотом, вырытым из могил, занимается грабежом и ночными нападениями на соседей. Мы пережили огромный страх, когда в одной халупе, в нескольких сотнях метров от той, где мы ночевали, женщину жгли огнем, добиваясь таким способом, чтобы она выдала место, куда спрятала золото и ценности». Цит. по: Гросс Я. Т., Грудзиньская-Гросс И. Указ. соч. С. 29.

868

Правильно: «Кадоло».

869

Новоплянский Давид Иосифович (1909–1996) – родился в Белостоке, по происхождению – еврей. Призван в 1941 г. в Киеве. С 1942 г. работал в газете 70-й армии. Награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны I и II степеней, медалями. В 1946 г. мобилизован. До войны и после нее работал в «Комсомольской правде», в 1963 г. перешел в «Правду».

870

Малкиния-Гурна – сельская волость, станция – Малкиния.

871

Здесь и далее правильно: «Коритницкий».

872

Фрагмент слева выделен жирной чертой (синие чернила).

873

Правильно: «Шейнберг».

874

Звание в СС (аналогично унтер-офицеру вермахта).

875

Любек – город на севере Германии. 28 марта 1942 г. был сильно разрушен налетом союзной авиации.

876

Витос Анджей (1878–1973) – деятель крестьянской партии, в 1943 г. заместитель председателя Союза польских патриотов в СССР, в 1944 г. стал заместителем председателя Польского Комитета национального освобождения. После войны был членом Сейма Польши.

877

Соболевский П. И. – магистр богословия, был секретарем Польско-Советской Чрезвычайной Комиссии по расследованию немецких злодеяний в Майданеке в Люблине.

878

Ходзько Мечислав (1903–1992) – польский еврей, до войны работал бухгалтером. В августе 1942 г. депортирован в Треблинку, оставлен в качестве рабочего в Треблинке I. Участвовал в подполье, 2 августа 1943 г. бежал. В августе 1944 г. переехал в Люблин, работал в структурах ПКНО. Активно выступал за сохранение памяти о Треблинке. Позднее работал в государственных структурах.

879

Леваков Григорий Евсеевич (1904 – после 1945) – подполковник, был агитатором политического управления Северо-Западного и 2-го Белорусского фронтов.

880

Здесь и далее в документе, за отмеченными исключениями, используется написание «Тремблинка».

881

Ныне город Седльце, Польша. С 1815 г. в составе Российской империи, с 1918 г. – Польши.

882

Подчеркнуто красным карандашом.

883

Подчеркнуто красным карандашом.

884

Вероятно, имеется в виду деревня в нескольких километрах южнее Треблинки (а не город Понятова в Люблинском воеводстве, который на тот момент был тоже деревней).

885

В этом абзаце употребляется название «Треблинка».

886

Так в тексте. В другом документе упоминается как фольварк.

887

На самом деле закачивался отработанный газ бензинового мотора. В данном случае неточность, основанная на показаниях свидетелей, находившихся не в «зоне уничтожения» и получавших сведения из вторых-третьих рук.

888

Напротив последнего предложения слева на полях стоит вертикальная карандашная черта.

889

Здесь и далее употребляется без кавычек.

890

Подобное наименование частей лагеря – «поля» – неспецифично для Треблинки, однако использовалось в Майданеке (изучением которого советско-польская комиссия и занималась в августе 1944 г.).

891

В оригинале идет иной порядок слов «стеной высокой», однако расставленные сверху цифры «2» и «1» соответственно указывают на необходимость изменения порядка слов.

892

Фамилия подчеркнута красным карандашом.

893

Фамилия подчеркнута красным карандашом.

894

Слово «тыс.» вписано сверху от руки чернилами.

895

Несомненно, данные виды репрессий были актуальны для польского населения, однако комиссия опускает тот факт, что евреев в Треблинке убивали только за этническую принадлежность.

896

После абзаца поставлена синими чернилами галочка.

897

Обратим внимание, что в это время уже фактически начался процесс сохранения памяти о Майданеке, в чем участвовали и члены упомянутой польско-советской комиссии (создание первых выставок, экскурсии для военнослужащих, отбор вещей для передачи в советский Военно-медицинский музей).

898

Имеется в виду концентрационный лагерь / лагерь смерти Майданек (официально назывался Люблинским концлагерем СС), существовал с октября 1941 г. по июль 1944 г. Жертвами стали до 80 тыс. человек, включая до 60 тыс. евреев.

899

Собибор – лагерь смерти, один из лагерей «Операции Рейнхард», создан вместе с Треблинкой и Белжецем для истребления евреев. С весны 1942 г. по осень 1943 г. здесь погибли до 250 тыс. евреев. Известен восстанием 14 октября 1943 г. во главе с А. А. Печерским.

900

Белжец – лагерь смерти, действовал с марта по декабрь 1942 г. Здесь уничтожили не менее 440 тыс. евреев. После того как их стало негде хоронить, прекратил свою работу. Еще полгода потребовалось для утилизации тел.

901

Имеется в виду Аушвиц (Освенцим) – лагерь смерти / концентрационный лагерь СС. Существовал с 1940 по 1945 г. Жертвами стали не менее 1,1 млн человек.

902

Вероятно, имеется в виду шталаг 319 для советских военнопленных (около польского города Хелмно).

903

Имя подчеркнуто красным карандашом.

904

Вероятно, опечатка, правильно «Пухава».

905

Название подчеркнуто красным карандашом.

906

«На опорожнение две минуты» (нем.).

907

Вероятно, имеется в виду Гладков Федор Васильевич (1883–1958) – советский писатель, в годы войны корреспондент «Правды» и «Известий», в первые послевоенные годы был ректором Литературного института.

908

Далее зачеркнуто слово «безымянные».

909

Далее зачеркнуто «и всего человечества».

910

Вероятно, описка.

911

Здесь и далее курсивом внесены те слова и выражения, которые были вставлены от руки в черновой вариант и попали в итоговую версию, направленную 1 декабря 1944 г. в НКИД.

912

Вставлено вместо «сведения от военнослужащих».

913

Правка, предлагающая добавить после этого слова «в том числе», не была внесена в итоговый вариант.

914

Далее в черновой версии стояло «оккупированных Германией».

915

В черновом варианте абзац начинался со следующего, удаленного позднее предложения: «Чрезвычайная Государственная комиссия поручила органам военной прокуратуры расследовать факт умерщвления подданных Соединенных Штатов Америки и Великобритании».

916

Кудрявцев Дмитрий Иванович – инженер-экономист, специалист по международному праву. В 1920-е гг. работал в советском торгпредстве в Вене. Один из наиболее активных сотрудников ЧГК. В августе 1944 г. был заместителем председателя Польско-Советской Чрезвычайной комиссии по расследованию немецких злодеяний в Майданеке в Люблине.

917

Фраза вставлена вместо «бывших заключенных лагеря, случайно спасшихся от смерти».

918

Далее в черновой версии стояло слово «принудительно».

919

В чистовой вариант не внесена правка – фраза, оканчивающая предложение: «путем удушения газами».

920

Данная фраза вставлена вместо «Свидетелями чудовищного преступления немцев – умерщвления подданных США и Великобритании – были заключенные Треблинского лагеря».

921

Этот и следующие два абзаца отсутствуют в рассмотренном черновом варианте. Вероятно, при работе в последний вносились дополнительные сведения.

922

Фамилия подчеркнута красным карандашом.

923

Далее в черновом варианте стояла фраза «из гетто».

924

Далее в черновом варианте стояла фраза «в районе, отведенном под гетто».

925

В черновом варианте стояла фраза «я железнодорожным эшелоном был вывезен».

926

Вероятно, имеется в виду Сточек-Луковски – город в Люблинском воеводстве современной Польши.

927

После в черновом варианте стояло слово «лично».

928

Далее в черновом варианте стояла фраза «которые при сортировке собирались и сжигались».

929

Далее в черновом варианте стояла фраза «где были пошиты эти костюмы».

930

Далее в черновом варианте стояло уточнение «вынутые мною из карманов пиджаков».

931

Далее в черновом варианте стояло уточнение «на сортировке».

932

В черновом варианте предложение заканчивалось фразой «по национальности евреев».

933

Далее в черновом варианте стояло уточнение о типе вагонов «первого класса».

934

Фамилия подчеркнута красным карандашом.

935

Далее в черновом варианте стояла фраза, что у людей были с собою продукты.

936

Далее в черновом варианте стояла фраза «где они были уничтожены».

937

Слово вставлено вместо менее определенной фразы «людей, о которых говорили, что они англичане».

938

Далее вычеркнуто уточнение, что эти деньги сортировали.

939

Далее в черновом варианте стояла позднее удаленная фраза «и подданные других иностранных государств».

940

Далее в черновом варианте стояло предложение: «Граждане Англии и Америки, проживавшие в различных районах Варшавы, явились вместе с семьями в тюрьму СС, захватив с собою необходимые вещи».

941

Далее в черновом варианте шел абзац, в котором свидетель сообщал, что часть иностранцев, собранных в тюрьме СС в Варшаве, была отправлена в лагерь Витель на «германо-французской границе», где их держали до весны 1944 г. и все обещали обменять и отпустить в Америку, о чем сам Вайсман узнал из письма знакомого.

942

Далее удалено предложение «Это меня окончательно убедило в том, что эти люди были расстреляны».

943

Фамилия подчеркнута красным карандашом.

944

Фамилия и инициалы подчеркнуты карандашом.

945

Слово было вставлено вместо убранного придаточного предложения: «в середине которых было большими буквами напечатано «США».

946

Вставлено вместо слова «уничтоженной».

947

Имеется в виду Замбрув – город в Польше. В 1939 г. – в составе БССР. На тот момент насчитывал около 7 тыс. жителей, большую часть которых составляли евреи.

948

Во всем абзаце фамилии подчеркнуты красным карандашом. Слева абзац выделен двойной карандашной чертой. В черновом варианте этот абзац идет от руки и завершается опущенной в чистовом варианте фразой «Все они должны понести суровое наказание за совершенные преступления». Последняя фраза в чистовом варианте «по указанию гитлеровского правительства» в черновике отсутствует.

Content

Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Введение

Исследования

Треблинка. Краткая история

Треблинские лагеря в контексте нацистской политики уничтожения

Лагерь смерти Треблинка: создание и первые месяцы функционирования

«Производственный кризис» и преобразование лагеря смерти

Из гетто – в газовую камеру: террор и ложная надежда

Утилизация трупов

Экономика лагеря смерти: «мир охраны» и «мир заключенных»

Тотальность террора и практики сопротивления

Восстание 2 августа 1943 г.

Постепенная ликвидация треблинских лагерей

Лагерь смерти Треблинка глазами вахманов-травниковцев (по материалам следственных дел)

Распорядок работы вахманов в Треблинке

Сбор и доставка в лагеря смерти

Разгрузка

«Лазарет»

«Душегубка»

Все ли вахманы участвовали в расстрелах?

Мародеры

Побеги вахманов из лагеря смерти Треблинка в 1942–1943 гг.

Колонисты-охранники лагеря смерти

Возмездие

Документальные приложения

Треблинка и отрицание холокоста

Воспоминания

Янкель Верник. Год в Треблинке

Год в Треблинке

Самуэль Вилленберг. Выживший в Треблинке

Выживший в Треблинке

Пролог

1. Дорога в неизвестность

2. Сортировочный двор

3. «Тойт-Лагер» – «Лагерь смерти»

4. Конгорецки

5. «Кацап»

6. Гродно

7. Пастор

8. Седльце

9. Арест моих сестер в Ченстохове

10. Объятие сестер

11. Погрузка вагонов

12. Девочка из Варшавы

13. Рут Дорфман

14. Кроненберг

15. Побег

16. Поиски золота

17. Tarnungskommando

18. Тиф

19. Визит

20. Избиения

21. «Греки»

22. Артур Голд

23. Отхожее место

24. Лангер

25. Капо Раковски

26. Тиргартен

27. «To ostatnia niedziela» – «Последнее воскресенье»

28. Транспорт из восставшего Варшавского гетто

29. Полицейские фуражки

30. Гибель профессора Меринга

31. Противотанковые рвы

32. Доктор Хоронжицкий

33. Восстание

34. Побег

35. Рембертув

36. Варшавское восстание

37. Капитуляция

38. После подавления

Вместо эпилога

Материалы советских следственных органов о треблинских лагерях

I. Показания узников и вольнонаемных рабочих трудового лагеря Треблинка

1.1. Показание Станислава Здонека о первых месяцах существования трудового лагеря Треблинка. Деревня Косув-Ляцки, (56 лет, поляк, из деревни Косув-Лядски, находился в лагере с 1 по 30 ноября 1941 г.)

1.2. Показания вольнонаемного рабочего Станислава Крыма о жизни в трудовом лагере Треблинка. Деревня Вулька-Окронглик, 28 августа 1944 г. (60 лет, поляк, житель д. Вулька-Окронглик)

1.3. Показания старшего железнодорожного рабочего Люциана Пухавы об условиях содержания в треблинских лагерях. Деревня Вулька-Окронглик, (поляк, 43 года, житель деревни Вулька-Окронглик, старший рабочий на железной дороге)

1.4. Протокол допроса старшего железнодорожного рабочего Люциана Пухавы об условиях содержания в трудовом лагере Треблинка и об эпидемии тифа в декабре 1943 г. Деревня Вулька-Дольна, 24 сентября 1944 г.

1.5. Показания местного жителя Мечислава Анышкевича о треблинских лагерях. Деревня Радосьць, 15 августа 1944 г.

1.6. Показания узника Каина Тадеуша о треблинских лагерях. Деревня Тосе Косувской волости, 16 августа 1944 г.

1.7. Показания Юзефа Лукашека о жестокости администрации трудового лагеря Треблинка и расстрелах заключенных. Деревня Косув-Ляцки, (36 лет, житель д. Косув-Ляцки, землевладелец, арестован после бегства брата от немцев, был в лагере с 16 июня 1943 г. по 15 июня 1944 г.)

1.8. Показания узника Казимира Скаржинского об утилизации пепла сожженных трупов в лагере смерти Треблинка. Деревня Вулька-Окронглик, (65 лет, поляк, крестьянин, житель деревни Вулька-Окронглик)

1.9. Протокол допроса Казимира Скаржинского о строительстве и функционировании трудового лагеря Треблинка и убийстве евреев в лагере смерти. Деревня Вулька-Дольна, 24 сентября 1944 г.

1.10. Показания Барбары Земкевич об издевательствах немцев в трудовом лагере Треблинка. Деревня Косув-Ляцки, (22 года, д. Косув-Ляцки, полька; была в лагере с 16 мая по 15 июля 1943 г.)

1.11. Показания Францишека Веселовского об условиях жизни в трудовом лагере Треблинка. Деревня Косув-Ляцки, (27 лет, поляк, 14 июня 1943 г. был заключен в лагерь Треблинка)

1.12. Протокол допроса Вольфа Шейнберга о зверствах немцев в трудовом лагере Треблинка, 22 сентября 1944 г.

1.13. Протокол допроса Шимона Цегела о трудовом лагере Треблинка и положении заключенных-евреев. Деревня Косув-Ляцки, 22 сентября 1944 г.

1.14. Протокол допроса свидетеля Янины Павловской о функционировании трудового лагеря Треблинка. , 22 сентября 1944 г.

1.15. Протокол допроса Ванды Павловской о функционировании трудового лагеря Треблинка. , 24 сентября 1944 г.

1.16. Показания Макса Левита о жизни в трудовом лагере Треблинка и о его ликвидации (33 года, еврей, столяр из Варшавы, заключенный Треблинки I)

1.17. Показания Хени Трач о ликвидации еврейских узников трудового лагеря Треблинки. Деревня Косув-Ляцки, 26 августа 1944 г.

1.18. Протокол допроса свидетеля Хени Трач о положении евреев в трудовом лагере Треблинке и массовом расстреле 23 июля 1944 г. Деревня Косув-Ляцки, 21 сентября 1944 г.

1.19. Протокол допроса местного Владислава Крука о лагере смерти Треблинка и о последних днях трудового лагеря. Деревня Вулька-Дольна, 25 сентября 1944 г.

II. Показания и протоколы допросов, посвященные лагерю смерти Треблинка

2.1. Показания Бренера Хайноха о положении узников лагеря смерти Треблинка. Местечко Жаркий, 17 августа 1944 г. (1913 г. р., еврей, был узником еврейского лагеря Треблинка, проживает в местечке Жаркий под г. Ченстоховой)

2.2. Показания вольнонаемной рабочей Марьяны Кобус об убийстве евреев в лагере смерти Треблинка. Деревня Вулька-Окронглик, 15 августа 1944 г.

2.3. Показания Аба Кона об убийстве газом в лагере смерти Треблинка. Ченстохова, 17 августа 1944 г. (Аба Коб, 1917 года рождения, еврей)

2.4. Показания Станислава Кона об убийстве евреев в лагере смерти Треблинка, 17 августа 1944 г.

2.5. Протокол допроса Гени Марчинякувны о строительстве и функционировании лагеря смерти Треблинка. Деревня Косув-Ляцки, 21 сентября 1944 г.

2.6. Протокол допроса местного жителя Юзефа Сопило о строительстве лагеря смерти Треблинка. Венгрув, 26 сентября 1944 г.

2.7. Протокол допроса Абрама Гольдфарба, работавшего в команде по переноске трупов из газовых камер Треблинки. Деревня Косув-Ляцки, 21 сентября 1944 г.

2.8. Протокол дополнительного допроса Абрама Гольдфарба о работе газовых камер. Стердынь, 26 сентября 1944 г.

2.9. Протокол допроса Танхема Гринберга о функционировании лагеря смерти Треблинка и подготовке восстания 2 августа 1943 г. 21 сентября 1944 г.

2.10. Протокол допроса Якуба Домба о функционировании лагеря смерти Треблинка и подготовке восстания 2 августа 1943 г. , 23 сентября 1944 г.

2.11. Протокол допроса Менделя Коритницкого, бывшего члена рабочей команды Треблинки. Деревня Вулька-Дольна, 23 сентября 1944 г.

2.12. Дополнительный протокол допроса Менделя Коритницкого. Стердынь, 26 августа 1944 г.

2.13. Протокол допроса Францишка Зомбецкого, дежурного станции Треблинка в 1941–1944 гг. Станция Треблинка, 24 сентября 1944 г.

2.14. Допрос Брони Теперман о процессе уничтожения евреев в лагере смерти Треблинка в 1943 г., 26 сентября 1944 г.

2.15. Протокол допроса Самуила Райзмана о функционировании лагеря смерти Треблинка. Венгрув, 26 сентября 1944 г.

2.16. Протокол допроса свидетеля Густава Боракса о лагере смерти Треблинка и работе команды парикмахеров. Венгрув, 3 октября 1944 г.

2.17. Протокол допроса Оскара Стравчинского о функционировании лагеря смерти Треблинка. Венгрув, 3 октября 1944 г.

2.18. Протокол допроса Оскара Стравчинского о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Венгрув, 3 октября 1944 г.

2.19. Протокол допроса свидетеля Хаима Цехановского о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Венгрув, 3 октября 1944 г.

2.20. Протокол допроса Пинхуса Вайсмана о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Деревня Косув-Ляцки, 4 октября 1944 г.

2.21. Протокол допроса Александра Кудлика о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Венгрув, 3 октября 1944 г.

2.22. Протокол допроса свидетеля Менделя Коритницкого о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Стердынь, 4 октября 1944 г.

2.23. Протокол допроса свидетеля Шимана Розенталя о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Стердынь, 4 октября 1944 г.

2.24. Протокол допроса свидетеля Вольфа Шейнберга о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Деревня Косув-Ляцки, 4 октября 1944 г.

2.25. Коллективное обращение жителей Косув-Ляцки об убийстве гражданки США С. Рахиль. Деревня Косув-Ляцки, 4 октября 1944 г.

III. Акты, протоколы, докладные записки и прочие документы, посвященные нацистским преступлениям в треблинских лагерях

3.1. Акты вскрытия могил на территории Треблинки I

3.1.1. Акт № 1 от 22 августа 1944 г.

3.1.2. Акт № 2 от 22 августа 1944 г.

3.1.3. Акт № 3 от 22 августа 1944 г.

3.1.4. Акт № 4 от 22 августа 1944 г.

3.1.5. Акт № 5 от 22 августа 1944 г.

3.1.6. Акт № 6 от 22 августа 1944 г.

3.1.7. Акт № 7 от 22 августа 1944 г.

3.1.8. Акт № 8 от 22 августа 1944 г.

3.1.9. Акт № 9 от 22 августа 1944 г.

3.1.10. Акт № 10 от 22 августа 1944 г.

3.1.11. Акт № 11 от 22 августа 1944 г.

3.1.12. Акт № 12 от 22 августа 1944 г.

3.1.13. Акт № 13 от 22 августа 1944 г.

3.1.14. Акт № 14 от 22 августа 1944 г.

3.2. Акты по изучению массовых захоронений от 23 августа 1944 г.

3.2.1. Акт № 1

3.2.2. Акт № 2 от 23 августа 1944 г.

3.2.3. Акт № 3 от 23 августа 1944 г.

3.3. Акт о немецких преступлениях в лагере Треблинка от 24 августа 1944 г.

I

II

III

IV

V

3.4. Докладная записка корреспондента армейской газеты «За Родину» майора Д. И. Новоплянского начальнику политического отдела 70-й армии полковнику Масловскому, 9 сентября 1944 г. (заверенная копия от 22 сентября 1944 г.)

3.5. Протокол предварительного следствия и осведомления о бывшем концентрационном лагере Треблинка, 15 сентября 1944 г.

3.6. Гуренко Г., Кононюк С. Зверства немцев в Треблинке

3.7. Проект сообщения Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников «Об умерщвлении немцами в Треблинском концентрационном лагере № 2 в Польше граждан Соединенных Штатов Америки, Великобритании, СССР, Польши, Франции, Чехословакии, Болгарии и других стран» (1 декабря 1944 г.)

Сноски