Александр Рудазов

Паргоронские байки. Том 5

Храк

1520 год Н.Э., Паргорон, гхьет Эртугео.

Храка звали Бубоч, и жил он в гхьете Эртугео. Хорошо жил, зажиточно. Был у него хутор, было у него хозяйство. Были у него жены и дети, и было их так много, что они всегда могли отбиться от других храков. Тех, которым казалось, что Бубоч живет лучше них и было бы справедливым немного его имущество разделить между теми, кому повезло меньше.

Бубоч с такой постановкой вопроса никогда не соглашался и несогласие это высказывал соседям в лицо. Иногда сжигая при этом их хутора и уводя их скот.

Но случалось это редко. Обычно все-таки жили мирно, по-соседски, а если что случалось — шли с поклоном к помещику-гхьетшедарию. Большую часть ночей все спали крепко и спокойно, хотя и держа ножи под подушкой.

Как иначе-то? Иначе никак. Везде так, во всех мирах.

Храки — низшие демоны из первого сословия, упрощенные версии сурдитов. Они синекожие, широкие в кости и очень сильные. И если не считать всякую шелупонь вроде шуков и паргоронских котят, храки — самые многочисленные обитатели Паргорона.

Бубоч был самым обыкновенным храком, точно таким же, как еще тридцать миллионов. Разве что повыше среднего роста, но в остальном — самым обыкновенным. Он просыпался, когда на горизонте начинал разгораться Нижний Свет, и сразу подмечал — ага, мерцает синий, так что сегодня синедень. Вечером можно будет посмотреть новое шоу Хальтрекарока и сделать пару ставок. Бубоч любил делать ставки, всегда для этого приберегал десяток свободных эфирок. Жены, конечно, на это ругались, но он их просто поколачивал, чего делать не любил, но делал, потому что порядок быть должен.

Узнав, какой сегодня день, он степенно завтракал. Завтракать Бубоч любил, потому что любил есть. К тому же во время еды он мог подумать о важных вещах, и ему никто не мешал.

Что же он ел? Да уж не разносолы барские, не личинку Хлаа какую-нибудь. Такого хракам не полагается. Обычную простую еду честного рабочего демона. Мавош, да кусок мясной горы. Тушеный, с подливой, да овощей еще немного. Остреньких, с искрой.

А это что? Вроде как кусочки исгодына. Маринованного, конечно. Его если замариновать, так очень даже и вкусно, хотя баре его и тогда не едят, брезгуют.

— А маринованный исгодын правда вкусный? — удивился Дегатти.

— Вкусный, — поставил на стол плошку и рюмку Янгфанхофен. — Под водочку очень хорошо идет.

Щелкал в углу времярез, а Бубоч сидел на ковре, наслаждаясь теми минутами, что не заняты работой. Самые неприглядные кусочки откладывал в чашу перед головой на колу — это доля Того, Кто Кричит В Ночи. Всякий благоразумный демон приносит ему жертвы, чтобы не пришел и не убил своим криком.

Через время к нему присоединились жены. Ленивицы, долго спят. Надо их почаще поколачивать, а то разбаловались, обнаглели.

Правда, тогда давать реже будут. Это тоже можно решить колотушками, но слишком уж часто жен колотить нельзя, а то однажды не проснешься. Они же знают, где ножи лежат.

Бубоч был храком домовитым, зажиточным, поэтому жен у него было две. Причем одна-то храчка, а вторая радостинка. Геся и Сатулла. Геся для потомства, вон и сейчас брюхатая ходит. Сатулла — для утех.

Сатулла пришла в дом Бубоча безо всего, без единой ложечки, поэтому и прав у нее тут меньше всех. Зато Геся с соседнего хутора и пришла с богатым приданым, поэтому колотушек ей доставалось мало, а уважения — много.

Часть вещей в доме и сейчас ее. Бубочу принадлежит дом, скотина, рабочий инвентарь, да запасы в подвале. Гесе — все остальное, а особенно посуда, утварь всякая, механизмы.

Сатулле принадлежат только ее наряды, да ручной маст, что двор стережет.

Ой, хотелось бы однажды паргоронского пса завести, конечно. Да только дороги зверюги, не укупишь. Бубоч и мог бы взять одного, да только это ж весь счет опустошить, все накопленное. Потому обходился мастом — их многие храки прикармливают и дрессируют.

А что? Они умные. Хотя и хитрые, твари, и подлые. Другую скотину от маста надо стеречь, да и сам при нем лучше не болей.

Зато масты очень хозяйственные. Свой кусок земли стерегут рьяно, дозором обходят. Чужака увидят, так или разорвут, или крик поднимут, чтоб хозяин услышал.

Доедая завтрак и поглядывая в кэ-око на срез последних новостей, Бубоч еще и успевал читать книжку, про выращивание мавоша. Любил он такое, для образованных. Квалификацию повышал, да и просто нравилось, как это так получается — черточки на бумаге в слова складываются, а от слов в голове мысли появляются, образы всякие.

Сколько он уж лет прожил — а все удивлялся.

— Слушайте, — сказал он женам. — «А лучше всего под мясную гору подкладывать костный мозг айчапа с перетертыми раковинами долгопрудника. Тогда в ней будет больше витаминов и минералов». Вот. Слыхали? Пойду сегодня на рынок, куплю раковин.

— Зачем купить? — всплеснула руками Геся. — Озеро же есть. Младших пошлю, пусть собирают по берегу.

— Да что они там соберут, там поди мелкие все. Озеро-то у нас не озеро, а так — лужа. В него кульминат поссыт, так оно из берегов выйдет.

Так пошутил Бубоч смешную шутку и сам же ей посмеялся. А потом понял, что и самому-то неплохо до ветру сходить. Что и сделал.

По дороге и корм птице задал. Обычно-то это женская работа, птице корм задавать, но зигданов жены Бубоча боялись. Он и сам боялся, уж больно тварь кусачая. Полон клюв зубов, так и норовит вместе с кормом руку отхватить. Два раза уже откусывали, Жертвенным платить приходилось.

Они и сами отрастают, конечно. Бубоч демон все-таки. Но это года два ждать, раньше не случится. А столько времени одноруким проходить — так непременно сосед по башке стукнет, а то и кто-то из своей же семьи.

Их и не все храки-то заводят, зигданов. Но уж больно яйца вкусные, да и мясо хорошее. Даже аристократы не брезгуют, хорошо платят. Барин Эртугео очень любит, когда ему корзиной яиц поклонишься.

Яйца — его любимая еда, то всякий храк в гхьете знает.

Храком быть тяжко. Нужно все время работать, нужно платить подати, эфирки и астралки зарабатывать. Обычный храк почти всю жизнь проводит на хуторе, трудится не поднимая лица. Работает в поле, растит скот, разводит все, что можно сожрать или еще как попользовать. Меньшую часть себе оставляет, пропитаться, а большую часть барину отдает, гхьетшедарию. Тот взамен начисляет немного на счет, чтобы храк покупал то, чего не может вырастить сам.

Но вообще ничего, жить можно. Бубоч вот живет. Еще в молодости накопил на выкуп, договорился с семьей Геси и взял ее, да еще и с богатым приданым. Сразу стал стругать демонят. Когда те подросли, то тоже стали работать. Бубоч заработал еще больше и завел вторую жену — теперь уже радостинку. Они дороже.

От нее, правда, детей не дождешься, но оно и к лучшему — детей и без того уже перебор. Спать приходится вполглаза, чтоб не зарезали во сне.

Храки все-таки демоны. Они бессмертные. Им на самом деле не особо нужны дети. Новые наделы земли из воздуха не появляются, так что единственный способ стать хуторянином — убить другого храка и забрать его хозяйство. Причем лучше всего — кого-то из родни, чтобы хутор тебе правильно отписали. Но можно и чужой так забрать, если у хозяина своих детей нет. Бездетных хуторян вообще все норовят убить, поэтому детьми храки все-таки обзаводятся, и лучше не одним, потому что если сын всего один, то он вокруг тебя мастом ходить будет, возможность искать.

Можно, конечно, создать новый надел. Расчистить часть дикой земли, джунглей. Но это Паргорон. Когда здесь ты пытаешься жрать джунгли, джунгли начинают жрать тебя. Там тоже полно демонов, которым потребности храков неинтересны. Для них джунгли — дом родной.

Проще другого храка убить.

Задав корм птице, Бубоч пошел работать. Храку много нужно работать. Всегда. Из демонической силы у них только неиссякаемая выносливость. Храк может пахать часами, днями, неделями. Годами может трудиться, не прерываясь на еду и сон.

Но жить он так все-таки не хочет. Скучно так жить-то. Даже гхьетшедарии не заставляют храков работать денно и нощно, потому что тогда храк перестает стараться. Не видя вознаграждения в виде вкусной еды и шоу по кэ-сети, храк просто кое-как тянет лямку, и прибыль от него меньше, чем если давать отдых и развлечения.

Все время работать гхьетшедарии храков не заставляют. Но просто работать — заставляют. Если храка не заставлять, он ничего делать и не будет. Они хоть и работяги, но силы предпочитают экономить. Если у храка есть еда и баба, он ради большего пальцем о палец не ударит.

Поэтому Бубоч работал. Вбивал в землю сваи и думал о том, что вот забьет сегодня ровно пятьдесят — и хватит. Надо, чтобы дождь не пошел ни сегодня, ни завтра, потому что если пойдет, то землю размоет, и сваи придется забивать заново, но он очень запросто может пойти, потому что в Туманном Днище дожди идут часто, а Бубоч хоть и живет на самой границе, неподалеку от Мглистых Земель, но все-таки тут все еще Туманное Днище, так что дожди идут часто.

Еще он думал о том, что у соседа вчера двойня родилась, обе девочки. Надо посмотреть, какими вырастут. Если работящими и не злыми, можно будет прицениться, выкупить одну в жены. Себе или лучше даже старшему сыну, а то он все скулит, что отец его зажимает, не позволяет своих детей завести. А ему только позволь, так он их вырастит и на Бубоча нападет, хутор отнимет.

Нет, лучше сына женить и отделить. Либо помочь ему кого-то из соседей убить полностью, со всеми детьми, либо прогнать в дикие джунгли, пусть там себе сам надел поднимает. Как уж сумеет. Не сумеет, так и Бго с ним, а сумеет, так пусть Бубочу подарки хорошие делает за то, что родил, вырастил и не убил до сих пор.

Бубоч ходил к лесопосадке, вырывал из земли ствол, слегка обтесывал и нес на плечах к частоколу. Там он рыл яму, вгонял в нее сваю и притаптывал. Один раз оступился, поскользнулся на жидкой грязи, и ствол упал, раздавив глупого айчапа. Бубоч такой удаче порадовался, тут же айчапа ободрал и съел.

Потом его, правда, пронесло, потому что он плохо очистил мясо от жилок.

Пока Бубоч прочищал кишки, он смотрел на небо. Думал о высоком, размышлял, как бы это ему так исхитриться, поднапрячься, да и стать ну хотя бы мещанином. А то и лучше, аристократом, высшим демоном. А что он, хуже их, что ли? Не хуже. Вон какого айчапа жирного поймал. А станет аристократом, так и не только айчапов ловить будет. Кучу душ в общие закрома принесет, сам разбогатеет и демолордов порадует. Небось тогда и барин ему в жены дочь отдаст.

И летать научится. Вон, летят по небу аргеры. Тоже ничего особенного, куски мяса с лапами, даже крыльев нет — а туда же, мещане. За что им такой почет? За то, что без крыльев летают? Так и камень пнуть можно, он тоже без крыльев полетит.

А вон еще двое летят… но эти с крыльями. Кто такие?.. а, эти, новенькие. Аристократы, крикни им Бго в уши. Где справедливость? Еще десять лет назад не было никаких… как их?.. фагхерримов. А теперь вон, летают, прожоры. Тоже небось расплодятся, хотеть будут всякого от честного труженика. Корми их, пои, дочерей подкладывай, какие получше.

Общей Матери-то виднее, конечно. Бубоч машинально поклонился в сторону ее обители. Но все ж если б она его спросила, то он бы ей посоветовал такого не плодить. Лучше б она вместо этих фагхерримов хракам чего хорошего сделала. Посильней б им стать, да и крылья б не помешали. То-то хорошо стало бы. Они б тогда всех нагнули, и уж не гхьетшедарии бы верно барами были, а они, храки.

Или хотя бы сразу по два ствола таскали. А то долго так, по одному-то.

Вбив сороковую сваю и решив, что пятьдесят — это он слишком много на себя взвалил, Бубоч пошел в оранжерею, к личинкам Хлаа. Проверить, как они там. Бубоч их недавно завел и пока что сам не ел, берег на расплод.

Потратился, конечно. Почти четверть накоплений выложил за рассаду, да зато уж не за так. Хорошие личинки, сочные, уже визжать начали. Посмотрел на них Бубоч, подумал, в затылке почесал и решил завтра паргоронскую ежевику вокруг оранжереи посадить. Она, конечно, постоянно лезть будет и внутрь, побеги давать. Но можно все соляным кругом оградить… хотя не, тогда и самому трудно ходить будет. Соль — она, зараза, только в жратве хороша, а стоит ее просыпать, так и хер пройдешь потом. Ровно стена встает неодолимая.

Один раз вот Сатулла солонку прямо напротив входа в кухню опрокинула, так и все. Пройти не получается. Сама выйти не может, Геся войти не может, орут обе бабы голосом. Бубоч прибежал, старший сын прибежал, еще два сына прибежали, дочь прибежала, и все тоже орут.

Ох и поколотил потом Бубоч Сатуллу. И Гесю тоже. Чтобы не орала зря, дура. Не на нее же сыпанули.

Вот как раз и Геся пришла, личинок подкармливать. Посмотрел на это Бубоч, подумал и велел:

— А принеси-ка соль, насыпем тут, шоб соседи личинок не воровали и масты не шастали.

— А сами как ходить будем? — уперла руки в бока тупая баба.

— А мы дорожку оставим.

— А соседи дорожку не найдут?

Бубоч не любил такие моменты, когда баба права, а он нет. Но наказывать за такое не стал, потому что был храком справедливым и Бгобоязненным. Посопел только недовольно и пошел мясную гору проверять.

Вокруг нее сыновья возились. Старший, второй и третий. Сидели полукругом, отрезали ломти, посыпали солью и жрали.

Прохлаждаются. Не работают. Это Бубоча рассердило, потому что не любил он, когда другие не работают.

— Только жрете да срете! — попенял он сыновьям. — Лучше б пошли к соседу, через плетень перелезли, да его мясную гору объедали. Она у него и жирнее.

— У соседа паргоронский пес! — проныл третий сын.

— Еще и трусы. В кого такие? У нас прабабка с гохерримом жахалась, а вы у меня трусы. Не, кончилась на вас гохерримская кровь, ни капли не дошло.

— Это чёита не дошло? — поднялся на ноги старший сын.

Они как-то недобро окружили отца, и Бубоч подумал, что зря он так близко к ним подошел. Один против трех он и не сдюжит.

Но их, к счастью, трое. Втроем им драться не с руки, потому что наделы не дробятся. Убьют отца — так придется и друг друга убивать, хозяин-то один только может быть. Разве только договорятся, что старшему достанется, а младшие в услужении у него будут, но зачем младшим быть в услужении у старшего? Еще и хутор ослабнет, соседи полезут.

А гхьетшедарии в свары храков не лезут. Они баре добрые, им главное, чтоб земля в хороших руках была, чтоб работали на ней, да все подати исправно платили. Пока недоимок нет, гхьетшедарий на тебя и не взглянет.

Сыновья тоже поняли, что если отца просто побить, то он озлится и потом их по одному поколотит. А если убить — то придется и друг друга убивать, а это еще неизвестно, кто из них самый сильный. Так что они посопели-посопели и пошли работать.

А Бубоч уселся возле мясной горы и тоже себе ломоть отрезал. Хорошая это зверя — мясная гора. Подкормку ей закладывай вовремя, она и растет себе. И не убежит никуда, и не цапнет, и не украдет никто. Разве что кульминат если мимо пройдет, так он мясную гору может целиком слопать, но если кульминат мимо пройдет, так он и хутор раздавить может, и Бубоча ненароком убить. Дед его именно так и помер, если покойному отцу верить.

А мясо вкусное, хоть и бездуховное. Ни косточек, ни жилочек. У мясной горы скелета нет, кожи нет, нервов нет, даже мозгов нет. Растет просто из земли такая груда чистого мяса, зреет на подкормке. От оной привкус зависит, свойства всякие питательные. Вон как Бубоч в книжке прочитал — витамины, минералы. Для здоровья полезно.

Да, надо ж раковин купить. И вообще на рынок сходить. Давно хотел, все откладывал. Жены вторую неделю пилят — сходи да сходи, ерунды принеси, дряни всякой нам купи.

Бабы-дуры, что с них взять.

Так что пошел Бубоч сначала честно обедать, потому что ломоть мяса с солью — это и не обед вовсе, а перекус, а настоящий обед — он дома, его жена приготовит. Сыновья, вон, уже дома, сидят за столом и галдят, рагу с мавошем наворачивают.

На обед было то же самое, что на завтрак. Мавош, мясо, тушеные овощи. Храки — это вам не баре, которым все изыски подавай, травки всякие ароматные, фруктики… ой, фруктиков бы… Не, храку если мясо с мавошем есть — то и хорошо, то и сытно.

— На рынок пойду, — сказал Бубоч, отодвигая плошку. — Фруктов куплю. И для хозяйства всякого. Где моя торба?

Сыновья оживились. Фрукты на внешней стороне Чаши почти не растут, тут солнца нет. Ежевика только паргоронская, да исгодын.

А вот на внутренней, говорят, какие хочешь тебе фрукты спеют под вечным солнцем. И паргоронские, и иномирные. Баре много всякого натащили из закромочных земель.

— Может, клубники мне, клубники? — подольстилась Сатулла, подавая мужу торбу.

— Посмотрим, — степенно сказал Бубоч, проверяя чарность.

Он специально медлил, важно сидел, пока остальные подлащивались да унижались. Приятно это, Бубоч такое любил. А кто не любит-то?

Геся только подлащиваться не стала. Вытерла руки полотенцем и велела:

— Ножей купи. И перца айчапного.

— Ножей-то зачем? — насторожился Бубоч.

Не любил он, когда жены про ножи говорили.

Геся вместо ответа показала свой нож. Был тот совсем тонок, лезвие аж просвечивало, а зачарование совсем выветрилось.

Конечно, лет пятьдесят уж служит, тут даже харгаллова работа истощится.

— Ладно, куплю ножей, — вздохнул Бубоч.

— И ткани купи, — велела Геся. — Для Сагит надо, на наряды.

— Это чёита?.. Пусть сама на ткани заработает.

— Да как она заработает, дура-демон, если ты ее на поденщину не пускаешь?! — уперла руки в бока Геся.

Бубоч насупился. Ну да, не пускал он Сагит на поденщину. И жен не пускал, и сыновей, и дочерей. Поденщина — дело невыгодное, за нее платят только тому, кто работает. Пойдет дочь работать, так денег заработает, и все себе оставит, а Бубочу ничего.

А вот если она дома работает, то все ему, а ей ничего.

— Не дашь нарядов, убегу, — сказала Сагит, стоя за спиной матери. — Буду работать где еще. Или замуж уйду без спросу. Кто заберет — тот и заберет.

Это Бубочу тоже не захотелось. Сагит в жены можно выгодно отдать, за хороший выкуп. Она в бабку пошла — статная, высокая, сильная, да красивая. Сам бы жахал, да Геся с Сатуллой ночью зарежут. Как вот сына зарезали.

Дочерей-то у Бубоча несколько. Четыре. Но Сагит красивей и сестер своих, и соседских всех тетех, и вообще всех баб, каких Бубоч видывал. Даже в Мпораполисе таких красивых не водится.

Ее можно замуж-то выгодно отдать. Может, даже за барина какого, они храчками-то не брезгуют, если те действительно хороши.

— Ладно, принесу тканей, — неохотно согласился он. — И клубники принесу, и ножей.

— И перца.

— И перца. Список напишите.

Список ему написали, и пошел Бубоч с хутора, торбу на спину взвалив, а на пояс дубину с шипами повесив. Хорошая дубина, сам сделал. Металлом обил, как харгалл прямо. Почти. Еще и чары навел, дорогие. Тоже тогда потратился, но зато уж если теперь этой дубиной другого храка ударить — то и умрет храк сразу, совсем как смертный.

Эх, смертные. Раньше-то, когда Бубоч маленький был, их еще в гхьете Эртугео на фермах разводили. Мода тогда такая была, смертных разводить, на корм и условки. Сладкое у них мясо, нежное, духовитое.

Но было это не слишком выгодно. Мясо нежное, да не очень его много. В крупной скотине его больше, а в мясной горе — еще больше. И растить проще, паси себе или вообще просто подкормку подкладывай.

Да и баре решили, что невыгодно получается. Если смертных как животных разводить, они как животные и вырастают. Духовных сил в них мало, больше потратишь, чем приобретешь. Смертных лучше из других миров таскать, да не абы каких попало, а получше выбирать, в которых духовной силы много. Так выгоднее.

Вот спросили бы его баре, он бы им объяснил, как лучше делать-то. Бубоч-то не один век прожил, да и книжек прочел много, всяким интересовался.

Среди бар, конечно, много таких, что и подольше Бубоча живут. Тысячи лет, а кто и десятки тысяч. Но то не в счет, наверху-то жить легко. Живи себе и живи на всем готовом, ни о чем и думать не надо, все слуги подадут. Жратву, коли желаешь, прямо во рту создавай, да самоталер каждый день жахай.

А он, Бубоч-то, он на самом дне живет. Тут каждый год за десяток идет… да что десяток, сотню… да и тысячу, вообще-то. Коли б кого из бар с ним местами поменять, так он и года тут не протянет, взмолится, обратно запросится.

А Бубоч вон как ладно живет. Идет вот теперь на рынок, а ведь не по дорожке беломраморной идет. Не по барской Призрачной Тропе. Прямо через джунгли шагает… ну ладно, не прямо через них, а по окраине, по возделанным землям. Но все равно же.

Хутор Бубоча далеко от Мпораполиса. Если просто вот так пешком идти, то это год идти будешь. Так что шел он не в сам город, а на кэ-станцию, которая неподалеку от барской усадьбы. Там порталово для низших демонов.

Еще можно вехота прямо на хутор вызвать, но то дорого. То только при больших переездах или если деньги не нужны стали.

До кэ-станции Бубоч немного не дошел. Прошагал где-то с две трети дороги, когда заметил кое-кого. Девушку заметил, к дереву жмущуюся. На Бубоча она поглядела и задрожала, съежилась.

Бубоч сначала не понял, кто это. Радостинка, что ли?.. а, не, не радостинка. И не самоталер, и уж тем более не гхьетшедарий или ларитра.

Вообще не демон! Бубоч принюхался и понял, что нашел смертную. Человека.

Ох уж он и обрадовался. Она ведь наверняка не случайно тут. Смертной в Паргороне быть случайно нельзя. Либо от барина сбежала, либо из закромочной земли сама забрела за каким-то лядом.

Главное, шоб не колдунья, они неприятные могут быть. Но колдунья бы его не боялась, а эта боится.

И выглядит хорошо. Замечательно выглядит. Лучше Геси, даже лучше Сатуллы. Похуже Сагит, но Сагит мало кто переплюнет, за нее потом выкуп большой дадут.

Знатная бабца. Можно сначала в хлеву держать, жахать каждый день. Потом, когда истреплется, мужиков за деньги водить.

А как совсем товарный вид утратит — откормить и под нож! Жены тушняка наделают!

Давно Бубоч мяса духовитого не ел. У мясной горы-то оно просто мясо, как будто сразу убитым родилось. У животных получше, там дух есть. А у разумных совсем духовитое, пальчики оближешь. Что укус — то эфирка, что укус — то эфирка.

А то можно поумней поступить. Самому всего разок жахнуть, а потом барину продать. Он таких как раз любит, Бубоч знал, видел у него.

А если она от барина как раз и сбежала, то он и одарить может, если ему пропажу-то возвернуть! Поклонится Бубочу в ноги, велит просить всего, чего желает. А Бубоч и попросит… чего ж ему такого у барина попросить-то? Много чего можно.

А может и не одарить. Под жопу пнет, да и велит катиться, барин занят, он смертную жахать будет, а Бубоч мешает. А если узнает, что Бубоч ее тоже жахнул, то и сожрать может. Или сначала жахнуть, а потом сожрать.

Не-е-е, не надо к барину. Лучше в хлев… или нет, лучше на рынок отволочь! Она ж свежая еще, не потасканная! Продать если — так это целую условку получить можно, а то и больше, если у ей духовитость высокая. За такие деньжищи можно сапоги новые справить, да сарай поставить или… или пса паргоронского!

О, и женам подарков. Пусть его доброту помнят. Если их одарить как следует, так они и сами лучше любой смертной бабцы расстараются.

Бубоч думал свои мысли очень громко, а чтобы не сбиться, еще и повторял ртом. Слишком громко повторял, потому что смертная смотрела все испуганней, а потом вздрогнула всем телом и бросилась наутек.

Бубоч немного растерялся, потому что мысленно уже тратил условку, полученную от продажи добычи, но тут же спохватился и побежал следом. За спиной колыхалась торба, и бежать с ней было неудобно, но Бубоч ее не бросал, потому что бездонная торба — вещь дорогая.

Бегают храки не очень быстро. Зато силы и выносливости им не занимать. Бубоч знал, что смертные выдыхаются почти сразу же, несмотря на духовитость. Нелепые они существа, неприспособленные. Даже просто от хода времени портятся и дохнут… эка смешно, не правда ли?

Но слишком далеко забегать в джунгли Бубоч не хотел. Тут, в общем, деревья росли не кучно, храки их сами прорежают, шобы твари всякие прямо к хуторам не подходили. Но все равно, чем дальше, тем их больше, а если костяной кот вдруг выпрыгнет, то он и Бубоча тоже схарчит. Тот и обосраться от испуга не успеет.

Так что Бубоч приостановился, схватил удачный булыжник и швырнул в смертную. Хотел ногу ей перебить. Чтоб, значит, смертью не померла, а вот бежать перестала.

Не совсем попал. Бубоч камни кидал метко, но не каждый раз. Сейчас он смертной ногу только задел, вскользь прошло. Та, впрочем, все равно закричала, почти упала, а потом сильно захромала, хоть кость и осталась цела, Бубоч видел.

Смертные очень хрупкие. Храка камнями хоть в упор закидывай, детишки любят так развлекаться, друг друга по балде камнями лупить. А смертного так и убить можно, очень даже запросто.

Но эта не умерла. Хорошо, что не умерла, за дохлую много не дадут. Можно, конечно, ее к Жертвенному оттащить, но воскрешение — дорого. К тому же если ее душа уже кому-то принадлежит, Жертвенный только Пожранного поднимет.

Когда смертная совсем выбилась из сил, то упала. А Бубоч продолжал бежать, как бежал — медленно, но верно. И он бы совсем догнал глупую смертную, если бы не загрохотала земля, да все громче и громче. Бубоч знал, что это, потому испугался. Немного подумал, успеет ли все-таки поймать смертную, но пока он думал, к ней подкатился нодохом.

Гнусные они, нодохомы-то. Их даже не Матерь породила, они от какой-то приблудной дряни произошли. Из приблудного ничего хорошего не бывает, это всем известно. Нодохомов, правда, владыки как-то сумели припрячь к хозяйству — вон, в легионах служат. Но диких тоже много, эти вольно по Каменистым и Мглистым Землям катаются.

Но в Туманном Днище их редко встретишь, слишком все лесисто. Это не повезло Бубочу, что он сегодня как раз встретил, неудача ему случилась. Видно, надо было больше мяса Бго класть на алтарь, а не жилки и жир прогорклый.

Нодохом Бубочу плохое сделал. Накатился на смертную, раздавил и сожрал. Та и пискнуть не успела, исчезла в крошащей даже камни пасти. Бубоча это так рассердило, что он покрыл нодохома матом, да пообещал, что все барину про него расскажет.

— Будешь у барина внутре кататься! — пообещал ему Бубоч. — У господина Эртугео!

Зря он так-то. Не полюбил нодохом, что про него правду сказали и еще больше скажут. Так бы он, может, Бубоча и не тронул, мимо прокатился, а теперь вот круг описал — и прямо к нему.

Ну а Бубоч и побежал прочь. Даже заплатил, чтобы бежать быстрее — три астралки заплатил. И дорого, и жалко денег, а зато ноги бежать быстрее стали, нодохом догонять перестал.

Жизнь дороже астралок.

Нодохом тоже может так заплатить, чтоб быстрей катиться. Но не заплатит. Это за жизни спасение три астралки — цена невысокая, а за то, чтоб одного храка поймать — даже и не передать, как дорого. Душу-то его нодохом не получит, она на счет господина Эртугео улетит.

Тем более, что он и так еще может его догнать.

— Стой, храк, погоди, вопрос один задать хочу! — крикнул нодохом.

— Ничего не знаю! — огрызнулся Бубоч. — Я храк, я тупой, как полено!

— Ну хоть дорогу покажи!

— Куда?!

— Куда-нибудь! Да стой ты, погоди, чего убегаешь?!

Ох уж эти нодохомы. Повсюду катаются, губят посевы, жрут все подряд. Те, что служат в легионах живыми таранами, еще туда-сюда, но нодохомы очень свободолюбивые, все время удирают, носятся по всей Чаше, крушат все на своем пути.

И тятька рассказывал, что раньше нодохомы были помельче и помедленней. Они ж как размножаются-то? Катается нодохом повсюду, жрет все подряд и растет. А как дорастает до нужных размеров — плюется мелкими нодохомами. Со всех щелей выплевывает. И большую часть тут же сам и пожирает обратно, но те, что успели укатиться — те в живых остаются. И эти вырастают еще больше, еще шустрее, еще… умнее. Они раньше-то даже говорить не умели, зверодемонами считались. А теперь вот болтают вовсю, издеваются над теми, за кем гонятся.

И смертную сожрал. Его, Бубоча, смертную. Опять он ни с чем остался, вечно ему не везет.

Ему бы чаще везло, если бы окружающие не были такими педрилами.

— Э-э-э-эй, храк, да погоди ты! — лениво окликнул катящийся с грохотом нодохом. — Смотри, там что-то блестит!

Бубоч дернулся, хотел было уже остановиться, посмотреть, хапнуть… но не-е-ет! Бубоча на мякине не проведешь!

— Да что ты бежишь-то все? Остановись, поболтаем! Я тебе что интересное скажу!

— Так скажи, на бегу!

Бубоч немного петлял, иначе бы его давно сожрали несмотря на истраченные астралки. К сожалению, нодохом катился совсем назад от кэ-станции — ну и Бубоч тоже бежал назад. Но все-таки немного забирал в сторону, и хотя все больше углублялся в дебри, зато нодохому тут катиться было труднее, а если все-таки суметь описать крюк, то он добежит до кэ-станции.

Там нодохом его не тронет, там нейтральный островок. Не любят кэ-миало, когда в их зонах творится какая-то суета. Они тогда просто начинают выжигать всем подряд мозги. Поэтому на кэ-станциях даже самые тупые демоны мирно стоят в очереди и друг друга не обижают.

— Ох уж эти паргоронские нравы, — с удовольствием произнес Бельзедор. — Законопослушность через террор.

— У тебя в стране все то же самое, — проворчал Янгфанхофен.

— Не скажи, у меня террор через законопослушность.

Не добежал Бубоч до кэ-станции, раньше от него нодохом отвязался. Убедился, что Бубоч демон упрямый, что просто так себя сожрать не даст — ну и покатился прочь. Заметил айчапа, что ли…

А, нет, не айчапа. Впереди были чрепокожие — да не два или три, а сразу десяток. Конечно, нодохом испугался. Бубоч и сам испугался.

Двух или трех-то чрепокожих нодохом бы не испугался. Наехал бы, раздавил, сожрал. Ну или просто мимо бы прокатился, поздоровался вежливо.

Но сразу десяток его просто распотрошит.

В другое время Бубоч тоже обошел бы их стороной. Что тут чрепокожие делают, в джунглях, рядом с возделанными землями? Тут поблизости военных городков нет, ни один легион не стоит. Чрепокожие почти все служат в легионах.

Но сейчас было поздно. Чрепокожие тоже его заметили.

А еще хуже, что и Бубоч кое-что заметил. Не только чрепокожие тут были, но и гохеррим.

Мертвый гохеррим.

И кровь на руках чрепокожих. Костяные клинки на предплечьях выдвинуты — и сплошь покрыты кровью.

Кроме мертвого гохеррима тут были и мертвые чрепокожие — четверо или пятеро. Гохеррима завалить непросто, всякий знает. Чрепокожие, верно уж, из засады напали, или со спины, или на спящего, или еще как. Иначе гохеррим их всех положить мог.

Но и так многих положил. Но не всех. Чрепокожие, это всяк знает, из мещан самые сильные… ну кроме нодохомов, разве что. У них и демоническая сила есть, хотя и только для боя. Быстрые они и очень крепкие, в гибких костяных панцирях.

Бубоч попятился. Он не знал, почему чрепокожие убили гохеррима и не хотел знать. Не интересовался. Зато знал, что если про это узнают другие гохерримы — всем чрепокожим в Банке Душ быть.

Когда солдатня убивает офицера, простить такое не можно. А к чрепокожим гохерримы еще и особо лютые. Тех из нактархимов сделали, а нактархимы когда-то насмерть с гохерримами воевали. Чрепокожие про то знают и втайне считают себя тоже немножко нактархимами.

Дурные они. Они же мещане, куда им тягаться с аристократией. Бубоч, вон, храк, а храков создали из сурдитов. Благороднейших, ученых созданий, что своими руками построили весь Паргорон и научили всех остальных правильным обычаям и ремеслам.

А теперь потомки славных предков ковыряются в земле, как Бубоч.

И сейчас его убьют чрепокожие. Чтоб никому не рассказал.

Все эти мысли бежали у него в голове, пока он и сам бежал. Развернулся и побежал сразу же, как только чрепокожие его увидели. Он бы спрятался, но они ведь его уже увидели. Тут не спрячешься.

И убежать от чрепокожего не выйдет, хоть все астралки потрать. Они побыстрей нодохомов. Они всех на свете побыстрей.

Но Бубочу немножко повезло. Между ним и чрепокожими был овраг. Крутой, глубокий. Не просто овраг, а одна из выходящих наружу трещиной Червоточин. Дна там нет, если спускаться — то придешь на внутреннюю сторону.

Или никуда не придешь. В логово поргула придешь. А оттуда уже никуда.

И перепрыгнуть не сумеет даже чрепокожий. Летать они тоже не умеют.

Так что у Бубоча оказалась фора. Чрепокожим пришлось бежать в обход, вокруг оврага.

— Стой, грязная пятка! — крикнул ему один из них вслед. — Давай договоримся!

Бубоч бы столько не прожил, если бы на такие предложения отзывался. Жизнь в Паргороне не сахар даже для демона. Опасно очень в Паргороне жить. Не будь тут так опасно, не убивай демоны сами друг друга почем зря — давно бы задохнулись от тесноты, бессмертные.

А так ничего, хватает пока что всем. Вот убьют если Бубоча, то старший сын хутор возьмет, тогда ему всего хватать будет. Обрадуется поди, ублюдыш.

Надо будет его поколотить, что ли. Чтоб не радовался отцовской смерти.

Даже с форой — убежать от чрепокожих Бубоч не надеялся. Они этот овраг быстро обогнут, быстро нагонят. Но, к счастью, тут недалеко уже возделанные земли начинаются, хутора. Так что Бубоч некоторое время-то бежал, а потом смекалку проявил. Быстро-быстро свернул, попетлял немного, а из торбы колпак достал с широкими полями, на самый нос надвинул. А рубаху, наоборот, скинул, в торбу убрал. И нечистотами ноги помазал, чтобы запах изменить.

Хотя с нечистотами на самом деле случайно получилось. Все-таки Бубоч неожиданно встретил сначала нодохома, а потом десять чрепокожих. Понимать надо.

А потом чрепокожие его догнали, но когда догнали — то Бубоч просто стоял на краю поля, да тяпал тяпкой. Другой храк бы сразу понял, что он тяпает просто сухую землю и выглядит как дурак, блаженненький… но чрепокожие не поняли.

— Эй, храк, ты тут храка не видал? — спросил один.

— Конечно, видал, почтенный, — кивнул Бубоч, продолжая тяпать. — Я сам храк.

— А других храков видал?

— Конечно, видал. Чать не отшельник.

— А чего от тебя дерьмищем несет?

— Так я ж храк.

Ответ чрепокожих удовлетворил и не удовлетворил. Посмеявшись над убогим недодемоном, они решили продолжить поиски. А Бубоч еще немного потяпал сухую землю и пошел себе восвояси.

Не различают чрепокожие храков. Думают, что они все на одну рожу. Сами-то все одинаковые, дуболомы, вот и других тоже не различают.

Но поиски они продолжат, и если на хозяина этих полей нарвутся, то и узнать могут, что никаких обмаравшихся храков у него в батраках не водится. А то и сами допрут, что к чему, да и вернутся.

К счастью, тут уж недалеко была кэ-станция. А еще ближе — барская усадьба. Бубоч столько петлял, что теперь она стала ближе, чем кэ-станция. Туда он и двинул — защиты у барина попросить.

Правда, порты он все-таки в ручье постирал. Благородный Эртугео грязнуль не любит, да и самому как-то неудобно. Барин еще подумает, что храк перед к нему визитом так перетрусил. Значит, есть чего храку бояться, нечисто на душе.

У кого душа чиста, у того и порты чисты. Бубоч так рассуждал.

Барин Бубоча был простым гхьетшедарием, из нетитулованных. Был у него под рукой большой кусок леса и много возделанных земель — между обителью Мазекресс и латифундией Фурундарока, но к латифундии поближе. Жили тут в основном храки, хуторяне, и барином для них Эртугео был добрым. Знай себе плати подать, да и бед знать не будешь.

Но подать-то — она небольшая. Всего шестьдесят процентов. Барин из них десять себе оставит, а остальные пятьдесят барону отдаст. Барон тоже себе десять процентов оставит, а остальные сорок патрону-демолорду отдаст. А патрон тоже себе десять процентов оставит, а остальные тридцать между остальными демолордами разделит. А их аж двадцать шесть, остальных, так что каждый получит по чуть-чуть.

Так и получается, что больше всех-то как раз Бубоч получает. Все вроде как и честно. Но если спросить Бубоча, так он бы демолордам вообще ничего не платил. И вообще слишком много нахлебников на его шее. Лучше б ему не у простого гхьетшедария жить, а у демолорда. У Величайшего Господина Фурундарока вот, да не оскудеет молоко в сиськах его наложниц, храки припеваючи живут. Не шестьдесят процентов подати платят, а всего пятьдесят. Не жизнь, а сказка.

Бубоч бы туда и перебрался, да только нельзя. Тут у него хутор свой, а там у него что будет? Ничего не будет. Сами же местные храки его и убьют. Или сначала жахнут, а потом убьют.

И сожрут, конечно. Интересно, как сожрут? Бубоч бы себя потушил, наверное. Любил он тушенку-то.

Когда Бубоч пришел на поклон к барину, тот декорировал помещение. Занимался высоким искусством, лепкой плоти. Под потолком болталось чье-то тело, привязанное за руки и ноги. Ребра барин вывернул, жилы вытянул — и так искусно все протянул, что получилась живая люстра с жилами-гирляндами.

И она давала свет. Барин вкрутил туда какой-то шарик, который работал на страданиях. По жилам бежали мерцающие огоньки, а тело содрогалось от спазмов, и в гостиной было удивительно уютно.

— Красивое, — с уважением высказался Бубоч.

— О, даже храк оценил, — снисходительно произнес Эртугео. — Воистину говорят, что искусство лишь тогда несет в себе частичку творца, когда достигает сердца любого мыслящего существа. Зачем пришел, холоп, чего хочешь?

Бубоч снова низко поклонился. Высокородный Эртугео в хорошем настроении, хорошо. Значит, не спустит сразу с крыльца, выслушает.

— Донести хочу, — сказал Бубоч, глядя в пол.

— Донести? — немножко помрачнел барин. — Что же, соседи уклоняются от податей?

— Нет, нет, то легионеры. Чрепокожие.

Эртугео сразу повеселел обратно. Кабы то оказались подвластные ему храки, пришлось бы разбираться самому. И при любом исходе были бы убытки. Либо вороватых храков жрать, а они все-таки его подданные, либо мириться с недополученной прибылью, а с этим ни один барин мириться не станет, если не хочет по миру пойти.

В то же время чрепокожие для него никто. Об них пусть у гохерримов голова болит.

Демоны-воители вообще бесполезны. Прибыль они приносят ничтожную, а уж гонору-то, гонору. Носятся по мирам, притаскивают какие-то гроши, но пыжатся так, будто кормят весь Паргорон. Если бы они не были нужны для защиты и устрашения, давно бы стоило их упразднить.

— Ну рассказывай все, холоп, — велел Эртугео.

Он настолько умилостивился, что даже пригласил Бубоча к себе за стол. Не поесть, конечно, а рядом постоять. Сам уселся на воздух, есть принялся, Бубоча слушая, а тот преданно смотрел, рассказывал…

— Ладно уж, угостись, — разрешил ему барин. — А то слюной весь пол зальешь.

Бубоч послушно угостился. Барин все-таки неглуп, знает, на ком у него все богатство держится. На храках. Если снова что донести будет, он и донесет, обязательно донесет. Может, даже сам выдумает.

Раз барин за такое угощает.

— Самому выдумывать не надо, — прочел его мысли Эртугео. — За это я тебя самого сожру.

Дослушав, он поцокал языком, постучал пальцами об стол, покрутил на голове шляпу. Был Эртугео, как принято у гхьетшедариев, гол, но шляпы носил — нравилось ему. У некоторых гхьетшедариев такое в моде, особенно у тех, что под Величайшим Господином ходят.

— Так, ну это хорошо, что ты мне обо всем донес, — сказал Эртугео наконец. — Не наше это все дело, конечно, что какого-то гохеррима убили, но низшие демоны не должны вот так запросто убивать высших. Это непорядок, согласись.

Бубоч охотно согласился, не переставая есть котлету. Он понял, что сейчас ему лучше не думать. Вот не думать, и все. Ни об чем.

И он перестал думать.

— Экий ты тупой, — заметил Эртугео, услышав, что Бубоч ни об чем не думает. — Как пенек. Но это даже хорошо, что ты такой тупой. Таким свидетелям веры больше. Пойдешь со мной к барону, все ему расскажешь.

Бароном Эртугео был Латриум. Бубоч в его гхьете никогда не бывал, но слышал, что тот большущий. Тянется от обители Мазекресс и до латифундии Фурундарока, а поместиться в нем вроде как могут сотни обычных гхьетов. Бубоч точно не знал, слышал только.

Эртугео его к барону быстро перенес. Просто велел — вот уже и перенеслись в огромный баронский дворец. Бубоча сразу поразило убранство — роскоши-то, роскоши!.. И мрамор-то везде искусно отделан, но без нелепиц, без излишеств. Все вручную вытесано, не сотворено. В мраморе барельефы живые проступают, с пастушками и лошадками, да всякими фривольными сценками с пастушками и лошадками, да еще и поют тихонечко на разные голоса. Цветы тоже повсюду растут, оранжерея невиданная, прямо сквозь стены стебли текут. Много и паргоронских растений, а много и чужих — то ли из дальних гхьетов, то ли вообще иномирных.

Вот оно на что подати-то идут, значит. Ну ничего, дельно. Это без Бубоча, выходит, и не было бы этой красоты. Вот он какой важный — хоть и не сам тут все вытесал и вылепил, а без него бы и не было ничего.

Только он бы еще фонтан поставил. Водички попить.

И теперь уже барин бил поклоны и выказывал уважение, а Бубоч просто рядом стоял. Для барона он слишком ничтожная сошка, пыль на дороге. Тот в его сторону и не глянул, только на Эртугео.

И был-то Латриум грустен, даже печален. Собой — мальчонка совсем, едва лет семнадцати, но лет ему на деле не меньше тысячи, он еще при тятьке Бубоча тут баронствовал. А тоже, вот, не всегда весел, иногда и грустит, и печалится.

Хотя чего ему печалиться? У него ж жратвы гора, любой. И баб гора. Бубоч бы на его месте смеялся целый день. И баб жахал, каждый день новых.

Но оказалось, что именно о бабе барон Латриум и печалится. Сбежала у него одна из наложниц — новенькая совсем, из смертных. Украла какой-то жетон, который не дает ее сыскать, не позволяет обнаружить.

— Эртугео, хороший мой, скажи, не находили ли в твоих владениях бесхозных смертных? — почти жалобно вопросил Латриум. — Ты ведь граничишь со мной.

— Если и находили, то мне не докладывали, — с сожалением ответил Эртугео.

— А… у… — невнятно пробубнил Бубоч.

Он не хотел влезать. Не хотел обращать на себя лишнее внимание. Но Латриум уже заметил его волнение, почувствовал, как в разуме загорелась вспышка узнавания.

— Сказать чего хочешь, храк? — внимательно посмотрел он на него.

— А… э… а я видел бесхозную смертную! — заговорил Бубоч.

— Какой ты интересный храк, Бубоч, — внимательно посмотрел теперь и собственный барин. — Все-то видишь, все-то знаешь. Ты вообще работаешь ли? Может, ты просто по лесам бегаешь и айчапов пинаешь?

— А… о… не, господин, работаю целыми днями не покладая рук! — заверил Бубоч. — Сегодня на рынок просто шел, инструментов купить и подкормки для мясной горы! Говорят, если раковинами подкармливать, то витаминов и минералов больше будет. Правда, что ли?

— Правда, — нетерпеливо взмахнул рукой Латриум. — Но ты о наложнице моей говори.

— А, да!.. Ну вот иду я, иду, думаю о том, как хорошо у нас все в гхьете обустроено, спасибо его милости и барону доброму, а тут гляжу — смертная бесхозная!.. Ну как бесхозная смертная?.. это не дело!.. Ох, ох, вот я и хотел вам возвернуть, да не успел — нодохом ее задавил!

Латриум пристально уставился на Бубоча, а тот моргал честными и глупыми глазами. В свои слова он сейчас и сам верил, да и были-то они практически правдой. Так что Латриум ничего крамольного не увидел и на Бубоча не разозлился, а вот на нодохома — очень даже.

— Какого хера у тебя по гхьету нодохомы катаются и моих наложниц жрут? — брюзгливо спросил он, приглашая Эртугео чаю попить.

Бубоча снова с собой не посадили, а в сторонке поставили. И покушать ничего не предложили уж. Бароны от народа уже слишком далеки. Мещанина бы, может, пригласил бы еще, а его, простодемона — спасибо, что не бьет.

После таких новостей-то.

— Да не могу я за каждым нодохомом уследить, — сказал Эртугео почтительно, но твердо. — За ними легионеры следить должны, это к ним нодохомы приписаны. Он, верно, из Четырнадцатого легиона… я, кстати, поэтому и пришел. Известить о вопиющем случае непослушания. Десятеро каких-то чрепокожих убили гохеррима.

— Всего десятеро?.. Гохеррим-то, видать, хилый был.

— Это уж я не знаю, как там у них вышло. Может, он раненый был или спал. Или это из его собственной центурии были чрепокожие, и он не ожидал нападения.

— Ожидал или нет… гохерримы всегда ожидают нападения — это чушь, — рубанул ладонью Латриум. — Охо-хо, Эртугео… Что у нас в легионах творится? Нодохомы катаются где попало, чрепокожие своих центурионов убивают…

— Паргорону конец, — поддакнул Эртугео, прихлебывая чай из блюдца. — Загниваем.

— Все эти гохерримы. Как им нечего делать стало, так сразу все под откос пошло.

— При Гламмгольдриге-то получше было.

— Да, при нем-то все свое место знали.

— А теперь что? Разброд и шатание.

— И бушукский заговор.

— И не говорите. Бушуки — наше проклятье.

— Но что войн нет — это хорошо, конечно. Нас дергать перестали по пустякам. А то раньше, гляди-ка, тысячи лет не проходило, чтоб на какую-то войну не потащили. И ты все бросай, иди. Гхьет бросай, наложниц бросай… а у меня урожай не убран!

— И не говорите. Одних недоимок сколько!

Гхьетшедарии еще с полчасика пили чай и обсуждали упадок нравов. Потом наконец вспомнили о Бубоче и сказали ему, что дальше не его печаль, с чрепокожими они сами разберутся. Что вовремя донес — то молодец, за то ему награда положена. За доносы награду всегда честно платят, а то никто доносить и не будет. Целых пять астралок барон Бубочу вручил, да еще и зелья бушуков рюмку лично поднес.

— А теперь пошел отсюда вон, — велел Латриум. — Верни его, откуда взял, Эртугео.

Барин щелкнул пальцами — и Бубоча понесло сквозь пространство, да и шлепнуло прямо возле барской усадьбы. Ну а оттуда до кэ-станции было уж недалеко — туда Бубоч и потопал. И так много времени дурно потерял.

На кэ-станции и очереди-то не оказалось. На рынок все с утра идут, а возвращаются под вечер уже. Это он, как непутевый, посреди дня собрался.

Мужики там уже пьют вовсю, небось.

У Бубоча урчало в животе. Баре-то все это время сидели и жрали, а Бубоч стоял и смотрел. Так что он побыстрей поднялся по ступеням, коснулся колышущейся арки, что суть то же кэ-око, только большое, и сказал:

— Мпораполис, рынок.

Можно вообще сказать просто «рынок». Он во всем Паргороне один. Зачем второй, если из любого конца Чаши можно в него перенестись? Было бы два, так все бы ходили в тот, что побольше и получше, а второй бы и совсем зачах.

За перемещение, конечно, платить нужно. Толику памяти кэ-миало отдать. Но чего бы и не заплатить? Демоны, даже самые низшие, живут вечно. Памяти много. Событий тупых и неинтересных много. Почему бы и не отдать кэ-миало память о том, как утром отложил личинку?

— Я не приму воспоминание о том, как ты совершил акт дефекации, — с легким раздражением сказал обслуживающий станцию кэ-миало. — Вы все пытаетесь этим платить. Я понимаю, что у храков жизнь однообразная, но должны же быть границы.

— Да ладно, возьми, — вежливо попросил Бубоч.

— Все кэ-миало связаны в общую сеть. У нас единый разум. А из-за вас он сильно засорен информацией о том, как испражняются храки. Неприемлемо. Все вы в первую очередь сплавляете всякое дерьмо.

— Сплавляем, — согласился Бубоч. — Возьмешь? Ты возьми. А я тебе потом еще принесу.

— Не возьму, — наотрез отказал кэ-миало. — А если будешь настаивать, наложу на тебя запрет на кэ-услуги.

Бубоча это напугало. Он один раз получал такой запрет, на целый год. Ох и скучный то был год! Кэ-око работать переставало, если он в него смотрел, так домашние его все гнали, чтоб не мешал шоу и сериалы смотреть.

И на рынок он целый год не ходил, сыновей с дочерьми посылал. Оно и неплохо вроде, ноги трудить не нужно, да сыновья ведь вечно какую-то дрянь покупали, деньги пробухивали, да в драки ввязывались, а один вообще зачем-то сдох. А дочери потасканными возвращались, даже самая младшая, которая еще без сисек. Заманили на кулек конфет, она и вернулась потом зареванная — конфет-то так и не дали.

Да и опять же — и по городу не погулять, и с мужиками в кабаке не посидеть.

И так целый год!..

Правда, нет худа без добра. Бубоч в тот год зато к литературе пристрастился, читать полюбил. Вроде как даже немножко поумнел.

— Ты Бубоч, да? — спросил его кэ-миало. — Вижу твою историю потребления. Да, ты немножко поумнел. Вот и заплати мне чем-нибудь из прочитанного, хоть раз принеси пользу обществу.

— Какому обществу?

— Обществу кэ-миало. Поработай сеятелем хорошей информации. Ты отдашь в кэ-сеть хорошую книжку, и потом все смогут ее там прочитать и заплатить нам еще больше.

— Так я же ее забуду.

— А ты заново прочитай. Тебе так даже интересней будет.

Бубоч засопел. Их кэ-станцию и вообще весь гхьет обслуживает Аз’Маак, и с ним лучше не ругаться, потому что он единственный на весь гхьет… да и еще на много других гхьетов. Он наверняка сейчас не только с Бубочем разговаривает, но и еще с кучей других храков, да со всеми одновременно. Они, кэ-миало, в этом мире самые умные, и ничего-то им и не нужно, кроме информации. В ней живут, ею питаются, ею и с другими делятся.

Но книжку отдавать жалко. Он ее, небось, полгода читал, а теперь просто за перемещение отдаст.

— Не, я лучше чем другим заплачу, — сказал Бубоч. — Вот, забери…

А дальше Бубоч не запомнил. Как только перенесся на рынок, то сразу и забыл, чем он таким заплатил. Но вроде ничего важного из головы не пропало. Свое имя помнит, имена жен помнит, имена сыновей и дочерей… их он и раньше-то забывал все время.

Чего ж еще он помнит? А, на рынок же надо!

Но сначала бухать! Это самое главное!

В кабак-то ни с чем ценным лучше не идти — тюкнут тебе по балде, да и ограбят. Будешь потом валяться в канаве ограбленный, избитый и отжаханный. А вот астралки со счета никто не утащит, они там в безопасности. Так что если даже и нападут, будешь валяться в канаве просто избитый и отжаханный.

Не ограбленный.

— У Бубоча какая-то зацикленность на том, что его кто-то жахает, — заметил Дегатти, изумленно качая головой. — Он этого втайне желает, что ли?

— Или уже был негативный опыт, — предположил Бельзедор.

По Мпораполису Бубоч гулять любил. Особенно здесь, по улице Смертной Казни. Тут иногда, когда очень повезет, можно увидеть, как наказывают кого-то из господ. Не просто порют или кожу сдирают с пяток, а всерьез, по-настоящему.

Сегодня вот Бубоч увидел одного, и очень долго смотрел, радовался. Гхьетшедарий, да еще в истинном облике. Растянули беднягу между небом и землей, разъяли на миллионы нервов — и каждый испытывает мучительную боль. А сущность его бессмертная понемногу истаивает, принося неимоверные страдания.

Это долгая, лютая пытка, которая применяется только к предателям интересов Паргорона.

Бубоч спросил прохожего и узнал, что конкретно этот барин убил ларитру. И не просто убил, а превратил в ларитрин. Они после этого уже не возрождаются, их личности исчезают насовсем. И ларитры этого не прощают. Уличенных наказывают с абсолютной беспощадностью, даже демолорду могут по шапке дать.

Бубоч смотрел жадно, потом несколько камней кинул. Тут такое можно. Сильно мучить нельзя, потому что так можно ускорить пытку, а вот немножко можно. Барину еще и обидней будет, что его простой храк обижает.

Вход в кабак тут тоже был. Портальный, в «Соелу». В Мпораполисе они на каждом шагу — просто нарисована дверь на стене, а над ней надпись, что «Соелу». Постучи — откроется, и будет за ней безразмерный зал, где круглосуточно кипит веселье.

Бубоч и постучал, но сначала счет проверил. Закрыл глаза, поглядел глубоко внутрь себя, и заплясал сразу перед глазами маленький бушук. В его когтистых лапках появились россыпи серебряных и медных искр — астралки и эфирки.

Золотых нет. Условок нет у Бубоча.

А вот астралки и эфирки есть. Девяносто четыре астралки и пятьдесят пять эфирок. В общем-то, почти целая условка. Тяжким трудом скопил, руками своими работящими. Бубоч — храк зажиточный.

А вот если б поймал ту бабцу… эх, упустил он свое счастье…

Сейчас бы уже, небось, нажахался вволю и вел ее продавать…

— Слушай, Янгфанхофен, а можно немного поменьше вот этого всего? — спросил Дегатти.

— Я не могу рассказывать эту историю в отрыве от личности Бубоча, — сказал Янгфанхофен. — А у Бубоча личность вот такая.

В «Соелу» Бубоч сразу затопал к другим хракам. Те занимали целый сектор — подальше от господского и мещанского, зато самый огромный. Целые тысячи здоровенных синекожих мужиков и баб опорожняли все новые бочонки пива, эля, меда, сидра.

Бубоч сразу заметил и знакомых. В «Соелу» это очень даже запросто — если есть уже внутри кто знакомый, так тебе ресторан их сразу и покажет, сами собой к ним ноги направятся. А если тебе кто-то душевно неприятен — то уведет. Удобно.

Поздоровкался Бубоч за руку и с Табуром, и с Медчином, и с Дукточем, и с Гурметреном.

— Привет, брат-храк, — говорил он каждому.

— Привет, брат-храк, — отвечали ему.

— Давай обсудим репу, — предлагал Бубоч.

— Нет, давай лучше брюкву, — отвечали ему.

— Янгфанхофен, ты серьезно сейчас? — спросил Дегатти. — По-твоему, храки разговаривают вот так?

— А что, не так? — спросил Янгфанхофен, обратив к Дегатти всех тряпичных кукол на пальцах. — А как разговаривают крестьяне в твоем мире?

— Ну… я… я не знаю, но уж точно не так!

— Ну хорошо, — сказал Бубоч, усаживаясь в центре стола и подвигая к себе бочонок. — Давайте обсудим политику.

— Не, не хочу политику, — отказался Табур. — Я в прошлый раз в канаве очнулся, избитый и отжаханный.

Другие храки отвели взгляды, в том числе и Бубоч. Он помнил этот прошлый раз.

— А, вон оно что! — догадался Дегатти.

Хорошо сидеть с друзьями в «Соелу». Бубочу это очень нравилось. Особенно нравилось то, что Табур, Медчин, Дукточ и Гурметрен все из других гхьетов. Живут от него очень далеко, так что делить им нечего. Он их кроме как в «Соелу» ни разу и не встречал, только здесь пересекаются.

В Паргороне есть такое понятие, как «соелушный друг». Это означает, что здесь, в кутеже большого зала, вы периодически встречаетесь, бухаете, болтаете, жрете, в игры играете, кэ-око смотрите, иногда трахаете баб, иногда не баб, но все, что здесь происходит, здесь и остается. Снаружи вы никогда не встретитесь, так что споров между вами не будет.

Насчет баб Бубоч уже начал промышлять. Храчек за столами тоже было полно, и многие пришли сюда за тем же, за чем и он, но храчку ему не хотелось, храчка у него и дома есть. Хотелось кого поинтереснее. Вон хоть гхьетшедарийка за тем столом… эх и красивая же барыня… эх и засадил бы ей Бубоч, так бы и засадил!..

Да только убьет ведь она его, если с таким предложением подойти.

Конечно, аристократки тоже не чужды простой пищи. Бывает и с ними, что затащат к себе храка какого-нибудь, да и в наложники берут, а то просто развлекаются. Только это не про него, он рожей не вышел. Его если какая и приглядит, то разве любительница странного. А такая потом и сожрать может или еще чего неприятного сделать.

А Бубоч только приятного хотел.

Так что сегодня он просто сидел с друзьями, пил пиво и смотрел в кэ-око. Как раз шоу Хальтрекарока началось, а его в «Соелу» всегда на самый большой формат транслировали.

Бубоч любил шоу Хальтрекарока. Оно такое, разнообразное. Каждую неделю что-то новое. И Темный Балаганщик смешно шутит. Умный он, наверное.

Хороший барин, и конкурсы интересные.

Бубоч смотрел шоу с друзьями, смеялся, обливался пивом, хрустел панцирями хатаканов, высасывал содержимое. Потом шоу кончилось, все разговоры были переговорены, Бубоч еще немного побухал для приличия, отдал за съеденное и выпитое восемь эфирок и пошел на рынок.

Потратил много, конечно, за один-то вечер, но веселый вечер того стоит. Он, может, еще недели три теперь с хутора не выйдет.

Хотелось еще кое на что потратить, конечно. У дверей, как обычно, дежурили самоталер. Эти всегда тут, поджидают подгулявших господ… они только господам давать и предпочитают. Да не за эфирки, этих эфирками не купишь. За астралки. И цацки разные.

Хотя если ты симпатичный… но Бубоч-то не симпатичный.

Или если ты сильный… но Бубоч-то не сильный.

Правда, у него есть дубина. Зачарованная, хорошая. Наверное, если самоталер по башке тюкнуть, то она вырубится. Уволочь в подворотню, так и жахнуть можно успеть, пока не очухается.

Убить-то ее Бубоч не сумеет, наверное, но убежать сумеет, наверное. Ну что она — из-за такого пустяка за ним погонится? Чать не убудет со шлюхи-то. Это самоталер, им положено.

Но тут самоталер обернулась, ожгла презрительным взглядом и сказала:

— Не лезь, а то высосу.

— Простите, госпожа! — сказал Бубоч, убирая руки с дубины. — Я и не думал ничего такого!

— Не ври, от тебя похотью так и шибает.

Бубоч заробел. Все-таки он только простодемон, из первого сословия. А самоталер — мещане, из второго. У них уже есть демоническая сила, хотя и узкого применения. У мещан у всех узкого применения.

— А вот сколько, если, скажем, храку-то? — спросил он все-таки для порядка.

— Астралка за минималку, — бросила самоталер. — Если что сверху — то больше.

Бубоч зачесал в затылке. Астралка — это сто эфирок. Много. Шибко много. Столько он только за что-то очень важное и нужное отдать согласен. Вот когда от нодохома убегал, то аж три заплатил, но там-то понятно, там если б не заплатил, то и помер бы, и не нужны были бы ему никакие астралки.

А тут что — разок присунуть. За это дело Бубоч платить вообще не любил, потому что за что тут платить, если удовольствие обоюдное? Он бесплатно каждый день может, у него две жены дома. А еще соседки есть. И вон, в кабаке куча пьяных баб, они все хотят. В крайнем случае маста поймать можно.

— Что?.. — не поверил ушам Дегатти.

— А тебе повторить, что ли? — с удовольствием спросил Янгфанхофен. — Знаешь, у храков даже поговорка есть одна…

— О, я знаю эту поговорку! — поднял бокал Бельзедор. — Когда баба ломается — в хлеву скот отдувается!

— О боги… — закрыл лицо ладонями Дегатти.

Так что пошел Бубоч на рынок, тратить деньги с большей пользой. Он, правда, не помнил, что именно хотел купить, но не просто же так он сюда пришел. Так что пошел гулять по рядам, да смотреть, где что приглянется. Великий рынок Мпораполиса работает круглосуточно и без выходных, а раскинулся на такие просторы, что целый гхьет поместится.

Ну Бубоч и ходил. Пялился. Штуки всякие интересные смотрел. Местные и иномирные. Миксер взял, жен порадовать. Еще сахарную сыпалку. Пива бочонок — всегда пригодится. К нему рыбы соленой, потому что какое пиво без рыбы. Раковин взял — вспомнилась книжка, которую утром читал. Они, правда, вместе с долгопрудниками были, но их Бубоч сам же и высосал.

Ходил между рядами степенно, чтоб все видали — это храк зажиточный, может деньги потратить. Но и серьезный, не даст себя облапошить. Со свистом высасывал долгопрудников и снисходительно глядел на товары, да еще языком так цокал — мол, и получше видали.

— Почем фрукты, тетка? — спросил он у храчки с маленькими хитрыми глазами.

— А дешево, — с готовностью ответила та. — За такие-то.

— Вкусные?

— Вкусные! Все вкусные! Вот, возьми личинок Хлаа! Новый сорт! Четыре эфирки всего!

— Да ты что, карга, охерела?! — разозлился от неожиданности Бубоч и пнул корзину. — Ты их душами кормишь, что ли?!

Сегодня его все что-то целый день обижали. Нодохом обижал, чрепокожие обижали, даже шлюха-самоталер обидела, не дала. Но вот уж на этой храчке-то он теперь отыграется! Она-то уж точно ему ничего не сделает!

Слабее храков в Паргороне только храчки!

И шуки еще. М-м-м, супец из шуков…

Из корзины выкатились ананасы, иномирные фрукты. Торговка заорала, заверещала, принялась колотить Бубоча всем, что было в руках — а в руках у нее почему-то были две дубины. Поворот оказался неприятный, но у Бубоча тоже была дубина.

Они немного подрались, немного поорали друг на друга, а потом договорились по полторы эфирки за штуку. Оба остались очень довольны.

Бубоч еще и ананасов взял. Со скидкой, потому что битые.

И баноцитрусов. Просто захотелось.

Торба понемногу тяжелела. Бубоч купил еще несколько книжек на развале, в том числе очень интересную — «Разведение плодовых культур во внешних гхьетах Туманного Днища» за авторством Загитрарока, сына Хальтрекарока. Сразу видно, что умный барин, образованный. Вот и Бубоч его книжку почитает.

С книжкой в руке Бубоч сразу стал выглядеть еще умней и уважаемей. Вот и один из торговцев сам его окликнул — да не какой-нибудь храк или еще кто пустяковый, а аж бушук. Они хоть и аристократы, но ко всем по-свойски, лишь бы деньги водились. И на рынке их полным-полно, только у них товары особенные, и сидят не просто за прилавками, а в собственных лавках, магазинчиках.

— Эй! — окликнул бушук Бубоча из окошка. — Пс-с-ст!.. Храк!.. Подойди!

Ну Бубоч и подошел, потому что если аристократ говорит подойти, то лучше всего или подойти, или очень быстро убежать. Но на рынке быстро не убежишь, да и на рынке они, так что бушук, скорее всего, просто хочет Бубоча надуть.

А торговал он нужным — ножами. Отличными кухонными ножами — вечными. Один раз так купишь — а потом за тысячу лет не сточится.

— Почем? — спросил Бубоч, да так спросил, чтоб видно было — он хоть и храк, да тоже толк понимает, знает, что почем.

— За такой нож — сущую ерунду, — показал ему лезвие бушук. — Всего двенадцать астралок.

— Дорого что-то очень…

— О, сразу заметил! — заахал бушук. — Я вот тебя увидел, и сразу понял — это парень не простой, его так просто не проведешь!

В темноте лавки кто-то захихикал на два голоса — мужской и женский.

— Вот что я тебе скажу, — доверительно сказал бушук. — Ты мне очень понравился. Я тебя обманывать не хочу, но и в убыток себе продать не могу. Этот нож тебе понравился? Вижу, что понравился. Возьми его всего за одиннадцать астралок — и заключишь выгодную сделку. Я совсем, конечно, без прибыли не останусь, но ты же меня понимаешь? В убыток никак нельзя.

— Одиннадцать — дорого! — отрубил Бубоч.

— Ах, как ты разбираешься в оружии! — заахал бушук. — И характер какой несгибаемый! Как будто и не храк вовсе! В тебе, часом, нет кровей аристократов?

— Ну, тятька говорил, что прабабка наша однажды с гохерримом жахнулась, вот мы и высокие такие… — пустился зачем-то в объяснения Бубоч.

— Вот я сразу увидел! Сразу почувствовал — вроде и обычный храк, но есть, есть в нем что-то гохерримское! Словно только что из Школы Молодых! Легионер! Демоны, смотрите, в моей лавке легионер!

Бубоч невольно подбоченился, но потом понял, что бушук над ним потешается. Потому напряг мозги, натренированные годами чтения, и сказал:

— Кабы ты торгаш хороший был, может, и не маялся бы от безделья, над храками издеваясь.

Бушук переменился в лице, а двое других в темноте лавки взорвались хохотом.

А Бубоч положил нож обратно и быстро-быстро ушел. Пока бушук не опомнился, да не сделал ему чего за остроумную шутку.

Может, уже и сделал. Они, колдуны, такие. Проклясть могут в спину или еще чего. Подлые твари.

А такие деньги за нож он платить не станет. Дорого что-то очень, одиннадцать астралок за нож. Это не простая ковырялка, конечно, но все равно дорого. Он, поди, за каждую астралку неделю пашет, а тут возьми да и отдай сразу одиннадцать за какой-то ножик!

После этого Бубоч на рынке задерживаться не стал. Оно мало ли. С аристократами лучше даже по пустякам не ругаться, они иногда дюже злопамятные бывают. И нагадить могут куда сильнее, чем ты им.

В общем-то, ты им ничем нагадить не сможешь. А они тебе — всем.

Так что Бубоч дошел до ближайшей кэ-станции и вернулся в родной гхьет. Там он в чуть большей безопасности, чем не там, потому что барин Эртугео все-таки не разрешает убивать своих храков просто потому, что кому-то захотелось.

Об этом Бубоч радовался, выходя из портала… а потом перестал радоваться, потому что неподалеку от кэ-станции его поджидали десять чрепокожих. Специально дождались, пока Бубоч от станции отойдет и из-под защиты кэ-миало выйдет.

А он и шляпу-то уже снял, и рубаху обратно правильно надел, и нечистоты с ног смыл…

— Вот он, грязная пятка, — злобно сказал один чрепокожий.

— Что, донес на нас и радуешься? — толкнул Бубоча другой.

— Выслужился перед прожорами?

— Сколько заплатили?

Вот тут Бубоч пожалел, что не купил нож. Хотя против десятерых боевых демонов ему не помог бы даже нож за одиннадцать астралок.

Были чрепокожие очень на Бубоча злы, видно. Прознали откуда-то, что он на них донес. И что он этим порталом ворочаться будет, тоже прознали.

Откуда прознали? Кабы по их души барин являлся или сам барон Латриум, так они вряд ли бы вот так свободно тут гуляли. Может, из слуг кто барских подслушал, да предупредил? Или просто охота за ними началась, ну они и догадались, что это Бубоч донес?

— А вы что, живые, что ли? — растерянно спросил Бубоч. — Я думал…

— А ты поменьше думай, — прошипел чрепокожий, толкая его в грязь. Торба полетела туда же.

Вот теперь Бубочу очень страшно стало. Все, закончится день совсем грустно. И жизнь, похоже, закончится не особо весело.

Он даже всплакнул. Ладно бы еще его сын убил, родная кровь. Все не так печально. Не безвестно помер бы, вспоминал бы его сын добрым словом. Как вот Бубоч тятьку вспоминает.

— Нам теперь в бега подаваться, за Кромку валить, — сказал чрепокожий, ставя костяную пятку на лицо Бубоча. — Но на дорожку мы сожрем одного болтливого храка.

— Или не сожрем, если сумеешь откупиться, — добавил второй. — Условки нам не помешают. Сколько у тебя на счету?

Бубоч точно знал, что когда он деньги отдаст, его тут же убьют. Все еще не убили только потому, что хотят еще и ограбить. А значит, можно немного время потянуть — они его сначала пытать будут.

— Я храк-то бедный, — попытался он отговориться. — У меня и одной астралки нету.

— Бедный храк с ананасами в торбе, — достал ананас один из чрепокожих. — Это ж закромочное, они дорогие.

— Что ты нам чешешь? — пнул Бубоча другой.

На ногах у чрепокожих шпоры. Вот так пнул — и пропорол кожу. Кровь так и хлынула.

— Машина правосудия ларитр заводится долго, — сказал чрепокожий, выпуская костяные клинки на предплечьях. — И какой-нибудь храк за это время тысячу раз пожалеет, что разинул рот.

Он уже замахнулся снова, как рядом задрожал воздух, и из него выступила полная, очень безобидного вида тетушка в розовом платьице с рюшами. В руках у нее была чашечка чая.

— Машина правосудия ларитр завелась сразу, как только закончился обеденный перерыв, — чопорно сказала она.

Чрепокожие… побежали. Сразу же. Не потратили ни мгновения лишнего, чтобы добить или еще разок пнуть Бубоча — просто с места стартовали, ускорились до предела.

Все низшие демоны боятся ларитр. Да и высшие, в общем-то. Ларитры не такие сильные, как кульминаты, и не такие воинственные, как гохерримы, а смертные вообще не видят особой разницы между ларитрой и другим высшим демоном. Но у них есть козырь, благодаря которому они и занимают нишу администраторов. Ларитры блокируют демоническую силу.

Другим демонам они очень опасны.

И далеко чрепокожие не убежали. Просто упали на землю и тяжело задышали, как будто из них разом выбило и скорость, и выносливость. Пока шмыгающий носом Бубоч собирал в торбу разбросанные покупки, ларитра подошла к чрепокожим и почмокала, отпивая еще чая.

— Госпожа, мы объяснимся! — взмолились чрепокожие. — Мы сами пострадали!

— И ваши страдания только начинаются, — пообещала ларитра.

Чрепокожие начали сбивчиво объяснять, как так вышло, что они убили гохеррима. Мол, совсем озверел центурион, на собственных легионеров, как на скот охотился. Никакой мочи уж не стало, ну однажды и сговорились, набрали кредитов, заманили в укромное место, набросились все разом, да и сладили кое-как.

Ларитра слушала с притворным интересом, участливо даже кивала, и с каждым ее кивком чрепокожие глотали воздух все сильнее. Из них вытягивало жизненную силу.

Чрепокожие тоже это поняли. Один дернулся, вскочил на последних силах. Возможно, заплатил за этот рывок все, что было у него на счету. Последовали его примеру и остальные — преодолели это наваждение, в отчаянной попытке бросились на карательницу.

Но они по-прежнему двигались даже медленней Бубоча. И хотя один все-таки ухитрился полоснуть ларитру костяным клинком, та тут же раздулась ядовитым дымом, развернулась черным облаком — и чрепокожие снова попадали, истошно кашляя.

— Госпожа, прошу о милости! — рискнул воскликнуть Бубоч.

— Ты просишь за них? — раздалось из дымного облака.

— Нет! Прошу не осквернять тела! Я бы… мяса навялил…

— Какой рачительный храк, — одобрила ларитра. — Молодец. Такими вы и должны быть.

И, словно добрая фея, она одним своим дыханием выпила жизнь чрепокожих. Оставила только плоть, туши — и немного астральной тени. Ровно столько, чтобы замедлить разложение.

— Пусть недостойные вредители накормят тех, кто честно трудится, — улыбнулась Бубочу ларитра, исчезая в складках пространства.

Не веря своему счастью, Бубоч поднялся, обыскал трупы и принялся деловито их увязывать. С собой у него всегда был моток хорошей веревки.

Мясо у чрепокожих жилистое, но вкусное. Только панцирь снять трудно, но если навялить, да посолить — очень хорошо добавлять в кашу и суп.

А панцирь-то тоже в хозяйстве сгодится. И лезвия их костяные. Готовые кухонные ножи… вот и сэкономил одиннадцать астралок-то!

Гору трупов Бубоч приволок домой уже затемно. По дороге к нему сунулся было сосед, спросить чего-то хотел — да увидел, что Бубоч волочет, и передумал. Ушел молча.

Жены встретили его хоть и радостно, но сердито. Чрепокожих дохлых они не ожидали, конечно, а Геся сказала:

— Ну вот, он падали набрал, а мне разделывай!

Но это она любя. На самом-то деле довольна осталась, что столько мяса — да задарма.

И торбу с покупками жены тоже сразу распотрошили. Но тут уже остались совсем сердиты. Личинкам Хлаа и ананасам порадовались, конечно, да и миксер им понравился, когда они разобрались, что к чему. Но потом торба показала дно, и Геся с Сатуллой подступили к Бубочу с обеих сторон:

— Ты на рынок ходил? — сварливо спросила Геся.

— Ну ходил, — недоуменно буркнул Бубоч.

— А что купил?

— Ну вот, пиво, рыбу соленую… чрепокожих еще дохлых… нашел.

— А ножи где новые?

— И приправа где? Перец айчапный?

— И клубника!

— И ткани для дочки!

— Где все, что мы написали?!

— Да я…

— Стой, — догадалась Геся. — Ты чем на кэ-станции платил?!

— Да я не помню, я же этим заплатил…

— Вот дуболом, опять! — всплеснула руками Сатулла. — Хорошо хоть, именами нашими не заплатил!

— Ты зачем платил памятью о том, что нужно купить?! — толкнула Бубоча в грудь Геся.

— Да я думал, что приду, да меня и озарит! — толкнул ее в ответ Бубоч. — Если вещь нужная — то и само в голову придет, что оно нужно! А если нет — то и не нужно!

— Это что не нужно — ножи не нужны?! Перец не нужен?! Ткани?!

— Клубника!!!

— А пиво-то нам, значит, надо не обойтись!

Про ананасы она ничего не сказала. Сатулла уже один резала.

— А на бумажку что не смотрел?! — снова предъявила Геся.

— Какую еще бумажку?!

— Которую я тебе дала!

— Да я, думаешь, помнил о ней?!

— Иногда мне хочется тебя запырять, — покачала головой Геся, прикидывая по руке лезвие с руки чрепокожего. — Но храка лучше я в округе все равно не найду.

У Бубоча от таких слов потеплело на душе. Все-таки любят его дуры-бабы.

— Как думаете, ананасы-то к пиву нормально? — спросил он, усаживаясь за стол.

На том и закончился очередной день из жизни Бубоча. Самый обычный, хотя и насыщенный событиями день. Таким вот примерно образом он жил уже шестьсот лет.

Интерлюдия

— Знаешь, Янгфанхофен, раньше я думал, что самый гадкий тип в Паргороне — Клюзерштатен, — задумчиво сказал Дегатти. — Потом его переплюнула Тьянгерия. А вот теперь ты мне рассказал про такого обычного, среднестатистического храка Бубоча… и как-то вот пальма первенства… я теперь даже не знаю, кому ее вручить.

— Хорошо, что он не демолорд, правда? — хмыкнул Янгфанхофен.

— Да ничего бы особо и не изменилось, — пожал плечами Дегатти. — Вы все примерно такие, только интеллект разный, да характер.

— Интеллект, характер… Ты продолжай список-то, продолжай.

— А куда его продолжать? Совести у вас у всех нет.

— Совести?.. А что это? Дегатти, у тебя нету с собой словаря?

— Не ерничай.

— Вот смотри, Бельзедор, — повернулся к Темному Властелину Янгфанхофен. — Я его уже третий день кормлю задарма, пою, байками развлекаю — а он мне говорит, что у меня совести нет. Да где ты еще такое гостеприимство встретишь?

— Ну тут-то Корчмарь прав, — повернулся к волшебнику Бельзедор. — Какой-то ты неблагодарный, Дегатти.

— Так я же теперь знаю, что ты с задней мыслью это делаешь, — спокойно ответил тот. — Надеешься, что я попадусь, слово нарушу и на твой счет угожу. На сколько там лауреат третьей степени потянет? Условок на пятьдесят?

— Может, и все семьдесят, — прищурился Янгфанхофен. — Точно подсчитает только бушук, но все равно обманет, чтобы взять себе разницу.

— Ну что, выпьем еще? — спросил Бельзедор. — Давай-ка пива с соленой рыбой.

Янгфанхофен разлил по кружкам пенящееся, и все трое отхлебнули. Опорожнив свою, Паргоронский Корчмарь вздохнул, посмотрел куда-то вдаль и сказал:

— А виноватишь ты меня зря, Дегатти. Мы, демоны, сами не особенно радуемся тому, что мы вот такие.

— Да ну?

— Да вот представь себе. Думаешь, тому же Бубочу нравится жить в мире, где каждый первый убьет тебя, если будет возможность и выгода? Думаешь, это нравится мне?

— Ой, страдальцы, — усмехнулся Дегатти. — Я сейчас расплачусь.

— Я серьезно, — немного даже обиделся Янгфанхофен. — От нашей натуры мы сами же в первую очередь и страдаем. Я вот тебе сейчас расскажу одну историю… веселую такую, потешную… но показательную.

Демоны и лабиринты

1519 год Н.Э., Паргорон, лабиринт Хальтрекарока.

Хальтрекарок сидел в своей комнате для размышлений. И даже не столько сидел, сколько плавал из угла в угол. Иногда убирал стены, смотрел на бескрайние просторы Мглистых Земель, на свой великолепный лабиринт — и думал, думал, думал.

Творческий кризис. Временами он с ним случался. Временами бывало так, что идеи заканчивались, ничего нового не придумывалось.

Темному Балаганщику было уже десять тысяч лет. Большую часть жизни древний демон забавлялся со своим лабиринтом. Каждую неделю целые трибуны собирались посмотреть, как он гоняет смертных. Как те дерутся насмерть. С чудовищами или друг другом.

Лабиринтом дело не ограничивалось. Хальтрекарок любил его больше всех других игр, но проводил и множество других шоу. Соревнования. Конкурсы. Даже викторины, которые так обожает Клюзерштатен. Он был в особенном восторге от той, где Хальтрекарок загадывал участникам загадки, в принципе не имеющие ответов.

Победитель был, как обычно, один — сам ведущий.

Но хочется что-нибудь новое. Что-нибудь совсем новое.

Так и не сумев преодолеть кризис самостоятельно, Хальтрекарок обратился к помощи муз. Иногда его жены, эти прекрасные живые цветы, роняли ненароком словцо-другое — и оно наталкивало Хальтрекарока на очередную гениальную мысль. Любимые глупышки служили источником вдохновения. Зеркалами, отражающими его безграничный талант.

— Жены-ы-ы!.. — воззвал Хальтрекарок своим звучным, красивым голосом.

Он призвал пред свои очи новеньких — тех, что из иных измерений. Хальтрекарок решил поступить так, как уже поступал много раз. Поискать свежую игру в других мирах.

Их ведь бесконечность, миров. И игр в них — бесконечность. Всегда можно найти что-нибудь еще неизбитое. Именно так он год назад нашел отличную викторину, в которой нужно угадывать песни по нескольким нотам.

Хальтрекарок ее модифицировал, чтобы стало еще интереснее.

— Итак, мои возлюбленные красавицы, дамы моего сердца… рад, что вы так быстро откликнулись, — благосклонно молвил Хальтрекарок.

Наложницы смотрели на него немного ошалело. Они часто так смотрели, когда Хальтрекароку приходило внезапное желание с ними повидаться. Сидзука машинально продолжала подпиливать ногти, Бренда шлепнулась, уронив пульт и тарелочку с сыром, а Лахджа застыла с криоскальпелем.

— Что это на тебе? — спросил Хальтрекарок.

— Лабораторный халат, — мрачно ответила демоница.

— Сексуально, мне нравится… нет-нет, не снимай пока. Сегодня я призвал вас для иного. Вы трое все из одного мира, я правильно помню?

— Да, только страны разные, — пожала плечами Лахджа. — Три противоположных конца планеты…

— И-и-и!.. — перебил ее Хальтрекарок. — Неважно, неважно, обойдемся без таких подробностей!.. хотя нет, это отлично, что вы все из разных мест. Давайте. Расскажите мне, что интересненького есть в вашем родном мире.

— Статуя Свободы, — растерянно пискнула Бренда. — Гранд-Каньон… гора Рашмор…

— Не то! — замахал на нее Хальтрекарок. — Я говорю о шоу. Играх. Конкурсах.

— А-а-а! — обрадовалась Бренда. — Гольф, я просто обожаю гольф! А еще бейсбол, регби…

— Нет, нет! — поморщился Хальтрекарок. — Это я все знаю. Играли много раз.

— Правда? — удивилась Лахджа. — Я ни разу не видела.

— Конечно, я вносил необходимые творческие корректировки, — снисходительно объяснил Хальтрекарок. — Чтобы придать свежесть новизны. В своем изначальном виде все эти забавы смертных довольно пресны. Чаще всего никто даже не погибает — куда это годится? Сидзука, сокровище мое, давай ты, у тебя часто бывают прекрасные идеи.

— Можно трансформировать жертв в подобие самолетов и запускать, — предложила та. — Кто дальше всех пролетит — тот и победил.

— Хм… пресновато. Хотя… если я… нет, это неплохо, но как этап. Молодец, Сидзука. А ты что молчишь, Лахджа?

— Вспоминаю, — пожала плечами та. — Ты проводил уже столько разных шоу, мой любимый муж и повелитель, что мне нужно как следует поразмыслить, чтобы не тратить зря твое время.

— Воистину ты по заслугам моя любимая жена, — просветлело лицо Хальтрекарока. — Но не стесняйся, сейчас я как раз хочу, чтобы вы тратили мое время любыми, пусть самыми глупыми предложениями. Невозможно заранее предсказать, что из вашей женской болтовни натолкнет меня на мысль.

— Ну-у-у… как насчет настолок? — без особой надежды предложила Лахджа, теребя в руках скальпель. — Может, устроить чемпионат по шахматам? Или шашкам, покеру… в «Подземелья и драконы» сыграть можно…

— Подземелья и драконы?.. — переспросил Хальтрекарок, усаживаясь на воздух. — Так и называется?.. а, вот, вижу… да, в общем…

Он быстро-быстро просматривал текущую в голову информацию и как-то ухитрялся одновременно улыбаться и хмуриться.

— В общем-то, ничего радикально нового… — протянул наконец демолорд. — Примерно те же самые крысиные бега, что я устраиваю чаще всего… но есть нюансы, ага…

— Там есть ролевые элементы, — сказала Лахджа. — У игроков и монстров есть параметры, когда что-то надо сделать — кидаешь кубик, а гейм-мастер решает, получилось или нет.

— Да, это я тоже вижу… И это могло бы стать той самой изюминкой, которая принесет свежесть шоу. Загнать игроков в рамки… но какой же тут длинный и скучный свод правил… — поморщился Хальтрекарок.

И все-таки мысль запала ему в голову. Он с удивлением убедился, что в некоторых мирах это целый культурный пласт, огромный и разветвленный, в самых разных формах… и Хальтрекароку все сильнее хотелось попробовать.

Но он не был бы Хальтрекароком, если бы не поискал способа оптимизировать процесс. Для начала расспросил жен, и выяснил, что ни Сидзука, ни Лахджа в ролевых играх не разбираются. Сидзука отдавала предпочтение симуляторам свиданий и другим визуальным новеллам, а Лахджа в школе пару раз участвовала в настольной ролевке, но только за компанию, и правила усвоила очень поверхностно.

О Бренде нечего и говорить. Ее вообще похитили с другой версии Земли, хотя и очень похожей. Когда Хальтрекарок на ней женился, там были пятидесятые, и ни о каких ролевках, настольных или компьютерных, никто слыхом не слыхивал.

Так что Хальтрекарок решил взять себе в помощь кого-нибудь еще. Кого-нибудь, у кого уже есть нужный опыт. И в поисках оного помощника он отправился в родной мир своей любимой жены. Тот самый, где провел несколько занимательных дней, подыгрывая маленькому братишке в его глупом розыгрыше.

С Хальтрекароком увязался и лучший друг, Асмодей. Мир Земли-2019 как раз входил в его сферу ответственности, так что Асмодей охотно все показал.

— Вот тут у меня Балтийское море, — широким жестом обвел он бушующие волны. — Видишь, сколько корабликов? Тоже мои.

— Это все твое? — даже позавидовал Хальтрекарок.

— Весь этот мир — мой… наш, — скромно потупился Асмодей. — Везде, где есть грешники… а грешники есть везде!.. простирается наша власть.

— Ах да, вы ж под Светлым миром ходите, — чуть снисходительно произнес Хальтрекарок.

— Ах, Хальтрекарок, Хальтрекарок… — не менее снисходительно покачал головой Асмодей. — Разве это что-то плохое? Мы одержали дипломатическую победу. Посмотри на нас, на наши богатства. Мы процветаем.

— Гаштардарон бы сказал, что это процветание жирной ручной собачки с отрезанными яйцами. Он так и говорил, вообще-то.

— А ты его не слушай! — возмутился Асмодей. — Ты меня слушай!

Они приземлились в том самом городе, где Хальтрекарок гостил когда-то — Хельсинки. Погуляли по его улицам в обличье смертных, полюбовались видами, посетили большой музей на острове, аквапарк и несколько соборов.

Но город оказался невелик, и выборка тоже была невелика. Ничего интересного Хальтрекарок не почуял, и они переместились к ближайшему городу покрупнее. Всего в трех сотнях кульмин к юго-востоку нашелся подходящий — раз этак в десять больше Хельсинки. Был уже поздний вечер, солнце село, но город сиял огнями, светился окнами домов и глазами механизированных повозок.

— Хальтрекарок, не егози, у тебя опять личина сползает, — напомнил Асмодей, шагая по каменному мосту. — Это не одежда, а иллюзия. Иллюзия.

— Да знаю, знаю, — ответил Хальтрекарок, с неприязнью глядя на скрывающие его прекрасную кожу тряпки. — О… погоди-ка… Асмодей, ты это слышишь?..

Асмодей ничего не слышал. У него не было такого тонкого творческого чутья, как у Хальтрекарока. Он же не проводил еженедельно шоу с живыми участниками, каждый раз выцеживая для них идеальных кандидатов. Хальтрекарок мог отыскать любое существо — любого облика, способностей, склада характера. И обычно он даже не являлся за ними лично, а просто забрасывал в окружающие миры невод.

Но сегодня ему требовался не просто одноразовый игрок, один из множества легкозаменяемых смертных. Ему требовался кое-кто особенный… и, кажется, он почувствовал очень интересную ауру.

Антикафе работало круглосуточно. Гриша, Юра, Алеша, Потап, Аня, Наташа и Таня сидели, пили чай и накидывали новых персов. Сегодня они собрались на обычный пятничный марафон ролевок. Гриша, как обычно, за неделю накатал новый модуль и теперь просматривал листы персонажей.

— Вас ждет много страданий, испытаний, унижений… и боли, конечно, — немного потно сказал Гриша. — Особенно тебя, Потап.

— Сегодня или в сессию? — уточнил Потап.

— Твой вопрос не несет в себе верного ответа, — ответил Гриша, тасуя колоду случайных встреч. — Ведь верный ответ — всегда.

Остальные переглянулись. Гриша иногда как-то заигрывался. И вне антикафе с ним никто не общался, потому что институт Гриша уже закончил, работал из дома, а интересовался только настолками, покрасом фигурок, анимешными вайфу и компьютерными играми. Только сингл, не онлайн.

Но уж зато ролевые он водил божественно. Этот токсичный жирный ублюдок был невероятно хорош в придумывании игровых историй, экспромтах и черном юморе. К тому же он наизусть помнил все рулбуки, кодексы и таблицы.

— Аха-х-ха… — протянул Гриша, возвращая листы персонажей. — Значит, Юра — варвар, Алеша — волшебник, Потап — следопыт, Аня — плутовка, Наташа — паладин, а Таня… хм, священница-амазонка?.. Мультикласс, сама вылепила?..

— Почему нет? — пожала плечами Таня. — Мы договорились, что можно дополнять от себя, если не выбивается.

— А я не хотела быть паладином, — пожаловалась Наташа. — Я бардом хотела.

— Наташ, ну ты пойми, у нас всего один танк, а от хилера вообще половинка, — терпеливо объяснила Аня. — Паладин — самое то, как раз лакуну заполнишь.

— Да не хочу я лакуну заполнять! Я бардом хотела!

— Бард — самый бесполезный класс.

— А мне нравится, — упрямо сказала Наташа, с недовольством глядя на свой лист персонажа.

У нее получилась очень банальная, стереотипная паладинша с куцей квентой. А она хотела барда, менестреля, такую чокнутую жонглерку а-ля Харли Квинн. Чтоб бегать и пырять всех под музыку.

Или хотя бы тифлинга-изобретателя.

— А можно мне тогда быть паладином резни? — с надеждой спросила Наташа.

— Наташ, но паладин резни не может хилить, — напомнила Аня. — Он чистый дамагер.

— Девчонки, вы опять пол-игры будете скины перебирать? — недовольно спросил Юра. — Не парьтесь вы так.

Он-то уж точно не парился. Юра всегда играл за варвара-минимаксера. Оставлял среднюю ловкость, до единичек урезал интеллект, мудрость и харизму, а все освободившееся кидал в силу и выносливость. Получался непрошибаемый суперсилач, с трудом способный произнести собственное имя.

— Я есть Гук! — воскликнул он, тщетно пытаясь говорить басом. — Кому ломать башка?!

— Юр, мы еще не начали, — напомнила Аня.

— Ты красивая, — притворно пустил слюну Юра.

Гриша машинально бросил двадцатигранник и снисходительно сказал:

— Шесть. Провал. Плутовка в ответ на флирт выплескивает тебе в лицо пиво.

— Э, дай я сам брошу! — схватил дайс Юра.

— Юр, у тебя харизма один и никаких бонусов. У тебя даже на двадцати будет провал.

— А если дважды двадцать?

Гриша с сомнением посмотрел на Аню. Аня с сомнением посмотрела на Юру.

— Давайте начинать, — немного нервно сказал Алеша. — Я не хочу опять до утра сидеть.

Гриша вскрыл пакет чипсов, сунул туда пальцы и немного картинно хрустнул золотистой кругляхой. Обведя игроков пристальным взглядом, он произнес:

— Вы стоите перед вратами Долорбина, древнего города дварфов, когда-то затмевавшего Мирабар и Адбар. Триста лет ни одна живая душа не тревожила покой этих подземелий. Но прошел слух, что в глубинах мертвых руин осталось таинственное сокровище — Рог Негалекха. Короли шести держав отправили славнейших из своих чемпионов, чтобы те совместно добыли Рог или доблестно пали, пытаясь это сделать.

— Что мы видим? — деловито спросила Аня.

— Вы видите тяжелые мифриловые врата, исписанные вязью рун.

— Мэллон, — сразу сказал Алеша. — И мифрил — очень дорогой металл, из него вряд ли стали бы делать ворота.

— …Так сказал самоуверенный волшебник, не зная, что то был древний город неприлично богатых дварфов, о доходах которых этот нищий чародей, вчерашний ученик, не мог и мечтать, потому как есть в мире числа, которые трудно уместить в человеческой голове, — с удовольствием произнес Гриша.

— Ладно, а «мэллон» сработало?

— Нет. Вы в Фейруне, а не в Средиземье.

— У нас есть ключ? — спросила Аня. — Никто из королей нам не выдал ключа?

Игроки стали просматривать свои инвентари. Они заметили, что Гриша что-то дописывал в их листах персонажей.

— У меня есть какой-то рубин, — сказал Потап. — Я его себе не выбирал, так что он явно квестовый.

— Я осматриваю ворота, — сказала Аня. — Анализирую надпись. Я могу ее прочесть?

— Нет, ибо надпись сия сделана на языке древних дварфов, а ты его не знаешь.

— У меня есть знание древних языков, — ткнул в свой лист персонажа Алеша. — Я пытаюсь прочесть надпись.

— Кидай на успех.

Выпала семерка, и Гриша милостиво сказал, что волшебник сумел расшифровать надпись. Потом следопыт обнаружил выемку, идеально подходящую под его рубин, и команда наконец вошла внутрь.

На этой неделе Гриша был загружен работой, поэтому накатал классический данж. Просто заброшенные подземелья дварфов, с кучей лута и мобов. Тут была и нежить, и всякие призраки, и большая шайка разбойников, и культисты из числа тех дварфов, а самое главное — орки. Очень много орков.

Потап, который играл с Гришей не в первый раз и знал, насколько неровно тот дышит к оркам, избранным врагом взял именно их. И теперь его следопыт особенно легко их обнаруживал, находил слабые места, наносил повышенный урон.

— А вот у меня вопрос, — сказал Алеша. — Если тут все было закрыто, [цензура], мифриловыми вратами чудовищно богатых маленьких олигархов — откуда тут внутри орки и разбойники?

— Вопрос понял, отвечаю, — нашел нужный абзац в своей распечатке Гриша. — Разбойники и культисты — выродившиеся потомки славных предков, запертые в проклятом городе и живущие мародерством, разбоем и каннибализмом.

— Так, а орки там как оказались?

— Тоннели прорыли, со взрывчаткой.

— То есть мифриловые ворота — это напрасная трата средств?.. Тут можно, оказывается, туннель просто прорыть?

— Алешенька, не пытайся поймать меня на неувязке. Не просто туннель, и не просто прорыть. Империя орков рыла его много лет и использовала секретные достижения своей темной науки. Породы, окружающие город Долорбин, очень тверды. Это в основном гранит. Таким образом Долорбин был защищен самой природой. А ворота — это не только защитное сооружение, но и… ну типа статус придавали. Понял?

— Ну понял, ладно. А почему мы не через орковский туннель вошли?

— Потому что там миллион орков, — уже раздраженно ответил Гриша.

— А в городе их сколько?

— Вы входите в очередной темный зал, — вместо ответа сказал Гриша. — Его потолок исчезает во тьме, ваши факелы выхватывают из мрака испещренные рунами стены.

— Кидаю на обнаружение, — тут же сказал Потап.

Выпало аж девятнадцать, и следопыт сразу разоблачил очередной отряд орков, притаившийся в темноте. Гриша развернул лист с планом зала, дал тридцать секунд, чтобы расставить миниатюры, а потом начался бой. Выстроились как обычно — впереди всех варвар, на флангах паладин и амазонка-священница, тыл прикрывают следопыт и плутовка, а в центре надежно спрятана стеклянная пушка — волшебник.

Когда с орками было покончено, и с них собрали лут, Гриша сказал:

— Из зала ведут три двери. Одна возвращает вас обратно, вторая — широкий туннель, из которого пришли орки, третья маленькая и неприметная.

— Мы идем к маленькой и неприметной, — сразу решила Аня.

— Она заперта.

— Пытаюсь вскрыть замок. М-м-м… два.

— Замок не раскрыл тебе своих секретов.

— Я пытаюсь выбить дверь, — сказал Юра. — Гук крушить!

У него выпала шестерка, но Гриша выкрутил прочность двери на максимум, и этого не хватило. Потап тогда сказал:

— Осматриваюсь. Что есть рядом?

— По бокам двери стоят бронзовые статуи. Это воины в доспехах — один с мечом, руки второго пусты.

— Надо вставить меч! — догадалась Наташа.

— Тогда статуи оживут и нападут на нас, — сказал Потап. — Правда же, Гриша?

— Голос Господа не ответствовал воззваниям следопыта, — мрачно ответил гейм-мастер.

Но по его лицу сразу стало понятно, что Потап угадал.

— У меня есть ножовка с алмазным напылением, — сказала Аня, просмотрев инвентарь. — Я подпиливаю статуям ноги.

После этого они вставили безоружному истукану один из орковских мечей, дверь открылась, а големы ожили, но с подпиленными ногами рухнули, едва сделав шаг. Гриша излагал это буквально сквозь зубы, недовольный, что его ловушку разгадали вот так сходу.

— Вы думаете, что я вас не переиграю? — пробормотал он. — Что я вас не уничтожу? Я вас уничтожу.

Гриша не любил, когда игроки проходили испытания с помощью собственных знаний, а не своих персонажей. Они слишком хорошо усвоили, что в данжах Гриши ничего не бывает просто, что везде таится подвох — и у него все реже получалось их подловить.

Время перевалило за полночь. Игра шла своим чередом, экспа текла ручьем, мягкий голос гейм-мастера обволакивал помещение, выпивались все новые чашки чая. Юра и Наташа успели поцапаться из-за лута, а Аня нагрубила Тане, когда та выбросила единичку и вместо отхиливания едва не убила плутовку.

Но в целом модуль проходил нормально, и часам к трем ночи обещал закончиться. Просто коротенькое подземелье на один раз, чтобы опробовать новых персов.

— Если будем снова играть этим составом, я все-таки возьму престиж-класс, — пообещала Наташа. — Наверное, черного рыца-а-а-а!..

Она завопила и вскочила — да и остальные тоже завопили. Тишину и спокойствие ролевки нарушила лопнувшая труба… и хлынул из нее кипяток!

Грише сильно обожгло руку, но остальных не задело. Что гораздо хуже, прорыв случился аккурат напротив прохода, и ребята оказались заперты!

Потап бросился в заднюю часть антикафе, к эвакуационному выходу. Но тот, как и положено, был закрыт на замок и завален металлической решеткой.

— Да твою ж!.. — пнул дверь парень.

Юноши и девушки заметались, все сильнее паникуя. По полу тек кипяток, подбирался все выше. Гриша подвывал, держась за обваренную руку.

И тут в стене появилось… все семеро увлекались фэнтези и ролевыми играми, так что сразу опознали в сияющей арке портал. И при других обстоятельствах они бы, может, еще поразмыслили, но сейчас в смертельной ловушке оказались не персы, а они сами.

И они вбежали в портал. И изумленно заморгали, оказавшись в огромном светлом зале, в конце которого раскинулся на подушках обнаженный, идеально сложенный мужчина с гордым волевым лицом.

— Приветствую вас, мои дорогие игроки… и гейм-мастер! — воскликнул он хорошо поставленным голосом.

Так Гриша, Юра, Алеша, Потап, Аня, Наташа и Таня впервые встретились с Хальтрекароком. И пока они растерянно на него таращились, тот с нескрываемым удовольствием рассматривал их.

Темному Балаганщику понравилась их сговорчивость. Понравилось, что они так охотно вошли в его портал — обычно игроки колебались даже перед лицом смертельной опасности.

Хальтрекарок ведь не мог просто похищать каждого, кого захочется — неважно уж, для арены или для гарема. Здесь применялись те же правила, что и в обычной жатве. Обычно он либо забирал души второй и третьей категории, либо получал формальное согласие, либо призывал тех, кому и так предстояло вскоре погибнуть. С полей битв, из зачумленных городов, с тонущих кораблей, из-под носа хищников и убийц.

Нет, когда очень уж хотелось, он нарушал правила, но умеренно, в пределах разумного. Он же не Тьянгерия все-таки.

Отреагировали его новые гости по-разному. Большинство — ожидаемо, стандартно. Паника, растерянность, недоумение. И лишь один юноша, полный и с жидковатой бородкой, смотрел на Хальтрекарока с затаенным восторгом, а на его лице все шире расплывалась улыбка.

И это был тот самый, что интересовал Хальтрекарока сильнее всех. Остальные ему были не нужны, в общем-то. Он прихватил их просто в качестве игроков и легко мог заменить кем угодно.

А вот на этого пухлого у него были особые планы.

Так что Хальтрекарок первым делом убрал лишних. Щелкнул пальцами — и шестеро из семи переместились в камеру повышенной комфортности. Не в ту яму, где содержался легкозаменяемый расходный материал, а для особых пленников, на шестом этаже.

Что же до седьмого… он испугался, конечно, когда исчезли его друзья. Задрожал, втянул голову в плечи. Но Хальтрекарок закинул ногу на ногу, воспарил в воздухе и великодушно объяснил, как ему повезло.

— Я… я правильно понял? — переспросил этот счастливчик. — Ты… вы… вы что-то вроде Мао-сама… короля демонов?..

— Я демолорд, — подтвердил Хальтрекарок. — Да, вроде короля демонов.

— А… и тебе… вам нужен… я?.. — почти сладострастно спросил Гриша.

— Именно так.

В голове Гриши замелькали сцены из бесчисленных аниме-тайтлов, где героя, обычного школьника или уже взрослого неудачника сбивает грузовик-кун… лопнувшая труба с кипятком вполне годится на эту роль. Правда, Хальтрекарок не очень походил на прекрасную добрую богиню, зато вполне тянул на темного властелина, который ищет давно потерянного сына или просто нуждается в наследнике.

Гриша почти забыл, как адски болит обваренная рука.

Правда, оказалось, что наследник Хальтрекароку все-таки не нужен. И даже ученик не нужен. Гриша уже испугался, что это все-таки яойный тайтл, тем более, что король демонов был абсолютно наг и остался с ним тет-а-тет.

Но дальше его ожидал приятный сюрприз. Королю демонов требовалось не его тело, а его интеллект и творческие таланты.

Он искал… гейм-мастера!

— Ты согласен? — для проформы спросил Хальтрекарок.

Согласен ли он? Согласен ли он?! Да Гриша всю жизнь ждал этой минуты!

— Да, — пискнул он, стараясь не выдать своих чувств.

— Ты сделал верный выбор, юный смертный. Но перед тем, как я позволю тебе помочь мне в разработке нового шоу, тебе предстоит доказать, что ты того заслуживаешь.

Следующие несколько часов Гриша ходил за Хальтрекароком хвостиком. Он на все таращился, всему удивлялся и все запоминал. Ему все безумно нравилось. Он восхищался каждым элементом дворца, восторженно пищал при виде каждого нового демона, а наложницы вызывали у него дрожь в коленях. Хальтрекарок создал себе гарем, гарем в реале — и Гриша проникся к нему огромным уважением вперемешку с завистью.

Еще большей завистью он проникся, увидев могущество своего нового… повелителя?.. учителя?.. сойдемся на работодателе. Тот летал, как другие ходят, мгновенно переносился куда пожелается, творил чудеса по щелчку пальцев. Обваренную руку он вылечил Грише походя, заметив, как неловко тот ей действует, как морщится при каждом движении. Просто убрал боль, вылечил ожог — и все щелчком пальцев!

О своих друзьях Гриша как-то незаметно для себя забыл. Ему даже не пришло в голову спросить, куда они делись — так восхитило его это чудесное место.

Может, он умер и попал в рай для отаку?

Хальтрекарок не сразу перешел к собственно тому, для чего притащил сюда Гришу. Ему так понравилось его неподдельное восхищение и преклонение перед ним, Хальтрекароком, что он незаметно для себя начал хвастаться. Показывать все чудеса своего великолепного дворца, сокровища, слуг. Похваляться собственным могуществом, как бы между делом творить мелкие чудеса и смотреть, как искренне радуется им смертный.

Хальтрекарок невольно проникся симпатией к этому убогому существу.

Но потом он все-таки вспомнил, для чего тот здесь, и перенес в свою личную ложу. Показал арену, показал лабиринт, научил, как заглянуть с трибун в любой его уголок, и предложил высказаться.

— Ага, то есть это бэтл-роял? — сразу ухватил суть Гриша. — Королевская битва?

— Иногда. Но я не зацикливаюсь на чем-то одном, мой юный друг. Каждую неделю правила меняются, каждую неделю новое состязание. На следующей неделе я хочу устроить нечто вроде того, во что вы играли в том подвале. Только вживую.

Гриша сглотнул и потер быстро влажнеющие руки. У него сразу захватило дух от открывшихся перспектив. А тут еще и Хальтрекарок начал менять свой лабиринт, преобразовывать его… господи, это же стены Долорбина, древнего города дварфов! Гриша в точности так его себе представлял… откуда Хальтрекарок узнал?!

— Я должен подготовиться, — торопливо сказал он. — Нужно написать модуль, отработать сценарий, отредактировать рулбук…

Хальтрекарок милостиво кивнул и пригласил своего гейм-мастера разделить с ним трапезу. И Гриша, разумеется, охотно согласился, хотя и робел.

Еще сильнее он робел от того, что за пиршественным столом возлежали жены Хальтрекарока. Три с лишним десятка красавиц, причем далеко не все принадлежали к роду людскому. Гриша жадно пялился на всяких демониц и монстродев, не забывал уписывать за обе щеки, но все же гораздо сильней он был поглощен мыслями о своей будущей ролевке… живой ролевке!

Его это полностью поглотило.

— Ловушки и чудовища в лабиринте уже есть, — все смелее говорил он Хальтрекароку. — Надо только добавить им параметры и лут. И разложить бонусы.

— Лут?.. Бонусы?.. — недопонял Хальтрекарок.

Гриша стал объяснять — и Темный Балаганщик мгновенно уяснил принцип. Его восхитила идея того, что из побежденных монстров могут вываливаться трофеи. Не просто их личное оружие или что-нибудь в этом роде, а именно трофеи, причем не связанные с самими монстрами.

Расставить в лабиринте сундуки с добычей ему тоже показалось интересным. Позволить игрокам не только страдать и гибнуть, но и иногда выигрывать. Получать ценные подарки, чтобы становиться сильнее и… интереснее.

Это лежало на поверхности, это было таким очевидным. Почему Хальтрекароку никогда не приходило это в голову?

Но кое-какие аспекты он все-таки еще не понимал.

— Монеты?.. — переспросил демолорд. — Какие монеты?

— Золотые, серебряные… — замялся Гриша. — Что используют демоны вместо денег?

— Я знаю, что такое монеты, — перебил его Хальтрекарок. — Но зачем они в шоу?

— Ну как зачем? Для торговцев.

— Гриша, для смертного ты довольно толков, но все-таки ужасно глуп и недогадлив, — покачал головой Хальтрекарок. — Оружие и доспехи в качестве даров имеют смысл — их тут же можно использовать. Целебные зелья им тоже, безусловно, пригодятся. Но никаких торговцев в лабиринте нет, так что монеты не нужны.

— Так я это и пытаюсь объяснить! — уже совсем уверенно сказал Гриша. — Надо добавить торговцев! Хотя бы одного!

— Торговца в лабиринте?.. Откуда он там возьмется и что будет там делать?

— Откуда возьмется — неважно. Это волшебный торговец, он просто есть. Он торгует с приключенцами. Покупает у них ненужные вещи дешево и продает нужные дорого. Он может либо сидеть на одном месте, либо появляться время от времени. Перед самыми тяжелыми испытаниями.

— Теперь я понял твое предложение. Но это будет излишним. Зрители заскучают.

— Да, конечно, вы правы, мой господин, — тут же согласился Гриша. — Но что тогда насчет экспы? Будут ли игроки получать опыт?

— Опыт?..

— Да. Мы можем добавить… Систему?.. — с придыханием спросил Гриша.

Наложницы глядели на них с недоумением. Они давно не видели своего мужа и повелителя настолько чем-то увлеченным.

— Ты только посмотри на этих двух отаку, — шепнула Сидзука Лахдже.

— Они нашли друг друга, — кивнула Лахджа.

Грише хватило пары дней, чтобы подробно, в мельчайших деталях расписать большое приключение. Он осторожно поинтересовался у Хальтрекарока, можно ли будет часть его перенести на открытый воздух и вообще ввести иные локации, кроме подземелий. Лесную, городскую… а еще Грише давно хотелось провести игру в декорациях стимпанка.

Хальтрекарок сказал, что можно. Его драгоценный лабиринт — штука гибкая и может преобразоваться во что угодно, а пространство там можно расширить и изогнуть, как пожелается. Но это он велел оставить на потом, а сначала — пробное шоу, классическое.

И когда Гриша его закончил, дело осталось за малым — игроками.

— О, насчет этого не беспокойся, — сказал Хальтрекарок. — Игроков у нас полно.

— Но им тоже придется объяснять правила игры…

— Не придется, они их уже знают.

И вот тут Гриша впервые вспомнил о своих друзьях… ну как друзьях?.. Они просто вместе играли в настолки. И все же Гриша немного смутился, когда увидел их вот так, сверху вниз, сидя в личной ложе Хальтрекарока.

Юра, Алеша, Потап, Аня, Наташа и Таня стояли на арене, и вид у них был растерянный. Они три дня провели в камере, где им ничего не объясняли, ни о чем не рассказывали. Они поняли только, что попали в какое-то адское место, населенное демонами. Наташа все время плакала, Алеша тщетно пытался найти сеть, Потап и Юра безуспешно расшатывали прутья.

А теперь их наконец-то выпустили — но стало еще хуже. Встреча с Гришей поначалу их обрадовала — они-то думали, что его давно нет в живых, — но потом… потом Гриша открыл рот.

— Они не сумеют в реальную ролевую, — сказал он с беспокойством. — Они же хлипкие, мой господин. В живые ролевые играл только Потап, но у нас же там все понарошку, с жестяными мечами.

— Ах да, жалкие смертные с их жалкими играми, — снисходительно произнес Хальтрекарок. — Но ты, вижу, все еще не понял, кто я такой, Гриша. Сейчас все будет так, как должно.

В воздухе повисли листы персонажей, которые Хальтрекарок тоже спас из того подвала. А Гриша с замиранием сердца стал ждать очередного чуда. Друзья на арене что-то гневно ему кричали, но он не слушал, боясь пропустить тот самый момент.

Предстояло нечто особенно важное. Эти шестеро — из реального мира, они тоже земляне. Если волшебство Хальтрекарока подействует и на них… значит, все взаправду.

И оно подействовало. Демолорд щелкнул пальцами — и игроки превратились в своих персов.

Высокий, но дрищеватый Юра стал настоящей мясной горой, огромным полуголым варваром с низеньким лобиком. В глазах отразилась паника — внутри-то он остался самим собой, но думать стало ужасно сложно.

Вот Алеша и Потап почти не изменились. Только первый облачился в синий халат со звездами, а второй — в кожаные доспехи. Они оба не стали заморачиваться и дали персам собственную внешность.

Зато Аня резко уменьшилась. Ее плутовка была халфлингом, и теперь она тоже стала халфлингом. Кудрявой карлицей с мохнатыми ступнями.

Изменениям подверглись и Наташа с Таней. Первая, как и Юра, обросла мускулами, хотя и не так радикально, а у второй волосы побелели, а уши стали остроконечными. Священница-амазонка Тани была полуэльфом.

Разумеется, они закричали. Особенно громко и панически — Аня.

— Это… это навсегда?! — возопила она, глядя на свои ноги.

Хальтрекарок не удостоил ответом глупую карлицу. Искоса поглядывая на восхищенного Гришу, он продолжал творить реквизит для нового шоу.

Оружие. Доспехи. Украшения. Инструменты. Зелья. Все это появилось на игроках, в их карманах и вещевых сумках (многомерных, конечно), и приобрело в точности те свойства, которые были описаны в листах персонажей. Хальтрекароку это не составило труда.

Потом он снабдил их профессиональными навыками. Фехтование, стрельба из лука, взлом замков и все остальное, что у них было. Оформил это в виде информационных Ме, скорректировал мышечную память. Плутовке добавил маленькое Ме Скрытности.

Сложнее всего оказалось с заклинаниями волшебника и молитвами священницы и паладинши. Их оказалось слишком много, и дать столько Ме смертным не мог даже Хальтрекарок. У них бы просто разрушились их жалкие одноусловочные души.

Да и не собирался он входить в такие расходы, мощные Ме обходятся недешево.

Поэтому он пошел тем же путем, которым демоны создают колдунов. Дал всем шестерым ограниченный доступ к своей ба-хионь. Ровно в той степени, чтобы срабатывали их способности.

В точности так, как описано в правилах. Только те, которые были в их листах персонажей. И только пока они находятся на игровой территории.

— А теперь, Гриша, дело за малым, — ослепительно улыбнулся Хальтрекарок. — За тобой. Покажи, какие испытания ты придумал для своих друзей.

Глаза Гриши светились от восторга, пока он в подробностях описывал модуль, который набросал за эти дни. Хальтрекарок довольно кивал, а вот будущие игроки все сильнее волновались, нервничали и ненавидели Гришу.

— Самое главное — соблюсти баланс, — торопливо говорил Гриша. — Мы не хотим, чтобы приключение стало детской прогулкой, но и чтобы все сразу же померли, мы тоже не хотим. Монстры должны быть выдержаны точно под уровень игроков…

— Гриша, Гриша, Гриша, Гриша… — поморщился Хальтрекарок. — Сейчас ты снова огорчаешь меня своей глупостью. Я занимаюсь этим десять тысяч лет, а ты пытаешься учить меня азбучным истинам?

— Простите, мой господин, я поневоле увлекся, — торопливо поклонился Гриша.

— Энтузиазм — это хорошо, Гриша, — отечески сказал ему Хальтрекарок. — Но помни, что профессионал должен оставаться профессионалом.

— Глубокая мысль, мой господин! — восхитился Гриша.

— Ты его еще в жопу поцелуй, говнюк! — заорал снизу Потап.

— Гриша, напомни-ка, что за роль играет в моем представлении этот бесстрашный смертный, — спокойно сказал Хальтрекарок. — Сильно ли пострадает шоу, если я превращу его в сэндвич?

— Сильно, к сожалению, — развел руками гейм-мастер. — Потап — это следопыт. Как вы точно изволили заметить, он бесстрашный лидер пати… команды. Он ведет разведку, задает направление пути, у него высокие лидерские качества, высокая харизма и прокачанный навык убеждения. Обычно он берет на себя переговоры, а также имеет решающий голос, если разделятся мнения. Кроме того, между нами говоря, по квенте у него есть тайна происхождения, и я планировал для них всех глобальный квест, связанный с претензиями Потапа на трон…

— Я тебя услышал, — прервал его Хальтрекарок. — Успех шоу превыше всего, разумеется.

Гриша облегченно выдохнул. Ему все-таки не хотелось, чтобы господин убил его друзей. Конечно, они сами виноваты, что злят его, Грише тоже не понравились слова Потапа… но Гриша потом накажет Потапа сам. В рамках игры.

И несмотря на то, что сейчас Гриша спас Потапу жизнь, благодарности тот не испытал. А когда началась репетиция, эти шестеро окончательно возненавидели бывшего приятеля.

— Сучий Эдмунд, — бубнила Аня. — Продал нас за рахат-лукум.

— Рахат-лукум?.. — не поняла Таня.

— Ага, рахат-лукум. Похиль меня.

Они уже проходили модуль с этим дварфским городом. Только на бумаге — но все же это помогло на первом этапе. Для репетиции Гриша использовал уже готовые записи, так что залы, монстры и ловушки оказались ребятам знакомы.

И это было, в общем, даже интересно. Как очень-очень реалистичный VR. Хальтрекарок так накачал игроков информационными Ме, что они немного даже утратили связь с реальностью. Отчасти ассоциировали себя с собственными персонажами.

Особенно пострадал Юра. Его интеллект упал до единички и теперь он на полном серьезе разговаривал так, как раньше разговаривал его варвар. Односложно, самыми короткими фразами. Здоровенный битюг крошил своим двуручником орков и скелетов, и те сразу же исчезали, растворялись в воздухе.

А вот Алеша все еще не освоился. У него, наоборот, в голове появилась куча какой-то чепухи, и он никак не мог ее переварить. Его заклинания теперь действовали, но строго по правилам DD, причем той редакции, которую использовал Гриша, а он модифицировал некоторые моменты под себя. Алеша впустую истратил весь свой запас, пока разбирался, что к чему, и теперь шел балластом, ожидая отдыха. У него остался посох, но он наносил такой мизерный дамаг, что в бой волшебника просто не пускали.

На отдыхе Алеша заново заполнил ячейки заклинаний. У него появилась волшебная книга, и чтобы колдовать, нужно было заранее все выбрать. И теперь Алеша выбирал гораздо тщательней, чем во время обычной игры, потому что видел, как Аню проткнул насквозь скелет и как Юру едва не сожгло ловушкой, которую не заметил Потап.

Пока он выбирал заклинания, Наташа и Таня хилили остальных, Потап молча смотрел в пустоту, а Аня обхватила колени руками и тихо плакала. Ее охватывало отчаяние, когда она смотрела на свои ноги и на своих друзей, ставших почти вдвое ее выше.

— Ты все равно красивая, — сказал Юра, неловко касаясь ее плеча. Аня перевела на него взгляд, посмотрела на дебиловатую улыбку варвара и зарыдала еще громче.

Хальтрекарок наблюдал за происходящим из личной ложи, и пока что с интересом — но ему постепенно становилось скучно. Шоу придется исправить, переносить эту игру смертных в лабиринт как есть нельзя. Это не то, что увлечет зрителей на много часов.

В обычных крысиных бегах тоже бывают активные периоды и спокойные — но там обычно десятки участников, и в любой момент с кем-то происходит что-то интересное. А эти уже целый час просто сидят и ничего не делают. Это Тьянгерия любит неделями наблюдать, как ее питомцы просто выживают день ото дня, но шоу Хальтрекарока длится всего несколько часов, и в эти часы нужно вместить как можно больше событий.

— Нет, Гриша, это не то, — покачал головой Хальтрекарок. — В это интересно играть — но не наблюдать со стороны.

— Как раз подумал о том же самом, мой господин, — преданно закивал гейм-мастер. — Что если нам добавить случайные встречи?

Хальтрекарок выслушал предложение Гриши, довольно улыбнулся и сказал:

— Какой ты веселый паренек. Я давно искал кого-то вроде тебя.

Гриша от этих слов аж запунцовел. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким счастливым.

А вот игрокам случайные встречи не понравились. Теперь их судьбу определял сидящий в ложе Хальтрекарок. Гриша отдал ему свою колоду случайных встреч, научил пользоваться дайсами — и демолорд усвоил все с полуслова.

— Можно и мне бросить, господин? — умильно попросил Гриша, сверля дайсы жадным взглядом.

— Конечно, Гриша, — передал их ему Хальтрекарок. — Это же твои друзья.

И насколько веселились Хальтрекарок с Гришей — настолько же злились игроки. После того, как из воздуха в третий раз вывалились какие-то рогатые уроды, которые сходу почти убили Наташу, Потап яростно заорал:

— Гриша, ты там совсем охерел?!

— Не слушай их, Гриша, — сказал Хальтрекарок. — Ты же всегда этого хотел.

Гриша неуверенно кивнул. Ему все-таки было немного неловко перед ребятами. У них же никто не спрашивал согласия, да и в целом как-то быстро все завертелось.

С другой стороны — ничего страшного с ними не случится. Они же не умрут… наверное. Они теперь прокачанные приключенцы, у них настоящее оружие и магия, да и вообще это только репетиция. Проблем быть не должно. У Тани вообще есть Воскрешение, хотя и с большими штрафами.

— Господин, можно хотя бы лишить ее воскрешающей способности? — подал голос невесть откуда взявшийся рыжий кот. — Это обходится недешево, знаете ли.

— Совнар, Совнар, Совнар… — покачал головой Хальтрекарок. — Что за крохоборство? Не узнаю… а, нет, узнаю тебя. Типичный Совнар.

— Господин, если давать игрокам возможность воскрешать друг друга, шоу становятся особо затратными. Возвращение к жизни — одна из самых дорогостоящих процедур.

— Совнар, у этого заклинания суточный откат, — сказал Хальтрекарок, глядя на лист персонажа Тани. — Такая мелочь меня не разорит.

— Мелочь… господин, ваш капитал складывается из мелочей, — процедил кот.

— Совнар, пойди понуди где-нибудь еще, — поморщился Хальтрекарок. — Ты сбиваешь меня с творческого настроя.

Демонстрационный модуль Гриши шестерка игроков прошла довольно быстро, и Хальтрекарок остался доволен. Разглядывая своих новых участников, он милостиво улыбнулся и промолвил:

— Полагаю, вы гадаете, что вас ожидает теперь.

— Нас отпустят? — с надеждой предположила Аня. — Отпустят и… и расколдуют?..

— Нет-нет, глупенькая, для этого пока еще рано, — лучезарно улыбнулся Хальтрекарок. — Это была всего лишь репетиция. Вам еще предстоит участие в моем шоу… в качестве приглашенных гостей.

И когда наступил вечер синедня, когда по всему Паргорону стали вспыхивать кэ-очи, когда чуть ли не в каждом доме зазвучал громкий, хорошо поставленный голос Темного Балаганщика, шестерым землянам вновь пришлось выйти на арену. Гриша смотрел на своих друзей из личной ложи Хальтрекарока и держал за них кулаки, потому что… ну, в этот раз противники им достались намного тяжелее.

— Дамы и господа! — гремел Хальтрекарок. — Сегодня мы представляем вашему вниманию игру игр, чемпионат за титул сильнейшего… но не просто очередную битву или иное соревнование! Сегодня перед вашим взором предстанут те, кого вы почитаете больше всех на свете, кого любите и боготворите… да, вы не ослышались, сегодня сами демолорды спустились на алый песок моей арены, чтобы посоревноваться по новым правилам… итак, встречайте!

Воистину гениален оказался замысел Хальтрекарока. Просто живая ролевка позабавила его, но он быстро понял, что в нее гораздо интересней играть самому, чем наблюдать.

И он предложил поиграть в нее… другим демолордам.

Желающие нашлись. О, желающие еще как нашлись. Многим демолордам нравилось горячить кровь, временно ограничивая свое могущество и соревнуясь подобно простым смертным. Все обожали жмурки с наложницами, любили и другие подобные игры, но сегодня Хальтрекарок предложил попробовать кое-что новенькое — и первыми, конечно, откликнулись гохерримы.

Джулдабедан, Гаштардарон, Бракиозор, Янгфанхофен, а также Корграхадраэд и Клюзерштатен. Чистокровные и полукровки, они составили воистину блестящую команду. Сейчас, правда, никто не узнал бы в них гохерримов — они не только «связали» свою демоническую силу, но и приняли облик смертных, людей. Скрыли под миражами именные клинки и примерили на себя новые роли, выбрав из классов, услужливо предоставленных Гришей.

Джулдабедан стал монахом. Гаштардарон — воином. Бракиозор взял на себя роль паладина. Янгфанхофен великодушно согласился стать бардом. Корграхадраэд принял мантию друида. Ну а Клюзерштатену, конечно, больше всего понравились функции плута.

Успешно собралась и вторая команда, причем сплошь из волшебников. Человеческие облики приняли Бекуян, Ге’Хуул, Ксаурр, Каген, Сурратаррамаррадар и Гариадолл… впрочем, Гариадоллу меняться не требовалось, да он и не сумел бы.

Эта команда, в отличие от гохерримов, не стала выбирать из готовых классов. Каждый составил себе индивидуальный мультикласс, а Бекуян еще и притащил какую-то дополнительную редакцию правил.

— Знаешь, братишка, ты бы тоже мог поучаствовать, — укоризненно сказал Хальтрекарок Фурундароку. — Внести, так сказать, свой маленький вклад в общее дело.

— И кем бы я там был? — ядовито осведомился Фурундарок. — Метательный младенец? Я же не могу превратиться в кого-то другого!

— Можно было бы построить сюжет вокруг тебя. Герои спасали бы маленького наследного принца, милого крошечного сироту…

— Нет, — отрезал Фурундарок.

— Почему же?

— Потому что. Мне девять с половиной тысяч лет, а ты хочешь, чтобы я занимался такой чепухой.

— Брат, тебе не может быть девять с половиной тысяч лет. Мне уже больше десяти тысяч, а ты на полвека меня старше. Ты сам все время об этом напоминаешь.

Фурундарок наморщил младенческий лобик и принялся загибать пальцы. Постепенно его лицо становилось все более и более разъяренным.

— Я старше, так что не поправляй меня, — огрызнулся он наконец.

Фурундарок сам не мог сказать, в какой момент сбился и стал отсчитывать свой возраст не с рождения, а со дня становления демолордом. И теперь, когда он внезапно осознал столь долго тянущееся заблуждение, его это не на шутку разозлило.

Ну а в третьей команде по-прежнему были земляне — и им, в отличие от демолордов, было очень страшно. Сейчас арена сильно отличалась от той же самой арены во время репетиции. Трибуны кишели демонами, которые орали, ревели, источали скверну и проливали на головы нижесидящим пиво.

Алеша нервно потирал руки, Аня мелко дрожала, Потап ссутулился и с опаской поглядывал на команды соперников. И только паладин Наташа стояла, гордо вскинув голову. Законопослушно-добрая, с очень высокой харизмой, она еще и наложила на себя ауру отваги.

— Не совсем понимаю, зачем там еще обычные смертные, — сказал Фурундарок, вальяжно попивая молоко. — Суть Древнейшего, кому они будут интересны?

— Это контрольная группа, — рискнул подать голос Гриша. — У них уже есть опыт в подобных играх, так что…

— Хальтрекарок, что это за жирный свинтус, который посмел разинуть пасть без разрешения? — перебил его Фурундарок. — Что, половозрелых женщин тебе уже недостаточно, решил все-таки расширить диапазон?

— Он не наложник, — отмахнулся Хальтрекарок. — Он мой консультант.

— А, так ты не сам это придумал, — понимающе сказал Фурундарок. — Я так и думал. Жалких потуг твоего мозга уже не хватает, и ты обратился за помощью к смертным. Что ж, это было только вопросом времени.

— Я бы обиделся на твои слова, если бы не знал, что они продиктованы твоим чувством собственной неполноценности, — покачал головой Хальтрекарок. — Не надо так, Фурундарок. Будь выше этого.

— А почему это нас ослабили, а их усилили? — поинтересовался Клюзерштатен. — Как же мы сможем их гарантированно победить? Мы же привыкли просто шпынять смертных, а теперь что — битва на равных? Гаштардарон расстроится.

— Клюзерштатен, ты слишком рано вжился в роль! — насмешливо ответил Хальтрекарок. — Друзья мои, готовы ли вы к величайшему приключению в вашей жизни?!

— Вопрос! — вскинул руку Гаштардарон. — Мы можем убивать членов своих команд?

— Конечно, можете! Но помните, что вы — команда, и потеря каждого члена сильно снизит ваши шансы на победу!

— Мамочка, я наконец-то нужен, нужен настоящим гохерримам! — притворно утер слезу Клюзерштатен. — Они взяли меня в свою игру!

Янгфанхофен аж скрипнул зубами, а Корграхадраэд расхохотался.

— Господа, господа, не отвлекаемся! — хлопнул в ладоши Хальтрекарок. — Зрители ждут! Зрители жаждут! Внимайте мне, я изложу вводную нашей сегодняшней игры! Вы — три конкурирующие группы авантюристов! Все вы являетесь соперниками друг другу, потому что в сем лабиринте скрывается великое сокровище, которое нельзя разделить на части, и достанется оно только кому-то одному… но кому?!

— Что за сокровище? — желчно осведомился Каген. — Я здесь только потому, что ты обещал нечто, что меня заинтересует.

— Золотой кубок, доверху полный условок! Триста тысяч полновесных условок!

— Куш соблазнительный, — согласился Каген. — Ради этого я согласен побегать на потеху толпе. Но что будет, если победят смертные?

— В таком случае я дешево отделаюсь, — лучезарно улыбнулся Хальтрекарок. — Условки останутся при мне, а смертные получат жизнь… свободу… ну и сам кубок. Он огромный и золотой… они любят этот желтый металл.

Демолорды переглянулись и захихикали. А об ногу Наташи потерлось что-то мягкое и пушистое. Опустив взгляд, она увидела рыжего кота, прижимающего лапку ко рту.

— Я вам буду помогать, — раздался еле слышный шепоток. — Будете слушаться — вернетесь домой.

И вот так началось это великое приключение. Для самих игроков они просто вошли в сырое, темное подземелье, где мрак рассеивали лишь факелы на стенах, да светилась кое-где плесень. Для зрителей же, особенно сидящих в вип-ложе, внизу распахнулась детальная панорама, и каждый мог смотреть на происходящее с любого ракурса.

Три команды вошли с трех разных входов. Иначе гохерримы сразу бы просто напали на остальных, как делают всегда. А Хальтрекарок не хотел заканчивать шоу слишком быстро, он запланировал огромное сложное испытание. Каждой команде предстоит пройти долгий и тернистый путь, прежде чем они получат возможность схлестнуться за кубок.

Демолордов Хальтрекарок предупредил, что каждый, кто применит демоническую силу свыше предусмотренного правилами, немедленно выбывает. Истинный облик принимать нельзя, собственные клинки применять нельзя. Джулдабедан по-прежнему был вооружен шестом, Гаштардарон мечом, а Бракиозор топором, но это были другие шест, меч и топор, почти что обыкновенные.

Но даже так — для демолордов это было просто развлечение. С высокими ставками, но ведь без проигрышей. Они не могли погибнуть, не могли потерять ничего серьезного. Их команды вышагивали весело, перешучивались друг с другом и Хальтрекароком, который комментировал каждый их шаг.

Но совсем с иным настроением крались по лабиринту смертные. Их вооружили до зубов, им дали волшебную силу, но они все равно оставались смертными — и у них было всего одно воскрешение.

А если погибнет Таня, то и ни одного.

Так что они двигались предельно осторожно, прощупывая каждый камень, все время готовые броситься наутек.

— И вот герои зашли в очередную темную залу! — провозгласил Хальтрекарок. — Чу, дорогие зрители, вы слышите эти таинственные шепотки?.. Влажное шуршание и шелест… давайте посмотрим, что предпримут наши герои!

— Пошли-ка назад, — сказал Потап, тоже услышавший этот комментарий.

Остальные единогласно его поддержали, все шестеро развернулись и зашагали искать другой путь — а трибуны зашлись в разочарованном шуме.

— О-о-о, какое трусливое решение! — покачал головой Хальтрекарок. — Но наш лабиринт не любит трусов! А вы их любите, мои дорогие зрители?!

— НЕЕЕЕЕТ!!! — заревели хором бесчисленные демоны.

— И вот теперь герои никогда не узнают, что их ждало в той темной зале, кому принадлежали те шепотки — зато узнают, что по пятам их шли… что скажет наш дорогой гейм-мастер?

Гриша торопливо показал карточку случайной встречи, и та вспыхнула посреди арены. Шестерка черепов пару мгновений померцала, а потом устремилась вниз, в многомерные пространства лабиринта, где воплотилась в виде шести огромных скелетов.

Совсем иначе играли гохерримы. Эти собирали по пути все битвы. Лезли в любые подозрительные места. Без страха вламывались прямо в ловушки. И каждый раз безмерно радовались, когда на них нападали.

— О, смотри, какая таинственная арка! — засверкал глазами Гаштардарон. — Там наверняка что-то интересное!

— Она не выглядит таинственной, — флегматично сказал Бракиозор. — Она состоит из черепов, и по ту сторону все усеяно костями. Очень, очень много черепов.

— Мы обязаны проверить, что там, — решительно заявил Джулдабедан. — За мной!

— Тут ловушка, — сказал Клюзерштатен. Он, отыгрывая плута, сохранил за собой демоническое зрение.

— Да что ты? — хмыкнул Гаштардарон. — Неужели Балаганщик настолько коварен, что установил в таком месте ловушку? Уж не шутишь ли ты, Хромец?

— Эта ловушка настолько очевидна, что я попадусь в нее чисто из принципа, — шагнул вперед Бракиозор.

Ловушка оказалась необычной. На первого, кто проходил через арку, разом нападали все черепа. Просто взлетали и начинали грызть.

Но первым прошел Бракиозор. Отыгрывая паладина, он вложил все очки в защиту и стал воистину несокрушимым танком. Урон черепа наносили ему откровенно смешной — он просто пер напролом и орудовал топором.

— Гохерримы, как обычно, игнорируют все решения проблемы, кроме силовых, — сварливо произнес Клюзерштатен. — Я мог просто обезвредить ловушку. Надо было мне напроситься в другую команду.

Другая команда тем временем буквально струилась по коридорам, избегая почти всех битв. Их персонажи не были особенно хороши в драках, зато набрали кучу других способностей. Бекуян видел все сокрытое от обычных глаз, Ге’Хуул мгновенно расщелкивал любые загадки. Основным дамагером был Ксаурр, танковал Сурратаррамаррадар, Каген заботился о саппорте, а Гариадолл… Гариадолл играл вяло и без интереса. Он даже не взял никакой определенной роли, составив какой-то очень заковыристый мультикласс.

— Я уже играл в подобные игры, — устало сказал он после очередной случайной встречи. — Несколько раз, в разных мирах.

— Ну и что? — осведомился Каген. — Сейчас ты играешь с нами, и тебе лучше постараться, если ты хочешь, чтобы я… чтобы мы получили приз.

— Да не больно-то он мне и нужен, — пожал плечами Гариадолл.

— Отлично, в таком случае твою долю заберу я, — быстро сказал Каген.

— На каких это основаниях? — промурлыкал Ксаурр.

— Как директор Банка Душ.

Ксаурр тихо рассмеялся, и ему вторил Сурратаррамаррадар. Бушуки. Каген недолюбливает Хальтрекарока, считает его одним из самых убыточных демолордов и никогда не посещает его шоу, но вот — появилась возможность что-то поиметь, и он здесь, впереди всех.

— Я не заработаю эти деньги, господа, — терпеливо объяснил Паргоронский Купец. — Я их спасу. Спасу от возмутительного растранжиривания.

Сурратаррамаррадар рассмеялся еще громче. Кавардак сейчас принял стабильный облик, выглядел безупречным человеком, и только по его волосам периодически пробегали всполохи.

— Впереди ловушка, — сообщил Бекуян, тоже шагающий в облике человека. — Стандартная шахматная формация. Черно-белая диагональ.

— Мне известна эта ловушка, — прокомментировал Ге’Хуул. — Она музыкальная, присутствует в перечне. Чтобы отключить, необходимо исполнить соответствующий танец. Вдвоем.

— Хальтрекарок! — поднял голову Каген.

— О-о-о, как иронично, что именно такая ловушка досталась нашей группе почтенных старцев! — раздалось с небес. — Экономисты, мыслители, философы — и вот теперь им нужно сплясать диско, если они желают пройти дальше!

— Давай руку, Шутник! — ослепительно улыбнулся Сурратаррамаррадар.

Они потрясающе танцевали, оба. Над коридором и всем лабиринтом играла музыка, неслось пение на каком-то иномирном языке, а два демолорда отплясывали в унисон. Кавардак — увлеченно и самозабвенно, отдаваясь музыке всем естеством. Великий Шутник — с безразличным, почти что снулым лицом, но движения его были настолько искусны, что демоницы на трибунах визжали от восторга.

Хальтрекарок оглядел зрителей даже с некоторой ревностью. Он не любил, когда фокус внимания смещался с него на кого-то еще… но что поделаешь, это Гариадолл. У него нет такого великолепного гарема, он давно не интересуется и даже отталкивает от себя женщин, но тем активней они почему-то к нему липнут. В древнем демолорде они видят этакого печального принца и постоянно пытаются стать той самой, что развеселит уставшее от жизни создание.

— Слушай, так это же не диско, — неожиданно распознала музыку Лахджа. — Это что, Джамирокуай?

Гриша глянул на нее с изумлением. Он не ожидал, что кто-то здесь узнает его любимого исполнителя.

Он вообще втайне вставил в модуль несколько отсылочек, которые понимали его друзья, но не зрители. Гохерримам как раз встретился Пирамидоголовый — и даже для них он оказался трудным противником. Вторая команда демолордов столкнулась с лангольерами. А на Потапа, Юру и остальных напало газебо — и это был очень странный бой.

А потом всем трем командам встретился алтарь в виде щупальца с красным шаром. На табличке над ним была надпись: «Пожертвуй огнем! Поставь факел, если ищешь путь в бездну!». И если земляне при виде него лишь хмыкнули, пошептались и прошли мимо, то гохерримы послушно сделали, что написано… и надо было видеть, как орали трибуны при виде Тьманника! Хальтрекарок сотворил очень убедительное подобие.

— Он мой!!! — заорал Джулдабедан, орудуя шестом.

— Жадный старик, тут хватит на всех! — почти оттолкнул его Гаштардарон.

Их обоих снесло колоссальным щупальцем, а Клюзерштатен аж согнулся, схватившись за живот от смеха.

Бой оказался очень тяжелый. Бракиозор, Гаштардарон и Янгфанхофен рубили щупальца, Джулдабедан отбивал удары шестом, а Клюзерштатен прыгал за его спиной и тыкал шпагой.

При полной демонической силе они бы смели эту тварь, едва заметив. Но добровольно урезавшись до обычных, хотя и очень боеспособных смертных, они едва сами тут не полегли. Хальтрекарок орал, радуясь каждому удару, а трибуны ревели то в восторге, а то в разочаровании — зависело от того, кто на что поставил.

Они все-таки зарубили Тьманника. Но времени потратили уйму, а потом долго сидели, хилились и отдувались.

— Без демонической силы ощущение такое, словно я инвалид, — покачал головой Гаштардарон. — Где Хальтрекарок вообще откопал такую тварь? Я бы там погостил.

— На вкус как поргул, — произнес Янгфанхофен, пробуя кусочек щупальца. — Только мутировавший.

— Итак, наша команда Бравых Вояк закончила бой! — прозвучало с небес. — Но они потратили много времени, и теперь другие команды сильно их опережают!

— Наверное, надо ускориться, — произнес Корграхадраэд. — Бои — это хорошо, но я расстроюсь, если проиграю в самом соревновании.

Другие команды действительно шли с опережением. Они-то не ввязывались в каждую стычку, не стремились перебить всех монстров в лабиринте. А земляне еще и были сильно мотивированы — им единственным в случае поражения угрожала отнюдь не игровая гибель.

Они разгадывали головоломки. Решали загадки. Им в целом давалось все легче, чем остальным, потому что Гриша не использовал ничего нового. Все это уже встречалось в их предыдущих сессиях, и большую часть они помнили.

Например, когда им встретилась дверь в виде огромного холодильника со множеством рукояток, Аня быстро прощелкала их в нужном порядке. Она помнила этот алгоритм с детства. В то же время гохерримов пазл заставил попотеть — без демонической силы они не могли просто выудить ответ из ноосферы. Они справились, но пару минут голову поломал даже Клюзерштатен.

Зато у третьей команды затруднений не возникло совсем. Ге’Хуул бросил на рукоятки один взгляд и бесстрастно произнес:

— Нужно повернуть все рукоятки с нечетной суммой. Один, три, четыре, пять, девять, десять, двенадцать, тринадцать, пятнадцать и шестнадцать.

Даже без демонической силы мозг кэ-миало оставался мозгом кэ-миало. Решение оказалось верным, и Хальтрекарок громко восхитился интеллектом Глобального Разума.

— Воистину ты достойный наследник Саа’Трирра! — воскликнул он. — Мы все тебе рукоплещем!

Ге’Хуул никак не отреагировал на комплимент. В человеческом обличье он выглядел странновато — с пустым взглядом, безвольно обвисшими руками. Величайший из кэ-миало выбрал для себя класс чародея-псионика, чтобы можно было левитировать, потому что разбираться с мышцами, костями и прочими излишними деталями ему не хотелось.

А вот Бекуян в теле человека двигался уверенно, лишь самую малость неуклюже. Ему-то уже доводилось принимать подобный облик, иногда подолгу выдавать себя за смертного. Он испытывал к столь неправильной форме отвращение, но он почти ко всему испытывал отвращение.

Увы, прискорбно мало во вселенной шарообразных предметов. А шарообразных существ — и того меньше.

— Не трогай этот алый шар, — с легкой угрозой произнес Бекуян.

— Но тут написано, что мы должны поставить факел, — сказал Гариадолл. — Я хочу взглянуть, что случится.

— А я не хочу нарушать эту идеальную форму.

— Во мне пробудилось любопытство. Оно очень редко во мне пробуждается.

— Это просто ловушка, — сказал Бекуян, просвечивая алтарь Безошибочным Взглядом. — Если выполнить рекомендацию, появится чудовище, и нам придется сражаться.

— А, опять сражаться… — разочарованно отвернулся Гариадолл. — Я ожидал от Хальтрекарока большего.

— Прости, Гариадолл, с годами твой вкус стал настолько изысканным, что даже я уже не в силах ему угодить! — чуть уязвленно воскликнул Хальтрекарок.

Бекуян без труда обнаружил еще несколько ловушек. Он взял сложный мультикласс волшебника, совмещенного с плутом, с подклассами сыщика и мистического ловкача. Успешно действовать таким нагромождением новичку было бы нелегко, но Бекуян справлялся.

— Итак, господа, команда Тихих Умников по-прежнему опережает Бравых Вояк! — вещал Хальтрекарок. — Кажется, те снова ввязались в какую-то драку… ох, как же они их любят! Даже Корграхадраэд… а ведь сколько раз заверял меня, что ему скучны все эти гохерримские забавы! Но нет, господа, кровь — не водица, даже наполовину гохеррим остается гохерримом… если, конечно, это не Клюзерштатен! Извини, Хромец!

— Да ничего, я не в обиде! — ослепительно улыбнулся Клюзерштатен.

В этой драке он участвовать не стал. Пока пятеро остальных рубились с толпой зомби, Клюзерштатен сидел на камушке и размышлял, не бросить ли ему команду. Один он дойдет быстрее даже на одной ноге.

Правда, Хальтрекарок сказал, что победа должна быть общей. Жаль. Триста тысяч условок — соблазнительный приз даже для демолорда… особенно если не делить их на шестерых.

С другой стороны — с этими увальнями он все равно проиграет. Они вообще не поняли сути игры, им неинтересен приз. Они просто наслаждаются процессом, пытаясь полностью зачистить лабиринт.

Один монстр вообще их не заметил, прошел мимо! Но Гаштардарон погнался за ним и в очередной раз втянул всю команду в битву!

И ведь то была непростая битва! Они потеряли еще минуты три… три минуты, которые другие команды вряд ли истратили так же бездарно!

Будь Клюзерштатен действительно смертным авантюристом, в облике которого пребывал, он бы вряд ли отделился от остальных. Не в этом лабиринте, кишащем опасностями. Тут любой нормальный человек будет держаться поближе к четырем придуркам и Янгфанхофену…

— Только не говори, что тебя Клюзерштатен в число придурков не включил, — перебил Бельзедор.

— А какое мне дело до того, что там думает Клюзерштатен? — недовольно осведомился Янгфанхофен.

Но Клюзерштатен не был смертным авантюристом. Он был демолордом. Даже в самой худшей ситуации ничего серьезного ему не грозит. Достаточно приложить усилие, чтобы разорвать правила Хальтрекарока.

Так что… он тихонечко поднялся и ускользнул дальше по коридору.

Если догонят — скажет, что просто отправился на разведку.

А земляне тем временем спокойно и уверенно продвигались вперед. Битв старались избегать, сил излишне не тратили. Передохнули ровно один раз, недолго. Они-то, в отличие от демонов, рисковали своими жизнями и ужасно переживали.

— Ребят, давайте просто выживем, — тихо сказал Потап, когда они сделали короткий привал. — Выживем — и вернемся домой.

— Все будет хорошо, — сказала Таня, прижавшись покрепче к Алеше.

— Все у вас будет хорошо, если поднимете зады и пойдете дальше, — раздался сердитый голосок из-под ног. — Свернете в следующий поворот направо, и заранее приготовьтесь драться с цепным аргером. Я ему намекнул, чтобы смотрел в другую сторону, но если именно в этот момент Хальтрекарок обратит на вас внимание — драться придется.

— Спасибо, — поднялся Потап.

— Не стоит благодарности. Я делаю это не ради вас, а ради хозяина.

Рыжее пятно промелькнуло — и исчезло в тенях. Неслышный для зрителей шепоток стих. Он уже не раз советовал, куда лучше свернуть, как лучше пройти трудное место. Игроки послушно следовали этим рекомендациям — и пока что не пожалели.

Благо за ними особо-то и не следили ни зрители, ни Хальтрекарок. Иногда он для порядка обращал внимание и на них, одарял своими искрометными шутками, но большая часть взглядов была прикована к другим командам.

В конце концов, это всего лишь смертные. Они в этом лабиринте бегают каждую неделю, и вряд ли именно сегодня покажут что-то новое. А вот демолорды, целых двенадцать демолордов… о-о-о, такого фурора шоу Хальтрекарока не имело много веков!

И потому многие на трибунах удивились, когда эти самые смертные первыми подошли к финальному этапу. В самом центре лабиринта Хальтрекарок сформировал трехстороннюю испытательную полосу — и воистину громадную.

— Ого, — только и сказал Алеша.

— Дальше я вам ничем помочь не смогу, — раздался знакомый голос. — Не подведите меня!

Снова заиграла музыка. Теперь — торжественная, бравурная. Запели скрипки, засвистели флейты, застучали барабаны. Хальтрекарок, словно дирижер, взмахивал руками — и наполнял небеса симфонией. Пылали разноцветные салюты, гудели трибуны, демоны раскачивались из стороны в сторону — и Темный Балаганщик был в центре этой фантасмагории.

— Мы приветствуем первых финалистов! — провозгласил он, взлетая в воздух. — Вы первыми достигли цели — и первыми испытаете удачу! Вы настоящие герои, вы чемпионы, вы — команда! И кубок почти ваш, осталось только взять его, осталось только добраться!

Из земли стала вздыматься ступенчатая пирамида. Все выше и выше, и на каждой ступени — свои препятствия. Клокотала лава, потоками текла слизь, разевали страшные пасти куржуи, хлестали щупальцами хищные кусты. Хальтрекарок щелкал пальцами, расшвыривая испытания, разбрасывая ловушки десятками.

А на самой вершине, на крохотном пятачке засветился огромный золотой кубок. Он был раза в три выше кубка мира ФИФА и наверняка стоил каких-то бешеных денег.

— У нас командное соревнование, поэтому для победы все шестеро должны добраться до верха, и все шестеро должны коснуться кубка! — провозгласил Хальтрекарок. — Если, конечно, кто-то не погибнет или не откажется от участия… но и приза он тогда не получит!

— А можно выйти без приза?! — прокричал Потап.

— Без приза?.. — удивился Хальтрекарок.

— Да, просто на свободу, домой!

— Вы не поняли! — рассмеялся Хальтрекарок. — Ваша свобода и ваша жизнь — это часть приза! А теперь бегом, бегом! Вперед, мои дорогие, и каждому я лично желаю удачи! Тем более… у нас уже прибыла вторая команда!

С другого конца арены вышли еще шестеро. Судя по малому росту одного из них — то были Тихие Умники. И этот, который малого роста, сразу уставился на кубок, потер руки и скомандовал:

— Вперед!

— Технически капитан команды — я, — сказал другой, высокий и сухопарый. — Так что… вперед.

Третья команда отстала от них всего на волосок. Когда до гохерримов дошло, что из-за желания истребить по пути все живое они могут не успеть к финалу, они резко ускорились.

Но, увы, все равно пришли последними.

— Ах, позор моим сединам, — произнес Джулдабедан. — Мы выиграли столько битв… но в итоге проигрываем войну!

— Еще одно свидетельство того, что не всегда для победы нужно вступать в схватку! — прокричал Хальтрекарок. — Иногда лучшая битва — та, которой удалось избежать! Сегодня мы многому научились, дорогие зрители! Скажем за это спасибо нашим дорогим гостям-гохерримам!

Гхьетшедарии на трибунах залились хохотом, а вот гохерримы затопали ногами, засвистели.

— Учитель, и ты ему это спустишь?! — вскочил на ноги какой-то юноша.

— Ни за что, Темердедбек! — указал на него Джулдабедан. — Лучшая битва — та, которая длится вечно!

— ДАААААА!!! — заревели гохерримы, салютуя клинками. А молодой Темердедбек шлепнулся на место в восторге от того, что Учитель Гохерримов его помнит.

Тем временем земляне уже карабкались вверх, преодолевали ступень за ступенью. Юра шел живым тараном, скользил в жидкой грязи, один раз едва не упал — но сзади его подперла паладин Наташа. Потап и Аня прикрывали с флангов, Алеша торопливо перебирал оставшиеся заклинания, а Таня прыгала уже немного в стороне, разведывала путь. Ее полуэльфийская священница-амазонка здорово прокачала акробатику.

Их тоже охватил кураж. Пылающие огни, рев трибун, гремящая музыка и звучный, чарующий голос ведущего — все это словно погружало в транс.

— О, кажется, одна из команд решила напасть на другую! — раздалось в небесах. — Что же, это не против правил, так даже веселее!

Юра едва не рухнул со ступеней. В него угодила вспышка — цветная переливающаяся вспышка Радужных Брызг. То был один из Тихих Умников — рыжий и веснушчатый, причем веснушки у него странным образом гуляли по лицу. Какой-то сложный гибрид волшебника, плута и монаха, он отделился от остальных, удивительно споро пробежал по кочкам в кислотной слизи… и нанес удар в спину!

— О-о-о, как коварно, господа! — прокомментировал Хальтрекарок. — И как искусно!

Алеша ответил встречным заклинанием — и завязалась драка. А пока Сурратаррамаррадар отвлекал эту команду, Ксаурр напал на гохерримов. Он взял класс друида круга звезд, и сейчас принял дикую звездную форму. Почти такой же, как в своем истинном облике, Смеющийся Кот описывал круги, прыгал со ступени на ступень, угрожая столкнуть гохерримов вниз.

— Ха-а-а!.. — раскинул руки Корграхадраэд, тоже принимая дикую форму.

— О, господа, кажется, у нас тут битва друидов! — оживился Хальтрекарок. — Вы только посмотрите на этих зверюг — сейчас из кого-то полетит шерсть!

— Они почти дошли до верха! — взмахнул шестом Джулдабедан. — Недомерок, кончай с ним и догоняй!

Действительно, Каген, Гариадолл, Бекуян и Ге’Хуул уже почти добрались. Они отправили самых ловких и быстрых членов команды отвлечь соперников и воспользовались драгоценными секундами, чтобы увеличить разрыв.

Но ни Ксаурр, ни Сурратаррамаррадар не могли долго занимать целую команду в одиночку. Смеющийся Кот нанес Корграхадраэду несколько ударов и полетел вверх, оставаясь в дикой форме. Кавардак швырнул еще несколько заклинаний, наслал на кого-то Замедление и Слепоту, и тоже хотел отступать — но тут в него врезалась Наташа. Паладинша поскользнулась, удар пришелся по касательной, но все равно вышел удачным. Сурратаррамаррадар оступился и полетел вниз, в бездну…

…И оказался в вип-ложе.

— Извини, Кавардак, ты погиб, — посочувствовал ему Хальтрекарок.

— Угощайтесь канапешками, господин, — сунула ему поднос Абхилагаша.

Сурратаррамаррадар только рассмеялся, возвращаясь к своему обычному непостоянному виду. Замелькали все новые лица, перетекали друг в друга облики, менялись цвета кожи и волос, менялась одежда, менялось все вообще.

— Спасибо за приглашение, Балаганщик, — сказал он, беря канапе руко… клешне… щупаль… рукой. — Я приятно провел время.

— Не в прошедшем времени, Кавардак, — вскинул руку Хальтрекарок. — Впереди еще фуршет. Лахджа, что ты делаешь с этой штукой?

— Ничего, — торопливо убрала скальпель демоница. — Пока что. Господин Сурратаррамаррадар, вы так легко превращаетесь… а можно мне… немного вашего биоматериала?..

— Я бы с радостью, но он тут же истает или застынет, — улыбнулся ей демон Хаоса. — Это не биологическое.

— А, это не природное… а в чем тогда суть?

— С удовольствием объясню, — развалился в кресле Сурратаррамаррадар. — Фурундарок, надеюсь, ты ставил не на меня?

— Вот еще, — огрызнулся летающий младенец. — Я не ставлю на неудачников.

— А на кого ты поставил?

Фурундарок только ухмыльнулся, с интересом глядя на арену.

Там все сражались со всеми. «Гибель» Сурратаррамаррадара запустила цепную реакцию. Демолорды воочию увидели, что потеря члена команды не означает проигрыша — и более того, уцелевшим участникам достанется больше!

Хальтрекарок до последнего умалчивал об этом, потому что прекрасно понимал, что тогда команды мгновенно распадутся.

Сплоченной осталась только команда смертных. Эти ничего не выигрывали от смерти друг друга, поэтому продолжали карабкаться вверх, ни на что не отвлекаясь. Им приходилось все тяжелее — самые верхние ступени были покрыты слизью так, что не получалось стоять, приходилось ползти, цепляясь за что попало.

Ребята все время соскальзывали. Заклинания у них почти закончились, да и не было среди них ничего для такой ситуации. Аня цеплялась своей кошкой с крюком, подтягивалась сама и помогала остальным… но они все равно то и дело срывались!

— Татьяна почти дошла, она цепляется за ступени! — восклицал Хальтрекарок, паря над их головами. — Давай, прекрасная амазонка, покажи этим увальням-демолордам, чего стоит победа! Давайте, господа, поддержим Татьяну аплодисментами!.. а, нет, поздно!.. не всегда, не всегда гладкие ладошки — это хорошо!

Таня, летящая через три ступени на четвертую, ответила матом пополам с рыданиями. По пути она сбила Юру, Алешу и Гаштардарона, а Рыцарь Паргорона, не растерявшись, раскинул резко руки и сбил еще четверых.

Хальтрекарок сочувственно покивал и воскликнул:

— Не правда ли, мы многому сегодня научились, господа? Эта лестница — великолепная метафора мирских страданий! Путь наверх всегда тернист, а всякий, кто падает, стремится увлечь за собой в бездну всех, кого может!

Лахджа смотрела на него с легким изумлением. Ее каждый раз поражало, насколько различаются Хальтрекарок в обычной жизни и Хальтрекарок во время шоу. Когда он ведет представление — то словно совсем другой демон.

В такие моменты он ей почти нравился.

Почти.

Последние стадии превратились в пытку для всех, кроме Ге’Хуула. Он единственный взял левитацию, так что без труда пролетел над скользкими ступенями. Но когда он протянул руку к кубку… в него начали стрелять все!

— Убери руки от моего кубка! — громче всех орал Каген.

— Мы часть одной команды, — напомнил Глобальный Разум, ставя псионический щит. — Мы выиграем, даже если… а, меня убили.

— Критический урон! — восхищенно воскликнул Гриша.

Удар нанес Клюзерштатен. Гохерримы как-то и позабыли о его существовании — он отделился от команды еще в лабиринте, опередил всех, невидимкой прокрался наверх и каким-то образом оставался незамеченным даже здесь, на самом верху, прямо перед взглядом Хальтрекарока.

Тот аж опешил, когда Хромец появился из ниоткуда и пронзил Ге’Хуула шпагой. Хорошо еще, что не своей именной, а выданной в начале игры.

— Почему его не заметил даже я? — посмотрел на Гришу Хальтрекарок.

— Видимо, он все очки вложил в скрытность, — развел руками гейм-мастер. — Но вообще я… я не знаю, господин. Это вы воплотили игру в реальность, я только правила придумал.

— Клюзерштатен, у нас тут появились подозрения, что ты немного сжульничал! — воскликнул Хальтрекарок.

— Да я бы не смог, ты бы сразу почувствовал, — ухмыльнулся Хромец, протягивая руку к кубку… и падая. Хальтрекарок щелкнул пальцами, и ему под ноги вылилось целое ведро слизи. — Издеваешься над калекой, Балаганщик?!

— Не все в этой жизни так просто, Клюзерштатен! — помахал пальцем Хальтрекарок. — Быть может, ты и не жульничал… быть может, ты наконец добился успеха своими силами… но ты не сумел его удержать! Увы, увы, наш мир жесток к калекам!

Трибуны зашлись в хохоте. Клюзерштатен летел вниз по ступеням, пересчитывал их подбородком, гневно матерился и пытался ухватиться за кого-нибудь — но его все пихали ногами.

— Господин, а можно и мне тазик этих соплей? — подобострастно спросил Гриша.

— Конечно, — щелкнул пальцами Хальтрекарок.

— Какого х-хера, Гриша?! — выдавил Потап, уже почти схватившийся за верхнюю ступеньку.

— А можно еще?!

— Сколько угодно!

Гриша хотел было плеснуть снова, но замер. Он дернул Хальтрекарока за локоть и торопливо сказал:

— Господин, а будет еще зрелищней, если это будем делать не мы, а красивые девушки!

Хальтрекарок на миг задумался, а потом его лицо просветлело. Он посмотрел на гейм-мастера с нескрываемым удовольствием и сказал:

— Древнейший, Гриша, где ты пропадал столько лет? Тебе следовало родиться демоном!

Гриша зашмыгал носом, с трудом сдерживаясь, чтоб не заплакать.

Он тоже, тоже всю жизнь так думал!

Последние минуты шоу превратились в безумную вакханалию. Крики, падения, взаимные обвинения, попытки убийства… временами удачные. Смертным очень, очень везло, что демолорды не воспринимали их как угрозу и не тратили на них время. Но Наташу все-таки зарубили в спину, когда она почти добралась до верха — и слава богам, что Таня все еще придерживала свое Воскрешение.

— Не лезьте туда, — вдруг снова раздался вкрадчивый шепоток. — Подождите, пока их станет меньше.

Совет рыжего кота услышали только смертные. И прислушались к нему. Наташа все еще хватала ртом воздух — став своим же персонажем, она не перестала чувствовать боль… и смерть была до ужаса реальной. Не сговариваясь, игроки ослабили рвение, позволили слизи увлечь себя ниже по ступеням — и стали смотреть, как продолжают бороться за кубок демолорды.

Теперь ведь это уже не было соревнование команд. Каждый стал сам за себя.

— Янгфанхофен, помоги… помоги взобраться!.. — взмолился Клюзерштатен.

Янгфанхофен обернулся, окинул его ледяным взглядом и бросил:

— Я никогда не подам тебе руку.

— Так я и думал… — вздохнул Клюзерштатен, пыряя его шпагой под колено.

Нога благородного демона подогнулась. Очень уж удачной была позиция гнусного предателя — он проткнул колено Янгфанхофена насквозь и тот упал, полетел вниз, все еще полный достоинства, но уже не способный ничего изменить. В полете он ухватил Клюзерштатена за лодыжку, но только оторвал деревянную ступню и покатился с ней дальше.

А Клюзерштатен, этот поганый паразит, интриган и урод, засмеялся своим козлиным, немужественным смехом… да что там смехом, верещанием!

— Да что вы ржете-то?!

— Извини, Янгфанхофен… продолжай…

Но потеря ступни бесследно для него не прошла. Даже принимая человеческий облик, Клюзерштатен не мог просто сотворить себе новую ногу — та просто отказывалась восстанавливаться. Слишком глубоко сидела в астральном теле эта потеря, и любую попытку что-то исправить оно отторгало так же, как отторгают тела гхьетшедариев попытки видоизмениться.

И почти сразу после этого его убили. Бекуян парализовал его заклинанием, а Джулдабедан размозжил голову посохом. Клюзерштатен перенесся в ложу для почетных гостей… а секундой спустя там же оказался и Каген.

— Ну вот, они убили инвалида и карлика, — раскинулся в кресле Клюзерштатен. — О, канапе!

— Я не карлик, — с отвращением сказал Каген. — Для бушука я среднего роста.

— Не будь таким занудным, Купец. Что-то мало осталось канапе с красной рыбой…

Он поискал взглядом, но наложницы Хальтрекарока переместились в центр арены, поливали слизью рвущихся к кубку демолордов. Их осталось восемь, и команды давно перемешались.

Гаштардарон дрался с Джулдабеданом. Эти, кажется, забыли про кубок, отдавшись поединку. Прыгали по скользким ступеням, лупили друг друга мечом и шестом, каким-то образом удерживая равновесие и увертываясь от всех ударов.

Янгфанхофен, этот целеустремленный благородный гохеррим, упорно лез обратно. Где-то поодаль затаился Корграхадраэд, тоже решивший обождать, пока соперников поубавится. Бракиозор равнодушно двигался к цели, равнодушно падал, равнодушно поднимался. Ксаурр, так и оставшийся в диком облике, пытался подобраться к кому-нибудь сзади, но на лестнице, пусть и широкой, это было тяжело.

До кубка почти добрался Бекуян — но ему подрубило ноги топором. Потом «погиб» и Бракиозор — до него добрался Ксаурр. Джулдабедана сжег синей вспышкой Гариадолл, а его пронзил разгневанный Гаштардарон. Он снова не смог выяснить, кто в Паргороне самый искусный фехтовальщик… а момент был такой удачный!

Гохерримы на трибунах тоже огорчились и разочарованно завыли. Они уже сделали кучу ставок, а многие и сами успели передраться.

Теперь вверх лезли только четверо… и еще шестеро смертных, конечно. Они так и застыли десятком ступеней ниже вершины, держа сплоченную оборону. Хальтрекарок глянул на это с недовольством и воскликнул:

— Кажется, некоторые игроки не очень-то заинтересованы в победе! Я считаю, их нужно поторопить!

Он щелкнул пальцами… и пирамида поехала вниз. Стала погружаться в слизь… а, вот слизь вспыхнула, превратилась в кипящую лаву! Ступени исчезали одна за другой, и зрители глумливо хохотали.

Вот теперь только оживился Корграхадраэд. В отличие от остальных гохерримов, он взял персонажем полуогра, и относительно легко удерживал равновесие. Крупный, массивный, Темный Господин вонзил в щель между ступенями трезубец и уверенно поднялся выше. И еще. На него прыгнул Ксаурр — но Корграхадраэд удивительно быстро взмахнул оружием. Смеющийся Кот с размаху насадился на зубья — и улетел вниз, прямо в лаву.

— О, Ксаурр, привет, — поздоровался Сурратаррамаррадар. — Нам тут как раз новые закуски принесли.

Теперь в игре остались только гохерримы. Гаштардарон и Янгфанхофен молча заключили союз против коварного Корграхадраэда и удерживали его плечом к плечу, медленно поднимаясь все выше.

— Мы все еще в одной команде! — напомнил Темный Господин. — Мы можем просто победить вместе, втроем! Прямо сейчас!

— Извини, Кор, сто пятьдесят тысяч условок лучше, чем сто, — ответил Янгфанхофен.

— Я запомню вашу позицию… но учтите, что полные триста еще лучше! — с силой ударил Корграхадраэд.

Даже в обликах смертных — воздух гудел от напряжения. Наложницы перестали поливать ступени слизью, зачарованно глядя на этих благородных воителей.

— Лахджа, не филонь! — подтолкнула ее Сидзука. — Подливай побольше, чтобы наши победили!

— Но я не могу пакостить Янгфанхофену, он слишком прекрасен и мужественен! — отвела взгляд Лахджа, пытаясь унять сердечный трепет.

— Знаешь, Янгфанхофен, тебе и правда не стоит рассказывать истории о самом себе, — покачал головой Бельзедор. — Каждый раз начинаешь безбожно врать.

В Лахдже наконец-то пробудилась ее поганая демоническая натура. Она забыла о том, что Янгфанхофен — ее лучший друг, наплевала на его хорошее отношение и подло выплеснула целый таз слизи прямо ему под ноги. Падая, Паргоронский Корчмарь еще успел взглянуть ей в глаза — и был в его взгляде укор, но было и прощение. Он не держал зла на заблудшую душу.

Вот так и потерпел поражение тот, за кого болели все зрители. Лучший из лучших.

И дальше уже не особо интересно.

— Что, все? — спросил Бельзедор после продолжительного молчания.

— А что еще? Главный герой же погиб.

— Янгфанхофен, рассказывай до конца!

— О, вот и мой дражайший дядюшка! — поприветствовал Янгфанхофена Клюзерштатен. — А ты долго продержался. Даже не ожидал, Жиртрест.

И почти сразу после Янгфанхофена в ложе приземлился Корграхадраэд. Слегка раздраженный, но все же ухмыляющийся. Резко увеличившийся, вернувшийся в свой демонический облик, он подался вперед и крикнул:

— Ты все равно опоздал, Рыцарь!

Гаштардарон и сам это уже видел. Он еще оборачивался, еще повертывался к кубку — а на него уже легла последняя рука. Пока демолорды спихивали друг друга со ступеней, смертные добрались до цели — и теперь кричали от счастья. Аня с Таней прыгали обнявшись, Алеша вытирал слезы, Юра оглушительно орал, размахивая кубком.

— Девчонки, а что это вы не подливали слизь в конце? — с иронией спросил Гаштардарон, глядя вверх.

— Да кончилась она, — сказала Лахджа, подавляя отрыжку.

— А, ну-ну… — хмыкнул Рыцарь Паргорона. — Хорошая была игра, Балаганщик, я развлекся.

Хальтрекарок хлопнул в ладоши, и арена стала возвращаться к своему нормальному состоянию. Размерности расплетались, алый песок снова стал обычным алым песком, пирамида исчезала, центр лабиринта возвращался к своему реальному положению в пространстве.

— Поздравим наших победителей! — провозгласил Хальтрекарок, забирая кубок у Юры. — Первый среди них, разумеется — я, поскольку сегодня я выиграл триста тысяч условок и вывалял в слизи кучу жадных демолордов! Бесценные воспоминания для всего Паргорона!

Все зашлись хохотом, в том числе и сами демолорды. Корграхадраэд шутливо погрозил Хальтрекароку пальцем, Клюзерштатен почти упал с кресла от смеха, и только Каген недовольно запыхтел.

Очень, очень недовольно.

— Надеюсь, вы все хорошо провели время! — воскликнул Хальтрекарок, вращаясь в воздухе. — Благодарю, что пришли, буду рад снова видеть всех через неделю! А наши победители получают самые дорогие сокровища на свете — жизнь, свободу… ну и этот кубок. Сами его там как-нибудь разделите.

— Пожалуйста, сделай нас прежними! — взмолилась Аня.

— Ах да, конечно, — щелкнул пальцами Хальтрекарок.

А потом снова щелкнул, создавая арку в пространстве.

— Можете идти, — махнул он рукой.

Демоны хмыкали, посмеивались и переговаривались. Темный Балаганщик и впрямь остался доволен сегодняшним шоу — смертных редко возвращают домой в полном составе. Зачастую Хальтрекарок и вовсе дарует им только жизнь, но не свободу — оставляет при себе, поиграть еще разок-другой.

Но сегодняшним участникам неслыханно повезло. Они торопливо проследовали к порталу, втроем таща огромный золотой кубок (Юра резко сдулся и уже не мог держать его в одиночку). Наложницы разбрасывали цветы, тоже радуясь, что у всех хорошее настроение.

— Теперь осталось наградить только тебя, — вспомнил о Грише Хальтрекарок. — Можешь вернуться домой со своими друзьями.

Гриша замялся, переводя взгляд с портала на Хальтрекарока. У него мелко дрожала нижняя губа.

— А что… я уйду… и все, и буду дальше жить как жил?.. — жалобно спросил он.

— Ну да. Как обычный смертный. Вы же именно этого все хотите?

— Я не хочу. Можно мне остаться?.. и можно мне тоже… демоном… стать?..

У Хальтрекарока аж слезинка выступила. Он умиленно поглядел на мнущегося Гришу, оценил его взгляд преданной собачонки и сказал:

— Можно. Тебе можно. Гриша, ты как мой давно потерянный сын. Только гораздо уродливее, чем мои кровные дети. Я бы тебя обнял, но… не хочу.

— Я… я… скажи, что я избранный! — прошептал Гриша.

— Что?..

— Ничего! Ничего, мой господин!

В этот раз Хальтрекарок не просто щелкнул пальцами. Он поднес руки к вискам Гриши, сосредоточился, напрягся — и по смертному пошли волны, а сам он истошно заорал. Несколько долгих, тягостных секунд Хальтрекарок вливал в Гришу Тьму… и кричал тот все громче!

— Не… не… не над… я пере… переду… — хрипел он между криками.

Но было уже поздно. Когда Хальтрекарок убрал руки, Гриша плюхнулся наземь… и снова стал медленно подниматься.

Его кожа порвалась. За несколько секунд она высохла, стала похожа на шкурку вяленого яблока. Теперь она слезала лохмотьями, а из-под нее выбирался новый Гриша… демон Гриша.

Прежде он был просто полным. Теперь стал жирным. Невообразимо жирным, с волнообразными складками по всему телу. Меж ними выдвинулись острые костяные ножки. Лицо разбухло во все стороны, хотя и осталось почти человеческим. Щеки обвисли, рот стал широким, с двумя кольцами зубов.

— Восстань, мой новый гейм-мастер! — все еще отдуваясь, произнес Хальтрекарок. — Теперь ты будешь по левую руку от меня!

— А почему не по правую? — прочвакал Гриша.

— Ты чем недоволен, фурункул ходячий?

— Я… я всем доволен, господин, — ощупал себя Гриша. — А… а у меня будет гарем?

Демолорды давно удалились на фуршет, зрители тоже расходились, а вот наложницы все еще стояли поодаль и с некоторым ужасом взирали на нового члена своей огромной семьи.

— Лахджа, тебя так же превращали? — шепнула Сидзука.

— Не, меня целый год трансформировали…

— Целый год… вот так?!

— Ну… не совсем так… но в целом… Господин мой, а я думала, ты не умеешь создавать демонов! — окликнула Хальтрекарока Лахджа.

— Почему это?! — возмутился Хальтрекарок. — Лахджа, ты меня оскорбляешь.

— Но меня же ты за этим к Мазекресс отправил. Сам не стал.

— Лахджа, Лахджа, — покачал головой Хальтрекарок. — Низших демонов может создавать любой демолорд. И даже не только демолорд. Можно просто зельем бушуков упиться. А вот произвести высшего демона, да еще высококлассного… за этим мы ходим к Матери Демонов.

— А, понятно.

— К тому же… я же не мог позволить тебе превратиться во что-то подобное. Грубая демонизация, знаешь ли… она не настолько контролируема, как нам бы хотелось. Наружу вылезает все, что сидит в потемках души… у Гриши, как видишь, много чего сидело.

— Да уж… — не могла оторвать взгляда от гейм-мастера Лахджа. — Это так мерзко… что даже завораживает. Как человек-морж или человеческая многоножка.

— Что такое человеческая многоножка? — заинтересовался Хальтрекарок.

Лахджа хотела было ответить, но тут же осеклась. Она уже несколько раз нечаянно стала так причиной новых шоу.

Но Хальтрекарок уже сам подглядел в ноосфере.

— А, я это уже делал, — отмахнулся он. — Ничего интересного.

Вот так простой смертный юноша Григорий Ляликов и стал мелким демоном на службе у Темного Балаганщика. Но пока он таковым становился, пока Хальтрекарок завершал непростую процедуру демонизации, демолорды беседовали за фуршетом — и беседу их тоже необходимо здесь привести.

— Полагаю, вы гадаете, зачем я попросил вас всех в этом поучаствовать, — сказал Корграхадраэд, насаживая на вилку личинку Хлаа. — Зачем попросил вас, демолордов, владык Паргорона, бегать по лабиринту на потеху толпе. Зачем я сам, Темный Господин, карабкался по скользким ступеням, пока надо мной хохотала половина Паргорона.

— Затем, что это весело? — предположил Клюзерштатен.

— Ради трехсот тысяч условок? — сварливо осведомился Каген.

— Не отрицаю, я позабавился, — согласился Корграхадраэд. — И триста тысяч я бы взял с удовольствием, конечно. Но важнее иное. Я хотел взглянуть сам и продемонстрировать всем вам, как у нас, верхушки этого мира, с сотрудничеством. Скверно у нас с этим, господа. Посмотрите на себя. Даже гохерримы, наши благородные воители, мгновенно передрались, едва стало известно, что выигрыш увеличится, если расправиться с членами команды. Даже Янгфанхофен, лучший среди нас, повел себя как последняя паскуда и ударил меня ногой. Куда это годится?

— Это всего лишь игра, — улыбнулся Ксаурр. — Игры необходимы, чтобы выпускать пар. Время от времени.

— Игра. Но с высокими ставками. А избивая друг друга, мы добились только одного — проигрыша. Восторжествовали те, кто был ниже нас… настолько ниже, что мы их даже не замечали. Вообще не обращали на них внимания. И в результате мы потеряли все. Это и впрямь изящная метафора, вам не кажется? Балаганщик преподал нам сегодня неплохой урок.

Бекуян и Ге’Хуул переглянулись. Каген хмыкнул. Гариадолл покатал вино в бокале и пробормотал:

— Может, сын Аркродарока и не настолько глуп, как я всегда считал…

Интерлюдия

— В первой половине рассказа была куча непонятных слов, — заметил Дегатти, кормя попугая арахисом. — Матти просто не успевал переводить.

— Но ты же в целом все понял? Я уж не стал расшифровывать каждый термин.

— Да понял, понял. Но честно говоря, этой байкой ты только укрепил меня в моем мнении. Ну то есть да, в этот раз у смертных все закончилось хорошо — они все остались живы и здоровы, заработали кучу золота, а у одного, кажется, вообще сбылась заветная мечта… странный тип… но это же редкий случай, верно?

— Думаю, даже исключительный, — заметил Бельзедор. — Именно поэтому Янгфанхофен о нем и рассказал — продемонстрировать, что иногда и вот такое случается.

— Вот неправда, — замотал головой Янгфанхофен. — Неправда. Дегатти, ты что же, думаешь, что раз мы демоны, то спим и видим, как бы это сделать побольше зла?

— Многие так считают, — пожал плечами волшебник.

— Эти многие ошибаются. Мы не Бельзедор, мы не делаем вам гадости просто так, ради какого-то идейного Зла. В общем-то, мы точно такие же, как вы, просто не запертые в рамки моралей… и обладающие огромным могуществом. Ты бы вот сам каким был, получи ты могущество демолорда?

— У меня, конечно, Бриар всего лишь третьей степени и до демолорда мне далеко… — задумчиво произнес Дегатти, — …но в сравнении с большинством обычных смертных я очень даже могущественный. Но моя совесть перед этими обычными смертными чиста. Кустодиан против меня ничего не имеет.

— Так это именно потому, что у вас есть Кустодиан и другие волшебники, посильнее тебя. Начнешь баловать — придут и дадут тебе по сопатке. А если бы этого всего не было? Если бы ты мог творить все, что пожелаешь, ни на кого не оглядываясь? Каким бы ты стал?

— Понятия не имею. Но ты же мне сейчас расскажешь, да?

— Да, у меня есть на примете одна забавная байка об одном простом смертном, молодом крестьянине, который… впрочем, давай я начну с самого начала.

Властью пестрого фазана

1365 год Н.Э., Парифат, Марюлия.

Люгоша перевернулся на другой бок и сладко потянулся. Ох и славный сон ему приснился! Будто стоит он по самые колени в золоте, да корона у него на голове королевская, а весь честной люд ему славу кричит, восхищается мудростью своего нового короля. То-то приятно было.

И еще во сне девка некая была. Кажись, королевская дочка. Люгоша ее не как следует рассмотрел, потому что королевскую дочку и в глаза не видывал. Но уж верно она получше крестьянских-то девок.

Люгоша бы и дольше спал, хоть и солнце уже взошло. На сеновале-то хорошо, мягко. Сеном пахнет свежим, котейко рядом песенку мурчит. Ему тоже вздремнуть в охотку — так одна радость.

Но дольше спать нельзя, батенька уже со двора кричит. И мамка тоже ему вторит, неймется ей все.

— Люгоша, да что ж ты все дрыхнешь-то?! — раздалось уже прямо за дверью. — А ну, подымайся!

Люгоша только поворотился, да зарылся поглубже в сено. Авось и не найдут так.

Нет, нашли. Батенька уж знал, что Люгошу всегда на сеновале найти можно, а если не на сеновале — то в другом месте, где спится крепко. Три вещи Люгоша любил больше всего на свете — спать вволю, есть досыта, да чесать, где чешется.

— Чесать, где чешется?.. — не понял Дегатти. — У него вши, что ли?

— Эвфемизм, думаю, — сказал Бельзедор. — Неожиданная цензура от Янгфанхофена.

— Не цензура, а местный говор, — сказал Янгфанхофен.

Только эти три вещи Люгоша и делал в охотку. Была б его воля — так только б ими и занимался. Только родители что-то с каждым годом все чаще на него покрикивали, да все злей бывали, когда Люгоша не в прыть бежал приказы их выполнять.

Один он у родителей-то остался. Брата в армию забрили, королево войско. Сестра замуж вышла, за бортникова сына. Родители про него хорошо-то говорят — мол, и батеньке своему помогает во всем, и пасеку расширил, и вообще юноша добрый и смиренный. А Люгоша-то и не против, Люгоша очень даже рад, что сестрице такой муж хороший достался.

Он еще и медком всегда угощает, когда в гости придешь. Потому Люгоша к нему любил ходить. Раньше вообще каждый день ходил, медку просил. Но потом родители чего-то наругали, он и перестал ходить. Теперь так, иногда только мимо проходит, а если сестра во дворе, то и спрашивает, нет ли медку лишнего.

А свои родители Люгошу медком не угощают. Только ворчаньем, да нравоучениями, да все работой пытаются нагрузить.

— Ты, Люгоша, хоть свинью бы завел, — сказал батенька, когда он все же выбрался с сеновала. — Давай я порося куплю, а ты его выходишь, выкормишь, да продашь.

— Не, батенька, лениво мне, — отмахнулся Люгоша. — Свинья — она тупая. Ничего не делает, только спит да жрет. Не хочу я за такой скотиной ходить.

— Понимаю тебя, сынок, — вздохнул батенька. — Хорошо тебя понимаю. Ну пойди матери помоги, корзины плести.

— Не, батенька, у меня пальцы неловкие, — отмахнулся Люгоша. — Да и не умею я бабье-то дело делать.

— Так если не делать, то и не научишься. Ну хоть паданцы иди собирать.

— Эх, спину опять гнуть… Ну ладно…

Но паданцы Люгоша все-таки собирать пошел. Они вкусные бывают, их пока собираешь — то и есть можно.

Правда, дристал с них Люгоша каждый раз, но то дело понятное, коли немытое что есть — то и дрищешь. Люгоша бы мыл, да лениво было. Это ж каждый раз с яблоком бегать надо к колодцу, а оно прямо сейчас в руке, так в рот и просится.

— А вот бы придумать такое заклинание, чтобы паданцы само собирало, — размечтался Люгоша, глядя на пустую корзину.

— Какое тебе заклинание, Люгоша? — вздохнул батенька. — Ты даже в школу храмовую ходить заленился. А волшебники всю жизнь учатся, да трудятся.

— А… а вот кабы волшебству учиться, так я б не заленился! — заупрямился Люгоша. — Это ж волшебство, а не ерунда какая!

— Люгоша, ты уже час паданцы собираешь — ни одного не собрал.

— Да я задумался просто.

— Об чем задумался-то на такой долгий срок?

— Да о том, что ерунда это — паданцы эти. Наносное. Ни к чему их и собирать, я думаю.

Батенька снова вздохнул и сказал, что коли Люгоша паданцев не наберет хоть две корзины, то и жрать сегодня не будет. Бить-то Люгошу родители никогда не били, а вот без еды оставляли, да в последнее время все чаще.

— Ты, Люгоша, коли ленивый такой, так ложись на землю, да и помирай, — сказал батенька. — Легче дела и захоти — не выдумаешь. А мы тебя вечно тянуть не будем. И так уж старые.

И ушел. А Люгоше до того обидно стало, что он и не собирал ничего, пока батенька не ушел. Из гордости. А как подальше отошел, да видать его перестал, то и начал все-таки — но тоже неохотно.

И думал Люгоша про себя обиженно, что батенька с маменькой сами его родили, а он и не просил. Что он — хотел крестьянским сыном родиться? Не хотел. Ни свиньи ему эти вонючие не нужны, ни паданцы эти, с которых один дрищ, да кисло во рту.

Он бы, может, лучше в королевском дворце родился. Королевичем. Вот тогда бы он уж все делал — и учился, и работал.

Потому что то работа такая, королевская. Важная, значит. Ее делать и не против совести вовсе, а очень даже в охотку.

И маменьку с батенькой он бы тогда уважал. Короля с королевой-то как не уважать. И помогал бы им во всем.

А этим-то чего помогать? Только гоняют, да орут. Родили себе работничка.

С утра в доме прибери, это сделай, воды принеси, да помоги батеньке забор чинить, да корову встреть, да сестре гостинца отнеси, да не сожри его сам по дороге…

Люгоша ничего обычно не делал, конечно. А когда делал, то так, из-под палки. Нужно было ему приказать три раза, а потом еще и четвертый — тогда только он немного пошевеливался. Хотя парнем был здоровым, крепким.

Сегодня вот он собрал все-таки одну корзину паданцев… как раз до обеда управился. Потом обед съел. А потом снова на сеновале спать завалился, пока еще что не наказали. А то с них станется — нарежь паданцы, да сушить выложи… Люгоша уж ученый, знает.

Но долго Люгоше в этот раз проспать не удалось. Батенька выкопал его из сена, оттаскал за ухо, да велел за хворостом в лес пойти. А то осень уж скоро, а дровяник пустеет.

— Скоро на порубки ходить будем, — мрачно обещал ему батенька. — Я уже приметил сухостой кое-где. Но это потом, а сегодня просто хвороста набери, для бани.

— Да зачем баня-то, батенька? — лениво ответил Люгоша. — В реке помоемся.

— Осенью-то? Хочешь, чтоб родители от лихорадки раньше сроку загнулись? Да и печь натопить надо.

— Да что проку ее топить-то, все равно потом остынет. Надо просто весны подождать, тогда само тепло станет. Солнышко согреет.

— Знаешь, иногда я спрашиваю твою мать — а не падал ли ты из люльки, пока я не видел? — сказал в сторону батенька. — Клянется, что нет. И если не пойдешь за дровами — будешь ждать весны снаружи, в дом не пущу.

Этого Люгоше не захотелось, потому как зимы в Марюлии холодные, да снежные. Зимой он не на сеновале валялся, а на печи, с котейкой. Котейка — один ему друг в этом доме, только он Люгошу понимает, да образ жизни его разделяет.

Хотя этот предатель иногда все-таки охотится за мышами. Выделывается. Приносит к порогу и складывает в груду. Маменька тогда кота очень хвалит, да молочка ему подливает — а кот и рад.

Но пока-то до зимы далеко еще. Осень только началась, тепло, солнышко печет. Чего родители его так заранее за дровами гоняют, когда они вовсе и не нужны пока еще?

Хотя пока хворост собираешь, тебя и не видит никто. Люгоша первым-то делом вздремнул под деревом, пока солнышко высоко еще, потом почесал, где чесалось, а потом на муравейник набрел, на мурашей битый час пялился. Эвона их сколько, да все суетятся, дела свои делают.

Им бы медку капнуть, да посмотреть, как суетятся. Или гусеницу пожирнее. Но гусениц рядом не было, а медку Люгоша и сам бы навернул. Так что он просто палочку в муравейник сунул и муравьев объел. Кисленькие они, во рту щекочут.

Потом немного хвороста собрал. Вчерась буря случилась, много хвороста в лесу нападало. Люгоша и других сборщиков пару раз встретил — то деда Варнаса, а то бабку Ликодею. Хворост собирать — работа для стариков, им нагибаться только в радость, они уже скрюченные. Люгошу батенька зря послал, надо ему о том сказать.

А когда солнце уж на убыль пошло, засобирался Люгоша домой. Маловато собрал, пожалуй, но что уж, сколько вышло. Не ночевать же в лесу.

И тут он услышал квохтание. Курица, что ль, в лес забралась?.. а, не, не курица… фазан!.. в силки попал!

Ох и крупный, ох свезло-то!.. Люгоша дюже обрадовался такому везению. Конечно, силки чужие, не Люгоша их ставил — ну так и что? Хозяин придет, так даже и не расстроится, что силок пустой. Он же не узнает, что туда кто-то попадал.

А Люгоша фазана домой отнесет, родителей обрадует. А то все говорят они, что от него проку нет, что ничего для хозяйства не делает — а он им и покажет, что вот, тоже может кормильцем быть. Целого фазана принес.

Фазан был очень крупный и очень красивый. Пестрый весь, разноцветный. Люгоше даже подумалось, что его есть-то, быть может, и не стоит… хотя не, лучше просто съесть. А то батенька его разводить захочет, так Люгоше за ним ходить и выйдет, а ему лениво. Пусть уж лучше маменька суп сварит, или в чугунке запечет, с галушками. Галушки Люгоша дюже обожал.

И только хотел Люгоша фазана схватить, как разинул тот клюв, да и… заговорил человечьим голосом!

— Не ешь меня, Люгоша, — сказал фазан. — Лучше отпусти меня из плена, а я тебе за то пригожусь.

— Ишь, говорящий фазан, эка!.. — подивился Люгоша. — Колдун, что ли?

— Не колдун я, а волшебный дух, — сказал фазан. — Отпусти меня, Люгоша, что тебе стоит?

— И то, негоже духа волшебного есть, — пригорюнился Люгоша. — Ну лети тогда себе.

Распутал он силки, отпустил фазана — да тот не улетел. Взмахнул крыльями, переступил с лапы на лапу и молвил:

— Добрая у тебя душа, Люгоша. Будет тебе за то награда. Исполню я тебе три желания.

— Три желания?! — обрадовался Люгоша. — Как в сказке! Да это ж!.. это ж я!.. чего б пожелать?.. о, точно!.. Хочу кир до колена!

У фазана растопырились перья, и на Люгошу он глянул с изумлением. Но ничего не сказал, только хвостом взмахнул… а в штанах у парня стало страшно тесно.

Люгоша аж пошатнулся, едва не упал. Штаны приспустил, поглядел на этакое добро, да зачесал в затылке.

— Это что ж… — пробормотал он. — Что ж… теперь и штаны ведь не надеть, в шароварах ходить придется… Не, неудобно. Хочу, чтоб вместо одного длинного стало два коротких!

Фазан аж глаза выпучил, но снова взмахнул хвостом — и стало все, как желалось.

Но это Люгоше еще меньше понравилось. Это как же теперь до ветру ходить? Не все он продумал-то, получается.

— Не, тоже кирня какая-то, — сказал он. — Хочу, чтоб…

— Стой, Люгоша! — перебил его фазан. — Не спеши с последним желанием! Ты лучше вот чего — загадай бесконечные желания.

— А так разве можно? — удивился Люгоша. — В сказках-то оно нельзя такое всегда.

— Тебе можно, — заверил фазан. — У нас же тут не сказка, а быль.

— Ну тогда ладно. Хочу бесконечные желания!

В третий раз взмахнул фазан хвостом, но ничего не случилось. Люгоша немного обиделся, что волшебный дух обманул, но тот и не обманул, оказалось. Сказал:

— Теперь, Люгоша, если чего пожелаешь, то просто скажи: властью пестрого фазана, пусть будет так-то и так-то. И все будет именно так.

— Властью пестрого фазана, пусть кир снова будет такой, как был! — сразу проверил Люгоша.

И все тут же исполнилось.

Ох и обрадовался Люгоша! Поблагодарил фазана, поклонился ему земно, да тут же и пожелал себе:

— Властью пестрого фазана, пусть хворост со всего леса сам сюда соберется и в кучку сложится!

Ух. Не совсем Люгоша опять все продумал. Много в лесу хвороста-то оказалось! Как он полетел со всех сторон, как попер целыми кипами!.. Люгоша еле успел в сторону отбежать, да залечь, да за деревом спрятаться. И фазан улетел — ну да он больше и не нужен, теперь само все сбываться будет.

Теперь Люгоша сам волшебник — и безо всякой учебы. Говорил же он батеньке.

— Властью пестрого фазана, пусть хворост в снопы свяжется, да сам домой пойдет! — приказал он.

И затопал гордый домой — а за ним хвороста столько, что и не счесть. Не то что на зиму — на сто зим хватит.

Поздно уже было, солнышко почти закатилось. Но как появилась на околице этакая процессия, так сразу и собаки хором забрехали, и лошади заржали, и бегемот дядьки Матафея заревел страшенно. Тоже напугался, хоть и размером с овин.

— Вот, батенька, принимай работу, — гордо сказал Люгоша, пока хворост сам собой в дровяник укладывался.

Не поместился он весь в дровянике. Завалил его с верхом — так завалил, что выше дома стала гора. Но Люгоша на нее смотрел с гордостью — вот сколько он за один день-то собрал, да все сам!

Родителям, что рты разинули, Люгоша все как есть рассказал. Мол, так и так, фазана спас, а тот и отблагодарил. Родители-то поначалу и не поверили, решили, что то леший над Люгошей подшутил, а то волшебник какой мимо проходил, да милость дураку оказать решил.

Но Люгоша им тут же доказал, что все правда. Ему к тому времени уже есть хотелось, ну он и приказал:

— Властью пестрого фазана, пусть столик явится, чтоб еды давал всякой сколько попросишь!

И явился такой столик. И дал еды столько, что ели до заката, а ее все не убывало. Маменька уж хотела всю деревню в гости созывать, да батенька не велел, побоялся чего-то.

А чего бояться-то, когда Люгоша теперь великий волшебник? Он, уж верно, теперь и солнышку может приказать не закатываться, чтоб всегда светло было… но такого Люгоша приказывать не захотел. В темноте спать лучше.

Ну потом Люгоша еще всякого себе нажелал. Костюм хороший, с карманами, пуговицами и аксельбантами. Что это за аксельбанты такие, Люгоша знать до того не знал, а просто слышал, что бывают такие, и очень от них почетность большая. А и ничего особенного оказалось, шнурки какие-то.

Еще Люгоша приказал погребу едой наполниться, а то столик столиком, а хозяйство тоже надоть. Он вообще решил хозяйствовать теперь знатно, да при том не вставая с сеновала. Просто так вот посмотрел на яблоню с паданцами, да и приказал:

— Властью пестрого фазана, пусть все паданцы сами собой соберутся!

Паданцы сами собой и собрались. Странно, правда, собрались, как-то — не в корзину, а в одно огромное яблоко. Ну Люгоша огорчаться не стал, а сделал вид, что так и задумывалось, потому что огромное яблоко — тоже дело хорошее, на ярмарке похвалиться можно. А то соседи, вон, каждый раз то поросем особо откормленным хвалятся, то тыквой наибольшущей, а он вот в этот раз яблоком похвалится.

Батенька-то хотел, чтобы Люгоша свое волшебство втайне держал, но разве ж утаишь ежа под рубахой? Идет кто мимо, так ему через плетень довольно глянуть, чтоб увидать, чего у Люгоши во дворе происходит. Ему-то самому много и не надо было, да родителям же нужно помогать, раз такое дело случилось.

Ну и поползли по деревне слухи. Люгоша-то, мол, бесноватым стал. Что-то делать надо.

Оно же понятно, почему так подумали. Волшебству он точно не учился, про то бы знали. Ведьм в округе нет, да и кто бы из них свою силу Люгоше передал? Сана святого на нем нет, божьи чудеса — точно не про него.

Одно объяснение — бесовщина. А бесовщина — это всегда плохо.

А потому поспешили люди в соседнюю деревню, побольше. Там храм стоял приходской. Обо всем жрецу-батюшке и доложили — мол, такие вот дела, Люгоша-то наш с демонами связался.

— А Люгоша — это кто? — не понял жрец. — Колдун, что ли?

— Да не, отче, то Асторошин сынок, — ответила какая-то бабка.

— А, Люгоша-лодырь! — вспомнил жрец. — Который даже в школу ходить ленился! А ведь говорил я ему, говорил, что лениться-то приятнее, когда образование получил, да работу получше! Поучился, али поработал — потом и отдохнул, поленился, то-то и слаще. Верно говорю, верно, безделье — игрушка демонов! Коли человек ничем не занят, то и мысли у него в голове пустые, да вредные! А коли в голове пусто, да вредно — то и демоны на запах приходят!

Крестьяне умудренно кивали. Разумные вещи говорил жрец, правильные.

Ну и пошел жрец своими глазами посмотреть, что там Люгоша начудил. Пришел во двор Астороши — а Люгоша лежит себе на сеновале в старой рубахе, да и не делает ничего. Как обычно все, никаких сюрпризов.

Только родители егойные сразу выбежали, да жреца в дом позвали.

А в доме-то… ох и выпучились у жреца глаза-то! Все в золоте да серебре, лавки сплошь самоцветами усыпаны, вместо самовара — гремлинская машина хитрая, и даже у кота шерсть золотая. И на столе громоздится всякое — тут тебе и фрукты южные, и сласти разноцветные, и бутыли пыльные с винами старыми.

— Во дела… — только и протянул жрец. — Космодан милосердный, что ж тут содеялось-то?

Ну Астороша с Милавой ему про все и рассказали. Пришел Люгоша с лесу-то, а за ним — хворост. Сам идет. Целая армия хвороста, в снопы увязанного. За домом, вон, целая груда его, все посадки завалены.

— И, грит, теперь все, что пожелает — тут же и исполнится, — поделился опасливо Астороша. — И пока, вон, исполнялось.

Жрец похолодел. Выглянул в окно, на сеновал, от которого теперь словно холодом веяло, погладил бороду и спросил, голос понизив:

— А отчего оно так — не сказывал? Может, нашел в лесу чего?

— Фазана спас, грит. Волшебного, говорящего.

— Ишь ты как. Волшебник, фазан-то? Или фея, может?

— Да поди знай. Мы-то его не видали.

— А желанья как исполняются?

— Да вот — просто велит Люгоша чего, да так сразу и делается. Как скажет, так и будет. Но он не всегда ладно говорит, так не всегда ладно и исполняются.

— Превратное исполнение… — помрачнел жрец. — А часто ли так?

— Часто, — сказала под ним скамья.

Жрец аж подпрыгнул. Скамья переступила с ножки на ножку и пожалилась, что вот, еще вчера обычной скамьей была, горя не знала. А потом поленился Люгоша от сеновала к столу пешком ходить, так и велел ей ожить, на себе его носить. Ну она теперь и живая.

— Делать-то чего теперь? — спросил Астороша. — Люгоша-то плохого не сделает, только по дурости если.

Жрец почесал в затылке, опасаясь снова сесть на скамью. По дурости-то тоже много чего наворотить можно, особенно когда силища теперь такая.

Но тут явно не для приходского жреца задача. Он что, окормляет просто три деревеньки, да и весь с него спрос. А тут не меньше чем епископа спрашивать нужно.

— Я епископу отпишу, — решил жрец. — И волшебнику королевскому.

— Так то дело небыстрое. А нам-то чего до того делать?

— Да что вчера делали, то и дальше делайте. Люгошу не сердите, да приглядывайте.

А тут как раз Люгоша в дверь и сунулся. Выспался наконец. И то, тут любой выспится, когда с вечера до утра спать, а потом еще часов семь. Уселся лодырь за стол, подвинул к себе хозяйским жестом кадку с мочеными огурцами, да и принялся их уписывать.

— Мир тебе, твое благословение, — почтительно поздоровался он со жрецом. — Огурцов хочешь?

— Да я уж ухожу, — отказался жрец. — Спасибо, Люгоша. Береги себя.

Вернулся он в храм, написал письма епископу, да волшебнику, да еще и самому королю, отослал с нарочным и стал ответа ждать. Но сколько дожидаться, не ведал, потому как Марюлия держава хоть и невеликая, но все-таки и не клочок земли. Пока-то доберется дядька Трухей на своей лошаденке до столицы, пока-то передаст послания по назначению, пока-то прочтут их, пока-то решение какое примут — тут и целая луна пройти может, а то больше. Да и то ведь сначала, верно, просто человечка какого пришлют — проверить, так ли все, не сочинил ли чего сдуру деревенский жрец, не соскучился ли в еловой глуши.

А Люгоша тоже даром времени не терял — все на сеновале полеживал, да мысли всякие думал. Мечтал, что вот кабы стоял здесь мост хрустальный, да прямо к соседней деревне, то все бы по тому мосту и ходили. А то вот жрец пришел в гости, так ведь по дороге пришел, по земле, ну и грязь всю собрал, а он старый уже.

Только нету моста, и не построит его никто, так и нечего о том думать… хотя не.

— Властью пестрого фазана, пусть мост хрустальный построится отсель и прямо до Кильдяшей, прямо к храму! — велел он.

Ух и протянулся же сразу мосток-то! Вылез из земли — и ну расти, ну ползти! Длиииииииинный!.. и-их!..

Люгоша хотел сам по нему и пройти первым, но оказалось, что по хрусталю ходить неловко. Раз шагнул — упал. Два шагнул — упал. На третий ступать уж не стал, побоялся в третий раз упасть.

Ну ладно, пусть по нему другие ходят. А он свое дело сделал, мост выстроил. То-то жрец обрадуется.

А жрец тем временем выглянул в окно, увидел этакое диво и высказался так, как божьему служителю высказываться не годится.

Сладкая жизнь наступила у Люгоши. Чего желал, того и желал. И все сразу являлось. Когда стало холодней, когда на сеновале бока промерзать начали — приказал, чтоб сено само собой грелось.

А в дом вовсе ходить перестал — да и зачем? Столик волшебный у него тут стоит, еды сколько хочешь всякой, и чесаться никто не мешает. Родители вовсе Люгошу тревожить перестали — все нарадоваться не могут, что золота-серебра теперь много.

Кот только околел отчего-то. Жалко кота. Люгоша приказал, чтоб тот ожил, но он какой-то плохой стал после этого. Холодный и квелый, не ест ничего, только ходит кругами по двору. Батенька его в дом перестал пускать.

Ответ из столицы все не шел, а Люгоша хоть и полеживал на сеновале, да не бесполезно, а с толком. Думал, чего бы еще такого сделать, чтобы всем помочь, а то живут себе его односельчане и не знают, что рядом с волшебником живут.

Он и поборол в конце концов лень, да и стал по деревне похаживать, да поглядывать, что к чему. Видит — дед Нилай идет с топором, дровишек нарубить. Люгоша ему и помог:

— Властью пестрого фазана, пусть топор сам рубит дерево на дрова!

Ох и обрадовался дед Нилай… или испугался?.. Вырвался у него из рук топор-то — и давай соседскую яблоню рубить!.. А там и забор порубил!.. и будку собачью в щепы!.. вот уж и избу рубит!..

И быстро рубил-то!

— Ох, что ж то деется?! — тоненько завопила выскочившая из избы бабка.

— Властью пестрого фазана, пусть топор деревья в лесу рубит! — приказал Люгоша.

Ну топор в лес и унесся, далеко-далеко… уж и не видать.

А что ж это лес далеко так? Люгоша всегда так и думал, что слишком он далеко, ходить долго. Пусть бы поближе был, так и то хорошо станет.

— Властью пестрого фазана, пусть все деревья вылезут и в деревню придут!

И вот тут начался кошмар. Сначала-то вроде ничего и не случилось, потому что отсюда не видать. Но потом прибежали в деревню орущие люди, а за ними-то и впрямь деревья топали! Корнями переступали, ровно щупальцами, землю сотрясали весом страшенным.

— Озимые, озимые!.. — верещал народ. — Ведьмы озимые губят!

Хотел Люгоша сказать, что то не ведьмы, а он, но догадался все же, что негодное что-то пожелал. Тем более, что одно дерево уже в чью-то избу врезалось, другое забор порушило, третье пса дворового раздавило…

И топор над ними летал, ветки отсекал залихватски.

— Властью пестрого фазана, пусть все деревья обратно уйдут! — спешно приказал Люгоша.

Ушли обратно в лес. Снова по озимым прошлись, ничего от посевов не оставили. Причитал народ, ползал по грязи, стенал — и на Люгошу таращился с ужасом.

Может, тут же бы его и камнями забили, да побоялись. Слишком уж хорошо увидали, на что лодырь способен.

А жрец в тот же день запряг свою двуколку и поехал в столицу сам.

И пока он ездил, Люгоша все ходил по деревне, да помогал всем, кого видел. Проснулось в нем желание добро творить. Кому забор починит, кому корову подоит, кому шишек на самовар притащит… весь двор шишками завалил.

Легко оказалось добрые дела-то делать! Легко и весело! И чего он раньше-то этим не занимался?

На радость осенним мухам Люгоша превращал дорожную грязь в мед. Наполнял колодцы вместо воды простоквашей. Перепортил календари в избах, сделав каждый день в году Добрым.

Деду Кваше Люгоша помог. Дед много лет на палку опирался, так Люгоша пожелал, чтоб теперь он без палки ходил. И пропала у деда Кваши палка, без нее дальше пошел. Ковылял, припадал на ногу и Люгошу проклинал.

— Дед, я сейчас все исправлю! — заверил Люгоша. — Властью пестрого фазана…

— Не надо, Люгоша!..

— …пусть дед Кваша на обеих ногах одинаково ходит!

И стал дед Кваша с тех пор припадать на обе ноги.

А еще Люгоша Тофке помог, который по Альре вздыхал, старостиной дочке. Шел он от нее, да ворчал, что Альра не дает, стерва… хотя она вообще никому не дает. Ну Люгоша взял и приказал:

— Властью пестрого фазана, пусть Альра всем дает!

Тихо сказал, чтоб Тофка не услышал. Пусть ему завтра радостный сюрприз будет.

Такая вот теперь жизнь в деревне началась, веселая да счастливая.

А потом приехал в деревню королевский гонец — и с ним егеря, целых трое. Люгоша в это время на сеновале полеживал, устал добро делать. И когда встали перед ним три дюжих усача с саблями на боку — то и не понял сначала, что по его душу.

— Ты и есть Люгоша-лодырь? — спросил его гонец, глядя так, словно очень хочет спать, а вот конкретно Люгоша ему мешает чем-то.

— Ну я самый и есть, — кивнул Люгоша.

— Собирайся, тебя король к себе требует.

— Не, не поеду, дядь, лениво мне… — отмахнулся Люгоша.

— Взять его, — только и приказал гонец.

Подхватили егеря Люгошу под белы руки, да не очень-то вежливо, а даже скорее грубо. Люгоше то не понравилось, он и приказал:

— Властью пестрого фазана, пусть егеря сгинут куда-нибудь!

Хоп!.. — и пропали егеря. Сгинули, как не бывало. А гонец остался — и глаза у него вылезли на лоб, а рот раззявился так, что каравай целиком влезет.

— Ты… ты что же сделал?.. — ахнул он. — Король тебя за то не помилует!

— А я и королю велю сгинуть, — отмахнулся Люгоша, почесывая в подмышке. — И тебе, коли добром не уйдешь.

Гонец постоял, поерзал, и было видно, что страшно ему до смерти. Но не ушел все-таки, а только сказал куда тише, чем прежде:

— Люгоша, а Люгоша, а вернуть ты егерей можешь?

— А могу. Только лениво мне.

— Люгоша, а если ты егерей вернешь и добром к королю поедешь, король тебе кафтан красный подарит и сластей целую шапку.

Кафтан и сластей Люгоше захотелось. Он мог, конечно, сам себе все пожелать, но то ж королевым подарком не будет. А тут особо почетно, похвастаться потом можно.

Да и леденцы у короля уж верно особо вкусные, таких никакой фазан не наколдует.

— А и ладно, — решил он. — Властью пестрого фазана, пусть егеря обратно вернутся.

Вернулись егеря. Напуганные, дрожащие, а один еще и кровью измазанный, с раной на боку — но все ж вернулись. На Люгошу они смотрели с диким ужасом, а один еще и саблю пытался из ножен вытянуть, да не выходило, пальцы не слушались.

— Поехали тогда с нами, Люгоша, — приторным голосом сказал гонец. — Там тебя карета ждет.

— Не, вы вперед поезжайте, а я догоню, — зевнул Люгоша, потягиваясь. — Посплю еще, а там и поеду.

Гонец с Люгошей больше спорить не хотел — и тому радовался, что согласился все-таки лодырь. И что ему вперед ехать — то еще сильней обрадовался, короля предупредить успеет. Он и так, едва со двора вышел, так нашарил дальнозеркало, и отзеркалился, да номер чертой подчеркнул двойной, чтоб срочность особая вышла.

А Люгоша, гонца проводя, перевернулся на другой бок, да и проспал еще часов шесть. Потом поел, почесался как следует, да и приказал не торопясь:

— Властью пестрого фазана, пусть сеновал меня в столицу отвезет!

Сарай, в котором сено хранили, у Люгоши добротный был. Батенька его сам вытесал, из сосновых бревен, да на каменные столбы положил, чтоб сено не сырело. И вот, свершилось очередное чудо — вылез сеновал из земли, вытянул из нее свои опоры, да и зашагал прямо в столицу — да ходко зашагал, быстрей любого коня!

А Люгоша в нем ехал, да семечки лузгал. То-то ладно оказалось так путешествовать, понравилось ему. Хочешь — просто лежи, а хочешь — спи. Тепло да мягко.

Так и приехал Люгоша прямиком в столицу — и то-то народ ему удивился! Целый сарай по улицам шагает, да быстро, ходко! Кто увернуться не успел, того и задавил. Лошадей сшиб не одну, да и люди пару раз под столбы попадали, а Люгоша сидел на крылечке, да покрикивал, чтоб дорогу давали.

— Убивец!.. — неслось ему вслед. — Убивец!..

По узким улицам сеновал бы и не прошел, места ему довольно нашлось только на центральных. Но других Люгоше и не нужно было — он прямо в сарае к королевскому дворцу и подъехал.

Шум при его прибытии большой поднялся, конечно. Король издали заслышал, на балкон вышел и спросил в изумлении:

— А это что такое в моем королевстве происходит?

— А это, ваше величество, тот самый лодырь Люгоша, о котором я вам зеркалил! — ответил гонец, что был гонцом не простым, а королевским нарочным, которого по пустякам никуда не отправляли. — Видите сами теперь, насколько серьезна проблема! Утверждает сей кознодей, что и власть теперь в вашем королевстве даже и не ваша, а некоего пестрого фазана, так вот!

Поглядел король на оживший сеновал, на свороченные дворцовые ворота, на зашибленного стражника, охающего со сломанной рукой, да велел позвать срочно камергера, да епископа, да воеводу, да волшебника придворного. А сам с балкона свесился, да крикнул:

— Люгоша, ты что ж это сколько народу у меня в городе подавил?!

— А чего они сеновалу под ноги лезли? — зевнул Люгоша. — Ничего, впредь умнее будут. Ты, что ли, король наш, который меня видеть хотел? Вот я приехал, встречай. Где там мой кафтан красный?

Королю такая дерзость не понравилась, конечно. Мужик простой, деревенщина, и этак вот запросто с владыкой всей Марюлии говорит. Батогов бы ему дать, а то и в бочку посадить. Было в Марюлии такое наказание для шалопутов — в бочку сажать тесную, да и оставлять в ней на сутки, а то и двое. Очень запоминалось.

Но был король тех земель хотя и не слишком умен, но и не сказать чтоб совсем уж глуп. Решил поначалу выяснить, кто Люгоша таков, откуда у него сила волшебная, да где у оной силы пределы очерчены — а там уж и решать, что с ним таким лучше делать.

— Ты, Люгоша, верно, с дороги-то утомился? — спросил он со все того же балкона. — Ты сейчас отдохни, перекуси, в бане попарься, а там уж и дела обсудим.

Отдохнуть и перекусить Люгоша всегда только рад был. В бане, правда, проку большого не видел, потому что для чего в нее ходить, если завтра все равно сызнова грязный станешь? Но остальное — это он с удовольствием.

Думал Люгоша, что его в палаты королевские поведут, но оказалось, что если гость особенно важный да почетный, то ему все прямо во двор выносят, так король объяснил. Люгоше то лестно показалось. Остался он отдыхать прямо на своем сеновале, а из окон на него придворные дивились.

Большой у короля дом-то оказался. До этого Люгоша думал, что наибольший дом на белом свете — это хоромы Кузельши-богатея, который в соседней деревне держит разом лавку и корчму, да еще и пиво бочками варит. Ан нет, королевские оказались на целый этаж выше, да с башенками, да с балконами, да с фонтаном во дворе.

Люгоша доселе фонтанов-то и не видал, толком и не знал, что это за зверь такой. Даже сошел с сеновала, сунул туда лицо, воды испил. Дюже далеко сунул, не удержался толком и немножко искупался.

Тут смех раздался задорный. Люгоша вверх глянул — а на балконе малой башенки девка стоит. Смотрит на него, покатывается. Хороша собой оказалась на удивление, Люгоша аж засмущался.

А еще приметил он на голове у девки украшение — венец серебряный. Даже на вид легкий, невесомый совсем, но ажурный такой, что только принцессе и носить. Видно, принцесса она и есть, единственная короля дочерь… Люгоша уж слыхивал про ее красоту, про то даже в их деревне рассказывали.

И так сразу понравилась ему принцесса, что он, недолго думая, приказал:

— Властью пестрого фазана, пусть королевская дочка в меня влюбится!

Негромко сказал, чтоб не услышали, кому не надо. А девка сразу ахнула, руки к сердцу прижала и смеяться-то вмиг прекратила. Так и подалась вперед, на Люгошу глядючи, а рот-то приоткрыт, а глаза-то блестят. Еще и губу прикусила, такая уж истома красавицу взяла.

— Ну и упырь, — покачал головой Дегатти. — В Мистерии за такое сразу десять лет Карцерики.

— Препятствуете любви, островные чернокнижники? — хмыкнул Бельзедор.

И так уж королевская дочерь в Люгошу втюрилась, что сразу к батюшке побежала, да и с порога заявила: выдай, мол, меня за того грязного мужика, что на самоходном сеновале приехал. Жить без него ни минуточки больше не желаю.

У короля-то челюсть сразу и отвисла. И у камергера отвисла, и у воеводы, и у епископа, и у волшебника. И страшно всем сразу стало, потому что чудеса с неживой всякой природой — это одно, а когда колдун заставляет думать как ему угодно — это пугает.

А ну как сейчас не только принцесса, но и король тоже Люгошу полюбит и трон свой охоткой подарит?

— Государь, он не из наших, — зашептал волшебник, который на Люгошу украдкой успел взглянуть. — Это либо пришлый магиоз, либо колдун с дареной силой.

— И что посоветуешь?

— Для начала — не сердить, а лучше — спровадить. И сообщить в Кустодиан.

— Это все понятно, но с дочкой-то моей что делать? — поморщился король. — Расколдовать сумеешь?

Волшебник замялся. Был-то он не из сильных. Марюлия — страна небогатая, размером невеликая, ничем особо не славная. В волшебниках тут состоял бакалавр, да и то король ворчал иногда, что дорого обходится.

— Расколдовать-то… — пробормотал чародей. — Время потребуется, государь. И с коллегами посовещаться.

— Вот что скажу, — вмешался воевода. — Вы, ваше величество, принцессу-то заприте от греха, а я там выпровожу гостюшку…

— Вежливо! — вскинул палец король.

— Вежливо, знамо дело. Куда уж вежливей. А как выпроводим, так и покумекаем.

— Поддерживаю, — кивнул волшебник.

Принцессу Маайшу заманили в светлицу и там заперли. Обещали, что туда к ней и суженый явится, но когда щелкнул в двери замок, то девица сразу и поняла, что обманули ее. А была она от сердечной истомы не в себе, связно мыслить не умела, так что зашлась диким криком, принялась на стены бросаться.

Ну а воевода тем временем к Люгоше вышел, да поклонился вежественно. В Марюлии-то воеводой служил не облом какой, из тех, что только и умеют маршировать, да саблей размахивать. Нет, был то человек хоть и бравый, но культурный и обходительный, а кроме того придерживающийся редкого среди воевод убеждения, что лучшая война — та, которой удалось избежать.

И потому с Люгошей заговорил он ласково, да сказал, что король просил кланяться, да прислал бутылку лучшего вина, но сам он покуда присоединиться не может, так и пусть Люгоша пока с ним выпьет, с воеводой.

— А что, тоже дело! — потер руки лодырь. — Только я вина не пью, не по мне оно. Дурной становлюсь, в голове кружится. Я лучше, вон, шанег поем, да взваром грушевым запью!

Воевода на миг запнулся, но потом растянул губы в улыбке и принялся лично Люгоше взвару подливать, да шаньги подкладывать. А тот и горазд пить-есть, это у него всегда ладно получалось.

— А что ж, Люгоша, где ж ты чудеса этакие творить выучился? — спросил воевода. — Или секрет?

— Да не, то мне пестрый фазан пособляет, — простодушно ответил лодырь. — Вот что я велю, то он и сделает.

— А ежели с тобой беда какая случится — защитит тебя фазан? Вот коли тебя саблей посечь — помрешь?

— Властью пестрого фазана, пусть меня никакое оружие не берет! — воскликнул Люгоша. — Вот, секи теперь, коли не веришь.

Воевода пристально на Люгошу посмотрел, но к сабле не потянулся. А лодырь широко зевнул, слопал еще шаньгу, и спросил:

— Ты вот скажи лучше, воевода, отдаст король за меня дочку в жены?

По лицу воеводы пробежала тень, улыбка стала будто неживой, и очередная кружка взвара в руке замерла. Но Люгоша с того не обеспокоился — не очень ему нравился королевский взвар. Оно и слово-то одно, что королевский, а так невкусный вовсе, даже с горчинкой.

Да и в сон что-то тянуло все сильнее. Люгоша зевнул широко, да повторил:

— Что, воевода, гож я в женихи? А то ты не подумай, я принцессе хорошим мужем буду…

— Да уж лучше и не сыскать… — недобро протянул воевода.

— А коли король ее за меня добром не отдаст, так я все королевство… а-а-а!.. пожгу и порушу… — еще шире зевнул Люгоша. — Властью пестрого фазана, пусть… а-а-а!.. принцесса передо мной предстанет!

Пум! И выросла из-под земли принцесса Маайша — стоит, глазами хлопает.

Не сразу и поняла, что случилось. Зато воевода как сразу понял, так и вскочил, и схватил принцессу за руку, к себе потянул…

— Э-э-э, то суженая моя… — вяло возразил Люгоша, пытаясь унять буйную голову. Город вокруг с чего-то кружиться начал. — Э, да что ж такое…

— Берегись, любимый, тебя отравить замыслили! — воскликнула принцесса, на его трепыхания глядя.

— Ах, они!.. — тряхнул кулаком Люгоша. — Властью пестрого фазана, пусть отрава из меня в отравителя перейдет!

И прояснилось сразу перед глазами. Зато воевода аж зашатался, да принцессу отпустил, да за горло схватился. А другой рукой-то к кармашку потянулся, где микстуру держал, зелье снотворное отвращающую.

Не свезло ему, что Люгоша вина-то не пил. Вкус у зелья терпкий очень, его лучше всего с крепкими напитками давать. А в грушевый взвар пришлось по капельке капать, иначе Люгоша нос бы сразу отворотил.

— Э-э, ты что ж, воевода… — недобро глянул на него лодырь. — Властью пестрого фазана, пусть воевода лопнет!

Даже слова бедняга вымолвить не успел. Раздулся изнутри в одно мгновение — и лопнул, точно пузырь, кровью все вокруг забрызгал. А Люгоша глянул на это и ахнул горестно:

— Да что ж я наделал-то… — пробормотал он. — Все шанежки теперь в кишках…

— Бежать нам надо, любимый! — схватила его за руку принцесса. — Убьют они тебя!

Ее лицо странно искажалось. В глазах стояла растерянность — она говорила и делала что-то неправильное, и глубоко внутри это понимала, но пересилить волшебство не могла.

— Да не убьют! — отмахнулся Люгоша. — Эй!..

В него попала стрела… сразу несколько стрел. Только повисли они в пустом воздухе, чуть-чуть до кожи не дотянувшись. Люгоша их отбросил и гневно воскликнул:

— Вот теперь я совсем осерчал! Я вам всем покажу! Я теперь тут сам вместо короля буду! Властью пестрого фазана, пусть тут дворец для меня воздвигнется, да побольше этого!

Разверзлась земля. Разломало брусчатку, плиты каменные разворотило, дома прежние в разные стороны раздвинулись. И полез кверху новый дворец — еще больше королевского, еще пышнее!

Люди кричали. Кого завалило, кто сверзился в трещины земные. Какая-то баба вытащила из обломков окровавленный сверток и зашлась в крике, ровно кликуша.

— Вот теперь я тут жить и королевствовать буду, — сказал Люгоша, утирая нос. — А батенька твой к нам в гости ходить будет.

— А-ага… — неуверенно кивнула принцесса. — Хорошо…

— Да что ж они орут-то так? — покосился на людей Люгоша. — Недовольны чем?.. Властью пестрого фазана, пусть все будут довольны!

Странное что-то случилось. Будто волна спокойствия прокатилась по площади, по городу — и на всех лицах заиграли улыбки. Блаженные, придурковатые улыбки.

Люгоша тоже довольно улыбнулся, да задумался, как бы это ему половчее сеновал во дворец перетащить. Ему еще принцессу обженить надо… хотя прямо сейчас лениво, он же поел.

Король смотрел на это все с ужасом. На обезумевшую дочь, на одуревших подданных, на изуродованную столицу. Стоял на балконе, смотрел и думал, что ж делать-то теперь.

Это ведь ничего и не сделаешь. Гвардию если на Люгошу кинуть — так просто гвардии и не станет. Армию коли собирать, так ее за день не соберешь, да и с армией лодырь тоже, чего доброго, расправится. Оружие его не возьмет, а сам он кого захочет — того и уничтожит, очень даже просто.

Одна надежда теперь — из Мистерии подмоги дождаться, да только когда-то они там соберутся, когда-то раскачаются…

— Ваше величество, а у вас ведь проблема, — раздался рядом негромкий голос.

Король дернулся, повернулся — и встретился взглядом с неизвестным пареньком неопределенной наружности. Почему-то никак не удавалось сосредоточиться на его лице… да и не до того было королю сейчас.

— Ты… ты кто? — спросил он, хмурясь. — Откуда тут взялся?

— А я — решение проблемы, — улыбнулся паренек. — Знаю способ, как с этим колдуном совладать.

— Говори!

Сейчас король Марюлии от кого угодно совет бы принял, лишь бы хоть какой дали.

— Скажу… только что мне за то в награду будет?

— Если совладаешь с колдуном — что хочешь проси! — нетерпеливо сказал король, в ужасе глядя на Люгошу, который уже вел принцессу в свой ужасный дворец.

— Ловлю вас на слове, — улыбнулся паренек. — Вы, ваше величество, скажите просто колдуну слова заветные — он силу вмиг потеряет. А слова такие…

Выслушал их король. Стиснул гневно кулаки и лично пошел правосудие вершить, а с собой только четырех гвардии рядовых взял.

Странный дворец получился у Люгоши. Огромный, роскошный — но странный. Будто некоторый безумный зодчий его выстроил — с причудливыми углами, с режущей глаза раскраской, идущими в никуда коридорами, да дверями высоко на стенах и даже на потолке.

Но Люгоша далеко не ушел — только до ближайшей залы. Здесь он наколдовал роскошное угощение и кучу золота, да сидел за столом, потчевал влюбленно глядящую принцессу.

И когда на пороге появился король, Люгоша искренне ему обрадовался:

— Мир тебе, тестюшка! — воскликнул он. — Смотри, как я ладно тут все обустроил! Ты теперь и отдыхать можешь — я дальше сам королевством править буду!

Король шагнул вперед. И прежде, чем Люгоша еще что скажет, указал на него пальцем и отчеканил:

— В море птицы голосят, в небе рыб бежит косяк! Был фазан — и нет фазана, ты один теперь, дурак!

— Что?.. — моргнул Люгоша.

— Слякоть солнца, тьмы нагар, отдавай назад мой дар! — выкрикнул последние слова король.

— Чего?.. — заморгал еще чаще Люгоша.

— Взять его, — велел король гвардейцам. — В бочку посадить… нет, на месте зарубить!

— А, вот вы чего удумали?! — рассердился Люгоша. — Властью пестрого фазана, пусть король, да все солдаты его тоже лопнут!

Принцесса закричала, прижала ладони ко рту. Король невольно вздрогнул, втянул голову в плечи.

Но… ничего не случилось. Не сработало волшебство-то, не соврал странный паренек.

И через пару секунд на изумленного Люгошу обрушились удары сабель. Секли его гвардейцы зло, ожесточенно, а когда закончили — был то уж не человек, а месиво кровавое. Зарыдала все еще очарованная принцесса, забилась в истерике, бросилась на тело своего ненаглядного.

И только насмешливый клекот фазана звучал где-то вдали.

Интерлюдия

— Янгфанхофен, ты сейчас сильно передернул, — покачал головой Дегатти. — Герой твоей байки — круглый дурак. Возможно, скудоумный. Получи эту силу пестрого фазана кто-нибудь хоть немного поумней, все сложилось бы совсем иначе.

— Да ну? — хмыкнул Янгфанхофен. — Ах да, как я мог забыть, что смертные славятся своими разумными желаниями. Сколько миллионов лет мы, демоны, пытаемся их на чем-нибудь подловить, а все никак не выходит. Ни единой душонки не заполучили.

— А я повторю — не суди обо всех одинаково, — сказал Дегатти. — У нас в Мистерии есть такие волшебники, которые и безо всяких фазанов не уступят твоему Люгоше. Но далеко не все используют могущество во зло.

— А я еще раз напомню, что у вас там есть Кустодиан, — возразил Янгфанхофен. — И существует он не просто так.

— Есть, согласен. И антимаги тоже есть, и церковная инквизиция. Но еще дело в том, что мы идем к этому долго. Мы не получаем могущество сразу и задарма, а поднимаемся постепенно. Попутно к нам приходит мудрость. Ответственность. Многие из нас даже бессмертия не ищут. А если вот так одарить мальчишку, дурака или еще кого-то безответственного… конечно, случится катастрофа.

— Ну кого-то другого один из их братии и не одарил бы, — хмыкнул Бельзедор. — Он же именно на катастрофу и рассчитывал, верно, Янгфанхофен?

— Верно, верно.

— А кто это был-то, кстати? Ты сам?

— Нет! — аж поперхнулся Янгфанхофен. — Бельзедор, мы знаем друг друга тысячи лет, а ты еще не выучил моих методов? Это совсем не в моем стиле.

— Да, пожалуй… А кто тогда? Клюзерштатен, Гариадолл? Или кто-то со стороны, не паргоронский?

— А вот этого я тебе не скажу, — ухмыльнулся гохеррим. — Пусть останется моим маленьким секретиком. Не все же тебе у меня тут государственные тайны вызнавать.

— Ладно… но чем там все закончилось? Марюлия… что-то я не припоминаю такого названия. Вы что, и туда запустили корни? Второй Легационит потихоньку возводите?

— Ну как сказать…

— Кстати, я тоже хочу рассказать историю, — заговорил Дегатти. — Ты вот рассказал про один день из жизни храка, мелкого демона… а я расскажу про один день из жизни волшебника. Только не мелкого, а одного из величайших. Никто не возражает?

Никто не возражал.

Шут и волшебник

1365 год Н.Э., Парифат, Мистерия.

В прошлую луну Освельдеку Арминатти исполнилось пятьсот пятьдесят лет. Внушительный возраст для человека, пусть он даже волшебник… очень великий волшебник. Вот уже тридцать лет Арминатти возглавлял не только университет Адэфикарос, но и весь ученый совет, всю Мистерию. Десятый лауреат премии Бриара первой степени, он пользовался уважением всего волшебного мира, и власть в его руках была такая, какой не обладают даже императоры.

Сейчас он сидел в старом халате и тапочках, медленно жуя блины со сметаной. Смотрел в одну точку, не до конца проснувшийся.

Арминатти только что поднялся с постели. За окном было еще темно — в последнее время великий волшебник спал очень мало. Просыпался все раньше, засыпал все позже.

Не получалось по-настоящему устать — но и полностью отогнать усталость тоже не получалось. Изнутри что-то будто давило, тело постоянно ощущалось, как немного чужое. Иногда его приходилось таскать через силу, словно привязанную к ноге гирю.

Блины кончились. Арминатти чуть поразмыслил и сотворил еще один. Доев и его — сотворил чашку с чаем, немного меда, тарелочку с изюмом. Халат на его плечах обратился рабочей робой, домашние тапочки — туфлями с загнутыми носами. Стол и кровать исчезли, стены завертелись, из ниоткуда стали возникать алхимические инструменты.

Арминатти много лет возглавлял Репарин, институт материализации. Он творил вещи почти с божественной легкостью. Реальность вокруг него менялась по движению брови, по щелчку пальца, а чаще — просто по невысказанному желанию.

К сожалению, это влияло и на его собственную реальность.

Все вокруг Арминатти было создано магией. Жилье, все вещи, одежда, пища — все псевдоматериальное. Его спальня и лаборатория, туфли на ногах, блины, что он съел сегодня на завтрак. Было бы странно, если бы величайший в мире материализатор не пользовался своими способностями.

Но созданное магическим образом менее реально, чем то, у чего есть история и астральная тень. Псевдоматериальные молекулы — не совсем молекулы. И магия… магия коварна. Когда в твоей жизни ее слишком много, она медленно тебя убивает.

В основном это касается пищи, конечно. Пищу следует творить особенно тщательно, потому что после съедения она становится частью тебя. Если блины были псевдоматериальны — крохотная частичка тебя станет псевдоматериальной.

А все псевдоматериальное рано или поздно вновь обращается в ничто.

Само собой, пищу всегда творят особенно тщательно. Став съеденной, став частью живого существа, она может просуществовать десятилетия и даже века. Но все равно изменения постепенно накапливаются.

Они слишком ничтожны, чтобы можно было сказать, что магически созданная пища вредна. Она не вредна. Просто когда ты питаешься только ей и больше ничем… изменения постепенно накапливаются.

Арминатти дернул за рукоять и взял из лотка кусок алой киновари. Осторожно положил его под чарогнет, надавил, послал импульс — и поднял уже превосходный философский камень. Достаточное количество, чтобы продлить кому-то жизнь лет на пять.

Эта субстанция — краеугольный камень института Трансмутабрис. По меньшей мере треть алхимиков большую часть времени производит философский камень, поскольку никто еще не придумал лучшего средства продлевать жизнь и замедлять старение.

То есть средства лучше-то есть, конечно. А вот настолько же простых в получении и доступных для всех… таких нет.

Впрочем, «для всех» — слишком сильно сказано. На свете не настолько много алхимиков, чтобы хватало на всех. И алхимики, разумеется, хотят продлевать жизнь в первую очередь себе, своим близким, своим друзьям. А у тех, кто производит жизненный эликсир в промышленных масштабах, большую часть раскупают свои же коллеги-волшебники.

До простых смертных доходит очень мало.

Хотя самые богатые и влиятельные, конечно, могут себе позволить. И употребляют, само собой.

Арминатти был в первую очередь материализатором, алхимию он знал хуже. Но философский камень — одна из вещей, которые нельзя сотворить из ничего. Арминатти легко мог послать копирующую волну и создать точный дубликат этого куска киновари… но тогда это будет просто кусок обычной киновари.

Без чудесных свойств. Не являющийся философским камнем.

Разбавляя философский камень, Арминатти сотворил большой стакан жидкого меда. Ему нравился этот напиток. Именно тот, что творил он сам — за пять прожитых веков Арминатти лучше всех выучил собственные вкусы. Да, с каждым глотком он еще на микрон ослаблял реальность своей физической оболочки… но что ж с того?

Магия способна исцелить почти любую болезнь. Спасти от чего угодно. Замедлить, совсем остановить, а то и обернуть вспять старение. Но природа безжалостна. Если исчезают одни причины смерти — появляются другие. Волшебники, которые настолько могущественны, что не стареют и почти ничего не боятся, все равно рано или поздно умирают, и на то есть три причины.

Первая — магические недуги. Например, болезнь чакр, от которой скончалась великая Плезия Лиадонни, Плезия Чудесница. Все-таки магия не совсем естественна. Седьмое начало души не должно быть таким, каково оно у магов. И это порождает разные хвори, которых знать не знают люди, никогда колдовства не видевшие.

Вторая — безумие. Большое количество магии неизменно влияет и на психику. Чудаки, сумасброды и откровенные безумцы встречаются среди магов куда чаще, чем среди обывателей. В Мистерии куча психозрителей-терапевтов, но все равно удивительно многие чародеи заканчивают жизнь, безумно хихикая или медленно превращаясь в овощ. Уже не они управляют магией, а магия — ими.

А если удается избежать волшебных болезней и безумия, если не погибнешь в битве с демоном или другим великим волшебником — рано или поздно тебя настигнет… иссякание. Снижение реальности ниже критического уровня — одна из главных причин смерти волшебников. По статистике от него умирает каждый шестой.

Но в смерти нет ничего страшного. Волшебник, особенно великий, лучше всех знает, что в загробном мире жизнь продолжится — пусть и в несколько ином виде. И когда ты настолько стар, как Арминатти, то и не цепляешься за телесное существование. Ждешь ухода даже с некоторым нетерпением — здесь тебя уже мало что держит. Родные, близкие, старые друзья… они ведь все давно на той стороне. Хочется к ним присоединиться.

Так что Арминатти не волновался насчет такой ерунды, как сотворенная пища.

О наследии он тоже не волновался. Арминатти — председатель ученого совета, но Зодер Локателли уже сейчас выполняет три четверти его обязанностей. Он великий волшебник — и великий администратор.

А Арминатти, увы, хорош только в волшебстве…

К счастью, Мистерия — не государство. Председатель ученого совета — не правитель. По большому счету от него требуется только руководить ежелунными заседаниями в Гексагоне — а в остальное время он занимается тем же, чем и остальные президенты университетов.

А у них тоже обязанностей не так уж и много. Непосредственное управление институтами — дело ректоров и деканов, президент — больше почетная должность. Конечно, все зависит от конкретного индивида, некоторые президенты очень даже деятельны… но Арминатти был не из таких.

Больше всего на свете он любил колдовать и учить колдовству других. Не знал даже, что ему нравится сильнее. Сейчас старый волшебник бочком пробирался по коридору Адэфикароса, стараясь не привлекать к себе внимания — но его все равно замечали, и отовсюду неслись почтительные приветствия. Слыша очередное «мир вам, мэтр Арминатти», председатель на миг замирал, неловко улыбался, тихонько бормотал: «и вам мир…»

Он был скромным человеком, нынешний глава Мистерии. Робким, неприметным, очень стеснительным. У него не было ни одного врага, потому что он в жизни ни с кем не ссорился и ужасно боялся кого-нибудь обидеть. Были завистники, потому что не всем в свое время пришлось по душе присвоение ему Бриара первой степени, но Арминатти бы ужасно удивился, узнав о их существовании.

— Мэтр Арминатти, можно вас на пару слов?

Старый волшебник вздрогнул, как вздрагивал всегда, когда кто-то вдруг желал с ним поговорить. Особенно сейчас, когда он спешил на лекцию. Если свои административные обязанности Арминатти охотно и почти в полной мере уступил тем, кто желал их принять, то преподавать он не прекращал никогда.

Но сейчас к нему обратился не кто иной, как Эстур Горотти, префект Кустодиана. Тучный, рослый, с пышными черными бакенбардами и красными щеками, Горотти был полной противоположностью невысокому, хрупкому и совершенно седому Арминатти.

— Я как раз вас разыскивал, — сказал префект, источая такой мощный запах жареного лука, что Арминатти машинально пересотворил вокруг себя воздух. — Нужно ваше одобрение операции восемь-один.

— Гм, да, операция восемь-один… — чуть растерянно кивнул Арминатти. — Гм, а разве она еще не закончилась?

— Еще и не начиналась. Деревню уже оцепили, чары установлены, ликвидаторы ждут отмашки.

— Хорошо, а с местными что?

— Здоровых не осталось. Тех, кто контактировал, уже закопали. Остальных изолируем, как только поймаем.

Арминатти вздохнул. В том числе из-за этого он не любил свою должность, не любил свои обязанности. Некоторые мероприятия Кустодиана… неопрятны. Необходимы, без них все было бы гораздо хуже… но как же тяжело давать свое одобрение… такому.

Но это тоже вынужденная необходимость. Кому еще принимать… окончательные решения? Мистерию возглавляет ученый совет, и все самое важное обсуждается и принимается коллективно, но в ученом совете тридцать шесть членов. Не будешь же каждый раз получать тридцать шесть подписей или созывать заседание… оно состоится сегодня, очередное ежелунное заседание, но до него еще несколько часов…

А деревню уже оцепили и ликвидаторы ждут…

— Одобряю, — тихо сказал Арминатти. — Проследите, гм, чтобы они не страдали.

— Это уже не люди, мэтр, — напомнил Горотти.

— Я знаю. И все же.

Горотти молча кивнул.

Он очень надежен, префект Кустодиана. Гибок, как каменный столб, и деликатен, как брошенный кирпич. Он сделает все, что нужно, решит любую проблему и будет потом спокойно спать. У него большая семья, он прекрасный муж и отец. Арминатти слышал, что его младший сынишка тоже хочет работать в Кустодиане, как папа. Еще говорить толком не выучился, лепечет что-то, а уже выбрал будущую профессию.

И это нужная профессия. Необходимая. Мистерия не смогла бы существовать без Кустодиана.

Но Арминатти ужасно не любил, когда к нему приходили за очередным… одобрением. Каждый раз надеялся, что это был последний раз, что больше такое не потребуется… но понимал, что потребуется, обязательно потребуется.

Ухода префекта Арминатти не заметил. Машинально отвечая на приветствия студентов и коллег, он шагал к большой деревянной двери, за которой располагался лекторий. Так же машинально он эту дверь открыл, взошел на кафедру и обратил взор к рядам лиц. Юноши и девушки двенадцати разных биологических видов смотрели на него в нетерпении, ждали его слов.

Кто попало не приходил на его лекцию, лекцию президента Адэфикароса. Классруком Арминатти не бывал с тех пор, как стал деканом, но вести факультативы не переставал ни на день. И посещали их только те, кому и в самом деле было интересно, кто желал почерпнуть что-то новое, научиться чему-то особенно сложному.

— Сегодня, гм, мы рассмотрим отличия трансмутации от трансформации, — заговорил Арминатти. — Те нюансы, которые знаменуют, гм, разницу между материализованными веществами и порожденными алхимически. А также узнаем, как с помощью, гм, материализации максимально приблизиться к элементам-трансмутам и повысить реальность квазиала до предельно, гм, возможной. Давайте для начала проведем опыт…

Он говорил очень тихо. У Арминатти был слабый надтреснутый голос, его смущали громкие звуки. Но каждое его слово разносилось по всей аудитории, и студенты боялись дышать, когда профессор в очередной раз запинался.

Ему нравилось учить других. Он много веков передавал знания молодежи. Он бы предпочел только этим и заниматься в жизни — читать лекции, писать книги, исследовать точную магию. Равнодушный к карьере и наградам, Арминатти немного даже стыдился своих премий Бриара, считал не очень-то заслуженными, полагал, что многие другие волшебники достойны их больше.

И уж конечно он никогда не хотел входить в ученый совет.

Но его волшебный дар был огромен, а достижения и научные труды сложно переоценить. Потому еще относительно молодым его уговорили принять должность декана созидающего факультета. После смерти мэтра Левефрона он естественным образом стал ректором Репарина, а после смерти мэтресс Искотиасс — президентом Адэфикароса.

И на этой должности он провел четыреста лет, тихо и мирно возглавляя университет, ведя исследования и читая лекции. Всю административную работу делали ректоры и секретари, Арминатти был чисто почетным президентом, безмолвно сидящим на ежелунных заседаниях в Гексагоне. Он почти никогда не высказывался, не брал слова, а только отвечал, если к нему обращались.

Потом то ли скончался, то ли исчез Уль-Шаам. Бессменный председатель ученого совета на протяжении четырехсот двадцати шести лет, самый длительный лидер Мистерии за всю историю. И… и Арминатти так же естественным образом стал новым председателем ученого совета.

На тот момент он был единственным лауреатом первой степени среди президентов — а значит, единственным возможным кандидатом. И хотя было очевидно, что этой должности более достоин мэтр Локателли… но он на тот момент был только ректором. Лауреат первой степени — но все еще только ректор.

А по уставу председателем ученого совета должен быть президент университета и обладатель Бриара первой степени. Арминатти был единственным, кто удовлетворял обоим условиям.

Тринадцать лет спустя скончался мэтр То-Меег, и Локателли стал президентом Мистегральда. Сразу после этого Арминатти подал в отставку. Он чувствовал себя очень старым и хотел отдохнуть.

Но его уговорили забрать заявление. И хотя по факту Мистерией уже давно руководит Локателли, формальным главой по-прежнему остается Арминатти.

Очень старый, уставший от жизни волшебник.

Он обводил взглядом аудиторию — и видел новое поколение. Очередной набор студентов, молодых бакалавров, которые шли на лиценциатов. Многие из них выпустятся уже в этом году, пополнят число волшебного сообщества.

В основном тут были студенты Репарина и остальных институтов Адэфикароса. Но были и представители других университетов. Артифициум, Мистегральд, Риксаг, Провокатонис, Доктринатос… насколько же проще и удобней стало обучать молодежь, когда все они слились в единое целое, организовались в Клеверный Ансамбль!

Большую часть жизни Арминатти Адэфикарос находился в совсем ином месте, очень далеко от Валестры. Да и образовательная система большую часть его жизни была иной, куда менее эффективной. Реформа Локателли поистине дала Мистерии мощный толчок, значительно ускорила развитие волшебной мысли.

Все эти юноши и девушки в аудитории… они не застали времен до Клеверного Ансамбля. Ему уже пятьдесят пять лет, а даже студентам-эльфам нет и тридцати. Для них это естественно — что все шесть университетов стоят в одном месте, что можно бегать на факультативы в другие здания, что в центре Клеверной площади высится великолепная библиотека Мазетти, а совсем рядом — Валестра, изумительный волшебный город.

Сегодня Арминатти особенно не хотелось заканчивать лекцию. Он бы с удовольствием продолжал ее и продолжал. Но расписание есть расписание — близится обед, а после надо идти в Гексагон. Сегодня Медный день, а вторая половина Медного дня всегда посвящена заседанию.

Раньше для этого приходилось пересекать половину Мистерии. Конечно, Гексагон давным-давно соединили порталами с кабинетами всех президентов и ректоров, но все-таки стало проще. Если бы Арминатти был из тех, кто живет в Валестре или любит по ней прогуливаться, он мог бы просто дойти до Гексагона своим ходом, пешком.

— Дорогие студенты, — обратился к аудитории Арминатти, когда песок в часах пересыпался. — Напоследок хочу вам всем сказать… гм… учитесь, творите и любите. И никогда не теряйте интереса к жизни.

Студенты стали переглядываться. Странно как-то сегодня закончил профессор лекцию. И взгляд у него странный — как будто пытается запомнить каждого.

А Арминатти тем временем дематериализовал учебные пособия и засеменил к выходу. Сегодня лекция у него только одна, до заседания время тоже еще осталось. Можно пока… честно говоря, он сам не знал, чем хочет заняться.

Наверное, просто посидеть на скамейке. День сегодня очень солнечный, не по-осеннему теплый.

Он сотворил себе бутерброд. Большой бутерброд с сыром и ветчиной. Тот был идеальным — в точности таким, как любил Арминатти. Тщательно пережевывая каждый кусочек, старик разглядывал шпили и башни Клеверного Ансамбля.

Рядом остановились два студента, юноша и девушка. При виде самого председателя ученого совета они выпучили глаза, и девушка с надеждой протараторила:

— Мир вам, мэтр Арминатти, я Иллиона, а это Айза, а можно взять у вас интервью для стенгазеты?!

— Интервью, гм?.. — растерянно моргнул Арминатти. — А вы с какого института, молодые люди?

— Я с Венколора, а Айза с Поэтаруса, но мы не для институтской, а для общеакадемической! Айза, скажи мэтру Арминатти!

— Я… я главный редактор, мэтр, — ужасно робея, представился юноша. — Если согласитесь сказать пару слов, будет очень здорово, нам ужасно нужен материал для «Наших учителей», а вы… ну, вы…

— А я вас нарисую! — пообещала девушка, тут же выхватывая из тубуса холст. — Можно, да?.. Айза, быстрее, опрашивай мэтра Арминатти!

Холст повис в воздухе, и по нему забегала светящаяся кисть. А Айза Дегатти, один из самых многообещающих студиозов Поэтаруса, принялся торопливо записывать ответы одного из самых почтенных профессоров.

Тот очень неловко себя при этом чувствовал. Словно обманывает этих наивных детей, прикидывается кем-то особенным, какой-то значительной личностью. Он бы предпочел просто встать и уйти, не давать никакого интервью, но это будет совсем невежливо и может обидеть молодых людей.

А Освельдек Арминатти больше всего на свете боялся кого-нибудь обидеть.

Нет, среди вопросов не было сложных или коварных. Очень стандартный набор, председатель ученого совета по крайней мере раз в год давал на него такой же стандартный набор ответов, и выучил их давно наизусть.

Когда и почему вы решили стать волшебником, и каково это — им быть? Каково было учиться во времена вашей юности? Вообще чем Мистерия и весь мир пятисотлетней давности отличались от нынешних? Ваше любимое заклинание, почему именно оно? Чем вы сильнее всего гордитесь? Что вас вдохновляет? Над чем сейчас трудитесь? Каковы планы на будущее? В чем секрет вашего успеха? Чем вы занимаетесь в свободное время? Сформулируйте ваше отношение к жизни, ваше кредо. Что можете пожелать нашим читателям?

И все в таком духе.

Интервью и портрет подошли к концу почти одновременно. Было бы проще сделать инкарну, но адепты Венколора пишут портреты вручную — и это особенные, живые портреты. Арминатти улыбался с холста, и любому, кто подойдет к стенгазете, он сам прочтет свое интервью, произнесет то же самое, что произнес здесь и сейчас.

А общеакадемическая стенгазета Клеверного Ансамбля — это настоящая летопись шести университетов. Когда те объединились, естественным образом появился и общий новостной вестник, «Эфирный хронограф». Выходит эта большая стенгазета раз в луну, сотрудничают в ней студенты всех тридцати институтов. И все старые номера хранятся в особом библиотечном шкафу под присмотром мэтра Мазетти.

Рассыпаясь в благодарностях, Иллиона и де… Айза пообещали, что интервью с уважаемым председателем будет в самом центре стенгазеты. Того это не порадовало и даже ужасно смутило, но возражать было неловко, и он тоже поблагодарил студентов, что посвятили ему столько времени.

Над Клеверным Ансамблем поплыли мелодичные звуки. Тройное пение дрозда — третий полуденный час. Занятия закончились… а в Гексагоне начинается ежелунное заседание. Арминатти, забывший о времени, торопливо распрощался и принялся перебирать эфирные струны, меняя свои координаты в пространстве.

Он страшно переживал, когда куда-то опаздывал.

Переместился он не в Гексагон, а к себе. Это проще всего. Кабинет президента Адэфикароса был домом Арминатти уже столько лет, что он и не помнил времен, когда жил где-то еще. И, как и все кабинеты президентов и ректоров, был он соединен прямым порталом с Гексагоном. Арминатти просто открыл дверь — и прошел к своему месту.

Сегодня он явился в числе последних — но, к счастью, не последним. Пять президентов и двадцать шесть ректоров уже присутствовали — но все-таки кворум еще не собрался.

Зал заседаний имел шестиугольную форму. В центре оставалось свободное место для посетителей, просителей, послов, а иногда и подсудимых. Вокруг располагались два кольца кресел — шесть первым ярусом, тридцать вторым, — а за ними уходили ввысь ряды амфитеатра, где могли присутствовать любые желающие. Арминатти предпочел бы сидеть на втором ярусе, среди ректоров, а то и вообще в амфитеатре, среди зрителей, но приходилось быть на самом виду, среди президентов.

Сидящий справа Медариэн тихо поздоровался, и Арминатти так же тихо ответил. Была середина осени, и президент Риксага выглядел лет на шестьдесят.

Шумно обсуждая что-то с Гальвени, вошел Ганцара. Ректор Симфониара редко бывал пунктуален, но от ректора Ингредиора Арминатти такого не ожидал. Обычно Драммен являлся в числе первых, вместе с Ир Кенчем и Кройленгом Даректы.

Последним пришел Вайкунтби. Виновато бормоча о затянувшемся опыте, он уселся на свое место ректора Трансмутабриса, и Арминатти взялся за молоточек. В общем-то, все его обязанности как председателя сводились к тому, чтобы открывать и закрывать заседание, со всем остальным справлялись и без него.

И, как почти и всегда, ведущую роль сразу взял на себя Локателли. Энергичный и деятельный, президент Мистегральда помахал зрителям в амфитеатре и предложил желающим прочесть повестку сегодняшнего заседания. На протяжении предшествующей луны президенты и ректоры вносили в нее все, что желали обсудить.

В основном решались вопросы, касающиеся образования. Ученый совет — это в первую очередь ученый совет. Обеспечением бесперебойной работы Мистерии занимаются другие организации — Кустодиан, Лидорзорий, Крематистериум, Метеорика, Порталика.

И сегодня начали с заполнения вакантного кресла. В эту луну скончалась мэтресс Мо Дзи, почти полвека проработавшая ректором Вербалеона. Ученому совету требовался новый член — и это должен быть лауреат премии Бриара.

Выбор обычно небогат. Даже третьей степенью Бриара обладают всего полторы сотни индивидов. А поскольку нужен еще и адепт конкретного института, кандидатов редко бывает больше пяти, а по факту и еще меньше, поскольку далеко не всем интересны преподавательская и административная деятельность.

— Коллеги, я предлагаю не тратить впустую времени, — положил на стол две инкарны Локателли. — У нас есть мэтресс Треза и мэтр Йогарис. У обоих третья степень, и оба будут отличными ректорами.

— И оба, конечно же, не люди, — проворчал ректор Альянетти. — Опять, опять, как обычно…

Раздались смешки. Дардан Альянетти в своем репертуаре…

— Подожди, так он Дардан или Освельдек? — перебил Бельзедор, опорожнив очередной бокал.

— Освельдеком звали Арминатти, — пояснил Дегатти. — А Дардан — имя Альянетти. Это разные люди.

— Слушай, а ты не мог этому Альянетти в своей байке фамилию изменить? Я же их путать буду.

— Да что же я, виноват, что их похоже звали?

Альянетти, Дардан Альянетти. Когда-то этот древний старик сидел в первом ярусе, среди президентов. Недолго, всего лет двадцать, и очень давно — за сотню лет до того, как в ученый совет вошел Арминатти. Он был последним президентом Пеканиума — того странного университета, в который принимали исключительно уроженцев старых семей Мистерии и ценили в первую очередь не талант, а происхождение.

Расформировали его много веков назад, Альянетти из президента стал ректором Арбораза, но взгляды его ничуть не изменились. Он по-прежнему считает, что потомки основателей Мистерии — лучшие волшебники из всех и должны пользоваться особыми привилегиями. Что же до нелюдей… у Альянетти нет предубеждения к нелюдям как таковым, но они просто по определению не могут быть членами старых семей, так что при выборе между человеком и нечеловеком старик всегда проголосует за человека.

Но в этот раз выбирать предлагалось между огрихой и драконом. И оба они Дардану Альянетти ужасно не нравились.

— Почему не подходит Осведенни? — требовательно спросил он. — Я же выдвигал его кандидатуру. Адепт Вербалеона, есть Бриар, большой опыт преподавания… что с ним не так? Это все потому, что он из старой семьи?

— Нет, это потому, что он в Госпитиуме, — сказал Медариэн.

— Госпитиум — не Карцерика, это не клеймо. Он выздоровеет, я в него верю.

— Я лично его психозрил, — напомнил Медариэн. — Если Осведенни и придет однажды в себя, то уж не в ближайшие луны, боюсь.

— А институт не может без ректора дольше одной луны, — сухо сказал Магуур. — Вербалеон сиротствует уже тринадцатый день, так что…

— Совершенно с вами согласен, коллега, — кивнул Локателли. — Итак… Треза или Йогарис?

Кто-то высветил в воздухе объемные портреты обоих. Высокая широкоплечая огриха с суровым лицом, курчавыми длинными волосами, широким носом и маленькими красными глазами — мэтресс Треза. Одна из лучших заклинательниц в мире, непревзойденный знаток языка Каш. Многодетная мать, любящая жена, почти полвека преподавала в Вербалеоне.

Другой кандидат был и того крупнее. Изумрудный дракон пятидесяти локтей длины. На самом деле для своего вида мэтр Йогарис весьма миниатюрен, но дракон есть дракон. До того, как президентом Доктринатоса стал Айно Магуур, на этом месте стояло другое кресло, огромное и причудливой формы — а заполнял его председатель Уль-Шаам.

В Мистерии не так уж много граждан драконьего происхождения — и это несмотря на то, что волшебным даром среди их породы наделен чуть ли не каждый. Во-первых, драконы по природе своей невысокого мнения о всех, кто меньше их, кто смертен — и лишь некоторые из них соглашаются учиться у людей. А во-вторых, драконы в молодости мало отличны от животных и могут попросту сожрать своих одноклассников.

Ну а к тому времени, когда эти ящеры умнеют, они уже слишком крупные и взрослые, чтобы ходить в школу.

Но нет правил без исключений. Некоторые драконы начинают говорить уже в детстве — и эти иногда учатся в Мистерии. Они, конечно, все равно крупноваты, но уж не настолько, чтобы не уместиться в аудитории. Ну а обучившись магии, они уже без труда и меняют размеры, и превращаются в людей.

К тому же именно как преподаватели и администраторы драконы не знают себе равных. И обсудивший обе кандидатуры ученый совет тридцатью четырьмя голосами из сорока двух выбрал Йогариса. Локателли, который, разумеется, заранее выяснил мнение самого кандидата, тут же ему отзеркалился и пригласил в ближайшее время прибыть на должность… да-да, можно прямо на сегодняшнее заседание, оно только что началось.

Утвердив нового ректора, ученый совет принял две депутации. И в первой были те, кто уже неоднократно обращался в Гексагон с одним и тем же вопросом, с одним и тем же заявлением. Им каждый раз отказывали, но они возвращались вновь и вновь, при каждом новом своем короле.

Твинодаки. Представители Твинской Империи. Их уже много веков не устраивал тот факт, что им недоступно волшебство.

— Согласно протоколу, мы приветствуем Мистерию в виде наиболее значимых ее особей, исполняя здесь функции сената и короля Урбейна, седьмого этого имени, — ровным голосом произнес глава депутации. — Мы притворяемся, что здесь и сейчас вместо нас тут присутствуют сенат и король и просим дозволения зачитать наше прошение, присовокупив к нему ходатайство первых лиц Твинской Империи, а также апелляцию к предыдущему прошению от года тысяча триста двадцатого, в котором нам было отказано.

Арминатти смущенно отвел взгляд, поскольку смотрел глава депутации в первую очередь на него. В прошлый раз он смотрел на Уль-Шаама.

Твинодаки — воистину удивительные создания. У них две руки, две ноги, они ростом с людей — но от людей они так далеки, что и не передать. Вскрыв твинодака, вы не найдете ни костей, ни крови, ни мяса — только сплошную хрящеобразную массу розового, бежевого или серого цвета. В области головы эта ткань устроена особенно сложно, но именно мозга у твинодаков тоже нет. Они дышат всем телом (причем как в воздухе, так и в воде), регенерируют части тела, не чувствуют боли и не имеют пола, размножаясь митозом.

А еще у твинодаков полностью отсутствует активный дух, чакры и духовные линии. Они не видят снов и не умеют фантазировать, у них нет религий, а главное — они не способны овладеть даже самой простейшей магией. Натаскивай твинодака хоть сотню лет — толку не будет.

Именно это с грустью объяснял их депутатам Локателли. Но твинодаки, способные в уме совершать сложнейшие расчеты, здесь проявляли удивительную твердолобость. На каждую реплику Локателли они возражали одним и тем же:

— Мы не наблюдаем в приведенных вами фактах аргументов в пользу принципиальной неосуществимости получения новых знаний существами нашего вида.

— А я вот наблюдаю, — начал терять терпение президент Мистегральда. — Господа мои, любезные и хорошие, ну что же вы никак не поймете? Приходите вы на здоровье в нашу Делекторию, сдавайте экзамены… почти в любое время года работает! Сумеете сдать — милости просим, учитесь.

— Наши особи краткого возраста неоднократно пытались пройти ваше тестирование, — ответил глава депутации. — Мы не наблюдали результативности.

— Ну правильно, не наблюдали. Давайте я напомню, как у нас все устроено, — принялся черкать в блокноте Локателли. — По статистике… гм… да будет линейка… да, по статистике примерно сорок процентов абитуриентов получает от семисот до восьмисот баллов — и учится в КА за плату, за монетки. Чем больше баллов, тем ниже плата, все честно. Еще почти столько же получает от шестисот до семисот баллов — и в КА их не берут, зато предлагают Типогримагику, сокращенный трехлетний курс. Многие соглашаются.

— Ни одна из наших особей краткого возраста не получала такого предложения.

— Ну правильно. Еще десять процентов абитуриентов набирает больше восьмисот баллов — и их мы учим в КА бесплатно, потому что таким талантам нельзя позволить пропадать. Но остается… сколько там еще остается?..

— Еще десять процентов, — ответил внимательно слушающий твинодак.

— Вот. Эти десять процентов набирают меньше шестисот — и это означает, что их вообще бесполезно учить. Даже в Типогримагике, даже самой примитивной ремесленной магии. И ни один твинодак шестьсот баллов еще не набирал.

— Почему проходной балл — именно число шестьсот? — спросил депутат.

— Потому что им должно быть какое-то число. И мы составили тест так, чтобы им было шестьсот. Пятьсот девяносто девять баллов — это максимум того, что хотя бы теоретически может набрать индивид, вообще не имеющий магических способностей. Четыреста за теорию… и как раз ее вы всегда сдаете блестяще… и сто девяносто девять за практику. За те испытания, которые не требуют таланта к волшебству. Например, за тестирование памяти любой твинодак легко наберет полную двадцатку…

— Мы не прекращаем знать никакую полученную информацию.

— Да, у вас у всех абсолютная память, — согласился Локателли. — Но это не имеет отношения к волшебству, это просто облегчает обучение. Также вы всегда идеально сдаете тесты на интеллект и хладнокровие, а в некоторых других испытаниях можно получить сколько-то баллов просто благодаря удаче… и вам иногда везет. Но даже покровительство Просперины не даст проходного балла, если отсутствуют чакры.

Твинодаки посовещались, а потом попросили объяснить им, что такое чакры. Они каждый раз просили об этом, потому что концепция от них упорно ускользала. Им хотелось знать, где конкретно эти чакры находятся, как их увидеть, можно ли их создать или пересадить от другого существа. И волшебники терпеливо им отвечали — но твинодаки отказывались принимать такие ответы, требуя других, более для них подходящих.

Твинодаки — воистину удивительные создания. Они парадоксальным образом сочетают выдающийся ум и вопиющую глупость. В чем-то они похожи на големов.

Прием депутации Твинской Империи завершился тем же, чем и всегда. Ученый совет заверил, что если однажды какой-нибудь твинодак каким-то чудом сумеет пройти вступительные экзамены — его примут на общих условиях. Закон един для всех, Мистерия всей душой за равные права и возможности.

Однако это заявление немного пошатнулось, когда перед ученым советом предстали члены другой депутации. Два искусственных прозрачных существа, молодая фелинка с белоснежной шерстью и громоздкий бак на двух толстых ногах. Там, за толстым стеклом, окутанный ядовитым газом, покачивался комок белесой плоти с шестнадцатью тонкими щупальцами и двумя бесцветными глазами.

Зодчий.

Из отверстий в его защитном костюме вырвались беззвучные сигналы. Некоторые волшебники их услышали, а кое-кто даже понял, но для большинства они остались тишиной — и потому заговорила фелинка.

— Мессир Дельтек-Дэ, чрезвычайный и полномочный посол Раймы, неправомочный, сопровождаемый двумя фактитами альра-класса, приветствует ученый совет Мистерии.

Снова основное внимание посольства было сосредоточено на Арминатти — и снова тот предпочел бы сидеть где-нибудь в амфитеатре, среди любопытных, что каждую луну являются поглазеть на вообще-то очень скучное заседание. Но он сидел на самом почетном месте из шести президентских — и ему пришлось вежливо кивнуть послу Зодчих.

Устное приветствие, к счастью, снова взял на себя Локателли.

— Ученый совет Мистерии тоже приветствует чрезвычайного и полномочного посла Раймы, — любезно произнес он. — Мы все очень рады видеть его в этот замечательный день, правда, коллеги?

— Ага, — недовольно сказал Магуур. — Очень.

Цель визита посла оказалась точно такой же, как у твинодаков. Они хотели, чтобы их детва училась в Клеверном Ансамбле. И это уже далеко не первая их попытка припасть к крупнейшему источнику волшебства на планете.

Зодчим будет сложно освоить магию. Дело не в том, что они не понимают суть, концепцию — добрых две трети абитуриентов ее тоже не понимает до начала собственно учебы. А теорию Зодчие за последние века усвоили как раз отлично — они даже создали у себя целый исследовательский центр, академию, которая изучает волшебство с научной, натурфилософской точки зрения.

Страшное оружие Раймы может уничтожать города и армии, но они боятся волшебства. Не могут его понять — но пытаются это сделать.

Познать. Подчинить. Поставить себе на службу.

Но успехи у них пока крайне незначительные, и они всячески стараются заполучить живых учителей, а еще лучше — отправить собственных представителей в Мистерию или другую школу, поплоше.

Учиться им будет паргоронски трудно. Они не могут дышать парифатским воздухом, не могут есть парифатскую еду. Они даже не могут нормально говорить.

К тому же отношения между Раймой и остальным миром остаются натянутыми, как гитарная струна. Зодчие крайне редко покидают свою территорию и крайне неохотно принимают у себя гостей. Их не интересует торговля и дипломатические отношения. Как и тысячу лет назад, они считают всех от себя отличных кем-то вроде говорящих животных.

И давать им доступ к магии — очень плохая идея. Они настолько чужды остальным народам и настолько враждебны к самой биосфере Парифата, что с ними просто нельзя делиться этим козырем. Волшебство — единственное, что сдерживает их экспансию.

Но если у них есть способности и желание, рано или поздно магию они освоят.

Все это прекрасно понимали. Но Мистерия подчеркнуто вне политики. Подчеркнуто предоставляет всем равные права. Зодчим нельзя отказывать просто потому, что они Зодчие. Пока что ни один их абитуриент не набирал проходного балла, потому что они все-таки слишком сильно отличаются, и многие тесты просто ставят их в тупик.

Но как долго это будет продолжаться?

— Я скажу вам то же самое, что говорил в прошлый раз, — произнес Локателли. — Единственный способ, которым вы сможете успешно сдать экзамены — получше узнать наш мир и его обитателей. Побольше общаться с теми, кто не Зодчий, изучить местную культуру и обычаи… тогда у ваших абитуриентов будут шансы. Сейчас вы, увы, проваливаете даже теоретическую часть… с арифметикой и естествознанием у вас все хорошо, но не с грамматикой и особенно не с философией.

Фелинка выслушала Зодчего и перевела:

— Мессир Дельтек-Дэ почтительно понял ваши слова, ваша мудрость. Он признает их разумными и справедливыми. Он просит дозволения отправить в Делекторию ребенка, которого он сам отпочковал совместно с полномочным Увельте.

— Вступительные экзамены может пройти любой желающий, — чуть натянуто улыбнулся Локателли.

Но едва Зодчий и его искусственные слуги покинули зал, как Альянетти хлопнул двумя пальцами по ладони. Нижние ярусы сразу окутало пологом тишины — ученый совет перешел к приватному обсуждению, закрытому для зрителей.

— Я понимаю, у нас принципы, — ворчливо произнес Альянетти. — Но иногда ими можно и поступиться. Все вы знаете меня как старого расиста, националиста, патриота и просто здравомыслящего человека… и я не собираюсь меняться! Я таков уже восемьсот лет, и я не собираюсь меняться! Однако я всегда был готов на любые компромиссы, и интересы Мистерии для меня важнее всего. Я даже позволил расформировать Пеканиум, если помните!

— Помним, помним, — любезно кивнул Локателли.

— Но сейчас мы подошли к опасной черте! — вскочил с места Альянетти. — Мы уже обсуждаем прием в КА Зодчих! А Зодчие — это не просто соседи по планете, с которыми можно худо-бедно договориться и которые отличаются от нас только парочкой деталей!

— Я так понимаю, вы против, коллега? — спросил Медариэн.

— Против ли я?! Да я скорее демона в КА приму! Они по крайней мере не хотят убить нас всех! А Зодчие спят и видят, как бы распространить свою заразу по всей планете и истребить всех, кто не Зодчий! Вы думаете, они смотрят на нас, как на разумных существ?! Они видят в нас враждебную среду! Тех, кого нужно изучить, перенять все полезное… а потом уничтожить!

Члены ученого совета кивали. Тут не с чем было спорить. Ганцара, Гальвени, Даректы, Вайкунтби… ректоры один за другим опускали палец вниз.

— Однако тут есть и другая сторона, — напомнил Медариэн. — Если наша враждебность будет абсолютной и бескомпромиссной — у них не останется надежды, что они смогут… интегрироваться в нашу среду. Стать частью этого мира — и жить с нами в мире. А это означает войну. И дело неизбежно закончится уничтожением одной из сторон. Хотим ли мы этого?

Повисло напряженное молчание. Войны не хотел никто. Не столько даже потому, что Мистерия придерживается политики пацифизма, сколько потому, что абсолютной уверенности в победе ни у кого не было.

Когда-то Райму удалось напугать могущественной магией — и они по-прежнему ее боятся. Но сейчас они знают о ней гораздо больше. Прошла тысяча лет с тех пор, как покойный мэтр Мазетти вынудил их отдать портал, и волшебство давно уже для них не сюрприз и не страшная тайна.

— Ну так что же вы предлагаете? — спросил Вайкунтби. — Прямой отказ будет против наших принципов. Но и учить Зодчих магии мы тоже не можем.

— Они в любом случае рано или поздно ей научатся, — заметил Гальвени. — Их интересуем в первую очередь мы, потому что у нас ее больше всех. Но если мы откажемся наотрез — они переключатся на другие источники. Их на Парифате хватает.

— И что же вы предлагаете, коллега? — спросил Медариэн.

— Оставлять им надежду. Допускать к экзаменам, но потихоньку заваливать. Это несложно, некоторые тесты очень субъективны.

— Мы никого не заваливаем! — гневно воскликнул Магуур. — Они просто не дотягивают до наших стандартов!

— Вот пусть Зодчие и дальше именно так и думают.

— Настолько некрасивую политику я не поддержу, — покачал головой Медариэн, с недовольством глядя на Гальвени.

— Как знаете, мэтр, но это было бы наиболее разумно.

Обсуждение затянулось еще на битый час. Все это время над креслами витал полог тишины, зрители все сильнее скучали, многие стали расходиться.

— Коллеги, коллеги, ну что за паника, что за истеричная суета? — увещевал волшебников Локателли. — Можно подумать, Зодчие для нас какая-то новость! Будто Зодчие — единственная блоха на нашей лысине! У нас большая планета, коллеги. Соседствуем же мы как-то с Великой Лабораторией, Легационитом, арганкилами и даже Темным Властелином, этой гнусной, ублюдочной мразью…

— Дегатти, ай-яй-яй…

— А что, неправда? — хмыкнул волшебник.

— Правда, но Локателли бы так не сказал. Мы с ним враждуем со взаимным уважением и не опускаемся до мелких оскорблений.

— …И даже Темным Властелином. А Зодчие, в отличие от него, не абсолютно враждебны — с ними можно договориться, можно прийти к компромиссу. И у них тоже есть чему поучиться, у них много знаний и секретов, которые не уступают нашему волшебству…

— Только они отказываются ими делиться, — заметил Гальвени.

— Ну вот вам и ответ, — улыбнулся Локателли. — Давайте намекнем им, что будет только справедливо, если обмен знаниями станет взаимным.

— Они не согласятся, — проворчал Магуур. — К тому же их… машины… это не големы, не сервапоры и не субтерм-конструкты… я разбирал одну из них, но это принципиально другое… ладно, не здесь это нужно обсуждать.

— Действительно, что-то мы затянули с этим вопросом, — согласился Локателли. — Мэтр Арминатти, почему вы нас не одергиваете?

Арминатти только слабо улыбнулся, сидя в кресле с полузакрытыми глазами. Он чувствовал сонливость и даже сильную слабость. Чувствовал, как ослабевает реальность его физической оболочки. Ему не хотелось шевелиться, не хотелось говорить — только сохранять покой и слушать эту привычную дискуссию коллег, ворчливую болтовню старых друзей…

Ученый совет Мистерии нетороплив и консервативен. Его состав редко обновляется, некоторые сидят в креслах по несколько веков. Тот же Альянетти, который на триста лет старше Арминатти, но выглядит куда бодрей и энергичней… есть у Арбораза это преимущество долгожительства, они очень надежно привязаны к физическому миру.

— Давайте перейдем к самой неприятной части повестки, — предложил Медариэн, снимая полог тишины. — Введите подсудимую.

Суд. Он случается далеко не в каждое заседание, поскольку с обычными магиозами Кустодиан разбирается своими силами, лишь изредка запрашивая одобрения. Но дела профессоров рассматривают всем ученым советом — и сегодня одну такую ввели в шестиугольный зал Гексагона. На руках у обвиняемой висели корониевые кандалы, а сопровождал ее сам префект.

— Лефория э’Стуккей, профессор Даксимулета, — представил волшебницу Горотти. — Обвиняется в продаже волшебного оружия в Империю Зла.

— Она агент Зла? — уточнил Локателли.

— Нет, просто недобросовестный артефактор. Необычны только масштабы поставок — до пятисот клинков в луну.

Ученый совет изумленно зашептался. Мэтресс э’Стуккей была всем тут известна — она действительно одна из лучших создательниц зачарованного оружия, ее изделия неподражаемы. Но пятьсот в луну… то есть, получается, по девятнадцать в день… это поражает.

— Вы что, задались целью в одиночку вооружить все Легионы Страха? — подался вперед Локателли.

— У них более чем хватает и своего оружия, — заметил Медариэн. — И свои производители тоже есть. Если Бельзедор обратился к внешним источникам… он затевает большую войну?.. С кем?

— Мы тоже пришли к таким выводам, — кивнул Горотти. — Но у подсудимой нет ответов, ее уже психозрили.

— Могу ли я удостовериться? — посмотрел на волшебницу Медариэн. — Вы позволите, мэтресс?

— Не в моем положении возражать, — уныло ответила э’Стуккей, опустив взгляд.

Трудно спорить, что Медариэн — лучший психозритель среди ныне живущих. Даже в корониевых кандалах э’Стуккей оставалась профессором — но Медариэн проник в глубины ее сознания, словно повернул ключ в замке. Несколько секунд он быстро-быстро моргал, деликатно изучая содержимое чужого разума — а потом снова откинулся в кресле.

— Крайне любопытно, — произнес он. — Итак, проверим, правильно ли я понял. Заказы поступали к вам через посредников, вы полагали, что работаете на Грандпайр, Сунгелар, Лриллионис и другие крупные государства…

— Не совсем так… — открыл рот Горотти.

— …Но потом вы узнали, кто за этим стоит. Причем довольно быстро, — закончил Медариэн. — Однако… от сотрудничества не отказались и в Кустодиан не сообщили. Почему?

— Вы же сами все видели, — отвела взгляд подсудимая.

— Я хочу услышать из ваших уст.

— Что именно? Мои предположения?

— Ваши мотивы.

— Они… очень хорошо платили, — закусила губу э’Стуккей. — К тому же… я подумала… вы ведь видели, что это за клинки.

— Да, это особенно любопытно, — положил подбородок на ладони Медариэн. — Противодемонические, все до одного. Некоторые — артефакты высшего порядка.

— Эти — по спецзаказу, — с некоторой даже гордостью сказала волшебница. — Я подумала… понимаете… бессмысленно заказывать что-то такое, если твой враг — не демон. А если Темный Властелин собирается воевать с демонами… что в этом плохого для нас?

— Этот эпизод довольно скучный, мне кажется, — поставил кружку на стол Бельзедор. — Давайте его пропустим.

— А мне вот стало необычайно интересно, — тоже поставил кружку Янгфанхофен. — Продолжай, Дегатти.

Пологом тишины все накрыло еще несколько фраз назад. И теперь ученый совет стал бурно обсуждать услышанное. Префект Горотти разводил руками — у него тоже были двоякие чувства.

— Вы все же были обязаны сообщить обо всем сразу, как только узнали, кто ваш заказчик, — заметил Медариэн.

— Знаю, знаю, — вздохнула э’Стуккей. — Но вреда же никому не было…

— И вы очень хорошо заработали, полагаю, — ядовито сказал Магуур. — Пятьсот клинков в луну… мало какая страна может себе такое позволить.

Подсудимая продолжала сверлить взглядом пол. Ей было очень стыдно.

— Мы не можем простить ее только потому, что оружие… специфического назначения, — сказал Локателли. — А то, знаете, так мы можем далеко зайти. Это всего лишь салфетки… это всего лишь лекарственные зелья… никому нет вреда… и вот мы уже не заметили, как начали продавать им субтерму и яды.

— У них этого добра и без нас хватает, — пожал плечами Гальвени. — Половина планеты торгует с Империей Зла. А вот противодемонические клинки… это интересно, коллеги. Зачем бы они Бельзедору?

— Вот мне тоже интересно, — сказал Янгфанхофен.

— Янгфанхофен, не начинай, — покачал головой Бельзедор. — Я ведь тоже прекрасно знаю о «Выгуле щенят».

— Что?.. Каких еще щенят?..

— Не коси под дурака. Тебе не идет.

— Мне на ум приходят только два объяснения, — сказал Локателли. — Либо Бельзедор всерьез опасается Пятого Вторжения, либо ему самому уже недостаточно править кусочком Парифата, и он замышляет…

— Стать королем демонов?! — подался вперед Ганцара. — Это была бы великолепная сага!

— Да просто окиренная, — проворчал еще кто-то.

Арминатти в разговор не вмешивался. Он размышлял о Бельзедоре, о демонах… и понемногу растворялся в потоках эфира. Ему уже приходилось прилагать усилия, чтобы оставаться стабильным, сохранять определенную форму.

А потом он почувствовал толчок. Возмущение в эфире, повреждения в ткани реальности. Очень далекие, очень слабые… нет, на самом деле весьма значительные, просто на огромном расстоянии.

Особо мощное землетрясение?.. Цунами?.. Прорыв Кромки, выплеск Хаоса?.. да, что-то отдаленно похожее…

Председатель обвел взглядом остальных. Кажется, никто больше не чувствует. Даже Медариэн сидит спокойно.

Может, ему просто кажется? Обычно он не ошибался в таких вещах, но… неловко будет беспокоить ученый совет понапрасну. Они обсуждают крайне важное дело, а тут он с какой-то чепухой.

Лучше просто тихонько проверить самому.

— Коллеги, с вашего позволения, я отлучусь на минутку, — чуть слышно пробормотал Арминатти, выскальзывая в дверь позади кресла.

Его ухода толком и не заметили. Заседание совета длится от восьми до десяти часов — все время от времени отлучаются по разным надобностям. Арминатти коснулся рукояти портала и тот, узнав ладонь, вывел его прямо в кабинет президента Адэфикароса.

Здесь он на несколько секунд замер. Эфир… Арминатти почти утонул в нем, почти растворился. Его руки стали прозрачными, а с кожи и волос сорвались миллионы искорок. На какое-то мгновение волшебник услышал всю планету, почувствовал каждого ее обитателя, ощутил бесчисленные реальностные прорехи и микротрещины в Кромке.

Их очень много, они повсюду, но почти все — крошечные, незначительные. Это нормальная картина, они то и дело возникают и сами же потом рассасываются. Но в одном месте… там словно рваная дыра. Арминатти поежился и вздохнул, а потом коснулся ручки Кудаугодочной двери.

Это оказался город. Один из великого множества парифатских городков, где-то в северных землях. Здесь уже в полные свои права вступила осень, дул холодный ветер… в Мистерии-то климат мягкий, лета прохладные, а зимы теплые. Арминатти поежился и ускорил движение воздушных частиц. Вокруг стало теплее.

Значительные нарушения реальности… Арминатти определил вектор и пару раз моргнул. Перед глазами возникла координатная сетка. Направление… расстояние… да, туда. Волшебник вошел в резонанс с молекуляром и перестроил себя по отношению к пространству.

Через долю секунды Арминатти рассыпался там, где стоял, и сформировался двумя кварталами дальше, на большой площади. Точно такой же, как был, только, кажется, чуть меньше ростом и с более короткими волосами. В последнее время он становился рассеян и немного путался в мелких деталях.

Физическое тело не имеет особого значения, оно все равно скоро умрет.

Арминатти взглянул на огромный дворец… два дворца. Один — самый обычный, с историей и старой астральной тенью. Выстроенный классическим образом, вручную. Вон к той башенке немного приложено волшебство, но и только-то.

Второй же… он гораздо больше и совсем свежий. Практически стерильный, созданный с нуля буквально только что. Реальность еще дрожит от такого грубого изменения.

Это… да, это прямое вмешательство, непосредственный контроль. Это не псевдоматерия, не оформленная в твердую иллюзию мана. И не выстроенные нужным образом мириады реально существующих молекул. Нет, тут все еще бурлит Хаос, и сущее нестабильно.

Есть и множество других микровсплесков. Тут, там… непосредственное воздействие на физические объекты, даже на людей.

Но не это привлекло внимание Арминатти. Его интересовал тот, кто сейчас как раз появился на пороге этого огромного дворца, выступил на площадь и вскинул руки над головой.

— Возлюбленные мои подданные! — хорошо поставленным голосом воскликнул король этой державы. — Возрадуйтесь же, ибо злой колдун, что принес Марюлии столько зла, мертв, а дочь моя освободилась от его чар!

Ответом ему были нестройные приветствия. Народ постепенно собирался в кучки, и вид у многих был ошалелый. Судя по остаточным эманациям в эфире, сегодня тут творилось что-то несусветное. Но эффект был неустойчивый и вряд ли продлится долго.

Арминатти вздохнул, глядя на короля, сотворил себе палку и поковылял к ступеням. При виде его монарх широко улыбнулся, сделал шаг навстречу и протянул волшебнику руку.

— Добро пожаловать, мэтр Арминатти, добро пожаловать! — воскликнул он. — Честно говоря, не ожидал вас здесь сегодня встретить, но неожиданная встреча — не всегда неприятная, не так ли?

Арминатти заглянул ему в глаза. Он не знал этого человека. Никогда раньше его не видел. Марюлия… признаться, он даже не помнил, где это, на каком континенте. На Парифате бессчетное множество таких вот незначительных королевств, и всех их владетелей упомнить невозможно.

А вот король его узнал… или, скорее, тот, кто смотрит из его глаз.

— Ваше величество, позвольте мне поговорить с… кто вы, мессир? — заглянул в самую глубь Арминатти.

Несколько секунд король и волшебник молча смотрели друг на друга. Потом венценосец рассмеялся, шутовски раскланялся — и его лицо заколебалось, кожа заходила ходуном.

— Не могли бы вы, гм, оставить это тело? — почти виновато попросил Арминатти.

— Мог бы, но… но не буду, — улыбнулся король. — Этот смертный предложил мне все, что пожелаю. А я в своих желаниях скромен и неуемен, неуемен и скромен. Смертные-то могут предложить немного, то я и забираю — но забираю все, что смертные могут предложить. Я в своем праве.

— Боюсь, что нет, гм. Право существует только тогда, когда его можно, гм, защитить. А вы не сможете, пока я тут.

Улыбка сползла с королевского лица. Глаза какое-то мгновение мерцали, а потом король снова улыбнулся, подошел ближе и панибратски положил руку на плечо волшебника.

— Зачем же вы так, мэтр Арминатти? — спросил он дружелюбно. — Вы стары. Вы одной ногой в могиле. Мне, если честно, боязно даже дохнуть на вас посильнее — кажется, вы прямо сейчас расточитесь. Вам следовало бы подумать… о своей душе.

— Спасибо, я подумал. Вынужден, гм, настаивать, — совсем тихо сказал волшебник.

— Видите ли, мэтр Арминатти, этот человек любезно предоставил мне… полный карт-бланш, — холодно произнес король. — В ответ на мои услуги. Услуги, видите ли, должны оплачиваться, а договор есть договор.

Арминатти вздохнул и потянулся к эфирным узлам. Вот здесь, вот здесь… да, и вот здесь. Воздействие было точечным, мгновенным, но действенным — одержимого тряхнуло, его стабильность нарушилась. Король и то, что в него влезло, чуть заметно разминулись, их координаты перестали полностью совпадать. Арминатти надавил, напрягся…

Методики Адэфикароса наименее богаты заклинаниями и другими вспомогательными средствами. Этот университет делает основной упор на высшую магию. В нем волшебство изучают натурфилософским образом, как точную науку.

Но, к сожалению, именно против демонов магия Адэфикароса малоэффективна.

— Да ладно тебе, дед, — смахнул соринку с плеча король. — Ну куда ты лезешь? Это даже не твой профиль. Если уж так неймется — вернись домой, напиши запрос, отправь по мою душу бригаду демоноборцев… Я спокойно успею сделать все свои дела, а ты вроде как принял меры… и все довольны?

— Для вас я все еще мэтр Арминатти, гм, — сказал волшебник, моргая слезящимися глазами. — На «ты» мы не переходили.

И реальность закрутилась водоворотом.

Весь остальной мир скрылся за радужным шлейфом. Пространство завязалось миллионом узлов, так сильно тряхнул его Арминатти. Он надавил на рычаги мироздания, усилил напор… а потом отпустил.

И узлы разом развязались, реальность вновь высвободилась. Словно рухнул карточный домик — и вместе с ним тот, кто сидел внутри короля.

Его в буквальном смысле стошнило. Он упал на колени, прижимая руки к вискам. Перед глазами демона все кружилось, он хрипел — а волшебник морщился от напряжения.

Вселившуюся в кого-то сущность можно вытащить и без методик Провокатониса. Обычной грубой силой, прямым приложением астрального импульса. Но надо рассчитать все очень точно — иначе он уничтожит сосуд или сильно его повредит.

К тому же тяги все еще было недостаточно. В короле сидел кто-то страшно сильный. Даже сейчас он все еще держался, цеплялся всеми когтями.

— Не сможешь… — злорадно произнесло существо. — А и сможешь — то и чего? Думаешь, порадуешься, когда я предстану перед тобой? Здесь я не в полной силе… мэтр Арминатти.

— Оставьте в покое монаршую особу, — настойчиво повторил волшебник.

— Оставлю, оставлю. Немного погодя. Эту монаршую особу с моей помощью ждут еще многие великие свершения.

— В таком случае я буду вынужден, гм, вас задержать.

Кудаугодочная дверь. Арминатти чувствовал выходной проем. Он сформулировал координаты, представил портал — и тот распахнулся прямо под королем… и ним самим.

Они провалились… куда-то. Арминатти зажал, защемил канал посередине — он не собирался отправлять это существо в Мистерию, в Клеверный Ансамбль. Их выплюнуло где-то посередине — не в Упорядоченном, а в Тумане, Бесформенном Нечто.

— Решили перенести наш диалог в Лимбо? — недобро улыбнулся король. — Ах, как неразумно. Знай вы, с кем имеете дело, никогда бы не приняли такого решения.

— Это не Лимбо, — ответил Арминатти.

Король насмешливо вскинул руки, тоже явно схватился за реальностные узлы… а потом понял. Его взгляд стал острым — и в нем впервые проявилось легкое беспокойство.

— Закрытый пузырь, — медленно произнес он. — Ваша личная комната?..

Арминатти напряженно молчал и все чаще моргал. Эту часть Тумана он свернул так, что она обрела некоторую стабильность, образовала, действительно, его личный «мирок» — и внутри него он контролировал буквально все.

— Меня он не удержит, — с угрозой произнес демон. — Не в истинной форме.

— Ну так перейдите в нее, гм. Оставьте это тело.

Демон несколько секунд молчал. Они с Арминатти вели незримую борьбу, давили друг на друга просто силой воли. А потом на королевском лице снова зазмеилась усмешка, и сидящий внутри сказал:

— Ха-ха… нет. Ты стар. И слаб. Твоя реальность до смешного мала… маг. А ты еще и в Лимбо.

— Это мое собственное королевство, — тихо сказал Арминатти. — Очень маленькое, гм, но только мое. Здесь только тот Туман, которому я позволяю быть.

— Туман?.. Может, лучше… Мгла?

Могло показаться, что ничего не изменилось. Все та же равномерная серая муть, неоформленное ничто. Только вот… раньше она была как-то светлее. Такой мягкий, успокаивающий сумрак, действительно туман… Арминатти любил иногда переноситься сюда и размышлять в одиночестве.

Теперь вокруг потемнело. Серая муть приобрела тревожный оттенок, стала зловещей. А где-то за незримой границей… оттуда донеслись шорохи и шепотки. Что-то бродило вокруг карманного королевства Арминатти, скреблось в прозрачные стены.

— Голодные духи, — прокомментировал демон. — Сам иногда поражаюсь, сколько их бродит в щелях между мирами. Ну что же, мэтр Арминатти, разойдемся по-хорошему? У меня нет к вам претензий.

— Не могу.

— Они вас сожрут, если дадите слабину. Вам еле хватает сил сдерживать меня.

— Я знаю.

— Так-так, — прошелся вокруг волшебника демон. — А любопытная вы фигура, мэтр. Председатель ученого совета… я ожидал заполучить короля захудалой державы и считал, что мне повезло… а боги-то послали мне рыбку пожирнее! Может, махнемся? Тело на тело, шкуру на шкуру? Ваше-то расточается, я уж вижу… а я его укреплю. Буду вам добрым соседом, помощником во всех делах. А то хотите, забирайте короля, он еще не старый… шучу-шучу. Знаю, что не согласитесь. А вот освободить его и оставить Марюлию — это я могу. Но не за так. Сыграем на интерес?

В руках короля появилась колода карт. Мерцающие, переливающиеся всеми цветами радуги.

— Вы очень добры для того, кто в любой момент, гм, может скормить меня голодным духам, — заметил Арминатти. — Если вам верить.

— Ну так что ж… я известен своей добротой.

— Я все еще не знаю вашего имени. Не хотите представиться?

— Да я бы охотно. Что я, вежливости не разумею? Но все-таки не колдуну, да и не так. Ты волшебник и немолодой, а все не приучен выведывать у бесов прозвища. Если я сам назову… вам ведь легче будет. Так что уж извольте догадаться сами, мэтр. А я вам загадку загадаю, ради намека. Летят осколки на землю не звонко — где собираются, там зеркала появляются. Что сие?

— Дождь, — ответил Арминатти почти без запинки. — И лужи.

— Прекрасно! Ну вот вам тогда и намек за это. Суть впервые разгадал, тать второй раз обокрал, мать три раза оболгал, дар без радости принял. Что сие?

Арминатти невольно моргнул. Вторая загадка оказалась посложнее первой… и это очень мягко сказано. Но все же что-то в этой бессмыслице показалось волшебнику знакомым… все-таки он прожил на свете пять с половиной веков, и в его голове сидела бездна разных знаний.

Суть, тать, мать… что-то в этом сочетании есть общее. Либо ключ в этом самом «-ть», либо как раз оно лишнее. Но выстроить что-нибудь на основе «-ть» Арминатти не сумел, следовательно, надо оставить су… та… ма… дар без ра… а, понятно.

— Мессир Кавардак, — вздохнул он. — Мне следовало догадаться сразу же.

— Как быстро вы разгадали! — восхитился Сурратаррамаррадар. — Обычно думают гораздо дольше! Но от председателя ученого совета меньшего ожидать и не приходилось. Ну коли вы так хорошо разгадываете — может, я и пойду навстречу. Давайте, расщелкайте третью — а я за это выйду. И будет у нас диалог. Поговорим всерьез.

— Без этого никак не обойтись? — устало спросил Арминатти. — Я уже староват для, гм, детских игр…

— Я гораздо старше, — чуть заметно прищурился демолорд. — Не недооценивайте игры, мэтр Арминатти. Это отличная альтернатива войне — и это единственное, что придает бытию остроту. Если бы вы побольше веселились — глядишь, и волшебство бы вас молодило, а не расточало.

— Кабы все так просто было… — покачал головой Арминатти.

— Ба-а… люди, — поморщился Сурратаррамаррадар. — Разум ущербный, да все усложняющий. Себе на беду себя разрушающий. Я сейчас хоть и в чужой шкуре, да возрастом не скован.

И в самом деле — лицо короля чуть заметно изменилось. Седина в бородке пропала, мелкие морщинки разгладились. Даже волосы изменили цвет, из темных стали рыжими.

— А вот загадка, — сказал он новым, более звонким голосом. — На спине у великана море спин в одно смешалось, брызги в стороны летят, крики гонят их назад. Что сие?

Арминатти задумался. Спина великана… так на языке загадок часто называют горы. Горные хребты, горные плато. Море спин… брызги… крики гонят…

— Это пастух гонит стадо, — ответил он.

— Верно, — кивнул Сурратаррамаррадар. — Это стаААААААААААААААААА!!!..

Голос превратился в рев. Блеянье, мычанье, истошные вопли. Их были тысячи — и все разом хлынули из королевского рта.

А вместе с ними хлынули рогатые головы. Хохочущие бараны, визжащие козлы — они вынеслись из ниоткуда и просто… снесли Арминатти.

На мгновение он потерял равновесие. Все вокруг рухнуло, его личный пространственный пузырь утратил стабильность. Сурратаррамаррадар ударил всей своей демонической мощью — а была его мощь чистым Хаосом.

— РОГА, КОПЫТА И ХВОСТЫ! — гремело вокруг дикой разноголосицей. — ЭТО НЕ Я, ЭТО НЕ ТЫ! КАРТЫ МОКНУТ ПОД ДОЖДЕМ, НЕБО ХОДИТ ХОДУНОМ! СЛЕДЫ НОГ НА ПОТОЛКЕ, ПОДОШЕЛ — НО ВДАЛЕКЕ! ВСЕ НЕ ТО И ВСЕ НЕ ТАК — БЕСПОРЯДОК, КАВАРДАК!

Рассеялись туманы Лимбо, они оба выпали обратно в Упорядоченное. Арминатти успел себя укрепить, повысить временно свою реальность — и только поэтому его не раздавило, не стерло из картины мироздания. Он упал, плюхнулся лицом в грязь, и у него мелко задрожали пальцы — но он остался жив и остановил волну Хаоса.

А вокруг хохотал демолорд. Беспрестанно меняющийся Сурратаррамаррадар, ужасный Кавардак. Оставленный им король валялся сломанной куклой, а в воздухе клубились немыслимые ужасы, ежесекундно перетекающие друг в друга фантомы.

— Что же, мэтр Арминатти, готовы к дальнейшему диалогу? — высунулся из мешанины громадный зеленый череп, тут же ставший клыкастой обезьяньей мордой, а потом — огромным клювом выпи. — Я все еще заинтересован в сделке.

Арминатти медленно поднялся и отряхнулся от земли. Он понятия не имел, куда Кавардак их выкинул, где они находятся, но это точно не Мистерия… и не Марюлия. В обеих этих странах сейчас осень, а тут изумрудная равнина, все зелено.

Волшебник сконцентрировался. Демоны чрезвычайно могущественны, но в чужих мирах их сдерживают различные правила. В этом преимущество… в этом всегда преимущество смертных. Если о нем знать, если правильно себя вести — демон будет сильно ограничен в действиях.

Сурратаррамаррадару не нужна смерть Арминатти, он ничего не выиграет от его гибели. Он нацелился на большее — но это большее получить он не сможет.

Старый чародей выпрямился. Руки все еще дрожали, и он сотворил посох. Одежды были все еще грязны — он дематериализовал их и сотворил новые. Не очень уже зоркие глаза оценили кишащее вокруг безумие, хохочущие рожи Сурратаррамаррадара… его внутренний чертеж нестабилен. Он сохраняет связь с первозданным Хаосом и похож на то, что рождается в момент прямого творения… однако таким и остается, не обретает формы.

— Да, первозданный Хаос, — услышал его мысли демон, собираясь в фигуру и глядя на горизонт. — Мать и отец наши. Песочница, в которой сидят боги и лепят куличики, воображая, что угощают друг друга пирожками. Как с этим бороться, мэтр Арминатти? Как открыть им глаза? Как открыть глаза созданиям Порядка на их безумие? Может, мне загадать еще одну загадку? Намекнуть?

Арминатти сосредоточился. Изначально он был адептом Репарина. Материализатором. Он не любил работать с Хаосом, тем более в таких безумных количествах и в почти разумном его состоянии… но сейчас он сосредоточился и начал лепить. Придавать форму, замораживать демона в стабильном состоянии… останавливать Хаос.

— Вот вы, мэтр Арминатти, могли бы меня понять, — сказал Сурратаррамаррадар, с интересом глядя, как его части превращаются в цветные кубы. — Мы с вами похожи в этом безумном мире. В плане нашей неустойчивости. Неустойчивости в глазах других.

— Нет ничего устойчивого, — тихо ответил Арминатти. — Мироздание состоит из мириад частиц, гм, и они очень легко меняют порядок и свойства. Я только сегодня читал об этом лекцию, гм. Вы что-то говорили о сделке?

Воздух затрещал и заискрился. Над горами мерцали зарницы, подсвечивая свинцовые тучи. Кубов становилось все больше, они высились уже в два ряда, но Сурратаррамаррадара вовсе не убывало, и он ничуть не беспокоился.

— Я не хочу застывать до конца, — сказал он, подбрасывая несколько из этих кубиков над головой. — Тогда я разделю с тварными созданиями их безумие. Но и вернуться в колыбель я не могу.

— А мне трудно просыпаться по утрам, — сказал Арминатти, продолжая упорядочивать.

Частички Сурратаррамаррадара осыпались тысячами ложек и вилок. Другие обернулись оловянными солдатиками и замаршировали в разные стороны. Демон засмеялся при виде их — и небо потемнело еще сильнее. Над головами загремел гром.

— Скоро будет дождь! — воскликнул он. — Или не будет… не знаю! Люблю неопределенность… и это ощущение весенней свежести… вот это сочетание зеленого под серым… оно нравится мне в тварном мире!

Воздух вокруг заколебался, из земли полезли гигантские каменные фигуры. По телу волшебника пошла дрожь — так загудели струны реальности. Сквозь микротрещины в Кромке стал просачиваться Хаос — и в молекулах уже появились микроизменения. Арминатти быстро вычислил дихотомию и очертил границу между Хаосом и Упорядоченным — иначе его просто бы исковеркало.

— Вы хотели предложить какой-то договор, — повторил Арминатти, окружая тело короля Марюлии стеклянным куполом и делая его прочней алмаза.

— Договор, да, — улыбнулся все время меняющимся ртом демон. — Я откажусь от предложенного королем. Взамен… мы сыграем в игру. Игра лучше драки, согласны? Победитель… ПОЛУЧАЕТ ВСЕ!!!

Рев почти оглушил Арминатти. Он отшатнулся, едва не упал. Безумно вытаращенные рожи хохотали, визжали, перетекали одна в другую. Трава взметнулась ввысь, почернела и затрещала. В небе появились цветные разводы. Проскакал на огромном еже другой еж — в колпаке, дудящий в рожок. Солнце мигнуло и обрушилось… но вокруг осталось все так же светло.

Вокруг нарастали волны Хаоса. Арминатти глубоко вдохнул, остановил самую бурную и назначил четырехмерные координаты. Для него все мироздание расчертилось сеткой, и он отчетливо увидел ложные точки в упорядоченном множестве. Теперь они отображались зрительно — и волшебник мог на них влиять. Он защелкал пальцами, исправляя ошибки, возвращая зараженное пространство в норму.

Сурратаррамаррадар пока затронул не такую уж большую территорию. Радиус прорыва — полторы, от силы две вспашки. Это, разумеется, не солнце рухнуло с небосвода, а всего лишь его отображение здесь, зрительное восприятие. Когда световые волны достигают затронутого пространства, то сразу рассеиваются, уходят в случайность — вот и кажется, что солнце исчезло.

— Почему… в игру? — спросил волшебник слабым голосом. — Разве вы не хотите просто обменять короля на, гм, меня?

— А вы согласитесь? — насмешливо спросил демон.

— Нет.

— Конечно, нет. Вы не настолько глупы. Что какой-то королек вшивого королевства против председателя ученого совета Мистерии? Есть те, кто соглашается, кто отдает мешок золота за пару серебряных монет, меняет свою жизнь на жизнь незнакомца… но вы же не из числа такого дурачья? А вот игра… в игре у вас есть шанс выиграть. Я буду играть честно. Шансы у вас будут хорошие. Согласны… или?..

Сурратаррамаррадар поднимался над землей пламенным великаном, но огонь на глазах превращался в воду, а вода осыпалась осенними листьями. Свистал во все стороны ветер, и летели крошечные, почти микроскопические черепа. Каждый был особенным, они не повторялись, как не повторяются снежинки.

Стеклянный купол над лежащим ничком королем расточился, превратился в мыльный пузырь, а потом лопнул, разбрызгивая во все стороны лягушек. Из безумной мешанины высунулась розовая когтистая лапища, потянулась к крохотному человечку…

— Я могу поставить только самое себя, — тихо сказал Арминатти, вскидывая ладонь.

Из земли выметнулась другая рука, каменная. Она встретила розовую когтистую, стиснула ее — и раздавила. Сурратаррамаррадар залился смехом и снова сократился в размерах. Его накрыл фиолетовый… зеленый… бурый плащ, а под ним колебалось и дрожало постоянно меняющееся тело демона.

— Только самое себя, — повторил Арминатти. — Получив меня, вы не получите ни Мистерию, ни даже доступа в нее. Я обговариваю это заранее, это твердое условие, и ничего сверх этого вы от меня, гм, не получите.

— Согласен, идет! — радостно воскликнул демон.

— Согласны, гм? — удивился волшебник. — Согласны обменять целую страну на одного старого мага?

— Вы не просто старый маг, мэтр, вы носите Бриара первой степени, — указал на золотой медальон Сурратаррамаррадар. — И имея короля, я не имею его страны — я всего лишь имею право активно в ней действовать. Это только первый шаг. Вы даже не представляете, сколько препирательств еще предстоит с богами и местными духами! Каждая колония дается нам мясом и кровью, и на одну удачу приходится дюжина провалов. К тому же… буду уж с вами абсолютно честен. Даже если с Марюлией все пройдет успешно… ее получу не я. Ее получит Паргорон. Мне достанется лишь малая доля, процент за успешную сделку. А вот в нашей с вами сделке выгода будет почти исключительно моя — и это та самая синица, которую я предпочитаю журавлю! Видите, я ничего от вас не скрываю! Ваше решение?

— Что за игру вы, гм, предлагаете? — спросил Арминатти, пару секунд помолчав.

— Любую, право же, — взмахнул рукой Сурратаррамаррадар. — Хоть в вашу манору, хоть в наш омбредан. Можем в шахматы сыграть. А то и в карты… право, давайте в карты!

— Какая именно игра в карты, гм? — уточнил волшебник. — Их сотни… и это только на Парифате. Уверен, за Кромкой их гораздо больше.

— Правильно вы уверены, правильно. Карты есть во множестве миров, потому что это ведь так просто — нарезать кусочки бумаги, назвать их королями и королевами и вести с их помощью войну. Простые кусочки бумаги раздают несуществующие титулы, дают вымышленное могущество — и все благодаря негласному договору. И кто может сказать, что эта игра не порождена самой жизнью?

— Так какая именно игра, гм? «Жизнь или смерть», «зодиак»…

— Нет-нет-нет. Не настолько тривиально. В нечто подобное я бы сыграл с кем-нибудь… да вот с кем-нибудь вроде его величества. С обычным смертным. От вас, одного из всего-то шести лауреатов премии Бриара первой степени, я ожидаю большего.

— Их на тот момент разве было шесть? — уточнил внимательно слушающий Янгфанхофен.

— Ну да, — пожал плечами Дегатти. — Бессмертная Лискардерасс, Прандаксенгид, Локателли, Медариэн, сам Арминатти и… кхм… бывшая жена кое-кого из здесь присутствующих. Она тогда еще была жива.

— Ах да, точно, я забыл про Аристинду.

Сурратаррамаррадар сократился в размерах и умерил свою бесформенность. О, он по-прежнему ни секунды не оставался в определенном виде, его облики сменялись узорами в калейдоскопе, но теперь их по крайней мере успевал заметить глаз. В переливающихся, то когтистых, а то гладких руках с неопределенным количеством пальцев заметались карты.

То были так называемые «карты Просперины» — те, на которых чаще гадают, чем играют. Колода включала восемьдесят шесть карт — сорок четыре стандартных, два джокера, четырнадцать зодиака и двадцать шесть «божественных», символизирующих сальванскую севигу.

— Смертные склонны придавать картам некий сакральный смысл, — произнес Сурратаррамаррадар задумчиво. — Еще одно подтверждение вашего безумия. Жизнь вокруг вас наполнена знамениями, но вы не замечаете этого, вперившись взглядом в кусочки картона.

— Не все видят знамения в картах, гм, — сказал Арминатти. — Это антимагично.

Вдали прогремел гром. Разверзлись свинцовые тучи, хлынул дождь — и карты взвились в воздух, запорхали вокруг демона и волшебника. С кусочков картона глядели Император и Императрица, Блудница и Воитель, Дурак и Мудрец, Жизнь и Смерть, Фортуна и Правосудие. Мелькали короны, спирали, мечи и монеты, проносились звездные звери, что водят хоровод вокруг Парифата.

Это длилось несколько секунд — а потом колода с треском слилась вместе. От нее отделились две карты — верхняя и нижняя, Шут и Волшебник.

Два джокера.

— Эта — моя, — ухмыльнулся Сурратаррамаррадар, хватая Шута. — А вторая по праву ваша, мэтр Арминатти.

Арминатти взглянул на легший в ладонь кусочек картона. И в самом деле, там был он — будто живой. Невысокий, худощавый, с легкой сутулинкой, он был облачен в повседневный халат и опирался на посох. Самый обычный посох, без грана волшебства. Арминатти просто творил его, когда нужно было на что-то опереться, когда плохо слушались ноги… они в последнее время все чаще плохо слушались.

Несколько секунд волшебник размышлял, а потом покачал головой.

— Нет, — твердо возразил он. — Я, конечно, умею играть в «Зодиак» и, гм, «Дурачки», но я не настолько хорош в этом, чтобы ставить собственную жизнь.

— Справедливо, — согласился демон. — Но есть ли игра, в которой вы настолько хороши?

Арминатти пристально посмотрел на эту живую чехарду, на безумие меняющихся ликов, а потом произнес:

— Есть. Словотворчество. Я согласен сыграть в него, гм, и больше ни во что. По правилам высшего посвящения.

Сурратаррамаррадар на секунду даже перестал превращаться во все подряд… а потом зашелся хохотом.

— Вы и в самом деле уверены в себе, мэтр Арминатти! — воскликнул он. — И уверенности вам явно придает знание о том, что я есть Хаос, и суть моя деструктивна! Но вы сильно заблуждаетесь, полагая, что поединок будет легким! Словотворчество, идет! Я даже уступлю вам первый ход!

— Отвечу вежливостью на вежливость, гм, — устало сказал волшебник. — Камень.

Малая частичка Сурратаррамаррадара замерцала, сжалась — и появился камень. Образовался из воздуха, самый обычный серый булыжник. Демон подбросил его в руке… клешне… щупальце… и насмешливо произнес:

— Надежда, мэтр Арминатти! Сотворите надежду!

Волшебник только улыбнулся. Если Сурратаррамаррадар желает его поставить в тупик таким простым заданием… что же, он ошибается.

Словотворчество — это игра Репарина. У каждого института Мистерии есть свой вид магического спорта, это давняя и красивая традиция. Одни — зрелищные, яркие и бурные, настоящие поединки, а то и командные соревнования. Другие — тихие и спокойные, малоинтересные для зрителей.

Словотворчество где-то посередине. Правила предельно просты — по сути это обычная игра в слова. Надо по очереди называть существительные — и чтобы каждое следующее начиналось на последнюю букву предыдущего.

Но не только называть, разумеется. Тогда это не было бы магическим спортом. Нужно еще и сотворить каждое слово, ведь Репарин — институт материализаторов. Кто не сможет, кто спасует — тот проиграл.

Существует две разновидности правил. Первая, попроще, для начинающих — творить нужно те слова, которые называешь сам. В словотворчество по таким правилам можно играть очень долго, партии иногда длятся по несколько суток, вновь и вновь откладываются и переносятся.

Но куда более интересно словотворчество для продвинутых. Когда творить нужно те слова, что называет противник. Вот это и в самом деле испытание… и Арминатти в юности был настоящим чемпионом института, и его это по-настоящему увлекало. Ведь больше всего на свете он любил колдовать, а магический спорт — лучший способ заниматься колдовством ради самого колдовства.

Обычно даже при таких правилах оговариваются некоторые ограничения. Например, можно называть только неодушевленные предметы. Или только объекты, имеющие материальные воплощения. Но Арминатти выбрал правила высшего посвящения — практически без ограничений. Запрещены только некоторые совершенно особенные вещи, вроде того же философского камня.

В такое могут играть только материализаторы, не знающие себе равных.

— Надежда, гм, — повторил он. — Извольте, вот ваша надежда.

И он улыбнулся еще шире, твердо глядя в мигающие глаза Сурратаррамаррадара. Демон какую-то секунду молчал… а потом его хохот расколол небеса. Живому воплощению Хаоса пришелся по душе такой ход.

— Я и в самом деле вижу надежду в вашем взгляде! — ответил он. — Вы творите ее безо всякой магии, и я вам аплодирую! Но вам теперь на «а»… пять… четыре… три…

В словотворчестве высшего посвящения дается всего пять секунд на размышления. Иначе партия превратилась бы в бесконечные придумывания особо сложных слов. Но Арминатти уже знал, что заявит следующим.

— Акула, — произнес он.

— О, теперь вы надеетесь, что я не в силах сотворить жизнь? — рассмеялся Сурратаррамаррадар. — Наивно с вашей стороны!

Воздух исказился и замерцал, проливаясь дождем, разливаясь небольшой речкой. Из нее высунулось тупое треугольное рыло — не самая крупная особь, но без сомнения акула. Сотворил ли уж ее демон или призвал откуда-то — не суть важно, правила требуют лишь предоставить объект, не оговаривая конкретный способ.

— Вам же теперь… амнезия! — воскликнул Сурратаррамаррадар.

На одно мгновение Арминатти запнулся. Словотворчество высшего посвящения не запрещает называть нематериальное. Чувства, эмоции, действия, что угодно. Однако при этом оговаривается, что их не обязательно предъявлять в материальном виде — достаточно продемонстрировать самому. В этом Арминатти тоже поднаторел — в рамках игры он легко мог изобразить и хохот, и печаль, и панику, и истерику… но с амнезией, конечно, не выйдет.

Однако у любителей словотворчества есть для такого масса хитростей и уловок. Арминатти играл в эту игру больше пятисот лет, и знал их все. Сейчас он вскинул руки — и сотворил психозрительную сферу, иллюзорный макет человеческого мозга. В нем мерцали всполохи мыслительного духа, интеллектуального начала души — и отдельные линии прерывались, были завязаны узлами.

— Вот ваша амнезия, — тихо произнес Арминатти. — Яр.

— Яр?! — оживился Сурратаррамаррадар. — Вы решили попробовать взять масштабом?! Зря!

И почва разъехалась. По воле демолорда земля треснула — и трещина тут же наполнилась водой, стала рекой… она текла из ниоткуда в никуда, но то была река, и один из ее берегов был несомненным яром, крутым и обрывистым.

— Рокот! — воскликнул демон.

Волшебник только повел рукой — и прокатилась звуковая волна. Рокочущая, заливистая, даже какая-то задорная.

— Тропики, — произнес Арминатти.

— Икота! — ответил Сурратаррамаррадар через несколько секунд.

— Активность.

— Терция!

— Ясность.

— Творение!

— Еда.

— Аристократ!

— Тройка.

— Автомат!

И кружился небосвод, и пылали небеса!.. Сыпались отовсюду молнии и возникали призрачные силуэты! В воздухе парили мановые фантомы, земля покрывалась самыми неожиданными предметами! На грани восприятия бурлил Хаос, и выходили из него бестии всех родов! Рычал и хлестал хвостом тигр, и обвивал голема щупальцами осьминог, мчались друг на друга закованные в броню рыцари, а здоровенный храпоид дрался с исполинским скорпионом… и то была лишь малая часть того, что сотворили демон и волшебник!

Симфония безумия разрослась до немыслимого. Арминатти и Сурратаррамаррадар не сводили друг с друга взглядов — и все больше накалялся эфир вокруг них, все сильнее трепетала Кромка.

— Воистину вы великий волшебник, мэтр, — произнес демон, озаряя облака лиловым свечением. — Пожалуй, я заработаю на вас не меньше тысячи условок.

— Разве это так уж много для кого-то вроде вас, мессир? — спросил Арминатти.

— Нет, совсем немного! — рассмеялся демон. — Я считаю эти условки миллионами, и даже вы мой счет заметно не увеличите!

— Так и к чему тогда это все? Не сойтись ли нам на, гм, ничьей?

— И вернуться к тому, с чего начали? — удивился демон. — Кстати, как там поживает его величество король?.. жив-здоров, прекрасно. Вам… ликантроп!

Это сложно для материализатора — творить живых существ. Ничто подлинно живое Арминатти и не сумел бы. Но этого условия игры не требуют — достаточно квазижизни, достаточно немтыря. Волшебник выпустил в мир визжащего, скулящего человека-волка, внимательно посмотрел на Сурратаррамаррадара и произнес:

— Проигрыш.

— А-ха-ха-ха-ха-а-а-а!.. — расхохотался демон. — И что же, кто-то из ваших былых противников после такого сдавался? Вот ваш проигрыш!

И заиграла музыка. Короткая отрывистая мелодия без начала и конца — то самое, что музыканты именуют проигрышем. Лучше всех других умеющий жонглировать словами, Сурратаррамаррадар широко улыбнулся и воскликнул

— Шабаш!

Это заставило Арминатти действительно напрячься, заставило создать целую живую картину — но и с этим он справился. Дыша уже тяжело, всем весом навалившись на посох, он тихо сказал:

— Шулер.

Сурратаррамаррадар только рассмеялся, вскинул свою колоду карт — и все картинки оказались джокерами, все до единой превратились в Шутов! Воистину он сам был шулером среди шулеров!

— Рассвет! — выкрикнул демон.

Арминатти сосредоточился и потянул за ткань реальности. Конечно, он не мог сотворить подлинного рассвета, но мог сделать то же, что до этого делал сам Сурратаррамаррадар — исказить движение фотонов, создать видимость того, что солнце находится не там, где на самом деле.

И на самом деле он уже начинал отчаиваться. Один из величайших волшебников на планете, он все же не был всемогущ, не был всесилен. Очень старый, с каждым годом все сильнее истаивающий, он с трудом давал отпор демолорду — и не был уверен, надолго ли еще его хватит.

Даже у него мана подходила к концу.

— Титан, — произнес он.

Сурратаррамаррадар лишь хохотнул, швыряя оземь кусок серебристо-белого металла. Арминатти надеялся, что даже демолорда поставит в тупик необходимость предоставить титана, одного из этих бессмертных богоподобных существ, но он очень утомился и запамятовал, что существует металл, который именно в честь титанов и назвали.

— Недосып! — выкрикнул демон.

— Перед вами, — устало улыбнулся Арминатти, с трудом удерживая набрякшие веки. — А вам… порядок.

Сурратаррамаррадар издал было свой неистовый, разноголосый смех… но тут же смолк. Столб укрощенного Хаоса опал, и даже лики демона стали меняться немного реже. Одна маска застыла на целых пять секунд — и целых пять секунд Арминатти видел растерянность в глазах демолорда.

— Не… не могу, — произнес он чуть слышно. — Все могу… кроме этого. Даже в мыслях своих — не могу, начну застывать. Сойду с ума, как сошли все вы.

— Это значит… что я победил? — почти безразлично спросил Арминатти. — Тогда я бы хотел поскорее вернуться, гм. Заседание уже заканчивается, а мне еще нужно кое-что сделать.

— Да, мэтр Арминатти, вы победили, а я проиграл, — разочарованно признал демон, разрывая в клочья карту Шута. — Вы все-таки нащупали мою… не то чтобы слабость, не то чтобы уязвимость… так, просто небезупречность. Порядок победил Хаос… так иронично, так грустно…

У Арминатти чуть опустились плечи. Он не ощутил никакой радости, никакого триумфа. Только усталость и легкую досаду, что потратил столько времени.

— Значит, я могу, гм, забрать короля Марюлии? — только и спросил еще волшебник.

— Можете. Вы честно его выиграли, а я всегда держу слово. И я хочу подарить вам еще что-нибудь… просто в знак уважения.

— Спасибо, мне ничего не нужно.

— Уверены, мэтр Арминатти? Не отказывайтесь. Я понимаю, что вы, пожалуй, не уступите мне в могуществе, но в некоторых аспектах… я таки могу многое вам подарить… очень многое. Подвохов не будет, ничего взамен не попрошу. Любое желание, просто так.

— Спасибо, не нуждаюсь, — твердо повторил волшебник.

— Как знаете, навязываться не стану, — сказал демон, сокращаясь в размерах и потихоньку исчезая. — Но мне в любом случае очень понравилась сегодняшняя игра… надеюсь, однажды мы с вами еще встретимся.

— Нет, вряд ли.

…Заседание в Гексагоне уже заканчивалось, когда Арминатти тихонько прокрался на свое место. Никто не спросил, куда отлучался председатель ученого совета — в конце концов, он очень стар, все всё понимают. Арминатти уже не в первый раз внезапно покидал заседание на целые часы — и его никто не осуждал.

Но он явился к самому концу. За окнами совсем стемнело, все вопросы были рассмотрены, и даже Йогарис, новый ректор Вербалеона, успел прибыть и занять свое место. Волшебники уже почти в голос переговаривались, всем не терпелось перейти к фуршету, отметить пополнение в ученом совете.

— Коллеги, кажется, с повесткой дня мы закончили? — обвел взглядом остальных Локателли. — Еще кто-нибудь что-то хочет добавить?.. какие-то вопросы, предложения?.. если нет, то…

— Я хочу кое-что сказать, — неожиданно сказал Арминатти. — Простите, я отниму у вас немного времени.

Все уставились на него с нескрываемым удивлением. Никто даже не помнил, чтобы председатель брал слово по собственной инициативе. Но еще и поэтому все обратились в слух, и в шестиугольном зале зазвучал слабый надтреснутый голос.

— Дорогие мои коллеги, я родился и провел всю жизнь в Мистерии, — очень-очень тихо говорил Арминатти. — Вы облекли меня высшим доверием, вручили пост президента Адэфикароса и председателя ученого совета. Тридцать лет я возглавлял вас — и я горд тем, что мне довелось это делать. Не думаю, что я заслуживал такой чести. На самом деле я был не очень-то хорошим председателем… что уж там, я совсем не справлялся со своими обязанностями. Поэтому мне особенно приятно, что вы столько лет терпели того, кому давным-давно следовало уйти в отставку, и даже настаивали на том, что я вам все еще нужен, хотя я абсолютно уверен, что вы делали это только из вежливости. И я хочу особенно поблагодарить тех, кого, смею надеяться, могу считать своими друзьями. Мэтр Локателли, дорогой мой Зодер, я знаю вас с юного возраста, помню мальчишкой, прилетавшим на мои лекции из самого Мистегральда, когда Адэфикарос еще находился в совсем другом месте. Мне отрадно видеть, что вы доросли до таких высот, что вы стали президентом своего университета, и я бесконечно благодарен за все, что вы сделали и продолжаете делать для Мистерии. Мэтр Медариэн, вы без сомнения лучший из тех, кто получал когда-то премию Бриара, и я горд тем, что могу называть себя вашим другом…

Арминатти говорил очень долго, его речь казалась бесконечной. Почти целый час он сутулился в центре зала и еле слышно бормотал себе под нос — но стояла такая тишина, что каждое слово отдавалось эхом. Члены ученого совета, клерки Гексагона, иностранные гости, газетчики, префект Горотти, просто зеваки — все внимали председателю Арминатти затаив дыхание.

Удивительное дело, но за целый час он ни разу не запнулся.

— …Таким образом я поблагодарил, кажется, всех, кого мог, а если кого-то все-таки позабыл — пусть он простит старого забывчивого волшебника, — уже с трудом проговорил Арминатти. — Кажется, я отнял у вас уже слишком много времени, дорогие мои коллеги. Спасибо, что так долго меня терпели. Напоследок скажу только еще раз, что я был горд и счастлив работать со всеми вами. Но теперь мне пора. Прощайте.

Освельдек Арминатти в последний раз обвел взглядом зал Гексагона… и рассыпался. Разлетелся на мириады сверкающих искр, растаял в воздухе на глазах сотен зрителей.

На пол упал золотой медальон.

Несколько секунд еще царило гробовое молчание. Потом Локателли медленно встал, снял шляпу, низко склонил голову и тихо сказал:

— Прощайте, учитель.

Интерлюдия

— Жаль, что мне не довелось сразиться с Арминатти, — задумчиво сказал Бельзедор.

— Он не любил сражаться, — ответил Дегатти, угрюмо глядя в бокал. — Вообще не любил покидать университет.

— А любишь ты, однако, рассказывать о смерти великих волшебников.

— Это мой дедушка любил об этом рассказывать. А я запоминал.

— А откуда твой дедушка знал такие подробности? Про то заседание, про Сурратаррамаррадара?

— Оттуда, — не стал отвечать Дегатти. — Он мне рассказал по большому секрету, и я вам об этом вообще не собирался рассказывать, но теперь, когда знаю, что это так секретом и останется, а если кто разболтает — Янгфанхофен сожрет его душу… к тому же часть про Сурратаррамаррадара ты наверняка и без меня знал.

— Не в таких подробностях, — сказал Янгфанхофен. — Та история, с пестрым фазаном… он всегда комкал финал. Я-то, признаться, думал, что там просто провалилась дипломатическая часть, вот мы Марюлию и не заполучили… а оно вот что, оказывается. Спасибо за байку, Дегатти.

— Дарю, — отхлебнул из бокала волшебник.

— А еще у твоего дедушки есть подобные рассказы? — поинтересовался Янгфанхофен. — Может, расскажешь, как умер Радож Токхабаяж?

— Все знают, как умер Радож Токхабаяж, — пожал плечами Дегатти. — Они с Бецалли убили друг друга. Это видели тысячи, это задокументировано в деталях.

Бельзедор невнятно хмыкнул, но ничего не сказал.

— Ну про другого кого тогда, — предложил Янгфанхофен. — Кого-нибудь, кто умер от старости, например.

— Я таких не знаю, — помотал головой Дегатти. — Корифеи волшебства от старости не умирают… почти никогда.

— Да ну?

— Ну да. В истории Мистерии было пятнадцать лауреатов премии Бриара первой степени — и ни один не умер своей смертью… тем, что так называется у простых смертных. Пятеро живы по сей день. Мазетти, Бецалли, Токхабаяж и Ябудаг были убиты. Лиадонни и Ма Нери умерли от болезни чакр — первая от аномальной, вторая от обычной, опасной только для самого больного. Как умерли Данду, Уль-Шаам и Аристинда, неизвестно. Но судя по тому, что их тел не нашли, это было примерно то же, что и у Арминатти.

— Дракон вряд ли бы расточился от магии, — заметил Бельзедор.

— Да, Уль-Шаам вряд ли, — согласился Дегатти. — Но что случилось с ним, мой дедушка не знал, и я тоже не знаю.

— Я тоже не знаю, к сожалению, — признал Янгфанхофен. — Но, может, однажды у меня появится байка и про него, тогда обязательно поделюсь.

— Интересно будет послушать, — сказал Бельзедор. — Кстати, Дегатти, а почему ты говоришь только о лауреатах вашей премии?

— Потому что всякий лауреат Бриара — великий волшебник, — как бы ненароком коснулся медальона на груди Дегатти. — Но, конечно, не всякий великий волшебник — лауреат Бриара. Даже среди граждан Мистерии… многим ведь нет дела до титулов и наград. Некоторые даже магистрами не становятся.

— Кстати об этом, — сказал Янгфанхофен. — Я тут уже упоминал вскользь одного волшебника… он был всего лишь специалистом, но мог заткнуть за пояс многих лауреатов. И с ним связана одна любопытная история…

Дюжина и один

1509 год Н.Э., Парифат, Нураон.

Таймуранг — город дождей. Почти полгода они льют здесь без передышки. Если дождь стихает — в воздухе висит такой туман, что ходить приходится на ощупь.

И однако люди все равно стекаются в Таймуранг со всех концов мира, хотя казалось бы — что уж такого хорошего в этом вечно мокром куске грязи?

Об этом думал зевающий от усталости волшебник, разглядывая две отрубленные головы. Кир Космодана, они настолько одинаковые, словно у него в глазах двоится. Близнецы часто бывают не очень-то и похожими, но эти… как будто родители просто прочли заклятие Копирования. Даже аура совпадает до полной идентичности.

Ну и как ему узнать, какую куда пришивать?

Волшебника звали Жаннаро э’Стакро, он был уроженцем Нураона, родился в благородной, хотя и обнищавшей семье и получил образование в Мистерии, закончив Монстрамин. Учился по целевому, так что после выпуска был обязан двадцать лет работать в Таймуранге, исполняя заказы его светлости дожа.

Он отработал. Те двадцать лет закончились давным-давно. Но по их окончании Жаннаро остался в Таймуранге, на прежней должности. Он без труда мог продолжить обучение, окончить бакалавриат, а там и магистратуру, но не видел в этом смысла. Благодаря дожу и другим заказчикам в деньгах он и так не нуждался, а Мистерия ему не понравилась.

Там слишком много ограничений. Слишком пристальное наблюдение Кустодиана. Жаннаро прекрасно понимал того же мэтра Яркена, что порвал все отношения с альма-матер, объявил себя самовластным монархом и зажил, ни от кого не завися.

Жаннаро тоже мог бы что-то подобное… но и в этом он не видел смысла. Дож и так ни в чем его не ограничивает, сотрудничество у них более чем удачное. Так пусть же и дальше каждый делает то, что хорошо умеет: дож — правит, Жаннаро — колдует.

Волшебник встряхнул тонкими пальцами и скороговоркой начитал заклятие от заразы. Обязательное начало биомагической операции, иначе можно заполучить вредоносных хомунциев. В университете этому заклятию учат на первом же курсе ятрохимии, а на уроках ПОСС еще и неоднократно напоминают.

Те вивисекторы, что подобным пренебрегают, долго не живут.

Операция была рутинная. Жаннаро мог делать такие с закрытыми глазами. Единственное, что немного ее осложняло — работать приходилось с двумя телами одновременно. Практически идентичными, отличающимися только парой родинок, но все же двумя.

Этих очаровательных девиц казнили через отсечение голов. При жизни они выглядели глупенькими куколками, пустышками, однако на деле обладали острым умом и нравом безжалостных хищниц. Обе были молодыми вдовами, у обеих мужья скончались при загадочных обстоятельствах… впрочем, детали сейчас неважны. Их осудили, их казнили.

Сейчас они — просто полторы дюжины камней мертвой плоти.

Пока что мертвой. И уже не только плоти. Жаннаро раскроил кожу на девичьем запястье и аккуратно внедрил лезвие. Примкнул к нему жилы, настроил связь между мышцами и металлом.

Нужно очень тщательно выверять длину и расположение, чтобы клинок нигде не застревал. Ему следует втягиваться и вылетать так же легко, как кошачьим когтям. И он не должен вызвать отторжения тканей. А в коже должно появиться невидимое отверстие, идеально совпадающее со встроенным оружием.

Лезвие проще сделать частью плоти. Изменить кости, отрастить на них шипы. Но этим кадаврам предстоит выдавать себя за людей, проникать в разные места, посещать званые вечера, мило улыбаться будущим жертвам… а иногда и заходить еще дальше.

Так что они должны оставаться безупречны как на вид, так и на ощупь. Все модификации следует скрыть так, чтобы невозможно было придраться.

И это последняя деталь. Последнее лезвие. Осталось только пришить головы, соединить хребты, срастить мускулы и заполнить вены наноплазмом. Жаннаро хрустнул пальцами и приступил к работе.

Он любил работать иглой и скальпелем. Резать, кромсать, вспарывать и зашивать. Здесь, в тиши своей лаборатории, стоя у операционного стола, он чувствовал себя настоящим художником. Творцом, создателем безупречных форм жизни.

Какое презрение испытывал чародей к некромантам, этим поднимателям мертвецов. Их зомби и прочая нежить — это жалкая пародия, убогий суррогат подлинной жизни. Что вообще сложного в том, чтобы вселить в тело духовный сгусток и заставить его волочить труп? Младенец справится.

Жаннаро в свое время предлагали поступить в Нигилиум. Когда в Делектории ему выдали карту рекомендаций, то по три плюсика стояло напротив Нигилиума и Монстрамина… но он почти без раздумий выбрал Монстрамин. Там работают с настоящей жизнью, там учатся действительно возвращать из мертвых, а не лепить кукол из мертвечины.

Адепты Монстрамина работают медленней тех, кто просто выкрикивает волшебные слова или вообще творит усилием воли. Зато результаты их работы гораздо надежней. Чародей с Вербалеона тоже может омолодить, причем гораздо быстрее, одним коротким… хорошо, обычно все-таки длинным заклинанием. Но его омоложение будет чудесным — а значит, нестабильным. Астральное тело останется астральным телом старика — и физическое в любой момент может вернуться к истинному возрасту.

А операции биомагов дают стопроцентную гарантию. Адепты Монстрамина действуют ножом и наноплазмом, режут непосредственно плоть — зато уж потом можно не бояться, что утром снова проснешься с морщинами и больной спиной.

Жаннаро сделал последний стежок и полюбовался своим трудом. Все-таки интересно, правильно ли пришиты головы… ладно, неважно. Вряд ли близняшки даже сами сумеют отличить.

Теперь осталось только повернуть… и Жаннаро повернул кран. По трубкам потекла густая зеленая жидкость, безферментная кровь в чане забурлила.

Наноплазм — временное решение. Он превосходно возвращает к жизни, но человеческое тело воспроизводить его не может, и через некоторое время кадавр умирает. Срок его существования может исчисляться годами, но он все равно конечен. Чтобы этого избежать, наноплазм следует аккуратно заместить нормальной кровью… поначалу очень жидкой и не способной свертываться, но это тоже временно.

Подбирать дозу наноплазма также следует очень точно. При недостаточной дозе кадавр со временем может из живого существа преобразоваться в нежить, причем зачастую — агрессивную, хищную. При чрезмерной же дозе ткани кадавра начнут разрастаться — он либо увеличится в размерах, либо отрастит новые органы, конечности. Иногда становится бесформенным чудовищем.

Но доза была выверена идеально — и вот уже первая из сестер э’Браунте открыла глаза. Огромные голубые глаза — совершенно живые, только самую чуточку подернутые пленкой. К Жаннаро тела попали только на третьи сутки, процессы тления уже начались, так что пришлось вначале поработать с обращением их вспять.

Ну и возвратить духовную составляющую, конечно. Почему вообще воскрешение настолько сложно, почему даже величайшие волшебники часто не могут ничего поделать, когда смерть уже свершилась? Потому что мало вернуть к жизни плоть — нужно еще и вернуть на место то, что делает человека человеком… касается всех разумных индивидов, само собой. Если душа уже покинула тело и болтается где-то там, в тонких сферах… если кратко, это самая трудная часть работы. Зачастую вообще невозможная.

Но Жаннаро недаром рекомендовали еще и институты Провокатониса. На факультативы он ходил в основном туда и много чего умел в этом направлении. Да и на самом Монстрамине курс душестроения весьма продвинут. А Жаннаро еще и проходил практику у мэтра Хряка, который хоть и родился в гоблинском гетто, великолепно умел лепить кукол из живой плоти.

И после нескольких элементарных процедур глаза близняшек открылись. Три глаза. Четвертый… Жаннаро быстро проверил веко, нанес легчайший мазок травникой, и четвертый глаз присоединился к остальным. Две совершенно одинаковые красотки пристально смотрели на Жаннаро.

— Что вы помните? — спросил их волшебник.

— Ты городской колдун? — вместо ответа спросила одна.

— Что-то помните, — подытожил Жаннаро, помогая ей подняться.

Первые минуты после оживления кадавры двигались неуверенно, с трудом стояли на ногах. По их жилам текли одновременно кровь и наноплазм, в их разумах боролись воспоминания живого тела и те смутные обрывки, что принесли вернувшиеся души.

Но с каждой минутой создания Жаннаро все больше походили на обычных людей, обычных молодых девушек. Он проверял рефлексы, проверял функции организмов — и становился все довольнее. Блестящая работа, как обычно.

Хотя… ах, ярыть. Когда близняшки оделись и уселись в кресла, когда Жаннаро лично подал им чай, то заметил кое-что неприятное. Одна держала чашку правой рукой, другая — левой. И обе делали это так неуверенно, как будто привыкли пользоваться другими руками.

Кажется, он все-таки перепутал головы. Возможно, не стоило оперировать их одновременно… ладно, неважно теперь. Привыкнут, это всего лишь мышечная память. Жаннаро пришивал человечьи головы к обезьяним телам — ничего, адаптировались.

— Что с нами будет, колдун? — спросила одна из близняшек, разглядывая лезвие, вылезшее из ладони. — Во что ты нас превратил?

— Не могу не заметить, что я не могу заставить себя причинить ему вред, — добавила вторая, сидя в кресле так, словно проглотила палку. Ее пальцы судорожно дергались.

— Во что превратил — простой вопрос, — спокойно ответил волшебник, кладя в чашку кусочек сахара. — Немного низшей вивисекции и благородной биомагии. Я сделал вас более эффективными убийцами. Послушными воле хозяина.

— А хозяин… ты?

— Нет, нет. За вами скоро придет заказчик. Но пока что… маленькая проверка. Ключевые слова рвутся из уст…

— …Растворяясь в потоке времени, — хором закончили близняшки и недоуменно переглянулись.

— Но те, кому предназначено откровение…

— …Расточились еще раньше.

Жаннаро удовлетворенно кивнул. Эта ахинея — контролирующая фраза. Он внедрил ее в самые глубины подсознания кадавров, и теперь всякий, кто ее произнесет, станет их хозяином.

Именно это волшебник сказал дожу Таймуранга, когда тот явился инкогнито, запахнувшись в скрывающий лицо плащ. Помог тому осуществить подчинение и передал запечатанный конверт с еще тремя внедренными фразами.

— Одна заморозит их на месте, если вы того пожелаете, — сказал Жаннаро. — Вторая разморозит. Третья убьет. Она совсем короткая.

— Дректошта эхте… — посмотрел на бумагу дож.

— Не договаривайте, иначе они умрут, — торопливо перебил Жаннаро. — Это на одном из мертвых языков, чтобы никто не произнес случайно.

Дож милостиво улыбнулся, рассматривая свое приобретение. Близняшки смотрели на него исподлобья. Они, разумеется, прекрасно поняли, почему дож выбрал именно их, а не кого-нибудь из головорезов, которыми кишит Таймуранг. Всем известна его любовь к прекрасному, его страсть к красивым вещам… и его сластолюбие.

— Насчет того, что я говорил, — понизил голос дож. — Их ведь можно использовать… нецелевым путем?

— Их можно использовать любым способом, — сказал Жаннаро. — Они будут подчиняться приказам, как верные псы.

— Но только моим?

— Да, пока кто-то другой не произнесет контролирующую фразу. Позаботьтесь держать ее в тайне.

Жаннаро был неприятен этот разговор. Он не хотел общаться с дожем, он просто выполнял его заказы. Точно так же, как выполнял заказы его отца, деда, двоюродного деда и прадеда.

Жаннаро восемьдесят лет работал в Таймуранге и служил уже пятому дожу. Они все были не слишком приятными индивидами — коварными, беспринципными, алчными. Кого-то иного в высшей аристократии Нураона и не водится — здесь наверх выбиваются в основном подонки. Те немногие, что отличаются благородством и порядочностью, умирают в нищете, как умер отец Жаннаро.

Но нынешний дож был, пожалуй, худшим из всех. Гнуснейшее создание во всех отношениях… но платит хорошо. И прекрасно понимает, насколько ценен для него Жаннаро э’Стакро.

В сопровождении своих новых, самых преданных отныне служанок, дож покинул особняк волшебника. Тот откинулся в кресле перед камином, отхлебнул горячего чая и равнодушно скользнул взглядом по мешку с монетами. Восемьсот шевларийских фрозентариков. Хорошие деньги за пару дней работы.

— Очень хорошие! — завистливо воскликнул Дегатти. — Это же почти триста орбов!

Интересно, почему дож всегда платит иностранными монетами? Впрочем, Жаннаро это безразлично — было бы золото натуральным. Расходы в последнее время возросли, ни один фрозентарик лишним не будет.

Плеча коснулась ласковая рука. Жаннаро мурлыкнул и потерся щекой о гладкую кожу. Естрия наклонилась — и губ коснулись другие губы, а по телу прошла сладкая дрожь.

Если и был на свете тот, кого Жаннаро любил больше жизни, так это супруга. Его родители умерли почти семьдесят лет назад, сестра — пятьдесят. Ему самому не так давно исполнилось ровно сто, и вплоть до семидесяти пяти он жил один, всецело посвящая себя исследованиям.

А потом в его дом вошла Естрия — и жизнь изменилась навсегда.

Строго говоря, это был ее дом. Жаннаро не видел необходимости приобретать жилье в собственность и снимал особняк у одной вдовы, владелицы нескольких доходных домов. Каждый Добрый День старушка появлялась на пороге с двумя кусочками пирога, тщательно пересчитывала монеты за традиционной чашкой чая — и они расставались еще на год.

Но четверть века назад она умерла, и в очередной Добрый День за рентой явилась ее внучка. Она знала только, что среди арендаторов бабушки есть старый колдун, известный на весь город вивисектор — и ужасно удивилась, когда увидела юношу немногим старше себя на вид.

Конечно, дело было просто в профессиональных навыках Жаннаро. Плох тот биомаг, что не способен поддерживать тело молодым и крепким.

Естрия за минувшие годы тоже почти не изменилась. Ей пятьдесят, но она по-прежнему выглядит двадцатилетней девчонкой — стройной и свежей. Когда они с Жаннаро посещали званые вечера, что так любит устраивать городской бомонд, их порой принимали за кого-то из светской молодежи, из этих модников и модниц, что фланируют по балам и тратят родительские денежки. Многие считали городского чародея заплесневелым, пропахшим формалином старикашкой, не вылезающим из лаборатории.

Собственно, вплоть до семидесяти пяти Жаннаро именно таким и был… если вычеркнуть «старикашку». Многие волшебники не считают физическое тело чем-то существенным и позволяют ему стареть, но Жаннаро всегда был щепетилен в этом отношении.

Потому и заполучил Естрию. Потому и был уже столько лет безумно с ней счастлив.

— Ого, сколько он заплатил! — восхитилась жена, сунув нос в мешочек. — Это за тех шлюшек?

— Сестер э’Браунте, да, — подтвердил Жаннаро. — Ему их очень хотелось.

— Мог бы все-таки позволить помочь, — сказала Естрия. — Я бы тебя к ним не ревновала.

Жаннаро только хмыкнул, щелкая пальцами, чтоб дрова получше разгорелись. За окном стояла холодная осенняя ночь, дождь лил так, словно Волноликий решил присоединить Таймуранг к своему царству, а они с Естрией сидели у жаркого камина, пили чай и ели сладкое печенье. Тонкое-тонкое, почти прозрачное. Мериунна пекла их просто изумительно.

Мериунна, конечно, тоже была кадавром. Вся прислуга в доме появилась на свет так же, как новые служанки дожа. Жаннаро регулярно посещал казни и даже приплачивал палачу, чтобы тот поострее затачивал топор. Часть трупов, конечно, забирала родня, но некоторых просто зарывали на общественном кладбище… или отдавали Жаннаро.

Естрию работа мужа поначалу отталкивала. Вся эта возня с мертвецами, отрубленные части тел, органы в банках, струящийся по трубкам наноплазм… да, непосвященных это пугает. Адепты Монстрамина пользуются жутковатой славой, хотя это самый безобидный институт в КА.

Со временем Естрия это поняла. Жаннаро сумел заинтересовать ее тем, что делает. Она увидела процедуру возвращения жизни его глазами и тоже разглядела таящуюся в ней красоту. После этого любимая стала вначале присутствовать при операциях, а потом и ассистировать.

Но не на спецзаказах, конечно. Дож уверен, что о близняшках э’Браунте знают только четверо — он, Жаннаро, да сами близняшки. Не то чтобы это имело какое-то значение… но все же не стоит лишний раз волновать дожа.

— Ладно, но в следующий раз обязательно позови, а то мне одной скучно, — сказала Естрия, прижимаясь к Жаннаро покрепче. — Устал, мой хороший? Может, завтра портанемся куда-нибудь, отдохнем? Я давно не была на Шайхе…

— Завтра четыре операции, — покачал головой волшебник. — Герцог э’Трино и графиня э’Деари записались на омоложение, барон э’Таурики хочет себе кое-что увеличить, а супругам Ольвенд нужно решить проблему с бездетностью.

— Все понятно с тобой, трудяга, — взъерошила ему волосы жена. — Тогда как насчет послезавтра?

— Три операции. Омоложение, улучшение тела, вживление новых зубов и смена печени.

— Это четыре.

— Зубы и печень — одному и тому же человеку.

— Все понятно с тобой, — повторила Естрия. — А когда-нибудь у тебя будет свободный день?

— У меня когда-нибудь будет свободный день? — эхом повторил Жаннаро.

По стене на цепких паучьих лапках пробежал его личный секретарь. Была то химера, существо, созданное из трех разных насекомых и обезьяньей головы. От человека в этом создании присутствовал только гипофиз, но этого кусочка плоти вполне хватало. Создание не было по-настоящему разумным, но твердо запоминало все, что Жаннаро говорил или слышал, и могло в любой момент напомнить все, что нужно.

— В день Малахитового Скорпиона ничего не назначено, — донеслось из крохотного ротика.

— Отлично, и это как раз Меркаторидис, — улыбнулся жене волшебник. — Портируемся куда захочешь — везде будут ярмарки и гулянья.

— Но это же только через девять дней, — укоризненно сказала Естрия.

Жаннаро только пожал плечами и откинулся в кресле. Заказ был все-таки не настолько уж простым, он работал без сна и отдыха почти двое суток. Зато сестры э’Браунте превратились в настоящие машины убийства, бессмертные и неуязвимые… и вряд ли дож будет их использовать для чего-то хорошего.

Но их создателя это уже не касается. И Кустодиана не касается, поскольку дож — легитимный правитель. Перед законом Жаннаро чист… совершенно чист…

С этими мыслями он и уснул, уже не услышав и не почувствовав, как Естрия кликнула Верзилу, велев перенести хозяина в спальню.

А через девять дней они были на Шайхе. Жаннаро, как и обещал, ничего не стал назначать на Торговый День, и они провели его только вдвоем, с утра до вечера развлекаясь на Веселом Острове. Портал Нураона стоит совсем рядом с Таймурангом, и это одна из главных причин, почему город вечных дождей так разросся.

Пришлось, правда, вставать очень рано, портал Нураон — Шайх открывают аж в первом рассветном часу. К тому же Шайх лежит тремя часовыми поясами западнее, так что на место они прибыли глухой ночью.

К счастью, город Ремиль никогда не спит. Ночью тут развлечений не меньше, чем днем. Жаннаро и Естрия танцевали до упаду, играли в казино, катались на лодках, посетили пять разных ресторанов и смотрели специально приуроченное к Меркаторидису шоу-фантазм с участием драконов, бегемотов и левиафанов.

Но этот визит не заслуживал бы упоминания, если бы не одно незначительное как будто происшествие. Один из устроителей шоу-фантазма получил травму. Парящие в небе драконы втроем удерживали сложную, состоящую из сотен деталей картину — при движении детали менялись местами и переливались, образуя все новые и новые фигуры.

Но одна из деталей оказалась закреплена непрочно. Веревка развязалась, и заостренная балка рухнула прямо на стоящего внизу волшебника — контролирующего действо иллюзиониста. Ему отсекло кисть руки, и чародей упал, обливаясь кровью.

Повезло ему, что среди зрителей оказался адепт Монстрамина. Он остановил кровь эстетлем, который всегда носил во внутреннем кармане, обезболил, наложил повязку и вживил в рану семя мимикратика.

— Через десять дней вырастет новая рука, — пообещал он, помогая коллеге сесть в кабриолет. — Будет лучше старой.

Иллюзионист признательно улыбнулся и укатил, а Жаннаро окликнул мокрый мальчишка.

— Ваша мудрость, вот рука их мудрости! — воскликнул он, протягивая отрубленную кисть.

Жаннаро мысленно ругнулся. Пришить родную конечность гораздо проще, чем выращивать новую. Просто иллюзионист стоял на причале, рука упала в воду, а гавань Ремиля кишит рыбой, так что ему даже не пришло в голову…

— Выкинь ее куда-нибудь… хотя нет, погоди, — забрал кисть Жаннаро. — Спасибо, малец, держи.

Получивший серебруху пацан радостно взвизгнул и умчался, а волшебник остался разглядывать трофей. Что-что, а человеческая рука биомагу всегда пригодится. Особенно если при жизни та принадлежала чародею.

Законно подобный материал достать непросто. Жаннаро в том числе из-за этого поддерживал хорошие отношения с дожем — ради доступа к свежим останкам. Но там в основном казненные преступники, всякое отребье с дурной предысторией, а тут…

Естрия ничуть не удивилась, увидев мужа с чьей-то рукой. Она знала, за кем замужем. Жаннаро никогда не упускал случая подобрать что-нибудь эдакое. Издохшие животные, чьи-то кости, один раз — целый бычий череп… в этом отношении Жаннаро э’Стакро отличался домовитостью. Никогда не знаешь, что в каком проекте пригодится.

А всякого рода необычные ингредиенты его всегда волновали. Специально за ними не гонялся, но если уж сами шли в руки…

По возвращении домой Жаннаро спустился в холодный погреб. Мериунна держала тут припасы, с потолка свисали бараньи и свиные туши, а в дальнем конце было особое отделение, ключ от которого волшебник всегда держал при себе.

Он не числился среди магиозов, Жаннаро э’Стакро. К нему не было претензий ни у Кустодиана, ни у городской стражи. Однако окажись кто-то из них здесь… их уверенность в законопослушности Жаннаро пошатнулась бы.

Тут были тела самых разных существ — людей, гномов, эльфов, твинодаков, крысолюдов. Были отдельные органы в банках с консервирующим раствором. Были частичные кадавры — прошедшие оживление, но не получившие возможности двигаться. На полке стояли три отрубленных головы — и на Жаннаро они смотрели с неприязнью.

Теперь у него есть рука волшебника. Что можно сделать с рукой волшебника? Чем вообще она отличается от руки любого другого смертного?

Анатомически — ничем. Волшебная сила заключена не в плоти, не в физическом теле. И тем не менее… Жаннаро открыл одну из камер остановленного времени. Там лежали еще два куска плоти — немного поврежденное сердце и изодранная ступня.

Они тоже принадлежали волшебникам.

Сердце — одной почтенной мэтресс, которая делала у Жаннаро операцию. Он не придавал значения титулам, к ста годам оставался только специалистом, и потому у него было не так много пациентов из волшебников. Они предпочитают лечиться в Мистерии, у магистров и профессоров… ну или хотя бы лиценциатов. Но некоторые все же знали, что Жаннаро может заткнуть за пояс многих профессоров, хоть и не имеет ни одной награды.

Ступня же… ступня была мелкой и зеленой. Она принадлежала мэтру Хряку, покойному куратору Жаннаро. Он, увы, трагически ушел из этого мира, так что осталось от него немного. Жаннаро сам не знал, что заставило его шестьдесят лет назад не похоронить этот жалкий кусок мяса, а заморозить… но сейчас у него появились мысли на этот счет.

Плоть волшебника ничем не отличается от плоти простого смертного… почти ничем. Это все-таки плоть волшебника — и она это знает, она это помнит. Так меч великого воителя состоит из того же металла, что и меч, никогда не бывший в бою… но на глубинном уровне различие присутствует.

Именно на этом принципе основаны помнящие артефакты, именно поэтому в магии так ценны предметы с историей. Веревка, на которой кого-то повесили, может стать ценным колдовским компонентом, а обычная веревка — это просто обычная веревка.

На закате Парифатской империи существовал волшебник по прозвищу Твердый Ноготь. У него не было имени, поскольку официально он считался тринадцатью людьми… разумными индивидами. В составе Твердого Ногтя было семь людей, два эльфа, два тролля, кобрин и огр. Уникальный эксперимент древних чародеев, попытка искусственно создать волшебника колоссальной мощи.

Если верить хроникам, у них получилось. Твердый Ноготь объединил в себе навыки и способности всех тринадцати своих «составляющих» и действительно был удивительно могущественным чародеем. Может быть, не настолько, как мечталось его создателям, но он все же входил в десятку сильнейших магов своего времени.

А это немало, если учесть, что речь идет о временах Парифатской империи, когда магов было неизмеримо больше, чем сейчас.

Конечно, Твердого Ногтя не просто сшили из кусков мертвых волшебников. Если бы этого было достаточно, подобных «сверхмагов» клепали бы сотнями. Даже в самой Парифатской империи он был такой всего один… возможно, были и другие неудачные или даже удачные попытки, но их имен история не сохранила.

Сорок пять веков, из которых тридцать пришлись на Смутную эпоху, здорово помогли Парифату забыть былые времена.

Методы создания Твердого Ногтя у Жаннаро не было. Но она вряд ли бы ему и помогла. В отличие от науки, магия субъективна. В ней слишком силен человеческий фактор, слишком многое зависит от личности волшебника. Нельзя просто скопировать эксперимент и ожидать тождественного результата.

Именно поэтому чародеям приходится вести собственные исследования, а готовые методы приспосабливать под себя. Просто слово в слово повторять чужие заклинания не получается.

Пожалуй, это вообще главный недостаток волшебства.

Но идея все полнее овладевала разумом Жаннаро. Ему все сильнее хотелось попробовать. Совершить нечто по-настоящему великое, а не просто день за днем омолаживать развращенных богачей, улучшать внешность их безмозглым женушкам и лепить монстров для выродка на троне. Хотелось… оставить собственный след.

Однако для создания второго Твердого Ногтя материала недостаточно. Сверхмага не слепишь из сердца, ступни и кисти. Из такого набора получится только уродец, один из тех шутливых кадавров, которых забавы ради делают студиозы.

Значит, нужно достать еще.

Уже на следующий день Жаннаро в сопровождении Громилы и Верзилы шагал по городскому кладбищу. Чуть поодаль за ними следовал сторож — костлявый хмурый орк. Он курил трубочку и пристально следил, куда направится чародей.

Они давно поддерживали деловые отношения. Биомагу всегда нужен материал, и в тех случаях, когда свежесть некритична, его проще всего достать на кладбище. Но церковь и скорбящие родственники обычно не одобряют осквернения могил, так что это приходится либо делать тайно, либо договариваться со сторожем. Жаннаро предпочитал договариваться — благо у него имелась бумага от дожа, дозволяющая некоторые вольности.

Таймуранг — очень древний город. За многие века тут умерли многие волшебники… хотя от самых старых мало что осталось, конечно. И среди них не было таких уж выдающихся.

Но заполучить часть тела кого-то выдающегося Жаннаро не слишком надеялся. Во-первых, самые великие волшебники зачастую вообще не нуждаются в похоронах. Попробуй, отыщи хоть кусочек мэтресс Лиадонни или мэтра Арминатти. Те же, что погибают в битве, как Бецалли или Мазетти… от них обычно тоже мало что остается.

А в старых семьях Мистерии принято хоронить почтенных предков под фундаментами усадеб. Там тоже особо не пороешься.

И тем не менее, кое-что Жаннаро накопал.

Милава Дуага. Лиценциат Униониса. Немного поврежденная… хорошо, очень поврежденная. Ее разорвал собственный Гений. Причем было это еще до рождения Жаннаро, так что от тела остались в основном кости, и то не полный набор. Но тем не менее, это почти половина скелета.

Изувер. Еще один гоблин, бакалавр Сканикуса, чародей-мим. Везет Таймурангу на волшебников гоблинской породы. Был магиозом, занимался политическими убийствами, прикончен залетным антимагом, которому дал наводку кто-то из конкурентов. К счастью, от Изувера осталось побольше, чем от Хряка, хотя тело тоже сильно повреждено.

Безымянный шаман висташей. Есть такой народец на острове Шакара, который вообще-то часть Нураона, только до того провинциальная, что в его дремучих лесах водятся племена, которые знать не знают, что вокруг какой-то Нураон. В том числе и висташи, трое из которых несколько лет назад зачем-то явились в Таймуранг и здесь окочурились. Один из них был шаманом… или только учеником шамана, но колдовать все-таки умел, а это самое главное.

И отец Люгнециус. Вообще-то, он был не волшебником, а епископом Таймуранга, но среди церковников многие втайне учатся магии. Те, что не полагаются на богов — и уж кто-кто, а отец Люгнециус на них не полагался. Племянник старого дожа и кузен нынешнего, он получил должность через ходатайство дяди, и его званые вечера были совсем не благочестивы.

С отцом Люгнециусом оказалось сложней всего, поскольку он лежал в фамильном склепе дожей. Пришлось долго класть монеты в ладонь кладбищенского сторожа, но в конце концов тот согласился отвернуться, и Громила с Верзилой открыли саркофаг.

От отца Люгнециуса осталось больше всего, в том числе неповрежденный череп. Но все равно тлен и разложение многое унесли безвозвратно. К тому же в саркофаг загадочным образом проникли крысы — и уж кому-кому, а им не было дела до проекта Жаннаро э’Стакро.

Волшебник долго перебирал все собранные компоненты, останки семи разных магов… хорошо, пяти магов, шамана и жреца-самоучки. Никого лучше лиценциата, и большая часть — не первой свежести. Даже обычный кадавр из такого набора получится ущербный. Можно, конечно, что-нибудь все-таки слепить, но к чему, если результат заведомо будет далек от идеала?

К тому же он все еще смутно представлял, как добиться того, чтобы кадавр объединил не только плоть, но и магическую силу своих составляющих. Какие-то идеи брезжили, да к тому же он точно знал, что однажды это уже было проделано, так что подобное возможно… но конкретную методу еще только предстояло разработать.

У кого-то другого тут бы руки и опустились. Жаннаро тоже остался сильно разочарован и почти на полтора года забросил проект. Вся эта бесполезная мертвечина валялась в самой дальней камере, а потерявший к ней интерес Жаннаро продолжал вести обычную жизнь — работал, оперировал, выполнял заказы, посещал с любимой женой балы и все чаще задумывался, не обзавестись ли детьми.

Раньше он об этом не задумывался. Жаннаро э’Стакро всегда был уверен, что не создан для отцовства. Но в конце концов, первые три четверти жизни он и про женитьбу думал точно так же — что ему это не нужно. А что оказалось на поверку? Он ведь теперь не мыслит существования без Естрии, готов сделать все ради ее счастья.

И, возможно, они бы таки стали счастливыми родителями. Да, Естрии уже исполнилось пятьдесят, а Жаннаро и вовсе перевалило за сотню, но в этом преграду увидит кто угодно, но не биомаг. Жаннаро не собирался стареть сам и не позволял этого Естрии. Способность к деторождению она, конечно, все равно со временем утратит, но и это Жаннаро мог исправить. Он буквально на днях помог забеременеть графине э’Деари, карге ста десяти лет, что уже дважды проходила у него омоложение, а скоро благодаря ему станет еще и матерью.

Но Жаннаро не успел принять окончательное решение, потому что случилось еще одно незначительное событие, ставшее для него поворотным. У него на пороге появился другой волшебник — и на этот раз выдающийся, магистр Элементурия.

Его звали Альм Сидаксис, и его элементом была Вода. Большего Жаннаро узнать о нем не успел, потому что гость скончался. Он был одним из тех, кто пострадал во время Катимбера — мертвый титан прошел прямо через Таймуранг, и разрушения были катастрофическими. Бездушный исполин не разбирал дороги, и тысячи зданий обратились в руины, а у Жаннаро несказанно прибавилось работы.

Таймуранг не знал подобного бедствия со времен Великого пожара 1366 года. Катимбер с городами случается редко — все-таки Парифат громаден, и большая его часть приходится на океаны и вечные льды, степи и пустыни, джунгли и тайгу. А даже там, где живут разумные индивиды, они живут обычно не слишком скученно и заблаговременно убираются с пути мертвого титана. Но раз или два в столетие он все-таки проходит через какой-нибудь город… и сегодня это случилось с Таймурангом.

Сидаксиса Катимбер размолотил в кашу. Его чар хватило только на то, чтобы доволочь себя до особняка биомага. Но от него осталось все же достаточно много — и он был совершенно свежим. Возможно, его даже удалось бы вернуть к жизни как есть… но соблазн оказался слишком велик.

Жаннаро счел случившееся подарком судьбы. Сидаксис погиб героем, пытаясь остановить или повернуть Катимбера — так пусть же и его мертвое тело послужит чему-то хорошему.

Но даже теперь компонентов недостаточно, кадавр получается неполный. Да и волшебники были слишком разные, части плохо стыковались… нет, в Твердом Ногте тоже присутствовали тролли, огр и кобрин, но над ним все-таки работала целая бригада имперских чародеев, а этим проектом Жаннаро занимается в одиночку.

Зато он наконец-то нашел решение главной проблемы. Понял, что именно нужно для создания кадавра-волшебника. Но мы здесь не будем излагать подробности — они скучны и непонятны для всех, кроме биомагов…

— Я не биомаг, но охотно бы выслушал, — перебил Дегатти. — Можно все-таки подробности?

— Тебе-то уж точно этого бы хотелось, — ухмыльнулся Янгфанхофен. — Но я тут байки рассказываю, а не колдовству обучаю. Подробности — за отдельную плату.

— Тогда плесни хотя бы еще виски.

В общем, решение главной проблемы Жаннаро нашел. И теперь дело оставалось за малым — раздобыть недостающие компоненты… и желательно посвежее. Возможно, это займет какое-то время, но… ярыть, теперь Жаннаро буквально загорелся.

Тяжело развивать магическую мысль, когда тебе необходим человеческий материал. Но иногда приходится чем-то поступаться, если хочешь добиться прогресса.

Прогресс — это цветок, который вырастает на почве из пота, крови, слез… и трупов. Это выражение приписывают Ябудагу — двенадцатому лауреату Бриара первой степени и одному из величайших магиозов в истории. Он не стеснялся в средствах — и он совершил множество открытий.

Его имя проклинают тысячи, он считается великим злодеем — однако его наработками пользуются все. Биомаги, целители… даже монахи ордена Подорожника! Жаннаро сам учился по учебникам, написанных на основе его исследований — но об этом в тексте нет ни слова, достижения Ябудага лишены авторства. Обезличены, размазаны по биомагической литературе, питая ее свежестью своих мыслей и безупречной фактологией.

Подумав об этом, Жаннаро решил больше не ждать у моря погоды. Не надеяться на очередной удачный… несчастный случай. И ему вдруг подумалось, что на свете есть не только добропорядочные волшебники, но и магиозы, не защищаемые никакими законами…

Был Золотой Скорпион 1511 года. Самый обычный осенний вечер — холодный, сырой, сумрачный. Жюдаф стоял в тени портовой лебедки, следя за мельтешением у трапа «Красотки».

Контрабандисты таскали громоздкие ящики. Обращались с грузом не слишком осторожно — значит, ничего хрупкого, способного разбиться. И весит не слишком много — однако объем немалый. Скорее всего, шелка из Кундали.

Из тени выскользнула тонкая фигура, составленная словно из десятка кое-как скрепленных жердей. При виде его контрабандисты сразу насторожились — один даже вытащил стилет. Но когда джебар подошел поближе, их лица умиротворенно разгладились. На сей раз свои.

Джебар что-то проскрипел, и в его суставчатой руке-жерди появился холщовый мешочек. Эти гигантские инсекты не носят одежды, карманов у них нет, зато их хитиновые панцири дырявые, как решето. Мелкие ценности они обычно хранят прямо в собственной грудине.

Контрабандист принял мешочек и поворошил в нем пальцем. Потом кивнул и улыбнулся. Даже с такого расстояния волшебник расслышал характерный писк — так вещают о себе изумруды.

Жюдаф продолжал смотреть, обдумывая то, что рассказывали ему лебедка, ветхий канат, мокрые доски под ногами. Попросив воздух окутать его туманом, детектив быстрым шагом подошел ближе и задал несколько вопросов «Красотке». Кораблю было скучно, и он с удовольствием растрепал все, что знал о своей команде — а вы удивитесь, как много знают корабли о тех, кто на них ходит.

Увы, дослушав до конца, Жюдаф разочарованно отошел. Контрабандисты, всего лишь контрабандисты. Никаких похитителей или убийц, очередной ложный след. В трюме «Красотки» бывали эльфийский чай и лунная муть, а однажды даже зелье бушуков — но не это разыскивал Репадин Жюдаф.

Он расследовал пропажу людей… и не просто случайных людей, а волшебников. За полгода их в Таймуранге исчезло пятеро.

Само по себе это не что-то особенное. С волшебниками просто по статистике чаще случается что-то неординарное. Их чаще находят убитыми необычным манером, они чаще гибнут от несчастных случаев и чаще пропадают бесследно. Это нормально, когда имеешь дело с магией и сопутствующими явлениями. Но все же пятеро за полгода в любом городе, кроме Валестры — это многовато.

Жюдафа нанял брат одного из пропавших. Не волшебник, но весьма обеспеченный человек, один из денежных тузов Нураона. У волшебников нередко бывают такие родственники, поскольку для малоодаренных обучение в КА стоит больших денег. Соответственно, студенты делятся на три основные группы — таланты, толстосумы и целевики.

Обычно в таких случаях обращаются в Кустодиан. Мистерия защищает своих граждан. Но брат пропавшего не хотел давать делу официальный ход… и Жюдаф сразу же понял, почему. Уже при первой встрече он услышал не только то, что ему хотели сказать, но и то, что говорить совершенно не собирались. Мэтр э’Луберка был практически магиозом, ходил по очень опасной грани — и брат боялся, что Кустодиан найдет его только затем, чтобы упечь в Карцерику.

А вот Репадин Жюдаф — частное лицо. Он тоже гражданин Мистерии и чтит ее законы… но трактовать их может чуть вольнее, чем агенты Кустодиана. Убийцу, насильника или промывателя мозгов Жюдаф бы обязательно сдал, но э’Луберка, будучи лиценциатом Трамеза, всего лишь пособлял в перемещении некоторых товаров мимо таможни.

Собственно, поэтому Жюдаф и проверял следы, ведущие к контрабандистам. Но после осмотра «Красотки» он окончательно убедился, что ищет не там. Э’Луберка был всего лишь одним из пяти пропавших — и не все они промышляли контрабандой.

Только трое. Таймуранг, этот промозглый и слякотный город, кишит подобным. Даже волшебники тут какие-то мутные и скользкие.

Но кроме этих троих были еще Сидаксис и э’Воста. Опрос мебели последней показал, что была она человеком почти кристальной честности, что в Таймуранге даже удивительно.

Сидаксис же вообще был в Таймуранге проездом и исчез самым первым. Свидетели показали, что в последний раз его видели на одной из башен, когда он пытался изменить траекторию Катимбера. Вполне возможно, что именно Катимбер его и убил — жертв мертвого титана часто потом не удается опознать.

Но после Катимбера прошло полгода. Даже если списать на него Сидаксиса — остаются еще четверо.

Жюдаф прошел по улице Каменных Плит, свернул на бульвар святого Сакора и остановился перед старинным двухэтажным особняком. Тот оказался замкнутым и настороженным, на вопросы детектива отвечал неохотно, о своем хозяине и прочих жильцах предпочитал не распространяться.

Это нормально, когда речь о доме волшебника. В этом особняке уже полвека живет Жаннаро э’Стакро — самый известный чародей Таймуранга. Всего лишь специалист, но только потому, что оплачивавший его обучение вельможа решил, что четыре года бакалавриата — излишняя блажь. А когда у мэтра э’Стакро окончился контракт, ему уже нечему было там учиться, и он опять же не захотел тратить впустую целых четыре года.

Об этом Жюдаф узнал у дома. Тот втайне все же гордился, что в нем живет такой выдающийся индивид, а Репадин Жюдаф умел разговорить кого угодно.

— …Так вы здесь проездом, коллега? — вежливо спросил его хозяин, пока хозяйка разливала чай. — Ваше имя?..

— Жюдаф. Репадин Жюдаф, профессор Субрегуля.

— Профессор, хм… я нигде не мог слышать вашего имени? — нахмурился Жаннаро. — Вы раньше бывали в Таймуранге?

— Нет, первый раз, — покачал головой детектив, приглядываясь к его губам. — У вас всегда так сыро?

— Только весной, осенью и зимой… я про вас точно нигде не слышал? У вас нет премии Бриара?

— Нет, пока не удостоился.

— Погоди-ка, — перебил Дегатти. — Я наизусть помню всех лауреатов за последние двадцать лет. Жюдаф получил Бриара в 1511 году.

— Да, но весной же, — напомнил Янгфанхофен. — А это еще только осень.

— Ах да, точно. Извини, продолжай.

Жюдаф пристально осматривал обстановку. Прикрыв рот чашкой, он незаметно шевелил губами, расспрашивая стол, стулья, картины на стенах, спускающийся по лестнице ковер. Просеивал также и реплики хозяев дома, извлекая из них невысказанное.

Делал ли он это, потому что в чем-то подозревал мэтра э’Стакро? Нет. У Жюдафа пока не было для этого оснований. Просто тот тоже был волшебником, тоже жил в Таймуранге — и с ним пока что ничего не случилось. Его нужно проверить, и если он чист — предупредить о возможной опасности.

— …Волшебники пропадают? — изумился Жаннаро. — В самом деле? Вы уверены, мэтр Жюдаф?

— Мы ничего об этом не слышали, — испуганно добавила Естрия. — Но мы не очень много общаемся с другими чародеями — разве что с мэтром Элдекини… с ним все в порядке?

— С ним все в порядке, — сказал детектив, прихлебывая чай. — После вас я наведаюсь и к нему — тоже предупрежу. Вы абсолютно уверены, что не знаете ничего об этих происшествиях?

— Нет.

— Нет… может, антимаги?..

Жюдаф даже не смотрел на Естрию. В словах хозяйки дома не таилось ничего, кроме прямого смысла. Абсолютная искренность, подлинные испуг и тревога. Мысли и речь совпадали почти стопроцентно, что вообще-то встречается редко.

А вот хозяин дома… его беспокойство тоже было искренним, но беспокоился он как будто о чем-то ином. Его волновала не судьба коллег, он боялся не за себя или жену… нет, было в его чувственном спектре что-то еще. Но мысли свои э’Стакро скрывал очень умело, по протекционистике у него явно были отличные оценки. Даже Жюдаф замечал только какие-то отдельные сбои, мелкие расхождения между словами и их астральным эхом.

Но все же ничего из ряда вон выходящего. В мыслях почти всегда присутствует второй слой. Разумные индивиды беспокоятся о самых разных вещах, думают параллельно о множестве деталей своей жизни. Финансы, семейные проблемы, плохое самочувствие — что угодно.

Выглядели хозяева совершенно обыкновенно. Оба на вид молодые и здоровые, хотя по ауре — не менее ста лет мужу и около полувека жене. Многое говорит о профессиональных навыках Жаннаро э’Стакро. Лицо у него непримечательное, нос прямой, глаза карие, волосы темные. Одет в домашний халат, на правой руке… хм…

— Что с вашим пальцем, если не секрет? — спросил Жюдаф.

— Ерунда, слишком остро наточил нож, — посмотрел на забинтованный обрубок э’Стакро. — Ничего, через пару дней новый вырастет.

Ответ был не чистой правдой, Жюдаф это услышал. Но он был достаточно к ней близок, чтобы его принять. Люди часто недоговаривают каких-то мелких деталей, неприятных для себя обстоятельств.

— Ну что ж, рад, что с вами все в порядке, — сказал Жюдаф, надевая феску. — Берегите себя, а я наведаюсь к мэтру Элдекини. Вспомните что-нибудь о ком-нибудь из пятерых пропавших — зеркальте мне.

— Пятерых?.. — нахмурился э’Стакро. — Их пятеро?

— Альм Сидаксис, Кевенто э’Кимора, Марлед Шитачек, Реньяро э’Луберка и Гельтия э’Воста, — перечислил Жюдаф, пристально глядя на хозяина дома.

— Э’Воста?.. — моргнул тот. — Она тоже?.. о боги.

— Вы ее знали?

— Эм… нет… да… нет, почти не знал. Мы встречались как-то на балу у дожа… шапочное знакомство.

Жюдаф весь обратился в слух. Э’Стакро неожиданно замямлил, его мысли понеслись вскачь, ментальный барьер поплыл и наружу выпали какие-то шорохи. Страх, нервозность, прочие эмоциональные обрывки.

Все еще ничего из ряда вон выходящего. Нормальная картина, когда узнаешь о пропаже знакомого. Беда, случившаяся с чужаком, не трогает глубоко — ты не знал о существовании этого индивида и твоя жизнь никак не изменится от его исчезновения. Большинство выражает скорбь, сочувствует — но лишь на словах. Внутри люди обычно остаются равнодушны.

И совсем другое дело — тот, с кем ты хотя бы раскланивался при встрече. Здесь реакция иная, неподдельная.

И все же в мыслебормотании э’Стакро было что-то странное. Не просто обычный набор смешанных чувств. К грусти, страху и опустошенности прилагались растерянность, недоумение. Забившееся чуть быстрее сердце тоже заговорило — а это редко бывает, чтобы органы разговаривали отдельно от своих владельцев.

— …Дюжина… — донеслось до Жюдафа, пока он надевал плащ. — …не может быть…

— Нам стоит беспокоиться, детектив? — перебила его мысли хозяйка дома. — Думаете, будут еще похищения?

— У себя дома вам ничего не угрожает, — заверил ее Жюдаф. — Но вот гулять по ночам я бы пока остерегся.

Детектив улыбнулся хозяину дома, приложился губами к запястью хозяйки и вышел наружу. У него все еще не было оснований в чем-то обвинить Жаннаро э’Стакро, но он собирался выяснить о достопочтенном коллеге все, что сможет.

Жаннаро смотрел на него из окна. Сердце гулко стучало, пока детектив не скрылся за поворотом. Ушел, кажется. Кажется, ничего не заподозрил.

У Жаннаро действительно были отличные оценки по протекционистике. Слава Кому-То-Там — без этого он точно не сумел бы обмануть самого Репадина Жюдафа. Конечно, он слышал имя знаменитого детектива.

— Может, переедем временно за город? — с беспокойством спросила Естрия.

— Зачем? — не понял Жаннаро.

— Но ты же его слышал, дорогой. Пятеро волшебников пропали! Э’Воста, э’Луберка… почему ты не сказал детективу, что Реньяро был у нас в гостях… когда?.. в прошлую луну?.. или позапрошлую?..

— Вылетело из головы. Скажу, если снова придет.

— Может, догнать его?

— Давай дождемся, пока найдут хотя бы один труп, — поморщился Жаннаро. — Ничего страшного пока не случилось, незачем паниковать.

— А если их не найдут? Если ночью к нам тоже ворвутся антимаги или кто это все делает…

Жаннаро прищелкнул пальцами, и у дверей встали Верзила с Громилой. Для успокоения жены волшебник еще и запустил систему обнаружения — по стенам поползли тонкие лианы, на них распустились цветы, похожие на окаймленные лепестками глаза. Под землей зашевелилась грибница, реагирующая на шаги.

— Вот, — сказал он. — Если кто-то подойдет хотя бы на сотню локтей, мы сразу узнаем. Ступай к себе и ни о чем не волнуйся.

Жаннаро было не до опасений супруги. Он-то уж лучше всех знал, что беспокоиться не о чем… хотя как не о чем? Что случилось с первыми четырьмя пропавшими, Жаннаро действительно знал прекрасно, но э’Воста… что, храк возьми, случилось с э’Востой?..

Возможно, она просто сбежала сама. Возможно. Узнала, что в Таймуранге пропадают волшебники, и решила исчезнуть. Она всегда была очень осторожна.

Как только Естрия чуточку успокоилась и удалилась в свои покои, Жаннаро торопливо спустился в операционную. Ту, изолированную, о которой не знала даже его жена. Ему срочно требовалось проверить, как там поживает Дюжина.

Дюжина спал. Или прикидывался, что спит. При скрипе двери он даже не вздрогнул — продолжал лежать неподвижно, сомкнув веки, сложив на груди исполосованные руки.

Да, у Жаннаро все-таки получилось. Дюжина был его триумфом, его лучшим творением — кадавром-чародеем. Как можно понять из имени, состоял он из двенадцати разных людей… точнее, десяти людей и двух гоблинов. Три компонента были у Жаннаро и прежде, четверых он вырыл из могил, один появился на пороге случайно, а трое последних… Жаннаро не хотел об этом думать. Без этого не получалось закончить проект.

Но их было только трое. Сидаксис умер сам, а э’Восту Жаннаро пальцем не трогал. Двенадцатый компонент в Дюжине — он сам. Его собственный палец… кстати, надо разобраться, почему он теперь так плохо отрастает.

Кадавр наконец разомкнул глаза. Те были мутными и тусклыми — но очень внимательными. Усевшись на жесткой кровати, Дюжина с насмешкой спросил:

— И почему же ты не предъявил ему меня… нас? Показал бы — никто никуда не пропал, вот они. Просто теперь немного видоизменились.

— Потому что это преступление, — серьезно ответил Жаннаро на явно издевательский вопрос. — Ты что, недоволен тем, что я тебя создал?

— У меня смешанные чувства, — ответил Дюжина. — Часть меня тебе благодарна, а часть хочет тебя убить. Я еще не разобрался в себе.

Жаннаро передернуло. Дюжина получился не совсем таким, как он рассчитывал. Он слегка… пугал. Кадавры частенько пугают даже сильнее, чем настоящие живые мертвецы, но Дюжина в этом смысле был особенным.

Он явно отличался незаурядным интеллектом. Но в голове у него путалось — неудивительно, при таком-то количестве составляющих. К Жаннаро он относился с открытой враждебностью и все время дерзил. Иногда волшебнику казалось, что он слышит голос Хряка, своего покойного наставника… хотя от Хряка в Дюжине только ступня, так что…

Кстати, из-за этой гоблинской ступни он прихрамывал. И вообще выглядел нелепо — этакая карикатура на человека, живое лоскутное одеяло, весь перекошенный и скособоченный. Кожа слишком туго обтягивает череп, руки и ноги разной длины и толщины, глаза разного цвета, волосы свисают паклей. Слишком различными были компоненты, а многие еще и очень старыми, испорченными разложением.

Но это поправимо — со временем толерантность компонентов повысится, а ткани адаптируются и преобразуются. Громила с Верзилой тоже поначалу выглядели жертвами вивисекции, а теперь это очень гармоничные, даже привлекательные существа. И не скажешь, что их сшили из кусков людей, эльфов и троллей.

— Когда я смогу выйти? — спросил Дюжина, доставая из воздуха сигарету и разжигая огонь на кончике пальца.

Да, он отлично колдовал. Жаннаро все-таки сумел это сделать. Создать сверхмага, объединить множество способностей в одном существе. Насколько полно Дюжина владеет навыками своих составляющих, Жаннаро пока не выяснил, но все сильнее подозревал, что часть их кадавр от него утаивает… хотя он не может ничего утаить… и приказа нарушить тоже не может…

— А ты точно не выходил без моего ведома? — с подозрением спросил он.

— Как бы я мог? — усмехнулся Дюжина. — Ты же меня запираешь снаружи.

Жаннаро ничего не ответил, но сразу вспомнил э’Луберку, левым глазом которого смотрит сейчас Дюжина. Тот был отличным телепортером.

— Ты выйдешь, когда закончится адаптация органных систем и культур внутрителесных хомунциев, — сказал Жаннаро. — Не кури.

Дюжина демонстративно потушил сигарету голыми пальцами. Те сами собой намокли, на пол закапала вода.

— Адаптация органных систем может затянуться, — сказал он, создавая яблоко и оглушительно в него вгрызаясь. — Во мне целых два гоблина. И еще я на одну шестую — женщина. Сын мой, для чего ты сотворил столь богопротивное создание?

Жаннаро отчетливо услышал интонации отца Люгнециуса и невольно вздрогнул. От бывшего епископа в Дюжине только череп и еще кое-какие кости — но не мозг. Нет, его мозг — из самых свежих тканей, из самых последних пациентов.

— Что ты помнишь? — спросил он.

— Меньше, чем хотелось бы. Больше, чем хотелось бы. Было бы лучше, если бы я помнил все… или ничего, — задумчиво сказал Дюжина. — А еще ты добавил в меня кусочек самого себя. Зачем? Не хотел звать меня… кхм… Барабанными Палочками? Честно говоря, понятия не имею, есть ли собственное имя у числа «одиннадцать».

Жаннаро посмотрел на обрубок своего пальца и указательный палец Дюжины, которым тот демонстративно ковырял в носу. Биомага беспокоило, что новый палец не отрастает. Он вживил семя мимикратика в первый же день, но вот идет уже восьмой — а культяпка не увеличилась ни на срез ногтя.

— Почему ты так себя ведешь? — спросил Жаннаро.

— А как мне себя вести… создатель? — со злобой спросил кадавр. — Двое из меня учились в Монстрамине, в том числе вот этот палец. Я преотлично понимаю, что ты сделал. Собственно, не заложи ты в меня свои проклятые контроль-фразы, я бы… не знаю, что бы я сделал. Мне трудно размышлять в этом направлении.

Жаннаро вздохнул. Что же, по крайней мере Дюжина с ним абсолютно честен. Тоже, конечно, только благодаря внедренной в подсознание системе контроля. Кадавры Жаннаро не могут врать и даже скрывать свои мысли. В разговоре с хозяином они произносят вслух все, о чем думают.

Это необходимо ради безопасности.

И раньше у Жаннаро не возникало сомнений в контролирующих фразах. Он был абсолютно уверен в их надежности. Но Дюжина — слишком уж необычный кадавр… единственный в своем роде, если не считать Твердого Ногтя, о котором почти не сохранилось информации.

— Я понимаю, что ты обезопасил себя от меня, — сказал Дюжина, прохаживаясь от стены к стене. — И сделал ты это не зря.

Он остановился и заглянул Жаннаро прямо в глаза. Чуть понизив голос, кадавр прошипел:

— Но будь уверен, однажды я найду способ.

Естрии этой ночью не спалось. Ее слишком взбудоражил визит детектива. Пропали целых пять волшебников… целых пять!.. Что если следующим станет Жаннаро… или они оба? Естрия не могла назвать себя волшебницей, но черновые биомагические работы она выполнять умела.

И теперь ее пробирала дрожь.

Да, у дверей стоят Верзила и Громила. Кадавры-тяжеловесы, кадавры-держиморды. Когда однажды в дом влез тролль-грабитель, эти двое скрутили его, как ребенка. Стены оплетены глазастыми лозами, а в земле спит чуткая грибница.

Но у пропавших волшебников наверняка тоже были способы себя защитить. Волшебнику без этого никак, особенно в городе вроде Таймуранга.

Бросив взгляд на крепко спящего мужа, Естрия запахнулась в халатик и спустилась в гостиную. Мериунна сварила хозяйке горячее какао, и та уселась перед камином с очередным томиком «Рыцаря Парифата». Наивное бульварное чтиво, но помогает отвлечься, отогнать тревожные мысли.

За окном лил дождь, на стене тикали ходики. Где-то вдали выла собака. Пятый полуночный час, скоро закончится Золотой Скорпион и начнется Соломенный. Естрия переворачивала страницы, почти не вникая в смысл читаемого… а потом на грани слышимости раздался чей-то голос.

— Медам э’Стакро… — донесся тихий шепоток. — Медам э’Стакро, помогите…

Естрия вздрогнула. Почему-то подумалось, что к ней не следует обращаться «медам». По рождению она мещанка, из состоятельных, но неблагородных буржуа Нураона. А ее муж — урожденный дворянин, но перестал им быть с получением гражданства Мистерии…

Но эта мысль промелькнула и тут же исчезла. Встрепенувшись, Естрия вскочила и схватилась за кочергу… нет, это всего лишь кочерга… ага, вот! На каминной стойке лежала коробочка с пропагастером — если ее открыть и сказать нужное слово, альраун воплотится и защитит.

Еще она подумала, что стоит разбудить Жаннаро, но тут снова раздался шепот — и он не был угрожающим, в нем звучала только мольба. Причем на этот раз голос показался знакомым…

— Кто вы? — тоже прошептала Естрия, озираясь. — Где вы?

Если он скажет, что стоит за дверью, она кликнет Громилу с Верзилой и побежит будить Жаннаро…

— …В подвале… я в подвале, в операционной…

В подвале?..

— …Помогите… прошу вас… выпустите…

Естрия заморгала. Теперь она окончательно узнала голос — конечно же, Реньяро! Реньяро э’Луберка, выпускник Трамеза, в последние годы ставший любимцем высшего света Таймуранга! Молодой телепортер так и порхал по балам, ухлестывал за дамами, не выпускал из рук карты, то и дело наносил визиты… в том числе и им с Жаннаро…

Нет. Не может быть. Если это действительно Реньяро… и он действительно в их подвале… внутри у Естрии все заледенело.

Но это еще может оказаться недоразумением. Быть может, Реньяро сбежал от своих похитителей, но напутал что-то в заклинании и телепортировался к ним в подвал, а теперь не может выйти?.. Цепляясь за эту мысль, Естрия быстро спустилась по лестнице и вошла в холодную операционную. Та не запиралась — к ней примыкал продуктовый погреб.

— Где вы? — тихо спросила женщина.

— Здесь… — донеслось… из-за стены? — Отдерните штору…

Штору?.. Какую еще штору?

А потом Естрия заметила трещину в стене. Небольшой участок был прикрыт хамелеоновой тканью — в Нураоне ее часто используют, чтоб скрывать секретные проходы, комнаты… Естрия понятия не имела, что подобная есть в их собственном доме.

Она была уверена, что у мужа нет от нее тайн.

Теперь эта уверенность пошатнулась.

Она отдергивала штору очень медленно. До последнего надеялась, что за ней не окажется ничего особенного. Просто кусок стены, просто штора висит тут… просто так, потому что где-то же ей нужно висеть. Возможно, Жаннаро купил ее давным-давно, на всякий случай, и она с тех пор тут висит…

За шторой оказалась дверь. Дверь, которую Естрия никогда не видела.

А ведь, строго говоря, это ее дом.

У нее не было ключа. Естрия толкнула дверь, потянула на себя… заперта, разумеется. Странно было бы так тщательно прятать незапертую дверь.

— Реньяро?.. — прошептала она, опустившись к замочной скважине. — Вы там?..

— Я тут, — раздался ответный шепот.

— Что… что вы там делаете?

— Сам бы хотел знать… Выпустите, пожалуйста…

— У меня нет ключа!

— Прошу вас, найдите… пока ваш муж не вернулся!.. столько боли!.. пожалуйста!..

Шепот звучал с надрывом, в нем звучал искренний страх — и сердце Естрии тоже охватило страхом. Страхом того рода, когда вдруг понимаешь, что самый близкий тебе человек сотворил нечто ужасное.

Но где искать этот ключ?.. Возможно, Жаннаро держит его при себе или прячет где-нибудь…

— На стене, — раздался досадливый шепот. — Чуть выше вашей головы.

Естрия подняла голову — и увидела ключ на гвоздике. Ей бы следовало спросить себя, откуда Реньяро знает, где этот ключ… откуда знает, где она сейчас стоит… но она была в слишком сильной панике, и потому просто схватила ключ — и сунула в замочную скважину.

Дверь повернулась, и из тайной комнаты вышел… вышло…

Естрия не испугалась того, что увидела. Просто очередной кадавр, мало ли она их повидала? Недавний, еще плохо заживший и на диво мозаичный — но не более того.

Однако она испугалась другого. Она сразу же поняла, что перед ней… не совсем Реньяро. Не полностью Реньяро. Не только Реньяро.

— Что он с вами сделал? — прошептала она.

— Спасибо, — вместо ответа сказал Дюжина. — Мне было запрещено пытаться сбежать. Контрольные фразы, знаете ли. Даже когда я сумел телепортироваться и навестить э’Восту… мне все равно пришлось тут же вернуться.

— Надо позеркалить в Кустодиан, — упавшим голосом произнесла Естрия, пятясь к выходу. — Это…

— Нет, этого не нужно, — мгновенно преградил ей путь кадавр. — Вы знаете, как Кустодиан поступает с подобными мне? Они прекратят мое существование. А последнее, что у меня не отняли — моя жизнь.

Естрия моргнула. Реньяро теперь говорил совсем другим голосом. Страх, боль, надрыв… все исчезло, сменилось мрачной решимостью.

— Есть еще кое-что, чем вы можете мне помочь, — сказал он.

— Чем? — спросила Естрия.

— У меня отняли все, что у меня было. У тех частей меня, которые были убиты, конечно. Я хочу отплатить той же монетой.

Естрия не успела понять, что это значит. Кадавр просто схватил ее за горло, вскинул как тряпичную куклу… и разбил голову о стену.

Сверху раздался шум. Охранные кадавры моментально почувствовали насилие. Через несколько секунд будут здесь… ха, ему хватит.

Дюжина взмахнул рукой — и с нее сорвался огненный всполох. Занялось все, что могло гореть. Лизнув палец, кадавр определил стороны света, определил расстояние до соседней улицы — и сделал шаг сквозь тонкий мир.

Когда в операционную ворвались Верзила с Громилой, там уже никого не было. Только мертвое тело на полу — и разгорающийся пожар.

Эти двое были первоклассными кадаврами. В первую очередь охранными — но охраняли они не только от грабителей. Один сразу начал гасить пламя, другой вынес наверх труп. В случае любой угрозы они первым делом спасали хозяев, во вторую — дом, имущество.

Пожар потушить удалось. По-настоящему серьезно пострадал только подвал. А вот Естрия… Жаннаро смотрел на тело жены и клокотал от ненависти к Дюжине.

Творение сумело сделать больно творцу. Убей Дюжина Естрию хотя бы как-то иначе, сломай он ей шею или перережь горло — Жаннаро вернул бы ее к жизни. Это нетрудно, если еще не началось разложение и не поврежден мозг.

Но Дюжина повредил именно мозг. И повредил очень сильно. Сам на одну шестую адепт Монстрамина, он прекрасно знал, куда ударить, чтобы предельно усложнить оживление. К тому же он устроил пожар в операционной.

Но создать самого Дюжину было гораздо сложнее, чем вернуть в мир живых лучшую женщину на свете.

— Переоборудуйте спальню! — приказал Жаннаро Верзиле и Громиле. — Принесите запасной стол!

Жюдаф стоял в тени и смотрел на страдающий особняк. Дома печалятся, когда в них кто-то умирает. И они кричат во время пожара. Даже в детстве детектив никогда не ломал вещи, потому что чувствовал — им больно.

Ему понадобилось четыре дня, чтобы собрать картину. Управился бы быстрее, но противник в этот раз попался умный, предусмотрительный и хорошо знакомый с изнанкой волшебного мира. Похить он кого-нибудь из дома — и его выдала бы мебель, выдала бы обстановка. Колоссальным преимуществом Жюдафа перед другими сыщиками было именно это его умение — каждый дорожный камень превращать в свидетеля. Обычные преступления он щелкал как орешки.

Конечно, обычные преступления в его практике и прежде-то случались редко. В деньгах Жюдаф не нуждался уже давно и за пустяковые дела не брался. Соответственно, все чаще в конце распутанного клубка оказывался опасный магиоз, приспешник Бельзедора или что-то потустороннее. Однажды он встретился даже с демолордом.

В этот раз там будет Жаннаро э’Стакро, Жюдаф уже уверился. Он прошел по следам каждого пропавшего, и хотя у него все еще не было прямых доказательств, интуиция подсказывала — нити сходятся к этому дому.

Но в этот раз детектив не собирался просто стучать в дверь. Добровольно ему улики не покажут. В протекционистике э’Стакро очень хорош. А кто-то из похищенных может быть еще жив.

Он дождался первого полуночного часа и попросил темноту стать особенно густой. Потом пришлось еще пообщаться с гомункулом-грибницей, раскинувшимся под фундаментом. Тот, разумеется, всецело подчинялся своему создателю, но Жюдаф убедил его, что создатель заблудился и ему нужно помочь.

Это самый надежный способ. Чем преданней голем, гомункул, ручной зверь или даже личный предмет, тем сильнее он заботится о благе хозяина. И если убедить, что тебя заботит то же самое — враг превратится в союзника.

Жаннаро э’Стакро не узнал о проникновении Жюдафа. Ни грибница, ни зоркие лианы ничего ему не доложили. Лианы детектива и не увидели — его спрятала ночная мгла.

Он вошел через окно. Мечта любого стекла — стать прозрачным до буквально исчезновения. Его нетрудно уговорить хотя бы на несколько секунд последовать мечте. Жюдаф привычным движением скользнул в проем и замер в темной гостиной.

Сегодня тут никого не было. Обстановка всегда общается свободнее, когда на нее не смотрит хозяин, особенно если этот хозяин — волшебник. Жюдаф допросил погасший камин, кофейный столик, книжные полки, но они ничего крамольного не видели. В гостиной все было законопослушно и благовоспитанно — так же, как и в холле, как и в столовой.

В чулане при поварне спала женщина-кадавр, но Жюдаф не стал ее будить. Он спустился в подвал — туда, откуда все еще доносилось визгливое бормотание.

Никто другой его бы не услышал. То была многоголосая брань гари, копоти, пепла. Типичный признак недавнего пожара.

И кроме обычного погреба там располагалась просторная операционная. Видавшая виды, пережившая множество биомагических преобразований и выпустившая в свет не один десяток кадавров. Операционный стол, чулан с препаратами, рабочие инструменты… все было повреждено огнем.

— Я задам всем присутствующим несколько вопросов, — сказал Жюдаф, обводя взглядом обстановку. — Мне нужно знать, что здесь произошло.

Через несколько минут он знал все. Засохшая кровь на стенах, содержимое чулана, инструменты, куски плоти в холодной — у всех быстро развязались языки. А особенно рьяно старалось чучело ворона — оно стояло на дальней полке, и огня избежало, но страху натерпелось немалого.

— Он вр-рет, этот ур-род вр-рет! — озлобленно говорило чучело. — Он убил тр-рех человек, убил! А потом оживил! Убей его, убей!

— Я сыщик. Не судья и не палач, — сказал Жюдаф, пристально глядя на ворона. — Почему ты так ненавидишь своего хозяина?

— Он оживляет всех… всех, всех, всех… кр-роме меня, кр-роме меня! Меня не оживляет! Я для него пр-росто чучело! Кар-р!.. Кар-р!..

Чучела часто бывают озлобленными, поскольку это по сути трупы. Остатки их астральных тел отлично помнят, что раньше дышали полной грудью… до того, как их убили, а потом еще и надругались над телами. Создали зловещее подобие живых существ, мерзкие предметы интерьера.

Но этот особенно озлоблен, поскольку его хозяин — волшебник, способный вернуть мертвецу жизнь. С чучелом у биомага ничего не выйдет, конечно — но чучелу же этого не объяснишь. Оно ничего не чувствует на самом деле, это просто духовные эманации, отражающиеся от хозяина предмета.

— Где они теперь? — спросил Жюдаф. — Ты сказал, что твой хозяин оживил тех, кого убил. Где они?

— Ушли. Ушли! Они теперь в одном! В кадавр-р-ре!.. Кр-роме меня!.. Кр-роме меня!.. Меня не оживляет!

— Ушли, — повторил Жюдаф. — Куда ушли? Это кадавр устроил пожар?

— Пожар, да. Пожар устр-роил. И убил хозяйку. А куда ушли — не знаю. Не знаю!

Жюдаф уже сам заметил. На стене все еще оставались следы биоматериала. Кровь и мозговая ткань — они все еще стенали, плакали, хотя уже совсем тихо.

А чуть поодаль было легкое завихрение в эфире. Остаточный след телепортации. Увы, направление прочесть уже невозможно — прошло слишком много времени.

До этого Жюдаф еще надеялся, что обойдется своими силами. Теперь он вынул дальнозеркало, подышал на стекло и написал номер своего агента.

— Фиксируй местонахождение, — велел детектив. — Вызывай Кустодиан.

— Что сказать?

— Опасный магиоз, Монстрамин. Специалист, но явно превышающий. Минимум три убийства, все убитые — граждане Мистерии. Кроме того, беглый кадавр, владеющий магией. Минимум одно убийство и поджог.

Агент вздохнул и погасил стекло. Жюдаф ему даже немного посочувствовал. Он бы и сам хотел хоть разок позеркалить и сказать, что все обернулось недоразумением, шабаш ведьм оказался проделками веселой молодежи, а оборотень — сбежавшей из бродячего цирка собакой, которую выучили ходить на задних лапах.

К сожалению, обычно все оказывается только хуже. Если шабаш ведьм — то ковен демонопоклонников, замысливший напитать леса кровью севигистских младенцев, чтобы лешаки ополоумели и пошли давить народ. А если оборотень — то безумный людоед, нахлеставшийся зельем бушуков и превратившийся в паргоронову тварь.

Ожидать агентов Кустодиана в обгоревшем подвале Жюдаф не собирался. Дом сказал, что хозяин в спальне, там же и хозяйка… так, что?..

— Хозяйка тоже в спальне? — переспросил детектив, касаясь рукой стены. — Ты уверен?

— Да, она вместе с хозяином, — раздался отовсюду тот гулкий голос, которым говорят только старинные здания.

— И она… жива?

— Она… не мертва, — чуть замешкался дом.

Жюдаф вздохнул. Понятно. Он все-таки имеет дело с биомагом, этого следовало ожидать.

Но если тот сумел вернуть к жизни человека, чьи мозги размазали по стене…

— Мэтр Жюдаф, было невежливо с вашей стороны являться без приглашения, — раздался холодный голос.

Детектив резко развернулся. Стену стремительно оплетали лианы, они проступали прямо сквозь кирпичи. Даже не лианы, а что-то вроде мха или плесени.

— Вы были слишком самонадеянны, посчитав, что мои творения так легко перейдут на вашу сторону, — донеслось из этого месива. — Или хотя бы не предупредят меня.

Жюдаф метнулся к двери — но та уже захлопнулась, ее стремительно заволакивало серой паутиной. Очень густой и плотной.

— Я уже вызвал Кустодиан, — предупредил детектив.

— Пусть являются — я ни в чем не виновен, — заговорила уже паутина. — И вас я тоже не трону. Просто не мешайте мне, я должен спасти жену.

— Хорошо, — согласился Жюдаф, усаживаясь прямо на пол.

Он не собирался спорить. Не в этой ситуации. Если Естрия э’Стакро мертва, ухудшить ее положение муж не сможет, а вот вернуть к жизни… возможно, у него все-таки есть шанс. Теперь очевидно, что в плане навыков Жаннаро э’Стакро может потягаться с профессором, если не с лауреатом Бриара.

И это было второй причиной, почему Жюдаф не собирался сопротивляться. Он совершил ошибку, недооценил преступника — и оказался в его власти. Лучше всего просто сидеть спокойно и дожидаться Кустодиан.

Появиться агенты должны скоро. Префект Сарразен прохладно относится к Жюдафу, но прекрасно знает, что по пустякам тот не беспокоит. Его заявки всегда имеют высокий приоритет, так что отправят первую же свободную бригаду.

Правда, обычная оперативная тройка из магистра и двух лиценциатов тут может и не справиться. Жюдаф предупредил, что преступник явно превышает специалиста по возможностям, но на тот момент сам еще не представлял, насколько.

Но детективу повезло. Похоже, Кустодиану было известно, что Жаннаро э’Стакро — из тех, кого называют «великанами в детских сапожках». Не прошло и получаса, как снаружи что-то грохнуло, по стене пробежала трещина, и донесся ледяной голос Сарразена:

— Вы арестованы, мэтр э’Стакро. Дом окружен, телепортация запасована. У вас есть минута, чтобы сдаться.

На арест профессоров и к ним приравненных префект всегда отправляется лично. К счастью, у Нураона с Мистерией соглашение о свободном аресте магиозов, так что в средствах можно не стесняться. Гнев Сарразена вломился в подвал, спалив биомагическую паутину, кадавров-охранников положила лицом в землю Строгость, а в воздухе вспыхнула перекрывающая отступление Бдительность.

— Жюдаф, — равнодушно кивнул Сарразен. — Опять вы.

— Простите, что вновь опередил, — позволил легкую улыбку детектив.

— В очередной раз едва не погибнув, — бесстрастно произнес префект. — Однажды вы попадете в передрягу, из которой я не сумею вытащить. Э’Стакро, время вышло.

— ВРЕМЯ ВЫШЛО!!! — бешено заорал Гнев, колотя мечами друг о друга.

Несколько секунд царило молчание, а потом распахнулось окно, оттуда высунулся магиоз и крикнул:

— Дайте мне пять минут! Я почти закончил!

— Закончил что? — повернулся к Жюдафу Сарразен.

— Он возвращает к жизни жену, — сказал детектив.

— Только ли это? — усомнился Сарразен.

Рядом возник его Совесть. Амбал с дубиной пока ничего не делал, но смотрел на хозяина недобро.

— Не мешай, — сказал ему Сарразен. — Мы не можем верить магиозам на слово.

— На кону жизнь человека, — прорычал Совесть, придвинувшись ближе.

Сарразен посмотрел в сторону другого эмоционала — похожего на белого клоуна, хрупкого и воздушного. Его Сострадание могло исцелить любую рану или болезнь, но мертвых все-таки не воскрешало.

— Можем штурмовать в любой момент, — сказал закованный в доспехи Решимость.

Сарразен на мгновение сомкнул веки, а потом произнес:

— Три минуты. Потом…

Из воздуха высунулось кошмарное рыло Злобы. Эту тварь не желал видеть в действии даже собственный владелец.

Странная то была ночь. Вероятно, в соседних домах уже никто не спал, но тишина стояла гробовая. Таймуранг привык сидеть тихо, когда слышит ночной шум. Но Жюдаф готов был поспорить, что все сейчас приникли к окнам и смотрят на дом биомага, окруженный фантасмагорическими созданиями, служащими серебряному эльфу с холодным взглядом.

Три минуты тянулись ужасно долго. Жюдаф почти ощущал, как движется секундная стрелка, как падают в незримых часах песчинки. Сарразен стоял рядом и пристально смотрел на окно второго этажа.

А потом оттуда донесся душераздирающий крик. Дикий, безумный, нечеловеческий вопль.

Мужской?.. Женский?.. Даже Жюдаф толком не разобрал.

В следующую секунду Сарразен дал сигнал штурмовать. На второй этаж ворвались сразу три эмоционала… только встретила их пустая комната. Воздух еще клубился, а на полу колыхался причудливый гомункул, похожий на огромный цветок с распахнутым зевом.

— Это кротовина, — почти удивленно прокомментировал Сарразен. — Никогда такого не видел. Живой портал.

— Куда ты ведешь?! — быстро спросил Жюдаф.

Цветок мгновенно сомкнул лепестки и начал свертываться… на него бросились Гнев и Решимость, но было поздно — гомункул пожрал самое себя.

— Остаточный след вел куда-то в Сурению, — тихо сказала Сарразену его Проницательность. — Но большего я зафиксировать не успела, все следы стерлись.

— Его жены здесь нет, но она здесь была, — произнес Жюдаф, осматривая комнату. — Судя по словам операционного стола, э’Стакро действительно возвращал ее к жизни, но понял, что не успевает, и высадил этот… цветок.

— Э’Стакро — не некромант, — прокомментировал Сарразен, слушая свою Память. — Он не мог просто поднять мертвеца.

— Полагаю, теперь он заляжет на дно и продолжит то, что не успел, — предположил Жюдаф. — Объявите его в розыск?

— Да. И его, и этого его кадавра. Не успел спросить — что он собой представляет и кого убил?

Жюдаф рассказал префекту все, что успел выяснить. Выходя из дома, Сарразен посмотрел на сидящих под охраной Строгости кадавров и почти недовольно произнес:

— Кадавр-волшебник — это неприятность. Да еще и первым делом убивший человека.

— Но по крайней мере эти не сопротивляются, — указал на Верзилу с Громилой Жюдаф. — Значит, мэтр э’Стакро не хотел вступать в открытую конфронтацию.

— Он вступил в нее, как только совершил первое убийство, — отрезал Сарразен.

…Год спустя Жаннаро сидел в грязной комнатушке и смотрел на лежащую неподвижно Естрию. Ее глаза были открыты, но она молчала. Она теперь почти все время молчала.

Побег от Кустодиана дался непросто. Волшебник все еще изумлялся, что у него получилось ускользнуть, да еще с полутрупом на плечах. Наконец-то пригодился кротовник, этот телепортирующий гомункул, которого Жаннаро вырастил еще лет десять назад и всегда держал наготове. Он думал, что тот пригодится, если дож решит избавиться от того, кто знает о нем слишком много… но даже не подозревал, что бежать придется от Кустодиана.

Как это вообще случилось? Жаннаро не сделал ничего плохого. Они ведь были магиозами, те трое. Может, их еще не объявили таковыми официально, но Жаннаро точно знал, что они активно нарушают закон… возможно, стоило сказать об этом Кустодиану, когда его пришли арестовывать. Сообщить, что те, кого он насильно сделал частью Дюжины, сами были убийцами, контрабандистами и промывателями мозгов.

Да, возможно, стоило. Хотя его бы все равно арестовали. И кто бы тогда вернул к жизни Естрию?

Естрия приподнялась на кровати. Жаннаро беспокойно повернулся к ней, с надеждой посмотрел в глаза… нет, все то же самое.

Она все-таки вернулась лишь отчасти. Он оживил тело, но повреждения мозга оказались слишком серьезны. Жаннаро собрал ткань буквально по кусочкам, а кое-где нарастил новую, но это отразилось на тонких началах души. Появились необратимые прорехи — и их он починить уже не мог. Тут требовался умелый психозритель, а Жаннаро знал только основы — то, что требовалось для контролирующих фраз.

— Я поспала, — ровным голосом произнесла Естрия. — Я хочу есть.

Жаннаро вздохнул и протянул ей миску. По крайней мере, ее удалось научить есть самостоятельно. Первые луны были вообще тяжелыми — Естрию приходилось кормить с ложки, она ходила в туалет под себя, а говорить не говорила совсем.

Но она постепенно учится. Как маленький ребенок. Уже может ходить, может сама себя обслуживать.

— Сегодня будем купаться, — сказал Жаннаро.

Естрия обрадовалась… кажется. В глазах у нее что-то мелькнуло, уголки рта чуть приподнялись. Раньше она любила принимать ванны, и ее реакция обнадежила Жаннаро.

Возможно, еще через год или два она станет совсем прежней. Надо просто подождать.

За окном светало. Еще один день в этом захолустье. Жаннаро приготовил эту тайную берлогу тогда же, когда создал кротовника и прорастил канал, способный выручить даже при запасованной телепортации. Просто период был такой, он всерьез опасался, что дож пришлет брави из Братства Добрых. Потом он убедился, что дож слишком его для такого ценит, но от этого домика в горах избавляться не стал.

За минувший год он обустроил здесь новую лабораторию и новую операционную. Надо было сделать это давно — не пришлось бы ждать до последнего, сбежал бы задолго до прибытия Кустодиана. Но что толку плакать по пролитому молоку? Все вышло, как вышло.

Самые важные инструменты он прихватил с собой. Но уходить пришлось в большой спешке, да еще с Естрией на руках, так что он сильно обеднел. Лишился всех кадавров, большей части материала и образцов. Катастрофически не хватало наноплазма — его сложно производить в таких условиях. Хорошо еще, что в горах водились козы — мясом Жаннаро питался сам и кормил Естрию, а астральные тела сгущал в костном мозге, превращая в наноплазм.

Доев суп, Естрия несколько секунд смотрела в пустую миску, а потом подняла взгляд на Жаннаро. Тот забрал у нее посуду и спросил:

— Еще хочешь?

— Нет. Наелась. Спасибо.

Жаннаро снова вздохнул и начал мыть посуду. Ее уже много скопилось.

Движения его были машинальными, взгляд пустым. Он делал что должно, не задумываясь о будущем. Эти мысли и так его слишком сильно измучили. Целый год он жил как в воздаяте — сначала отчаянно возвращая Естрию к жизни, а потом так же отчаянно пытаясь вернуть ей память, вернуть прежнюю личность.

О себе он толком не заботился. Перестал бриться, редко менял одежду. Отчаяние и апатия овладевали им все сильнее. Он давно погрузился бы в них окончательно, если бы не должен был заботиться о жене.

Рядом что-то шевельнулось. Естрия поднялась и подошла к мужу. Когда Жаннаро домыл очередную миску, она взяла ее и принялась вытирать. Тоже машинальными, неловкими движениями — но она впервые за год сделала что-то по собственной инициативе.

— Теперь чисто, — сказала она, вытерев насухо. — Не грусти.

Жаннаро улыбнулся и обнял жену. Впервые за долгое время его взгляд ожил.

Этот день стал переломным. Постепенно к Естрии начала возвращаться память. Она все чаще смотрела осмысленно, в глазах мелькало узнавание. Возможно, процесс шел бы быстрее, живи они в Таймуранге, в их старом доме… но туда Жаннаро вернуться не мог.

— Нету зеркал, — сказала однажды Естрия, растерянно озираясь. — Где все зеркала?

— В этом доме нет зеркал, — ответил Жаннаро. — Хочешь, я тебя причешу?

— Я хотела сама…

Одно зеркало в доме все-таки было, но Жаннаро убрал его в кладовую, как только Естрия начала ходить. Он не хотел, чтобы она увидела свое лицо.

Нет, оно не было изуродованным. Жаннаро проделал работу мастерски. Дюжина раскроил Естрии голову, как арбуз, но любящий муж собрал все почти идеально… почти. Работать пришлось в страшной спешке и в неподходящих условиях, так что рубцы не пропали даже год спустя. Естрия не выглядит чудовищем, она по-прежнему красивей всех женщин на свете, просто… не нужно пока. Сейчас она не в себе, увиденное может ее расстроить.

Жаннаро не спрашивал жену, что с ней случилось. Что Дюжина ей сказал, знает ли она вообще о Дюжине. Сейчас это важным не было, да и бередить дурные воспоминания он не хотел.

— Я потом принесу зеркало, — пообещал он.

Каждое утро Жаннаро переворачивал страничку луномера. Сегодня был Гипсовый Осьминог 1512 года. Поздняя осень, через несколько дней официально наступит зима. Правда, здесь это несущественно — свою секретную хижину Жаннаро поставил на склоне одной из гор Ильдланда.

В какой-то сотне вспашек начинается Империя Зла. Неприятное соседство, зато отыскать беглеца здесь очень сложно. У муспеллов с Мистерией нет соглашений, безнаказанно рыскать по их землям Кустодиан не вправе. А сами огненные великаны о присутствии Жаннаро даже не подозревают — их тут не так уж много, а страна огромная. Увидеть кого-то из них Жаннаро увидит загодя — одного кадавра-шпиона он все-таки сделал, из двух мертвых летучих лисиц. Они гнездились здесь на чердаке.

До определенного момента Жаннаро эта глушь полностью устраивала. Но когда Естрия пошла на поправку, он стал задумываться о переезде. Глядел на жену, вытирающую пыль с комода, и прикидывал, как вернуться в цивилизацию.

Вначале нужно окончательно исцелить Естрию. Душевно и физически. К ней должен вернуться здравый рассудок, а с лица исчезнуть рубцы. С первым нужно терпение, а второе он сам легко сделает, когда доведет до ума операционную. Сейчас даже спирт приходится производить самому, кустарной алхимией.

Потом выбрать место. В идеале — такое, откуда нет выдачи. Правда, Жаннаро не очень-то хотелось оседать в Империи Зла или Великой Лаборатории…

— Да ладно, все мы понимаем, почему он жил почти у меня на границе, — самодовольно произнес Бельзедор. — Просто не хватило яиц сразу же прибежать ко мне.

Но если отправиться в какой-нибудь гигантский культурный центр вроде Грандтауна, Златограда или Исвитранга, то придется скрываться. Жить тише воды ниже травы, под фальшивым именем, ничем себя не выдавая. Работать только подпольно… в Таймуранге Жаннаро тоже принимал подпольные заказы, но там они были безобидными, он мог отказаться от любого.

Хотя маленькие городки будут еще хуже. Среди миллиона человек ты просто миллион первый. А в провинции ты как на ладони, любое новое лицо сразу становится объектом сплетен. Жаннаро вырос в сельской местности, в семье обедневшего помещика, и прекрасно знал, как это бывает.

И что-то решать надо уже скоро. С одной стороны, Естрия уже настолько восстановилась, что начала спрашивать, где они, что это за дом, почему снаружи не бесконечные ряды грязных крыш, а дымящиеся горы. С другой — Жаннаро подозревал, что Кустодиан напал на его след. Временами он ощущал в эфире что-то слабое, неразборчивое… как будто активность других волшебников. Возможно, просто чудится, но лучше не рисковать.

Так что он стал готовиться к уходу. Правда, по-прежнему не знал, куда. Вырастить новый кротовник в этих условиях он не мог, а идти пешком… вокруг сплошные горы, вулканы и кипящие реки. Лучше всего, наверное, направиться на юго-восток, в Соляной Треугольник — долину, зажатую между Ильдландом, Бабарией и Империей Зла. Своего рода нейтральная территория, окруженная огненными великанами, наездниками на ящерах и прихвостнями Темного Властелина.

Да, наверное, на юго-восток. Жаннаро понемногу уже готовил к этому Естрию, объяснял, что скоро они уйдут из этого места, что он построит им новый дом… или лучше вырастит. Придется немного потерпеть, но однажды они вновь вернутся к людям, снова будут посещать балы и веселиться на Шайхе.

Длительное путешествие требовало подготовки. Из мертвого коршуна и еще четырех летучих лисиц Жаннаро создал кадавра-охотника. Сам тоже все чаще выходил наружу, ставил силки и другими способами добывал биоматериал. Кладовая заполнялась вяленым мясом, астральная субстанция перегонялась в наноплазм, а в подвале конструировались сразу два кадавра. Жаннаро не рассчитывал только на свои силы, поэтому собирался обзавестись транспортом и охраной.

Был день Ледяного Скарабея, когда Жаннаро решил уходить послезавтра. Завтра — Бриллиантовый Скарабей, в Бриллиантовые дни хорошо завершать дела, так что он посвятит его окончанию кадавров. Там осталось совсем чуть-чуть — ввести наноплазм, и можно оживлять.

А послезавтра — Стеклянный Лебедь. В Стеклянные дни хорошо начинать новые дела. В путешествия лучше отправляться по Соломенным, но ждать еще двадцать дней Жаннаро не собирался.

Сегодня он в последний раз проверял силки. Очень надеялся поймать кеклика — накормить Естрию супом. Но обойдя все ловушки, Жаннаро нашел только одного сурка и тощую галку.

А уже подходя к хижине… на мгновение замер. Далеко было Жаннаро э’Стакро до такого мастера аурочтения, как Жюдаф, но сейчас даже он почувствовал. Эфир почти дрожал от ненависти, от холодной злобы… и была она очень ему знакома. Нечто, некто, о чем Жаннаро за эти полтора года почти забыл… а вот он, оказывается, о своем создателе помнил.

— Мир тебе, создатель, — приветливо сказал Дюжина, когда волшебник ворвался в хижину.

Он сидел на табурете, удерживая за руку Естрию. Та не понимала, что происходит, и только моргала.

— Шесть белок в сиреневом лесу! — торопливо выкрикнул Жаннаро.

Дюжина только ухмыльнулся и постучал пальцем по черепу.

— Я избавился от всего этого, создатель, — сказал чародей-кадавр. — Было непросто, должен заметить. Среди моих составляющих нет психозрителя. Но я нашел одного… и убедил помочь. Если бы мне не пришлось этим заниматься, то навестил бы тебя гораздо раньше.

— Как ты меня нашел? — тихо спросил Жаннаро.

Дюжина насмешливо продемонстрировал указательный палец. Тот самый, что чуть отличался от остальной руки. Жаннаро посмотрел на собственный, который все еще плохо сгибался, и вздохнул. Конечно, он сам связал себя с Дюжиной нитью, которую не разорвать.

— Присядь, дорогая, — попросил Дюжина, сжимая запястье Естрии.

Та вздрогнула от боли и опустилась на пол. Руки кадавра были пусты, при нем не было ни ножа, ни уж тем более жахателя — но ему этого не требовалось. Оружие волшебника — магия, а магией Дюжина владел безусловно.

Глядя на его ухмылку, на горящие безумием глаза, Жаннаро внезапно понял, почему в Парифатской империи не производили таких сверхмагов сотнями. Почему Твердый Ноготь — единственный, о ком сохранились воспоминания.

Метод создания. Чтобы кадавр обрел способности своей плоти, ему нужна память этой плоти. Не просто активные чакры, а знания и умения. Они не появятся из ниоткуда, в Дюжине нет двенадцати реальных душ. Память, силу и навыки Жаннаро конденсировал из астральной тени, из смутных воспоминаний биоматериала. И ему все равно пришлось добавить кусок самого себя, иначе эта мозаика не собиралась.

Обычные кадавры тоже часто бывают не совсем нормальными. Но там проблема решается просто — восстановлением основной личности тела или очисткой памяти, формированием свежего «я». Здесь это было невозможно: первый вариант лишил бы Дюжину одиннадцати из его волшебных сил, второй — всех двенадцати.

И эти силы… о боги, что он натворил?! Знал ведь прекрасно, что даже обычная передача дара в момент смерти категорически не рекомендуется, что в большинстве случаев волшебство начинает враждовать с волшебником. У ведьм это получается лучше, у них вся система основана на родовых связях и наследственности… но то у ведьм.

А Жаннаро засадил разом двенадцать волшебных сил в одно тело. Да еще и не подлинных, а искусственно восстановленных. Страшно даже представить, что творится в голове Дюжины, какие страсти его обуревают.

— Поговорим? — ухмыльнулся кадавр, кладя ладонь на затылок Естрии. Его пальцы ощупали коротко стриженую макушку, особенно задерживаясь на рубцах, на местах, где Жаннаро сращивал расколотый череп.

— Чего ты хочешь? — хрипло спросил волшебник, не двигаясь с места.

Прямо сейчас Жаннаро в полной власти своего творения. Как и все институты Доктринатоса, Монстрамин действует опосредованно, в лабораториях и мастерских. Дайте Жаннаро операционный стол, инструменты, материалы и немного времени — он сотворит чудеса. Но без них он может не так уж много, а без своих кадавров и гомункулов практически беззащитен.

В то же время Дюжина владеет очень широким спектром. В нем два адепта Монстрамина, два Элементурия (Огонь и Вода), по одному Престижитариума, Скрибонизия, Униониса, Сканикуса, Репарина и Трамеза, а также шаман и чародей-любитель без диплома.

Навыки Монстрамина Дюжине тоже сейчас не помогут, а Унионис бесполезен без фамиллиара, но все остальное… Взгляд Жаннаро упал на запястья кадавра, на множество рун-татуировок. Он не слишком в этом разбирался и не мог сходу сказать, какими заклятиями тот себя снарядил.

— Ты уже убил мою жену, — сказал волшебник, с ненавистью глядя на Дюжину. — Лишил меня дома. Из-за тебя я стал беглым магиозом. Что ты еще от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы ты страдал, — ответил не менее ненавидящим взглядом кадавр. — Чтобы разделил со мной мои ощущения. Дело даже не в том, что три части меня ты убил, а еще одну отказался спасать. Дело в том, что ты привел меня в свет… вот таким. Я даже не знаю, нормален ли я или безумен — мне не с чем сравнивать. Ты как считаешь, безумен ли я?

— Не знаю, — честно ответил Жаннаро.

— Не знаешь. И я вот не знаю. Я полтора года изучал себя, но так и не нашел ответа. Возможно, найду его здесь, — задумчиво сказал Дюжина, сильнее стискивая затылок Естрии.

Та ойкнула от боли. Жаннаро чаще задышал, вспоминая школьный курс физмагии. Как же там было… силовой бросок… направить ману… боги, он никогда в подобном не нуждался и давно все забыл…

— Если я что-то могу исправить, я исправлю, — быстро сказал волшебник. — Но отпусти Естрию. Это наше с тобой дело.

— Хм… хм-хм… — скривил лицо Дюжина. — Думаешь, я на это куплюсь? Что если есть секретная фраза, которую я проглядел? Что если я отпущу ее — и у меня лопнет голова?

Жаннаро на миг задумался. А и в самом деле — что если Дюжина избавился не от всех зашитых в подсознание кодировок? Он испробовал только одну…

— Как бы там ни было, я не трогал никого из родных или знакомых твоих частей, — медленно произнес Жаннаро. — Твоя месть — месть мне. Только мне. Прошу тебя, будь справедлив.

— Справедливости нет, — ответил Дюжина, но хватку все же ослабил. — Но я буду справедлив.

— Чего конкретно ты от меня хочешь? — спросил уже в третий раз Жаннаро. — Раз ты явился сюда и все еще меня не убил — ты же хочешь не просто отомстить?

— Чего я хочу?.. Да, я чего-то хочу. Исправить все. Сделать все как было. Вернуть моим частям их прежние жизни.

— Даже тем, что я выкопал из могил?

— Мы тоже хотим жить!

Жаннаро пристально посмотрел на Дюжину. Совершенно невозможное требование, конечно. Чего еще ждать от безумца? Даже если он вырастит для всех составляющих кадавра тела-гомункулы, оживить их не выйдет — просто потому, что в Дюжине не двенадцать душ, а одна. Мозаичная, собравшая куски памяти и личностей, но одна — и совершенно новая. Он не один из своих кусков, он новый индивид.

— В тебе есть частица меня, — напомнил Жаннаро. — Ты должен понимать, что это невозможно.

Глаза Дюжины сверкнули гневом, и он снова стиснул голову Естрии сильнее. Та беззвучно закричала — пальцы кадавра сдавили череп, точно тисками.

— Проси что-нибудь другое! — поспешил Жаннаро. — Я сделаю все, что могу сделать — но ты же должен понимать мои возможности! Твои части уже живы внутри тебя — давай что-нибудь с этим сделаем!

— Например, что?! — зло прошипел Дюжина. — Умертвим их?! Снова разложим по банкам?! Думаешь, я не знаю, о чем ты думаешь?! Создатель, ты даже не дал мне нормального имени!

— Так придумай его себе сам!

— Мне нравится Реньяро, — внезапно задумался Дюжина. — Его во мне больше всех. Хотя нет, подожди, лучше Альм. Он был магистром, он во мне самый сильный. Но Милава зато старше всех, она умерла больше ста лет назад… но она женщина, а я все-таки в основном мужчина. При этом Люгнециус был епископом, он был самым высокопоставленным лицом, родственником дожа. В то же время Жаннаро — мой создатель, и не заслуживаю ли я права также зваться Жаннаро, ведь во мне есть и он тоже?..

Лицо Дюжины задергалось. Его мозаичная, составленная из обрывков астральных теней личность принялась спорить сама с собой. Хватка ослабла, рука разжалась, а потом он и вовсе встал с табурета и заходил по комнате.

И Жаннаро понял, что другого шанса может не представиться.

— Катай горошек в ночи пустой! — выкрикнул он, бросаясь вперед.

Самая тайная фраза. Жаннаро закладывал ее в каждого кадавра, не сообщая об этом даже заказчикам. Последнее средство — на случай, если кому-то из его творений промоют мозги и натравят на него же. А поскольку ей предстояло обманывать психозрителей и других менталистов, сидела она в самой глубине и делала только одно — запрещала причинять вред Жаннаро э’Стакро.

Он не смел ее применить, пока Дюжина удерживал Естрию. Теперь же волшебник встал между ней и кадавром, и коротко приказал:

— Беги.

Дюжина скрючил пальцы. Его аура вспыхнула… но больше ничего не произошло. С ногтей не сорвалось пламени или смертельного проклятья — хотя он явно пытался.

— Так она все же была… — процедил он. — Еще одна… Но ты… нет, ты не управляешь мной. Я свободен… а ты…

— Беги! — повысил голос Жаннаро, волнуясь сейчас только за жену.

Та поднялась, как сомнамбула, и шагнула к двери. Дюжина тут же дернулся в ее сторону, взмахнул рукой — и Жаннаро еле успел заслонить жену.

Нет, так ничего не выйдет. Куда она убежит? Дюжина догонит ее мгновенно. Он не может причинить вред только своему создателю, и то неизвестно, как долго продержится ментальный блок.

— Ты думаешь, у меня только одна фраза, которую ты не заметил?! — выкрикнул он. — Дюжина, подумай о себе! Я не хочу применять следующую! Не хочу уничтожать лучшее свое творение!

— Ты бы меня уже уничтожил, если бы мог, — спокойно ответил кадавр. — Да, думаю, она у тебя только одна. Я же видел, как ты смотрел, когда я сжимал ей череп.

— Я боялся за нее!.. и сейчас боюсь!.. Давай не доводить!..

Дюжина вместо ответа сомкнул ладони — и исчез. Жаннаро резко развернулся вслед остаточному следу, передвинул Естрию себе за спину — и снова еле-еле успел.

— Жаннаро, я боюсь, — жалобно сказала жена. — Можно, он уйдет?

— Долго так не выйдет, — сказал Дюжина. — Ты обезопасил только себя. И только на время. Я разберусь с этим, — он коснулся виска, — и вернусь. Но твою жену я убью прямо сейчас. Или прихвачу с собой. Еще не решил.

По щеке Жаннаро стекала капля пота. За свою жизнь он создал кучу кадавров, но впервые боялся своего творения.

А Дюжина обратился к мимической магии. Он взмахнул пустой рукой — и по стене прошла трещина. Вскинул пустую ладонь — и в потолке появилась дыра.

— Сейчас дом обвалится, — насмешливо сказал кадавр. — Тебя убью не я, а обломки.

— Ты уже сто раз мог меня убить! — выкрикнул Жаннаро. — Чего ты тянешь?! Зачем мучаешь?! Боишься, что моя смерть вызовет твою?!

— Нет, я проверил, такой связи между нами нет, — сказал Дюжина. — Я владею Искусством не хуже тебя, создатель.

— Значит, ты что-то упустил! — указал на него Жаннаро. — Упустил так же, как упустил мою самую тайную фразу!

— Что?..

Впервые голос Дюжины выдал сомнение.

— Ты все еще можешь просто уйти, забыть о мести и спокойно жить! — взмолился Жаннаро.

— Не могу. Я не смогу спокойно жить, пока жив ты, — почти что с сожалением сказал Дюжина.

И он толкнул стену. Мимическая магия Сканикуса — просто двигая руками, волшебник вершит то, для чего нужны инструменты, оружие. Сейчас Дюжина саданул воображаемым тараном — и стена вздрогнула. Еще разок — и хлипкая хибара рухнет.

— Реньяро, помоги мне! — отчаянно воскликнул Жаннаро. — Давай договоримся! Помоги — и я верну тебе тело!

Дюжина дернулся… и его вдруг перекосило. В глазах появились сомнения… нет, только в левом глазу!

В нем действительно больше всего от Реньяро э’Луберки, лиценциата Трамеза. В том числе — правое полушарие мозга. Левое Жаннаро буквально слепил из кусочков, но правое целиком принадлежало его знакомому, весельчаку Реньяро… он был вором и контрабандистом, его бы все равно рано или поздно упекли в Карцерику!

Возможно, именно Реньяро сильнее всех на Жаннаро и злился. В личности Дюжины он должен преобладать.

И сейчас он действительно заколебался! Эта часть Дюжины задумалась о том, чтобы отделиться, переметнуться, избавиться от остальных!

— Об… ща… шь?.. — невнятно проговорил кадавр одним левым уголком рта.

— Клянусь вратами Шиасса и могилой Бриара!

Такую клятву не нарушит ни один маг. Реньяро это знал. Весь Дюжина это знал.

И его составляющие вступили в конфликт друг с другом! Левая рука схватила правую, голова дернулась так, словно пыталась повернуться в разные стороны… уж конечно, сейчас ему невозможно сосредоточиться на заклинании!

И он по-прежнему не может причинить вреда Жаннаро — ни магией, ни просто кулаками.

Волшебник прыгнул. Метнулся вперед, выхватывая нож. Может, он и мало на что способен без операционного стола, но уж ножом-то орудовать умеет!

Но Дюжина в последний момент прикрылся рукой, и лезвие только скользнуло по кости. Морщась от боли, кадавр отшатнулся.

Он мог только защищаться, но не бить в ответ — и Жаннаро этим пользовался. Целым градом ударов он оттеснил того к двери, а потом и наружу.

Ножом он махал, как бешеный, а обуреваемый внутренним конфликтом Дюжина стал похож на сломанную марионетку. Но, к сожалению, Жаннаро сделал ему отличное тело — крепкое, сильное, ловкое. Задеть Дюжину удалось пока только пару раз, и то слегка.

Не глядя под ноги, кадавр и его создатель прыгали по каменистому склону. Обуреваемый шквалом чувств Дюжина закрывался локтями, пятился и невнятно бормотал. Обезумевший Жаннаро наскакивал, тыкал ножом, пытался дотянуться до горла…

Под ноги Дюжины попал камень! Кадавр поскользнулся, упал, покатился по земле — и на него с криком кинулся Жаннаро!

— Ты… меня… уби… убье… он нас убьет!.. — сбивчиво выкрикнул Дюжина, хватая себя за запястье.

Там вспыхнула и исчезла руна-татуировка. Стилизованное облачко. Дюжина оттолкнулся от земли локтями и поднялся в воздух… но Жаннаро налетел сверху! Навалился, схватил за шиворот и принялся бить ножом — бить ожесточенно, яростно!

Последний удар он нанес в глаз. Нож застрял в черепе, а в лицо Жаннаро брызнула кровь.

— Ты общ… щал… клль… ся… — прохрипел Дюжина, испуская дух.

Снизу раздался отчаянный крик Естрии… снизу?! Жаннаро вдруг понял, что они успели взлететь на полсотни локтей… и теперь Дюжина мертв… и его чары тоже мертвы…

Падать на камень было больно. Еще в воздухе Жаннаро и труп Дюжины расцепились… и волшебник ударился спиной. Позвоночник будто пронзило молнией… и на этом все закончилось.

Жаннаро погиб.

Через несколько секунд к двум трупам подбежала Естрия. Ее глаза были сухи, а губы странно кривились. Не произнеся ни слова, женщина схватила мужа за ноги и поволокла в хижину.

Потом она вернулась за Дюжиной.

Естрия была первым, что увидел Жаннаро, когда очнулся. Жена стояла в халате, вся покрытая кровью, и в руках у нее была игла. Жаннаро невольно испытал гордость — она сумела провести не только черновую работу, но и собственно оживительный процесс, который для ассистента невероятно труден.

Потом он повернул голову и увидел свой труп. Тело, в котором провел больше ста лет. Жаннаро узнал его даже в таком изуродованном виде.

— В доме нет зеркал, — бесстрастно произнесла Естрия.

— Да, я знаю… — ответил Жаннаро и осекся.

Его голос звучал не его голосом. Он поднес к лицу руки, покрытые рунами-татуировками, и тяжко вздохнул.

— Это тело повредилось меньше, — так же бесстрастно сказала Естрия.

Конечно, оно повредилось меньше. Жаннаро всегда гордился прочностью своих кадавров. Он уселся, спустил ноги с операционного стола и растерянно уставился на жену. Та подошла и погладила его по голове окровавленной ладонью.

— Ты жив, — раздался ровный голос. — Я сумела.

Да, она сумела. Его Естрия всегда была наблюдательна и талантлива. Неудивительно, что спустя столько лет ассистирования она самостоятельно сумела повторить даже такую сложную процедуру.

Несколько часов спустя Жаннаро уже твердо стоял на ногах и смотрел вдаль. Он очень быстро освоился в новом теле. Колдовать пока не выходило, если не считать заранее нанесенных рун-татуировок, но почему-то Жаннаро не сомневался — у него все получится, когда он немного привыкнет.

В обычной ситуации нельзя просто перенести чей-то мозг в тело волшебника и унаследовать таким образом его способности. Это так не работает. Магия содержится в активном духе, а не бренной плоти. Но Дюжина — совершенно особый случай. Жаннаро сам его таким создал.

И сейчас он чувствовал, что Дюжина по-прежнему здесь, с ним. Его искромсанный мозг там, в баке с отходами, но меньше Дюжины от этого будто и не стало. Напротив, его стало больше, к нему присоединился еще и Жаннаро э’Стакро… он и раньше тут был, хотя и только одним пальцем.

Звучит, как достаточная сатисфакция. Так вдруг подумал Жаннаро, и не мог сказать, были ли это его собственные мысли. Зуб за зуб. Вместо гибели он разделил с Дюжиной его судьбу и сам стал… просто деталью кадавра.

Пусть и самой главной.

— Извини, Реньяро, кажется, я не смогу теперь выполнить клятву, — произнес волшебник, глядя на горизонт.

На следующее утро они с Естрией покинули хижину. Только отправились не на юго-восток, как собирались, а на юго-запад.

Их дорога лежала в Империю Зла.

Интерлюдия

— Ага!.. — хлопнул в ладоши Бельзедор. — Я так и знал, что уже слышал где-то об этом Дюжине! Кадавр-волшебник… ну да, точно, приблудился ко мне такой несколько лет назад. Мне о нем докладывали, конечно, мне обо всех уникальных существах докладывают. Но выходит… погоди, выходит, что этот Дюжина — не совсем Дюжина?.. Вот это для меня нешуточный сюрприз… но приятный. Я-то думал, что он просто беглый кадавр, а он вон кто, оказывается. Видный ученый, талантливый биомаг. Дам ему повышение, раз так. Лишний безумный гений никогда не повредит.

— Не думаю, что он обрадуется, — заметил Янгфанхофен. — Он же скрывал от тебя свою сущность.

— Ничего, глаза боятся, а руки делают. В его случае поговорка особенно актуальна.

— Принудишь его к злодействам? — с неприязнью спросил Дегатти.

— Разумеется. Живешь у меня под крылышком — плати сообразно способностям. Думаю, твой дядюшка Курдамоль обрадуется прибавлению в штате. Я всегда покровительствовал светлым умам вроде него.

— Как он там поживает, кстати?.. хотя не говори, пошел ты в анналы! — вдруг разозлился Дегатти.

Волшебник опрокинул очередную стопку и с отвращением отвернулся. Он третьи сутки пил бок о бок с Бельзедором, так что иногда даже забывал, кто тот такой. Темный Властелин Парифата, худший и ужаснейший из его обитателей, творящий зло просто потому, что его это развлекает… так Дегатти думал раньше.

Теперь-то он знал, что это его жребий. Ужасный, жуткий жребий, лишь самую малость уступающий тому, что был у Маруха Уничтожителя. Жребий, отражающий безумие носителя.

— Идиотизм, — пробормотал волшебник, отхлебывая виски. — Пироги с глиной.

— Кто бы говорил, — сразу же понял его Бельзедор. — Я, по крайней мере, не сажаю в Карцерику всех, кто самую малость вышел за рамки. Наоборот, даю им укрытие. Спасаю.

— Самую малость вышел за рамки?.. — заморгал Дегатти. — Это так ты называешь убийство трех человек и неоказание помощи еще одному… ну ладно, неоказание помощи ему сошло бы, тут трудно что-то доказать. Но уж спланированные-то убийства!

— Подумаешь, трое человек, — пожал плечами Бельзедор. — Ради великой цели же. Открытие-то было незаурядное, а?

— Ну да, второй Твердый Ноготь, — неохотно признал Дегатти. — Реанимировал наследие предков. Но что с того? Что ему теперь за это — простить убийства? Может, каждого магиоза прощать, кто что-то открыл? У Антикатисто тоже была куча открытий!

— Но если магиоз придумал что-то хорошее — вы с охотой добавляете это в свою копилку, — ухмыльнулся Бельзедор.

— А почему мы не должны этого делать?! Ну да, преступлением было бы прощать магиозам их деятельность. Но и игнорировать их открытия тоже было бы преступлением.

— Ну да, вы-то, в отличие от них, не преступники. Просто лицемеры. Сидите как коршуны и ждете, когда кто-нибудь отринет ваши затхлые правила и найдет в себе смелость переступить рамки морали ради прогресса. После этого вы его сразу заклюете, отправите в свою Карцерику… а открытия растащите, сохраните. Наперегонки будете присваивать авторство и паразитировать на чужих работах. А студентам, конечно, не скажете, сколько невинных севигистских агнцев было зарезано, чтобы узнать, с какой скоростью распадаются духовные оболочки при разных типах смерти.

— Я знаю, какие опыты проводил Ябудаг. Но если бы мы просто уничтожили результаты его экспериментов — нашелся бы кто-то, кто провел бы их опять. А теперь в этом нет нужды.

— Да, вам бы снова пришлось тянуть соломину.

— Да не тянем мы никаких соломин! — начал злиться Дегатти.

— Суть Древнейшего, Бельзедор, какой же ты демагог! — рассмеялся Янгфанхофен. — Хватит дразнить мальчишку!

— Мне восемьдесят два года!

— Молокосос, — хмыкнул Бельзедор.

— Желторотик, — хмыкнул Янгфанхофен.

Дегатти несколько секунд раздраженно молчал, но потом взял себя в руки. Он уже очень много выпил, некоторые истории были весьма тяжелыми, ожидание становилось все напряженней, а собутыльники… что ж, он пьет с Паргоронским Корчмарем и Темным Властелином. Странно ожидать от них чего-то иного.

— Все-таки вивисекторы неприятные, — произнес он, глядя в сторону. — Всегда считал, что копаться в чужом теле не с лечебной целью — это как-то нездорово. Монстрамин — самый жуткий институт из всех.

— Ох, как тебе тогда понравится мой следующий рассказ! — обрадовался Янгфанхофен.

— Опять про вивисектора, что ли?

— Конечно!

— Не надо больше про вивисекторов, — попросил Дегатти. — Лучше расскажи что-нибудь другое. Повеселее.

— А расскажи нам еще что-нибудь про Лахджу! — оживился Бельзедор.

— Что?.. Зачем тебе это? — повернулся к нему волшебник.

— А мне понравилось, как ты быканул на того лепрекона, — ухмыльнулся Бельзедор. — Янгфанхофен, есть еще что-нибудь, что его позлит? Выкати поименный список ее любовников. Если в Паргороне хватит бумаги, конечно.

— Ты зарываешься, — процедил Дегатти.

— Да?.. И что ты мне сделаешь? Я не карлик, Дегатти.

— Ну хватит вам, хватит! — вскинул руки Янгфанхофен. — Давайте не портить такие уютные посиделки! Лучше выпейте, а я расскажу еще одну историю. Так и быть, про Лахджу… если Дегатти не против, конечно.

— Не против, если это… а, ладно, — поморщился волшебник. — А ты можешь рассказать, как она жила уже после того, как вернулась от меня к Балаганщику? Как родила и все такое… без приключений и ужасов, просто как она там жила.

— А ты разве сам не знаешь? — испытующе посмотрел на него Янгфанхофен. — Я думал, ты с ней потом еще виделся.

— Думал он, — пробурчал Дегатти. — Может, виделся. Может, нет. Не твое дело. Первые несколько лун точно не виделся. И потом, ты мне тут так много интересных фактов открыл…

— Да, тяжело, когда женщина что-то скрывает от тебя, — посочувствовал Янгфанхофен. — Но ничего. К счастью, у тебя есть хороший друг, который поможет узнать всю правду.

Как Астрид на свет появилась

1519 год Н.Э., Паргорон, лабиринт Хальтрекарока.

Лахджа медитировала на кофейную чашку. Поджала ноги на турецкий манер, стараясь не беспокоить раздутый живот, и пыталась сотворить себе какао. Вчера Хальтрекарок приволок ее обратно в Паргорон, она все еще расстраивалась из-за этого и хотела успокоить нервы.

— В этом, вообще-то, не должно быть ничего сложного, — рассуждала она вслух. — Конкретика — друг любого действия. Я, впрочем, достаточно концентрируюсь на том, какой результат хочу получить — но что именно я должна для него сделать?

Размытые представления о том, что какао просто не должно нести в себе дурного, не работают. Все, что она творит, получается оскверненным. Советы Совнара не помогают. Может, они работают только для бушуков, а ей подойдет что-то еще.

Какао, сахар, молоко. Достать это из ниоткуда так, чтобы не запачкать своими «руками». Может, не воображать некое сито, через которое она проносит злополучную чашку, а просто надеть перчатки?

Какао ведь само по себе не является чем-то скверным, даже если его пьет Гитлер. Какао — это просто какао, оно напоит любого. Дело в ней. В ее демонической сути.

Возможно, дело в нечистой совести. Она демон, так что не заслуживает какао. Поэтому у нее не получается.

Поэтому?.. Нет, чушь какая-то. У остальных же демонов все получается, а она уж точно не самая среди них худшая.

Правда, совести у них обычно и нет. Может, дело все-таки в этом? Ей нужно избавиться от остатков человечности, чтобы получить какао в награду?

Нет, тоже чушь. Эдак под что угодно можно базу подвести.

Да и не хотела Лахджа избавляться от остатков человечности. Особенно теперь, когда в ее жизни появился кто-то небезразличный. Тут наличие совести не повредит…

— Это сейчас обо мне? — сразу заволновался Дегатти.

— Фу, Дегатти, какой ты эгоист, — с упреком сказал Бельзедор. — Она же беременна. Это о ребенке.

Ладно, какао. Демоническая сила замешана на Тьме. Что хорошего можно достать из Тьмы?

Да, в общем, все. Тьма, как и Свет, дает все, что пожелаешь. Просто немного запачканное, если не умеешь смахивать грязь.

Ладно. Ладно. Эти мысли слишком отвлеченные. Просто сконцентрировать волю и отнять у энтропии то, что она забрала у мира.

Какого хера, энтропия?! Отдай мне мое какао! И пусть оно не будет с привкусом помоев, как обычно!

Ничего не произошло.

А, ну да, конечно. Энтропия — это же просто энергия в определенном состоянии. Так? А творит чашку она сама, используя демоническую силу.

— Прежде любой манипуляции мысленно вымою руки и надену перчатки, — снова сказала вслух Лахджа. — А потом приготовлю какао. Тьма — это грязная кофейня, где тараканы срут в чашки. Я изгоню всех тараканов из своей головы и останусь только я, я сама. Я — и какао.

Да… Кажется, в этот раз получилось. Лахджа осторожно отхлебнула — и расплылась в улыбке. У нее наконец-то получилось какао без скверны. Похоже, она наконец-то освоила темное творение… ну, азы темного творения.

Нормально же получилось?.. Лахджа с сомнением отхлебнула еще. Вроде нормально. Она все-таки демон, она не чувствует до конца скверну. Демоны постоянно ею дышат и сами ею пропитаны. Она вредит им, только когда ее становится совсем уж сверх меры.

Надо проверить на ком-нибудь еще. На каком-нибудь чистом, невинном создании.

Где б тут только еще такое взять.

Лахджа пропадала у Майно четыре месяца, но во дворце Хальтрекарока ничего не изменилось. Тут время словно вовсе не движется. Каждый день полон неги и увеселений, а раз в неделю арена и лабиринт гремят очередным шоу.

Хотя Лахджа немного удивилась, узнав, что за время отсутствия съехала на два пункта. Теперь самая любимая жена снова Абхилагаша, а на втором месте — Ассантея.

Но это и к лучшему. Быть на третьем месте спокойнее, чем на первом. Возможно, стоит даже упасть еще ниже — к концу первой десятки.

Хотя это, скорее всего, само случится, пока она будет на сносях. Хальтрекарок не любитель пузатых, на свои оргии их не приглашает… да и слава Древнейшему.

Лахджа заглянула в любимую гостиную. В нее редко заходят гости, поэтому там кучкуются наложницы, желающие побыть вдали от чужих глаз. Те, кому приедается гедонизм — а таких много! — устраивают для девичьего круга какие-нибудь тематические вечера. Могут учиться танцам, пению, музицированию. Читают, рисуют, лепят из глины. Поэзией даже кто-то занимается.

Во-первых, это развеивает скуку. Во-вторых, заставляет как-то держать мозги в тонусе. Потому что, конечно, ничего не делать и иметь все, что пожелается, довольно весело и приятно… но от этого ощутимо деградируешь. Некоторые наложницы тому показательный пример… иногда настолько показательный, что на них больно смотреть.

Среди прочих тут была и Сидзука. Лахджа услышала ее издали — соседка играла на сямисене и пела эти ужасные традиционные японские песни.

Как будто кошек дерут.

— У тебя такой красивый голос! — восхитилась Лахджа. — Хочешь какао?

— Давай! — обрадовалась Сидзука, беря чашку. — Меня как раз на что-то такое тянуло!

— О, смотрите, еще одна брюхатая! — насмешливо воскликнула возлежащая с книжкой Лаиссална. — Как жизнь, Лахджа?

— Неплохо, — ответила та, не отрывая взгляда от Сидзуки. — Увеличиваю популяцию. Уже могу держать на пузе банку пива.

— Скоро и я смогу, — вздохнула Сидзука, глядя на свой живот.

Она тоже ожидала прибавления. Когда Лахджа вернулась с каникул у Дегатти, то изумленно обнаружила, что соседка ухитрилась залететь. Что бы там ни переделал в ней Хальтрекарок, женская репродуктивная система сохранила функциональность.

— Ну как? — спросила Лахджа в нетерпении.

— Что как? — не поняла Сидзука.

— Ну какао вкусное?

— Нормальное.

— А чувствуешь ты себя нормально?

— Что, в смысле… а-а-а!!! Это что, твое какао?! — заверещала Сидзука, выплескивая остатки Лахдже в лицо.

— А я так старалась… — хмыкнула та.

— Столик! Лахджа, просто используй столик! Прекрати травить людей своей отравой!

— Да нормально же все получилось! — обиделась Лахджа. — Тебе понравилось!

— Потому что я не знала, что это от тебя! Лахджа, я беременна, а ты меня своим какао поишь!

— Пфе. Ты беременна полудемоном, ему ничего не будет. Наверное.

При этих словах Сидзука сразу осунулась и помрачнела. Пальчики снова легли на струны, и воздух опять наполнили народные японские кошачьи вопли. На лице Лаиссалны заиграла улыбка, она затянулась длинной трубкой и выдохнула кольцо дыма.

— Не нравится, Лахджа? — расслабленно заметила она.

— Ну…

— Мне тебя жаль. Тех, кто это не понимает, нужно долго и упорно лечить хорошей музыкой.

— Ну да. Вы-то, гхьетшедарии, в пытках сведущи как никто.

Музыка резко прекратилась, Сидзука резко отбросила сямисен и возмущенно воскликнула:

— Сначала она поит меня своим какао, а теперь оскорбляет мою музыку!

— Это было нормальное какао! — заорала Лахджа. — Первое хорошее какао, которое у меня получилось создать! Я создавала его с мыслями о тебе и для тебя!

Лахджа даже сама поверила в свои слова, такое возмущение ее охватило.

Кажется, Сидзуке стало чуточку стыдно. Она посопела, попыхтела и неохотно сказала:

— Ладно, мы обе погорячились. У тебя хорошее какао, а у меня хорошая музыка.

Лахджа была согласна только с первой частью утверждения, но и в самом деле — это просто дело вкуса. Лаиссалне, вон, нравится, да и другие наложницы слушают вроде без отвращения. Она подала Сидзуке ее сямисен, опустила раздувшееся тело в кресло и сказала, пока подруга не начала снова петь:

— Не могла не заметить, что ты не очень рада будущему материнству. Тут какие-то проблемы, что ли? Или просто не хочешь ребенка-полудемона?

— Понимаешь, Лахджа… Теперь даже если я отсюда выберусь… не ухмыляйся… я после этих родов все равно стану бесплодна и нормальных детей у меня не будет. Только один ублюдок-полудемон, — почти ожесточенно произнесла Сидзука. — К тому же это случилось после одной из крупных вечеринок.

Понятно. Сидзука кроме всего прочего боится, что это плод связи с кем-то из гостей. Жаль ее, если и правда так. Хальтрекарок абсолютно спокойно относится к изменам, но если принести в подоле не от него — не прощает. Инфантильный ублюдок сам подкладывает свои игрушки под других демонов, но когда это приводит к естественным последствиям — закатывает истерики. Запросто может сожрать и ребенка, и мать.

К счастью, сама Лахджа точно беременна от него, она чувствует. Хотя тоже неоднократно наставляла ему рога. Почему-то, как только она покидает Паргорон, ей срывает крышу — трахает все, что движется.

Бесконтрольность и безнаказанность. И еще сильно волнует отсутствие скверны, чистый воздух, зелень, солнце… а также мужчины и женщины, не отягощенные излишней «искушенностью». Не похожие на Хальтрекарока и его друзей — демонов-извращенцев тысяч и десятков тысяч лет от роду.

Так расслабляет. Просыпается игривость, внутри аж жжет. И кураж берет. Хочется обычного здорового секса, а не подстраиваться под чужие прихоти.

— Янгфанхофен, ярыть… — процедил Дегатти.

— Вы посмотрите, как он снова задергался! — радостно воскликнул Бельзедор.

И некоторые связи были… на грани. Одно время Лахджа даже опасалась, что родит бастарда от одного знакомого титана. К счастью, тот оказался честным малым, и когда сказал, что от него рожают только те, кто на то согласен — не обманул. Но то титан — а на демонов в этом отношении не положишься, они только и норовят кого-нибудь обрюхатить.

А взять потом на себя ответственность — это уж точно не про них.

Так что все здравомыслящие наложницы активно предохраняются. Особенно смертные, поскольку заполучить бастарда от гхьетшедария означает для них дальнейшее бесплодие. Один раз, потом все.

Но семя у этих ублюдков крепкое, упорное. Не настолько, как у могучих гохерримов, но…

— Янгфанхофен, я тебе сейчас виски в лицо выплесну.

Короче, Сидзука таки залетела. И она жутко нервничает, боясь, что это не от мужа.

— Слушай, ну хочешь, я попробую определить, от кого это, — предложила Лахджа. — У себя я сумела. Точно Хальтрекарок.

— А вот это хорошо, что ты осваиваешь новые способности! — сказал Совнар, выходя откуда-то из тени. — Я рад твоему возвращению — и рад, что продолжаешь учиться. Кстати, смертная, можешь не дергаться, это ребенок нашего господина.

— Получается, гартазианку родишь, — посочувствовала Лахджа, глядя на бросающую дротики Отраву.

— Гартазианки — это от эльфов, — наставительно сказал Совнар. — А от людей получаются… просто полудемоны. Безымянные. У них нет никаких устойчивых признаков и они не размножаются.

— Внуков не будет, — мрачно сказала Сидзука, гладя живот. — Что ж.

— Ты, смертная, должна быть счастлива, что демолорд благословил тебя таким даром, — фыркнул Совнар.

Лахджа окинула рыжего кота внимательным взглядом. Она не в первый раз замечала, что наложниц из смертных он не так привечает, как ее и других демониц. Даже любимых жен.

Оно и понятно, в общем.

Задерживаться Совнар с ними не стал. Просто поприветствовал Лахджу, возвращению которой, кажется, искренне обрадовался, и исчез. Побежал дальше по своим кошачьим… бухгалтерским делам. Сидзука снова заиграла на сямисене, а Лахджа задумалась, что ей теперь делать.

Она на шестом месяце. Метаморфизм ей пока что в полной мере недоступен, большая часть лучшего Ме как бы заморожена. От миссий и оргий она освобождена как минимум до родов. Так что следующие три месяца у нее абсолютно свободны, и это время нужно чем-то занять.

— Сидзука, а ты чего это вдруг музыкой занялась? — спросила она.

— Решила добавить себе новую самобытную фишку, — злобно дернула струны японка. — Хальтрекароку такое нравится.

Это да. Когда он узнал, что Лахджа неплохо танцует и поет, то очень обрадовался. Хальтрекарок любит, когда игрушки еще и заводные, с дополнительными функциями. Порой даже устраивает домашние представления — приводит гостей и хвастается своим цветником. Все поют и танцуют, веселятся, радуются.

Все счастливы.

Иногда после этого наложницы пропадают, если кто-то из гостей слишком уж восхитился ассортиментом. Хальтрекарок с удовольствием дарит их друзьям, чтобы дружба стала еще крепче.

Но не любимых, конечно. Асмодей вот все время выпрашивает Абхилагашу, но ее Хальтрекарок точно не отдаст. Особенно теперь, когда та снова на первом месте.

— Может, и мне пригодится фишка, — вздохнула Лахджа. — Или хотя бы развлекусь. Давай я с тобой помузицирую? Поучи меня.

Сидзука с готовностью сунула ей сямисен и показала, как держать пальцы. Исторгая из струн треск саранчи и заставляя Лаиссалну зажимать уши, Лахджа думала о том, как здорово вернуться домой… м-да, очень здорово…

На самом деле нет. Что тут делать вообще?

Тут Лахджу накрыло воспоминанием. Именно от всего этого она и хотела избавиться, когда обратилась к демонизации! Сбежать отсюда. Но из-за некоторой амнезии и изменений в личности она как сомнамбула приплелась обратно… и снова стала плыть по течению.

Она отложила сямисен и немного беспокойно заходила по комнате.

— Да ладно, Лахджа, тут главное — практика, — неверно восприняла ее действия Сидзука.

— Ммм… мгм… — неопределенно промычала та.

Но теперь у нее было несколько месяцев общения с кем-то, к кому потянулась душа. Связь с волшебником появилась в странный период ее жизни — и вовремя, и не вовремя. Любовь к смертному вернула к жизни те стороны ее человечности, которые до того момента Лахджа предпочитала хоронить в глубинах подсознания.

Наверное, не стоит потворствовать сочувствию к смертным. Наверное, не стоит общаться с Сидзукой и Майно. Да и зачем она начала ту клоунаду перед смертными родителями Лахджи, зачем внушает им ложную надежду? Они так обрадовались, увидев дочь живой… но она не жива, и она не их дочь! Она демон, нечистая сила, заменившая собой былого человека. Радости смертного мира теперь не про нее, но и терзания ведь тоже!

Она не может позволить себе быть жалкой — больше, чем сейчас.

Нет-нет, не так! Все хорошо! Она пала во Тьму, да, но это же свобода! Свобода не испытывать боли, которую приносят ненависть и жалость к себе! Она стала сильнее, чтобы…

Лахджа схватилась за голову.

— Я не жалкая…

— Да ладно, Лахджа, — уже даже испугалась Сидзука. — Не настолько уж и плохо… для начинающей. Ты ж в первый раз сегодня играешь?..

— А-ага…

— Ну вот, не настолько уж и плохо…

Ничего. Это все временно. Она справится, найдет выход. Нет безвыходных ситуаций… а к тому же все не так уж плохо! Где в Паргороне найдется местечко получше, посытнее, а?!

Боже, где тут вообще можно растить ребенка?! Во дворце она может делать, что хочет, оставаться тут, сколько захочет, пока не наберется могущества, а потом… потом она что-то придумает…

А Хальтрекарок… ну, не стоит всерьез его ненавидеть. Хальтрекарок все-таки не худший из обитателей Паргорона. Для гхьетшедария он вообще довольно мил — о нем так даже жены отзываются.

Конечно, ему далеко до кого-то вроде Янгфанхофена, этого благочестивого, мужественного, сексуального…

— …И вконец завравшегося трактирщика, — закончил Бельзедор. — Что-то ты всем своим знакомым девицам приписываешь повышенное внимание к своей персоне.

— Приписываю ли? — загадочно улыбнулся Янгфанхофен.

Музыка Лахджу не увлекла. То ли инструмент не ее, то ли просто не то настроение. Танцевать в нынешнем положении не хотелось.

В настолки играть тоже не хотелось. Некоторые наложницы в последнее время ими увлеклись — благо во дворце появился этот адепт DD и варгеймов, который на шоу ассистирует Хальтрекароку, а в остальное время сидит в своей берлоге и играет со всеми желающими.

— А пойду-ка я резать, — решила вслух Лахджа, превращая пальцы в скальпели.

Да, вот этим она давненько не занималась. На Парифате как-то условий не было, да и объектов интересных не попадалось. Зато здесь… что ж, хотя бы это хобби у нее здесь есть.

Лахджа поднялась в свою мансарду. Во дворце полно помещений, которые ни для чего толкового не используются. Одно такое Лахджа приспособила под лабораторию… хотя как лабораторию? Просто местечко, где она поставила пару холодильников для образцов. А то Сидзука в конце концов встала в позу и потребовала убрать их куда подальше.

Нет, на настоящую лабораторию это не тянет, конечно. Недалеко ушло от мясницкой разделочной. Лахджа таскала сюда останки мертвых монстров, животных и игроков с шоу Хальтрекарока. Из разных миров.

Ей даже не приходилось охотиться за интересными образцами — Хальтрекарок все делал за нее. У него каждую неделю появлялась всякая интересная живность… и бездарно растрачивалась для увеселений толпы.

Ну не выкидывать же потом полезную биомассу.

— Но только мертвых?! — воскликнул Дегатти. — Я надеюсь, только мертвых?!

— Ну… наверное, — хмыкнул Янгфанхофен. — Лахджа еще не изжила в себе этот рудимент, который вы называете совестью. Пока что.

Это оказалось даже интереснее, чем шляться по мирам. Лахджа все больше увлекалась внутренним устройством демонов и других необычных тварей. Их анатомией, физиологией, мышлением, повадками. Она изучала эти удивительные организмы, проникала демоническим зрением в их глубинную суть и заимствовала самое интересное для своего метаморфизма. Познавала всю сложность форм живого.

Может, однажды она даже сможет преодолеть ограничения своего Ме. Или вырастить себе новое, посильнее.

Сегодня Лахджа вскрывала личинку Хлаа. Она включила кэ-око, установив прямую передачу на счет провайдера. Кэ-миало любят наблюдать за деятельностью, подразумевающей получение новой полезной информации — пусть это даже на уровне школьных опытов с лягушками.

Личинки Хлаа — очень непростой образец для вскрытия. Достать-то их несложно, конечно, зато очень сложно исследовать в живом виде, подавляя желание немедленно съесть. Так и подмывает откусить кусок… а лучше запихнуть в пасть всю эту визжащую и трепыхающуюся тварь.

— Это неестественное желание, — прокомментировала Лахджа.

— Да, — подтвердил кэ-миало.

— Откуда ты знаешь, о чем я думаю? — спросила демоница. — Пролез в мою голову?

— Вы все в такие моменты думаете об одном и том же, пожиратели плоти.

Получая от нее информацию напрямую, кэ-миало охотно делился в ответ собственной. Под его руководством Лахджа нашла железы, продуцирующие феромоны, делающие личинок такими аппетитными.

Но в чем смысл этого приспособления?

— Есть предположение, что личинки Хлаа — инвазивный вид, и в их родном мире те же феромоны действовали на хищников иначе, — сказала Лахджа. — Отпугивали или вызывали эмпатию. Но демоны к эмпатии не способны. Они едят то, что любят. Я угадала?

— Нет, — с каким-то скрытым удовольствием сказал кэ-миало. — Продолжай предполагать. Я скажу, когда ты будешь близка.

В последнее время Лахджа наладила отношения с Ле’Тооном, своим провайдером. Кэ-миало симпатизируют тем, кто поставляет им много информации. А дружить с этими летающими мозгами выгодно, пусть это и означает периодические провалы в памяти.

— Может быть, я слишком усложняю, — произнесла Лахджа, разглядывая внутренности личинки. — Это не растения, но они все-таки растут на деревьях… не настоящих деревьях, но они же древоподобны, так? Видимо, они просто плоды, а их вопли и дерганья — обычное средство возбуждения аппетита? Мы же демоны. Нас не слишком интересует малопитательная еда вроде овощей. Хм, еда, которая так откровенно приглашает себя съесть…

Лахджа почти почувствовала удовольствие Ле’Тоона. Кэ-миало любят, когда кто-то размышляет, рассуждает, догадывается. Им нравится логика, нравятся аргументы и факты.

Может, они как-то реагируют на мозговые волны других существ? Они ведь питаются памятью и напрямую подключены к ноосфере. Наверное, более сложные разумы кажутся им более привлекательными… в гастрономическом смысле.

Возможно, Ле’Тоон сейчас изучает ее так же, как она изучает личинку. Она все-таки новый вид, фархеррим. Наверное, ему интересны ее повадки.

— Через пару тысяч лет я бы тебя с удовольствием выпил, — доброжелательно произнес провайдер, явно подслушивая ее мысли.

— Бесславный был бы конец, — сказала Лахджа, отправляя останки личинки Хлаа в спектральный томограф.

Этот аппарат она притащила из одного высокотехнологичного мира. Он выдавал детальный химический состав в пространственном разрешении. Давал полный молекулярный анализ.

Обычно высшие демоны не интересуются подобными материями. Они и так видят сущее под таким множеством ракурсов и так могущественны, что просто не остается никакой мотивации изучать нюансы окружающей грубой материи, тем более через какие-то искусственные предметы.

Что вообще интересного в кучке грязи или смертных телах, которые не сегодня-завтра и так станут тленом? Взгляды демонов устремлены вглубь, в суть вещей. Вот что для них актуально.

А вот Лахджу это увлекало.

— В ней много йода, — сказала демоница, со скукой глядя на экран.

— И что тебе это дает? — спросил кэ-миало.

— Знание, что в ней много йода.

Кэ-миало такой ответ вполне удовлетворил.

Интересные у личинки Хлаа железы. Можно попробовать скопировать, только непонятна цель. Зачем вызывать у других демонов гастрономический интерес?

Хотя это можно применить в какой-нибудь специфической ситуации. Стать живой приманкой, вынудить себя съесть, а потом разорвать изнутри или паразитировать, как кордицепс. Внедриться и заставить подчиняться своей воле.

Многие демоны так залезают внутрь смертных, хотя обычно все-таки не в биологическом смысле. Вселяются, используя демоническую силу. Но ее метод, если подумать, будет даже более изящным.

Ну или нет. Придется же объединяться с каким-то существом плотью… как-то это противно.

С другой стороны, возможно, так ее будет труднее обнаружить. Одержимый подобным образом, наверное, не будет восприниматься в астральном плане именно как одержимый. Просто как человек с огромными глистами, возможно.

Ну это пока чисто теоретически, конечно. Не то чтобы Лахдже действительно хотелось такое делать. Просто приятно знать, что возможность такая есть.

Интересно, можно ли забраться в кэ-миало и паразитировать в его мозгу? Сможет ли она подключиться и влиять на него химически или электроимпульсами? Как она будет себя чувствовать, окруженная таким мощным разумом? Сможет ли он справиться с подобным паразитом?

— Сможет, — ответил Ле’Тоон.

И кэ-око отключилось.

— Не обижайся! — тряхнула его Лахджа. — Ты же должен быть чистым разумом, не обремененным оковами эмоций! Это непродуктивно!

— Не пытайся говорить, как кэ-миало, — донеслось из потухшего кэ-ока. — Я чувствую твою неискренность.

Лахджа подумала, что кэ-миало все-таки не настолько холодны и отстраненны, как о них обычно думают. В самом деле, ведь именно мозг — генератор эмоциональной деятельности. В нем даже есть некоторые из желез внутренней секреции. И кэ-миало же не просто голые мозги — как минимум щупальца у них есть.

А Ме Защиты Разума у нее довольно слабое — защищает только от пассивного внимания.

Продать его, что ли?

Ладно, на личинке Хлаа она потренировалась, освежила навыки. Теперь можно заняться… этим. Незадолго до той охоты Тасварксезена она раздобыла интересный образец — нашла труп в лабиринте после очередного шоу. Четыре месяца он ждал ее в холодильнике — ну вот, пришло его время.

Инсектоид из какого-то далекого мира. У него очень сложные глаза. Лахджа хотела понять, как работает его зрение.

Самая сложная часть метаморфизма — восприятие. Одно дело — менять количество и форму конечностей, и совсем другое — создавать новые сенсорные системы и зоны в структурах головного мозга. Не просто усиливать имеющиеся чувства, а иначе видеть, иначе слышать, ориентироваться на совершенно иные типы излучений — и правильно все это воспринимать, что самое главное.

Чтобы понимать, как это происходит, Лахджа во время аутопсии запустила в образец пучок тончайших щупальцев, превратила их в продолжение нервной системы, пронизала мозговые ткани.

— Возможно, через четыре месяца после смерти ничего не получится, — прокомментировала она в сторону снова активного кэ-ока. — Но я все-таки попробую.

Перенастроить нервную систему первое время не получалось. Белый шум и неразбериха, Лахджа тыкалась во все стороны, тщетно пытаясь усвоить это совершенно новое чувство. Звуковые сигналы превращались в световые, как при синестезии. Добавились некие новые сигналы, которые поначалу совсем не определялись, но спустя время стали нести определенную информацию.

— Кажется, я слышу… да, слышу расположение объектов, — неуверенно произнесла она. — И радиоактивный фон.

Это было ужасно интересно. Лахджа чувствовала небывалый энтузиазм, познавая новые виды организации жизни и сама становясь от этого лучше… совершенней. Заниматься этим было гораздо приятней, чем ублажать толпу ленивых, пресыщенных ублюдков…

— Однажды я стану настоящим богом метаморфоз… и повелительницей жизни. — сумрачно пробормотала демоница. — Вот увидишь, Ле’Тоон. И никто…

— Привет, чем занята? — раздался ленивый, пресыщенный голос.

Лахджа свернула нервные проводники в жгут, втянула его в ладонь и обернулась, слегка заслонив крылом труп. Хотя вообще-то ничего такого она не делает, Хальтрекароку наплевать на хобби жен, пока те не мешают выполнять прямые обязанности.

— Что это? — спросил демолорд, подлетая поближе. — А, гитошигна. Зачем ты в нем копаешься?

— Чтобы знать, как они видят мир, мой господин, — отстраненно ответила Лахджа.

— Э?.. Знать, как смертные видят мир? Кому это интересно?

— Мне.

Хальтрекарок впервые заглянул в эту личную лабораторию Лахджи, и та занервничала. Ему ничего не стоит запретить ей заниматься вскрытиями просто потому, что во время них она выглядит… непривлекательно. Хальтрекарок не любит, когда жены выглядят непривлекательно.

И тогда ей действительно нельзя будет это делать. Только тайком. Но если Хальтрекарок узнает, что его запрет нарушают — он обидится.

— Хватит баловаться — у нас гости, — сказал Хальтрекарок. — Джулдабедан затеял большой омбредан и хочет тебя.

— У него нет противников получше? — тоскливо спросила Лахджа.

— Среди моих жен — нет. Вымойся, переоденься и чтоб через пять минут была в большой гостиной. Не заставляй демолордов ждать.

Ладно. Ладно. Играть в омбредан с Джулдабеданом — это еще не самое плохое. Она почти всегда проигрывает, но по крайней мере за это нет никаких санкций. А один раз ей даже удалось выиграть.

И с тех пор старый гохеррим все время ее зовет, когда заглядывает к Хальтрекароку. Остальные-то жены поумнее, всегда сразу же проигрывают… хотя, может, они на самом деле проигрывают? У них в большинстве своем не слишком высокие когнитивные способности.

Вот Сидзука бы наверняка хорошо играла. Но она не демон, так что не может.

Кроме Джулдабедана за столом сидели вексилларий Роскандрахар, барон Динт, какой-то химероподобный демон, Совнар, Ассантея и этот новенький, Гриша. Все понятно — владыки Паргорона сели поиграть в омбредан и усадили с собой пару красивых девчонок. А чтобы те не слились в первые же минуты — выбрали тех, кто посообразительней.

Ну и ладно. Не самая плохая компания — сплошь интеллигентные демоны… и никакого Клюзерштатена. Слава Древнейшему, что он сегодня не пришел.

Ассантею это радует даже сильнее, чем саму Лахджу. Раньше-то Клюзерштатен бегал именно за ней, и как только его прежняя «любовь» вернулась — стал делить внимание между ними. А потом Лахджа, слава Древнейшему, забеременела, и получила право не участвовать ни в каких физических упражнениях.

— Совнар, Ассантея, Лахджа и особенно ты, Гриша, — воскликнул Хальтрекарок, с искренней симпатией произнося последнее имя. — Большой омбредан — это большая игра с большими ставками. Вы — мои чемпионы. Сам я играть не могу, потому что, как правильно заметил Совнар, это ниже моего достоинства, но вы обязаны защитить честь нашего дома, нашего гхьета.

Лахджа подумала, что невозможно защитить то, чего нет.

К счастью, против Хальтрекарока ее Защита Разума действовала. Целенаправленно он чужими мыслями не интересуется.

— Нам надо скооперироваться, — сказал Гриша, потирая потные ласты. — Мы не должны подвести господина.

Совнар покосился на Гришу с брезгливой неприязнью. Ему не нравился этот жирный жополиз, который возник из ниоткуда и сразу стал любимчиком.

— Только не думайте, что я вас всех буду тянуть, — предупредила Ассантея, разминая пальцы.

— А ты хорошо играешь? — удивилась Лахджа.

— Пусть мои враги судят, как я играю! — воскликнула Ассантея, залихватски запуская руку в жбан. — Конный лучник!

Духи омбредана являлись на поле такими, какими были при жизни — со всеми навыками, умениями и аксессуарами. Воины — с оружием, всякие всадники и псари — со своими животными.

Вот Лахдже повезло меньше. Она вытащила сутулого человечка в очках и вздохнула:

— Бухгалтер, и всего тридцать шесть процентов. Бросовая фигура.

— Какие-то оскорбительные вещи я слышу, — прошипел Совнар. — В омбредане нет бросовых фигур, если ты умеешь играть. Просто используй их правильно. Бухгалтер — очень полезный член команды, он может…

— Что он может? — спросил с насмешкой Роскандрахар. — Ну что, Совнар?

Лахджа отправила своего бухгалтера в штаб и поручила заниматься… чем занимается бухгалтер вообще? Бухгалтерией пусть занимается! У каждого конного лучника должно быть достаточно стрел… и коня.

Да черт с ним, ей лично победа не важна. А играть в омбредан бывает дико весело — вон как гохерримы ржут, да и Ассантея подхихикивает.

— Древнейший, почему бухгалтер достался не мне? — проворчал Совнар, вытаскивая семнадцатипроцентного пирата. — Уж я бы…

— Что бы ты? — снова спросил Роскандрахар. — Ну что, Совнар? Почему ты не заканчиваешь фразы?

Сейчас усмехнулся даже барон Динт, этот абсолютно нетипичный сухарь-гхьетшедарий. С ним, кстати, надо быть особенно настороже — игрок очень высокого класса. С первой фигурой ему, правда, не повезло, достался обычный крестьянин, но это же только первый ход.

Несправедливо, кстати, что среди противников сразу и Динт, и Джулдабедан. С другой стороны, Совнар и Ассантея вроде тоже неплохо играют. К тому же у них есть темная лошадка в лице Гриши.

Ну что ж, дом Харконненов против дома Атрейдесов. Жаль только, что Лахджа играет за Харконненов.

Аж ввосьмером омбредан стал очень путаным и сложным. Своего хода дожидаться приходилось долго, и позиция могла измениться до неузнаваемости. Лахджа, честно говоря, этой игрой не увлекалась, поэтому в промежутках болтала с Ассантеей.

— Что читала в последнее время? — спросила она у вайли, пока Джулдабедан заставлял своих землекопов рыть ров перед крепостью.

— Перечитывала «Следы в пыли» Паштохаготха, — ответила Ассантея. — Знаешь такую?

— Нет.

— Почитай.

— Э, не читай это! — с отвращением произнес Роскандрахар. — Книги авторства гхьетшедариев — это невразумительные излияния извращенного ума, отравленного похотью, гордыней и садизмом. Лучше ознакомься с поэмами Квалдатригона.

— Вы, гохерримы, только и знаете своего Квалдатригона, — хмыкнул Совнар. — Этого полухрака, погибшего в первой же серьезной стычке! Да и вполне возможно, что поэтический талант он унаследовал именно от матери, от храчки!

— Нелепы и оскорбительны твои слова, — сверкнул глазами Роскандрахар. — Вы, бушуки, ничего не знаете о духе гохеррима. Квалдатригон, может, и был слабейшим среди нас, зато не показал спину врагу. А врагом его был, между прочим, Лустуллуз э’Рбье, один из сильнейших колдунов Парифатской империи!

— Жалкие оправдания, — поморщился Совнар. — Дело гохеррима — не виршеплетство, а защита интересов Паргорона.

— Сказал тот, кто всегда избегал битв.

— Я участвовал в той войне! — подался вперед Совнар. — Я тоже защищал интересы Паргорона! Я был среди тех, кто взял штурмом дворец Колдующего Императора!

— Ваши мародерские вылазки — ничто по сравнению с битвой с достойным противником.

— Зато пользы они приносят гораздо больше, — натянуто улыбнулся бушук. — А ты, Лахджа, если хочешь получить что-то полезное, а не замусорить мозг бессмысленной чепухой, читай книги по высшей экономике. Они объединяют в себе благороднейшие дисциплины — математику, финансы и социологию. Советую тебе труды почтенных Лебета, Мараула и, говоря о присутствующих, Динта.

Барон чуть заметно склонил голову.

— Положим, у нас не только Квалдатригон, — с легкой обидой произнес Роскандрахар. — Масса гохерримов занимается литературой. У нас есть такие большие поэты, как Эстемиил, Ваздатеника и Бракиозор…

— Бракиозор — это тот самый Бракиозор? — удивилась Лахджа.

— А ты думаешь, он каждый день только и делает, что рубит головы? У него очень много свободного времени.

Лахджа изумленно покачала головой. Даже Бракиозор стихи сочиняет.

Хотя это ожидаемо, конечно. Демоны живут безумно долго, и многие развлекаются творчеством, магией или естественными науками.

— Да у вас даже поэзия сплошь о военном деле, да о битвах! — верещал почему-то разозлившийся Совнар. — Цветы красные, как кровь врага, а кровь врага красная, как кровь другого врага!..

— Это не в рифму, — недовольно сказал Роскандрахар.

— Вот именно!

— Зато бушуки что ни напишут, так получается квартальный отчет! Что там интересного может быть для благородной дамы?!

— Неправда, мы тоже пишем стихи!

— Ну да. Мараул, конечно, великий поэт, — саркастично произнес Роскандрахар.

— Мараул — великий финансист! А поэзией у нас занимается молодежь! Моя младшая дочь, например, очень одаренная поэтесса!

Лахджа с интересом переводила взгляд с Совнара на Роскандрахара. Бушук и гохеррим каким-то образом мгновенно разругались из-за того, чей народ лучше в литературе. Теперь они брызгали друг на друга слюной, не переставая в то же время играть в омбредан.

— Простите за банальность, но я должен заметить, что это определяется не видовой принадлежностью, а индивидуальными талантами, — спокойно заметил барон Динт. — Активничаю. К тому же благородная дама, может статься, и не любит читать, а вопрос задала из вежливости. Поддержать светскую беседу, от которой, увы, вашими стараниями ничего не осталось.

— Неправда, иногда я читаю, — возразила Лахджа, суя руку в жбан. — Возможно, даже чаще многих из присутствующих.

Она давно уже не робела перед могущественными демонами. Они собираются за игорным столом не для того, чтобы меряться демонической силой и выяснять, у кого длиннее клыки. Из демолордов тут только Джулдабедан, а барон, вексилларий и банкир… формально Лахджа с ними на равных. Ладно, была на равных, когда ходила в любимых женах.

— И что же вы читали в последнее время, моя дорогая? — вежливо осведомился Динт.

— «Честь самурая» Ёсикавы Эйдзи, трилогию «Мертвых душ» Николая Гоголя и «Сенсорные системы инсектоидных организмов: обзор» Зиммизхи.

— Вы читали мою книгу? — удивленно спросил химероподобный демон.

Лахджа уставилась с не меньшим удивлением. Это однозначно не Ёсикава и не Гоголь, значит…

— Вы и есть Зиммизхи? — спросила она.

— Иногда этот мир кажется мне настолько тесным, будто мы все живем на дне чайной чашки, — с иронией произнес Динт.

А Зиммизхи ужасно обрадовался, что кто-то здесь знаком с его трудами. Кажется, Хальтрекарока он посетил по чистой случайности и в омбредан сел играть только из вежливости.

А еще он оказался Жертвенным, о чем было очень сложно догадаться. Лахджа еще ни разу не видела Жертвенного с такой внешностью, аурой, а главное — поведением.

Он же не орал и не бился в конвульсиях! Вел нормальный разговор! Играл в омбредан!

Кстати, ее ход. Лахджа не глядя достала из жбана рыбака, посадила его рыбачить у самой большой лужи и стала прикидывать, как бы это пересесть поближе к Зиммизхи. Он сидит прямо напротив, перекрикиваться через весь стол неудобно.

— Лахджа, играй лучше, — потребовала Ассантея, вынимая Великого Змея. — Как я.

— Да это же чисто от удачи зависит! — возмутилась Лахджа, завистливо глядя на душу гигантского хтоника.

— Ну вот и не будь такой неудачницей.

Лахджа вздохнула. Да, ей сегодня не перло. Три крестьянина, рыбак, бухгалтер, ночной сторож, почтальон, врач, школьный учитель… она как будто строит какой-то провинциальный городок.

Интересно, можно ли в омбредане победить таким образом? Просто жить спокойно в углу карты, никого не трогать, развивать инфраструктуру…

Оказалось, что нельзя. Лахджу разгромили подчистую.

— Ладно, сопартийцы, завещаю вам эти сгоревшие остатки деревни, — сказала она, вставая из-за стола. — Пользуйтесь ими с умом.

— Какая щедрость, — вздохнула Ассантея, бросая своего Великого Змея на крепостную стену Джулдабедана. — Атакую, Учитель!

Когда Зиммизхи тоже проиграл — а это случилось довольно скоро, — Лахджа тут же присела ему на уши и стала расспрашивать о том и о сем. Ей был ужасно интересен такой нетипичный Жертвенный — откуда он взялся, что у него за шкура и как вышло, что демон-мещанин оказался в гостях у Хальтрекарока.

— Осознающих себя Жертвенных приравнивают к третьему сословию, — пояснил тот, явно польщенный таким энтузиазмом. — Нас таких очень мало. А меня прозывают Верховным Лекарем, так что я фактически вхожу в четвертое. Иногда меня приглашают на такие приемы, а отказываться не всегда бывает прилично.

— Понимаю, — согласилась Лахджа. — В основном тут делать нечего.

— Да, именно так. А вы, значит, читали мою книгу…

— Книги, — поправила Лахджа.

— Даже так. Интересуетесь конструированием плоти? Мои труды — не самое легкое чтение, ради развлечения их обычно не читают.

— Я хочу выйти за пределы своих Ме, — решила открыться Лахджа. — И, может быть, изменять не только себя.

— Похвальное стремление. Выйти за пределы — то, к чему должно стремиться, — согласился Зиммизхи. — Рад встретить столь юную демоницу, чей ум ищет верную точку приложения. Если ваш интерес не угаснет — посетите меня в моем госпитале. Иногда я читаю лекции и, буду откровенен, я заинтересован в воспитании соискателей из числа высших демонов. Мои сородичи, увы, не могут выполнять роль полноценных ассистентов.

— О чем болтаете? — раздалось ласковое мурлыканье Совнара.

— О литературе, — улыбнулась Лахджа. — Мы, как выяснилось, любим один и тот же жанр. Кстати, доктор Зиммизхи, не откажете дать автограф?

— Конечно, — обнажил кровоточащие десны Жертвенный, доставая из воздуха томик. — Вот эту, уверен, вы еще не читали.

— Большое спасибо! — прижала книжку к груди Лахджа. — Кстати, Совнар, раз ты тут… мы что, продули?

— Еще нет, — прищурился рыжий кот. — Ассантея и то неприглядное создание все еще сражаются.

— А, то есть ты продул.

— Ты увлекла меня за собой в воронку несчастий и провала. Молись теперь, чтобы они победили, не то счет нашего господина в очередной раз понесет потери.

— Ох, какая незадача, — пожала плечами Лахджа. — Похоже, в следующий раз придется подавать канапе не с красной рыбой, а с ряпушкой. И столовое вино.

— Что ты городишь? — с отвращением посмотрел на нее Совнар. — Я же не Бхульх, чтобы экономить на зубочистках.

Совнар явно догадался, почему Лахджа болтает с этим Жертвенным. Кто-кто, а он прекрасно знает, чем она занимается в своей мансарде. И запрещать он ей это не запрещает, конечно, но радоваться тоже не радуется.

Бухгалтер Хальтрекарока заинтересован в сообщницах среди жен своего господина — в первую очередь из самых любимых. И из Лахджи он пытается вылепить что-то вроде приемыша своего клана.

Ассантея, вон, давно в таковых ходит. Даже если Хальтрекарок вдруг выкинет ее на мороз — не пропадет, будет работать на Совнара. И Лахджа в целом тоже не против — это всяко лучше, чем положение секс-игрушки… но все-таки быть сборщиком душ не так интересно, как конструктором плоти.

И не так уж плохо жить тут, во дворце, так что лучше пойти на компромисс — развлекать Хальтрекарока, когда до нее доходит очередь, а потом уже заниматься удовлетворением собственных амбиций. С нее фактически сняты любые заботы касательно добычи средств к существованию, а из лабиринта регулярно поступают интересные материалы. При этом никому не придет в голову интересоваться данной стороной ее личности — у наложниц бывают самые разные хобби. Всем плевать.

К Зиммизхи Лахджа заглянула уже через пару дней. Тот даже познакомил ее с коллегой — удивительным растительным демоном из другого мира. Обмолвился, что они вместе работают над одним проектом, но каким именно — не сказал.

В этом его госпитале бурлила совсем иная жизнь. Деловая атмосфера, все чем-то заняты, постоянно доставляют больных, то и дело кого-то вскрывают. Повсюду когтистые маркольмы, брызжет кровь Жертвенных, а изредка попадаются и высшие демоны — но тоже другие, не настолько заносчивые.

Лахдже здесь понравилось больше, чем среди дворцовой роскоши. Оказалось, что низшие демоны не просто влачат жалкое существование где-то в грязи, а ведут активную социальную жизнь, оказывают друг другу услуги, поддерживают паргоронскую экономику. Все эти закромочные дела, охота за душами, войны и интриги — это все к высшим демонам, а простонародье живет почти так же, как смертные.

— Бушук!.. — вопил изрыгающий червей тахринарий. — Меня проклял бушук!..

— Девять астралок, — тут же выписал счет маркольм на ресепшене. — Кабинет тридцать семь.

После этого Лахджа стала частенько наведываться в госпиталь Зиммизхи, да и вообще в Кубло. Все равно до родов она застряла в Паргороне, от обычных обязанностей наложницы ее освободили, а музицировать с Сидзукой оказалось скучно.

Сидзука, кстати, один раз за ней увязалась, но логово Жертвенных ее не на шутку напрягло. Поняв, что именно сюда ее подруга шляется почти каждый день, причем по собственной инициативе, японка долго смотрела на нее немигающим взглядом.

— Ты нормальная? — спросила Сидзука, когда они вышли. — Зачем тебе это?

— Интересно, — коротко ответила Лахджа, таща корзину с трупом. — И можно получать интересные материалы.

— Иногда я жалею, что именно тебя ко мне подселили, — покосилась на корзину Сидзука.

— Не беспокойся, в тебе ничего интересного нет. Ты же просто человек. Хотя… нет, ничего интересного. Хочешь яиц кайтранов?

— Хочу. Но я, честно говоря, все равно не понимаю, на кой тебе все это.

— Сидзука… ну ты подумай, какое у нас пустое существование. Особенно сейчас, когда мы беременны.

— Я стараюсь об этом не думать, — уставилась на свой живот Сидзука.

А вот Лахджа об этом думать не переставала. Она все-таки часто размышляла, что вечно оставаться женой Хальтрекарока — не вариант. Но просто уйти от него невозможно. Да, она отсутствовала четыре месяца, и он о ней даже не вспоминал… но ведь в конце концов вспомнил. Пока она за ним замужем — на ней незримые печати, и он отыщет ее где угодно.

Лахджа с тоской вспоминала время, проведенное с Майно. Было очень приятно жить с мужчиной, для которого она не просто одна из двухсот кукол для потрахушек, а личность. Чувствовать, что именно ты для кого-то особенная.

После родов можно снова заглянуть в Мистерию. Наведаться туда тайком, ненадолго. Хальтрекарок за ней не следит… ему абсолютно неинтересно, где она проводит время, когда не ублажает его.

Но Лахджа решила не ждать многого от этой связи со смертным. Она-то все-таки бессмертный демон. Если влюбиться всерьез, через несколько десятков… ну, может, сотен лет ее сердце будет разбито.

А что еще хуже, ее муж — демолорд. Не ревнивый и не мстительный, зато непредсказуемый и капризный.

И тем не менее, она не могла выкинуть Майно из головы. Мысли постоянно к нему возвращались.

Так день шел за днем, неделя за неделей. Живот рос, приближался заветный час. На последнем месяце Лахджа перестала выбираться в Кубло и посещать госпиталь — сосредоточилась на грядущих родах.

До этого Лахджа не интересовалась, где и как вообще живут дети Хальтрекарока. То есть она знала, что с совершеннолетием те сваливают на вольные хлеба — одного даже случайно встретила в Легационите… интересно, как он там поживает? Но пока они маленькие, то обитают здесь же, во дворце, в детском крыле.

Сегодня Лахджа заглянула туда в первый раз.

Детская оказалась на шестом этаже. Там же, где библиотека, сокровищница и темницы особых пленников. Все самое ценное. Где-то тут же и кабинет Совнара, но Лахджа понятия не имела, где.

Оказалось, что обычно во дворце детей десятка три. Бывало бы и больше, если бы смертные наложницы не рожали от гхьетшедариев только однажды. Потом внутри что-то портится — и все, бесплодие. Наверное, дело в демонической скверне.

Так что Хальтрекарок плодит полудемонов все-таки не конвейером.

Там все время бродит хотя бы парочка Безликих. Меняют пеленки, кормят, следят, чтобы никто никого не убил и сам не убился.

С демонятами и полудемонятами это важно. Вот один выгрызает решетку, чтобы вылезти в окно. А та мелочь ползет по потолку и крутит башкой, как сова. Жены у Хальтрекарока самых разных видов, поэтому и смеси получаются порой причудливые.

— Лаиссална, а у тебя это уже который? — спросила Лахджа сестру-жену, которая тоже недавно разродилась и теперь навещала своего карапуза.

— Отвали, дура, — сказала Лаиссална.

— Да, отвали, дура, — сказал ее младенец.

— С младых ногтей учишь ребенка быть со мной неучтивым, — цокнула языком Лахджа. — Когда он подрастет, для него это плохо кончится.

Сейчас в яслях было девять детишек — от новорожденных до трехлеток. Те, что постарше, получают собственные комнаты — дальше по коридору. Сюда их не пускают, чтобы не мучили младших братьев и сестер.

На входе даже специальный храпоид стоит. Жирный и неповоротливый, но могучий и крепкий. Высшего демона ему не одолеть, конечно, но быстро и незаметно такого не прикончишь, тревогу поднять успеет.

Лахджа осмотрела просторное помещение и облюбовала люльку у окна. В детстве она сама предпочитала спать у окна, это все любят. И вид отличный — прямо на лабиринт.

— Вот здесь все подготовьте, — попросила она Безликого. — Со дня на день уж рожу.

Безликий молча кивнул и взялся за дело. Лахджа подумала, что все оказалось проще, чем она думала. Хальтрекароку тысячи лет, его гарему тоже тысячи лет — конечно, тут давно все обустроено и налажено.

Издали донеслись стоны и повизгивания. Лахджа вышла на балкон и тяжко вздохнула. Очередная оргия, сегодня на открытом воздухе. Массовая, очень шумная… Хальтрекарок принял истинный облик и сношает всех, до кого дотянется.

Скоро ей придется к этому всему возвращаться. Интересно, дадут ли ей хоть недельку отдыха после родов? Наверное, нет.

Роды начались через две недели. И они прошли куда быстрее, чем было бы у человека. Правда, оказались довольно болезненными… но чего еще ожидать от родов?

Хотя тут еще сыграла роль личная невезучесть Лахджи. Ребенок выходил удивительно неудачно — почти боком, голова лезла вместе с крылом. Кажется, он там прорвал плодный пузырь и к херам разорвал родовые пути.

— Какой же ты жестокий говнюк!!! — орала Лахджа, пока вокруг суетились Безликие. — Прямо как твой обмудок-отец!!!

Но потом все закончилось. Как только она вытолкнула из себя плаценту, заработало Ме Регенерации. Скоро и Метаморфизм вернется в полную силу — и слава Древнейшему, Лахдже надоело чувствовать себя оторванной от своих способностей.

Безликий-акушер протянул ей ребенка… и это оказалась девочка.

— Да ты практически фархеррим! — обрадовалась Лахджа, беря ее на руки.

Снова слава Древнейшему. Чем меньше от отца, тем лучше.

Малышка принялась вопить и царапаться, но Лахджа держала ее крепко, рассматривая со всех сторон. Ей было интересно, что она такое произвела на свет.

Да, почти фархеррим. Только кожа не металлического оттенка… но и не телесный бежевый, как у гхьетшедариев. Скорее лиловый. Сразу же есть волосы — длинные и темные. Зрачок вертикальный, тоже как у фархерримов, радужка золотистая. Есть хвост, есть крылья.

И она не произносит ни слова, только орет. У Лахджи отлегло от сердца. Она ужасно боялась, что ее детеныш окажется, как эти младенцы-гхьетшедарии, которые с первых же минут начинают разговаривать, как взрослые мужики с поганым характером. Это и с полукровками иногда случается — тот же ребенок Асталоны.

Но у нее, слава всем богам, обычный младенец.

Малышка успокоилась, когда Лахджа прижала ее к груди. Безликие обмывали роженицу, убирали кровь и остатки последа, а сама она откинулась на постели и смотрела, как дочь сосет грудь… когда в палате возник Хальтрекарок.

— Хм, у меня снова кто-то родился? — воскликнул он, хватая девочку за хвост и вскидывая к лицу. — Так… ага… да, мое, точно.

Малышка зашлась в крике. Лахджа тоже.

— Отдай! Отдай ее! — заверещала демоница.

— Да на, — швырнул младенца Хальтрекарок.

У Лахджи екнуло внутри, она завопила еще громче и вытянула руки… но девочка справилась сама. Расправила крылья и приземлилась на маму, гневно рыдая. Там она вцепилась маленькими, но уже острыми коготками и зарылась поглубже, продолжая всхлипывать.

— Суть Древнейшего, какой же у тебя склочный ребенок, — покачал головой Хальтрекарок.

— Это и твой ребенок, — огрызнулась Лахджа.

Хальтрекарок в этом как будто все еще сомневался. Он еще раз пристально осмотрел дочь и неохотно кивнул. Ребенок все-таки от него, хотя и совсем на отца не похож.

— Как назвала? — спросил он напоследок.

— Астрид.

— Что за дурацкое имя? — не понял Хальтрекарок.

— И ничего не дурацкое. Так мою бабушку звали. По папиной линии.

— Ты дочь Мазекресс. Какая еще папина линия?

— Не нравится — придумай сам. Какие имена тебе нравятся?

— Хальтрекарок, — сказал Хальтрекарок.

— Но так же зовут тебя.

— Ну да. Потому и нравится.

— Я не стану называть дочь Хальтрекароком. Это мужское имя.

— Не повезло тебе, — посочувствовал маленькой Астрид Хальтрекарок. — Будешь жить с дурацким именем, а могла бы быть Хальтрекароком.

Лахджа ничего не сказала, только подивилась в очередной раз, насколько же ее муж себя любит.

А Хальтрекароков среди его отпрысков действительно полно. Лахджа на днях произнесла имя мужа в детском крыле, так к ней подбежало аж трое мальчишек.

Первый день после родов демоница отдыхала. Второй — тоже. А на третий… на третий она тоже отдыхала, потому что чего бы и не отдохнуть, но третий день был синеднем, состоялось очередное шоу, которое Лахджа малодушно пропустила, и после него… после него Хальтрекарок почему-то снова заявился в палату, да еще и притащил всех нынешних вип-гостей.

Лахджа в этот момент кормила Астрид грудью. И она очень растерялась, когда в не особо-то и большую опочивальню вломились сразу четыре демолорда. Хальтрекарок демонстрировал жену и дочь, словно редких зверушек, а те сидели и испуганно таращились на прекрасную юную женщину, зеленокожего гохеррима с кривыми рогами и высунувшееся из портала глазастое щупальце.

Мазекресс, Джулдабедан и Кошленнахтум. Матерь Демонов, Учитель Гохерримов и Омерзительный Господин.

Когда они нависли над колыбелькой, куда Лахджа торопливо переложила Астрид, то стали похожи на трех волхвов. Трех жутких, кошмарных волхвов.

И никаких даров они не принесли. Только пристально уставились на ребенка.

— Я… я не понимаю, что происходит, — осторожно сказала Лахджа.

— Мои друзья просто заглянули посмотреть на представителя нового вида, — успокоил ее Хальтрекарок. — Вот, господа, перед вами самый первый хальт!

— Хальт?.. — не поняла Лахджа. — В смысле хальт?..

— Она первая в своем роде, — поднял Астрид за ногу Хальтрекарок. — Других таких пока нет, и породил ее я. Так что этот демон называется хальт.

В раздутом эго Хальтрекарока ничего нового не было. Но внезапный визит целых трех демолордов по-прежнему сбивал Лахджу с толку.

Особенно Кошленнахтум. С Мазекресс-то понятно — она вроде как бабушка, и ей интересно, что там у ее фархерримки родилось от демолорда. Джулдабедан тоже понятно — он все время любопытствует насчет боевых способностей фархерримов. Видимо, уже прикидывает, как через пару веков будет с этим младенцем воевать. Тактику заранее продумывает, стратегию.

А вот Кошленнахтум-то чего припорол? Он вроде никогда Лахджой не интересовался… а уж она им тем более.

— Вот он — первый смесок другого демона с фархерримом, — произнес Ярлык Мазекресс, беря Астрид на руки. — И это самый обычный демоненок. Ничего особенного.

Она произнесла это с каким-то странным выражением. Как будто чего-то особенного все-таки ожидала, и теперь разочарована.

А вот Джулдабедан, кажется, наоборот — увидел больше, чем ожидал. Он взял Астрид у Мазекресс, пристально посмотрел на Матерь Демонов и сказал:

— Она совсем как фархеррим. Только оттенок кожи другой… но это не цвет гхьетшедариев.

— Просто в маму пошла, — сказала Мазекресс, спокойно выдержав его взгляд.

— В маму пошла?..

— Жаль, кстати, — заметил Хальтрекарок. — Бедняжка. Такой отец — а пошла в мать. Не повезло.

— И не говори, — покачал головой Джулдабедан. — Не повезло… Даже аура совсем мамина…

— Не совсем, — покачала головой Мазекресс. — Смотри, вот здесь и здесь. Она все-таки несет признаки гхьетшедария. Полагаю, у нее рудиментарный анклав, как у вайли.

— То есть это фархеррим, который еще и может поглощать, — совсем уже сухо сказал Джулдабедан. — А что насчет плодовитости? Эти хальты стерильны, надеюсь? А, Мазекресс?

Астрид дернула старого гохеррима за ус и засмеялась. Тот хмыкнул, отдал ребенка Лахдже и задумчиво молвил:

— Может, я бы и принял ее в Школу Молодых… но я не принимаю поганых вайли. Из них никогда не получается ничего путевого.

— Она не вайли, она хальт! — настаивал Хальтрекарок.

— Она наполовину гхьетшедарий — значит, вайли.

— Слышала, Астрид? — спросила Лахджа. — По крайней мере один демолорд не будет диктовать тебе свою волю. Это его тебе подарок.

Двое других демолордов молчали. Мазекресс уставилась на Кошленнахтума, а тот… смотрел куда угодно. У него целая куча глаз — невозможно сказать, куда он смотрит и о чем думает.

— Еще и имя иномирное, — проворчал Джулдабедан. — Не паргоронское. Хальтрекарок, ты сам-то дочь назвать не мог? Еще не поздно переименовать.

— Да какая разница? — пожал плечами Хальтрекарок. — Она даже не гхьетшедарий. Кого вообще волнуют полукровки?

— Кстати, ты уверен, что она от тебя? У матери кожа серебристая. У тебя — бежевая. Почему ребенок такой… фиолетовый?

— Она скорее лиловая, — прижала к себе Астрид Лахджа. Ее уже начал раздражать этот гундеж. — Чешуйки на коже слишком тонкие, и сквозь них просвечивает капиллярная сеть. С возрастом пройдет… полагаю.

— Нет, в Школу Молодых я такую неженку не приму, — подытожил Джулдабедан так, словно обрекал Астрид на вечные страдания.

— Раньше ты сам предлагал принимать к себе фархерримов, — напомнила Мазекресс. — Даже настаивал. А теперь, когда выяснилось, что полукровки больше похожи на фархерримов, чем на других родителей — отказываешься.

— Потому что она вайли, — устало вздохнул Джулдабедан. — Наполовину гхьетшедарий. Может, внешне она и похожа на фархеррима, но поганая кровь еще даст о себе знать.

— Я напоминаю, что ты в доме гхьетшедария, Учитель, — слегка раздраженно сказал Хальтрекарок. — А мы все, конечно, гостеприимные хозяева и хорошие друзья, но оскорблений я не потерплю.

Джулдабедан недовольно крякнул. Хальтрекарок обычно всегда такой расслабленный и добродушный, что гости иногда перестают следить за словами. А он, вообще-то, тоже демолорд, и на своей территории вполне может противостоять Джулдабедану и даже победить его.

Гхьетшедарии ведь демоны-землевладельцы, дома им буквально стены помогают. Этакие котихальтиа, веселые шаловливые домовички. Правда, работает это только в Паргороне — в других мирах гхьетшедарии пускать корни не могут.

— Не хотел обидеть никого из присутствующих, — неохотно произнес старый гохеррим, косясь еще и на Кошленнахтума.

Впрочем, тот не обратил на это внимания. Его глаз на конце щупальца не отрывался от Астрид. Трудно было сказать, о чем эта кошмарная тварь думает, зачем вообще сюда явилась, но в конце концов там раскрылся еще и зубастый рот, и Кошленнахтум спросил:

— Хальтрекарок, ты обдумал мое предложение?

— Какое еще… — не сразу понял Хальтрекарок. — А, это?.. Нет, конечно! Ты в своем уме?

— Что за предложение? — напряглась Лахджа.

— Если тебе мало — я дам больше, — сказал Кошленнахтум.

Мазекресс пристально посмотрела на Хальтрекарока. Но тот, даже не глядя в ее сторону, фыркнул:

— Ты оскорбляешь меня таким предложением, дядюшка. Я бы с удовольствием сделал тебе подарок, будь ты поумеренней в желаниях, но купля-продажа… я тебе что, бушук?! Это даже не обсуждается!

Лахджа немного успокоилась. Она понятия не имела, что там обсуждают ее муж с Кошленнахтумом, этим чуть ли не самым отвратным из демолордов, но ее обрадовало, что Хальтрекарок встал в позу.

Он всегда в нее встает, когда задевают его гордость, пусть даже случайно. И уж после этого его с места не сдвинешь. Идет на принцип даже в ущерб себе.

Но то, что Кошленнахтум проявляет к ней какой-то интерес, причем почему-то уже после родов… это плохо, вообще-то.

Любой интерес со стороны демонов — это плохо, а Кошленнахтум еще и беспредельщик.

И они все не уходили. Везде, где собирается больше двух демолордов, начинается обмен колкостями. Лахджа, уже не обращая на них внимания, снова принялась кормить Астрид. Та только что ела, но маленькие демонята очень прожорливы.

Вообще, Астрид развивалась быстро. Уже на третий день жизни начала ползать, все хватать, тянуть в рот. Понятное дело, для демонов такое норма — им было бы сложно выживать, завись они полностью от своих матерей.

— Очень бойкий ребенок, — обратил внимание Джулдабедан. — Словно маленький гохеррим.

— Не гохеррим она, — отрезала Лахджа.

— Да, не гохеррим, — с жалостью погладил Астрид по голове старый демон. — Была бы гохерримом — попала бы в Школу Молодых, развивалась бы там, совершенствовалась… хотя ладно, я еще подумаю. Поглядим через двадцать лет — может, в ней и есть дух гохеррима.

Астрид посмотрела так, словно поняла, о чем ей говорят. Потом перевела взгляд на маму и посмотрела еще внимательней.

— Не озадачивайся так, Астрид, — сказала ей Лахджа. — Просто Джулдабедан — старый боевой пес. А пес для пса есть высший идеал. И пес почтит тебя, признав собакой.

Джулдабедану цитата понравилась. Он довольно ухмыльнулся и шевельнул губами, ее запоминая.

— Надеюсь, твой народ меня не подведет, — снисходительно сказал он Лахдже, выходя за дверь.

Кошленнахтум, все это время пялившийся на них с Астрид, тоже исчез. Скрылся в портале. И только Ярлык Мазекресс все еще оставался в палате, но смотрел уже совсем без интереса.

И вот как раз с ней Лахджа не против была пообщаться. Мазекресс обычно не посещает шоу Хальтрекарока, и демоница не виделась с ней со дня перерождения.

При этом ее к ней подсознательно тянуло. Глубоко внутри сидела инстинктивная привязанность. Наверное, это заложено во всех, кто прошел через ее чрево.

— Мама, я… — неуверенно начала она. — Могу я иногда тебя навещать?

— Если желаешь, — безучастно ответила Мазекресс.

Лахджа почувствовала холодок в ее голосе. Но почему? Она ее чем-то огорчила, разочаровала? Может, Мазекресс и в самом деле чего-то ожидала от Астрид, а та обманула ее надежды? Получилась не такой, как задумывалось?

— Ну да, конечно, у нее же там более удачный сыночек есть, — ядовито произнес Дегатти. — Любимчик своей мамочки.

— Говоришь, как Загак, — ухмыльнулся Янгфанхофен.

Сразу после демолордов к Лахдже заглянула еще и Абхилагаша. И ее визит явно был даже не данью вежливости, а паскудным любопытством. Желанием что-нибудь вынюхать.

— У меня тут не проходной двор, — сказала Лахджа, превращая ладонь в огромный зонт и отгораживаясь. — Я только родила, дайте мне отдохнуть.

— А почему это на твоего ребенка сразу три демолорда приходили посмотреть? — телепортировалась прямо к люльке Абхилагаша.

— А это наши с демолордами дела, — с удовольствием ответила Лахджа.

Она сама гадала на этот счет, но показывать свою неосведомленность Абхилагаше не собиралась.

Хотя, возможно, зря она это сказала. Дочь Совиты сразу недобро прищурилась и уставилась на Астрид так, словно собиралась сожрать.

Кстати, опасность не нулевая, эта может.

— Просто она первый хальт в истории, — неохотно выдавила Лахджа. — Некоторым стало любопытно.

— А, им интересно, что за уродец получился… — неприятно улыбнулась Абхилагаша. — Понятно все с тобой…

— Ну как это уродец? — обиделась Лахджа. — Смотри, почти чистокровный фархеррим. Ничего общего с вашей породой.

— Да, бедняжка, — противно улыбнулась Абхилагаша. — Тоже, поди, в мещанках останется. Даже отец-демолорд не поможет.

К счастью, после этого она потеряла к Астрид всякий интерес. А то Лахджа устала от этого назойливого внимания к дочери.

И, слава Древнейшему, этим суматошным днем все и ограничилось. Убедившись, что Астрид — всего лишь новый подвид вайли, все сразу о ней забыли. Демолорды больше не навещали, другие наложницы относились так же, как к остальным детенышам Хальтрекарока. Сам же папаша, судя по всему, считал, что две встречи со своим ребенком — это вдвое больше, чем нужно.

Ну оно и к лучшему.

А Лахджа была бесконечно счастлива, что снова может свободно трансформироваться. Кормлению это не мешало.

Муж и господин ее пока еще не дергал. То ли действительно позволял передохнуть какое-то время, то ли банально отвык от того, что она все время рядом. Лахджа даже подозревала, что в негласном рейтинге Сидзуки спустилась уже в конец первой десятки, если не вылетела во вторую.

Но это тоже даже к лучшему. Если не хочешь особого внимания к своей персоне, лучше всего держаться где-нибудь месте на двадцатом. Тогда будет достаточно времени, чтобы заниматься своими делами.

Она и занималась.

— Лахджа, я беспокоюсь за тебя, — сказала через некоторое время Сидзука, отрываясь от своей самодельной программы. — Ты знаешь, на каком ты сейчас месте?

— Нет. На каком?

— На девятнадцатом, Лахджа! Ты скатилась на девятнадцатое место! Хальтрекароку до тебя больше нет дела!

— Девятнадцатое место — это не «больше нет дела», — пожала плечами Лахджа. — Я все еще в первой двадцатке. Да и невелика потеря.

Сидзука вздохнула и почти с ненавистью взглянула на соседку. Как Совнар пытался воспитать из нее помощницу, так Сидзука пыталась воспитать наперсницу. Того, кто поможет держаться в верхних строчках рейтинга, а если что — защитит от агрессии других демониц и гостей.

Лахджа Сидзуке и помогала, но не так часто и охотно, как той хотелось.

— Ты сама-то на каком месте? — сунула нос в компьютер Лахджа.

— На двадцать первом, — мрачно сказала Сидзука. — В последние месяцы я падаю все ниже.

Удивительного было мало — Сидзуке через пару месяцев тоже предстояло рожать. Хальтрекарок всегда охладевает к наложницам, пока те беременны.

— Ну и не переживай, — посоветовала Лахджа. — Считай, что у тебя отпуск.

— Сегодня двадцатая, завтра сто двадцатая… а послезавтра тебя жру-у-ут! — заревела Сидзука. — Я не хочу-у-у, чтобы меня жра-а-али!..

— Ну-ну, — неловко приобняла ее Лахджа. — Ну-ну. Не все так плохо. Никто нас не сожрет.

Сидзука уткнулась ей в плечо, рыдая еще громче. Она привыкла быть на самом верху списка и теперь паниковала. К тому же, будучи смертной, беременность она переживала куда драматичнее.

— Можешь превратиться… в мужика? — всхлипнула она, с мольбой глядя на Лахджу.

— Что?.. — не поняла та.

— Просто мне нужно сильное мужское плечо… пожалуйста!

Лахджа закатила глаза и превратилась в мужскую версию себя. Красивого и статного, но недовольного фархеррима.

— Нет… — выпятила губу Сидзука. — Я не хочу, чтобы меня обнимал демон… Можно кого-нибудь наоборот?.. ангела… айдола… или Киану Ривза… и сделай мне какао…

Успокаивая беременную подругу, Лахджа думала, что у них очень-очень странные отношения.

Но по крайней мере в этом дворце появилось еще одно существо, которое она могла считать кем-то близким и родным. Маленькая Астрид, бешено орущая сейчас на другого демоненка.

Лахджа поначалу боялась, что ее малышку все будут обижать… нихера подобного! Эта маленькая бестия сама с пеленок повадилась терроризировать всех, включая Безликих-нянек и храпоидов-охранников.

Она везде носилась и прыгала на все, что шевелится. Кусалась и царапалась, когда ее пытались помыть. Отнимала еду и игрушки у других детей. Вообще тянула в рот все, что не приколочено… кстати, у нее действительно внутри оказался рудиментарный анклав. Не такой, как у гхьетшедариев, с их пожирательной инициацией, поглощением огромных предметов и двумя обликами, а просто очень вместительный желудок. Астрид влегкую могла слопать больше собственного веса.

Но все-таки объем ее анклава был конечен, и когда он переполнялся, девочка шумно блевала во все стороны.

Интересно, для младенцев-фархерримов это норма или таковы только хальты?

— Да что же ты такая бешеная?! — приговаривала Лахджа, отрывая Астрид от занавески.

Девочка в ответ втягивала в себя занавеску… а потом блевала ею. Выглядело это как перетягивание каната.

Теперь дни Лахджи были заняты дочерью. Превратить этого маленького звереныша во что-то похожее на ребенка оказалось непростым делом, и она практически перестала спать. Спросить совета было не у кого — откуда кому здесь знать, как воспитывать мелких фархерримов или хальтов?

— Ма-а-ама-а-а!.. — раздавался радостный вопль.

— Иди сюда, маленькое отродье! — ворковала Лахджа, беря Астрид на ручки.

Лепетать ее дочь тоже начала на первом же месяце жизни. Правда, пока знала всего два слова — «мама» и «дай».

«Дай» она выучила первым.

Сегодня Лахджа принесла дочке игрушку. Резиновую собачью пищалку. Игрушки получше мать ей пока не доверяла — девочка слишком быстро с ними расправлялась. Вот и теперь Астрид с восторгом схватила пищалку и тут же принялась рвать великолепными клыками. Родилась она уже зубастой, и кормить грудью Лахджа перестала быстро.

С новой игрушкой Астрид разобралась в считаные секунды. Громко чихнула, когда та лопнула, тряхнула головой и полезла по стене, цокая когтями.

Лахджа смотрела на это с умилением. То, что Астрид так рано начала ползать, все хватать и вообще знакомиться с окружающим миром, означает, что определенные зоны мозга тоже будут развиваться быстрее.

Правда, возможно, все-таки не очень быстро. Добравшись до потолка и нависнув прямо над мамой, Астрид растерянно замерла. Она не знала, что делать дальше, а потому сделала самую логичную вещь для ребенка ее возраста — разревелась.

— Ма-а-а-ама-а-а-а!..

— Астрид, у тебя есть крылья, — подсказала Лахджа, не отрываясь от кэ-ока. — Лети, птенец. Лети.

Астрид неловко взмахнула крыльями. Пользоваться ими сознательно она все еще не умела.

Другие демонята и полудемонята сползались с разных сторон, глядя на эту кутерьму. Развивались они с разной скоростью, да и возраста были разного. Один, лежащий в люльке, ожесточенно швырнул в Астрид погремушку, но не докинул и принялся материться.

— Гребаные младенческие ручки! — ругался он густым басом.

— Фурундарок?.. — ужаснулась Лахджа. — А, нет, ты же малыш Лаиссалны… Ты ужасно похож на своего дядю…

— Заткнись! — рявкнул маленький гхьетшедарий.

— Вот не зря говорят, что все младенцы одинаковы, — хмыкнула Лахджа и сняла Астрид с потолка.

Она очень радовалась, что ее дочь оказалась не похожа на гхьетшедариев. Хотя бы не начала сразу же говорить и мерзко мыслить. Растет нормальным, не стремным ребенком… ну ладно, она все время жрет несъедобное и лазает по потолку, но это совершенно нормально для демоненка.

Интересно, функциональные ли у нее крылья? В Паргороне еще не было таких полукровок, так что заранее не скажешь. Но скорее всего, да, просто нужно время, чтобы Астрид научилась летать.

— Слушай, а почему ты можешь говорить с самого рождения, а моя дочь нет? — спросила Лахджа ребенка Лаиссалны. — Почему все сложности достаются именно мне?

— Не знаю, — пробасил младенец. — Возможно, она умственно отсталая.

Лахджа немного обиделась за Астрид. Астрид, кажется, поняла смысл, потому что попыталась разломать люльку маленького гхьетшедария, и тот заорал, призывая храпоида.

— Почему мама не подвела сюда ток?! — злился он, пока Астрид когтила уже храпоида.

Тот давно привык к такому и терпеливо смотрел, как ему грызут пальцы. Но Лахджа все-таки оторвала ребенка от жертвы и сунула обратно в люльку… попыталась сунуть. Астрид уперлась всеми четырьмя и начала кусаться.

— Да посиди ты спокойно!.. — пыхтела Лахджа, прилагая все больше силы. — Так, а это у тебя что?..

Когда она вытащила этот предмет, Астрид сразу успокоилась и позволила себя уложить. Даже сунула палец в рот и начала причмокивать.

Лахджа наконец-то смогла выдохнуть. Интересно, дети гохерримов и бушуков тоже такие несносные? А то маленьких гхьетшедариев, вайли и полудемонов она тут повидала немало, но демонят не от Хальтрекарока тут быть не может. Разве что…

— Артурио-о-он!.. — позвала Лахджа.

В ясли сунулся ребенок, похожий на ангелочка. Контрафактный отпрыск Асмодея, маленький кукушонок, так и растущий тайно в детском крыле. Лахджа знала его секрет, поэтому могла шантажировать.

— Что тебе на этот раз? — угрюмо спросил малолетний чертогхьетшедарий.

— Сплети веревку из песка, — издевательски потребовала Лахджа. — И пересчитай все иголки в сосновом лесу.

— Я еще… я еще маленький! — огрызнулся демоненок. — Я могу не заниматься подобным!

— Я просто готовлю тебя к будущему, — заботливо сказала Лахджа. — Мрачному и беспросветному. Когда колдуны начнут призывать тебя и будут поручать вот это вместо нормальной работы.

— С чего бы колдунам подобным заниматься?.. с чего им вообще узнать обо мне?!

— Я им скажу, — пообещала Лахджа, показывая подушечку с иголками. — Как это оказалось в кроватке у моей дочери?

— Э-э-э… это не я! — открестился демоненок. — Правда не я! Может, она сама?!

— Откуда в детском крыле вообще появились иглы?

— Ну… много кто сюда ходит.

— А иглы-то проклятые, — присмотрелась к ним Лахджа.

— Может, Абхилагаша? — предположил Артурион.

— Ты говоришь так, потому что это она, или потому, что она разругалась с Асталоной?

— Да, — ответил демоненок.

— Так это она или нет?

— Нет.

— Не шути со мной, адское отродье! Ты знаешь, чье это, или не знаешь?!

— Абхилагаша сюда не приходила, — раздалось гудение храпоида-сторожа. — Давно уже.

Лахджа удивленно повернулась к нему. Храпоиды, эти трехметровые амбалы, похожие на могучих храков-переростков, стоят повсюду, как живые статуи, так что на них почти не обращаешь внимания. А ведь они не настолько тупые, какими их многие считают.

— А кто сюда приходил? — спросила демоница. — Кто-нибудь подходил к люльке?

— Ау… оу…

Глаза храпоида забегали. Кажется, он уже пожалел, что раскрыл рот. А это значит, что замешана другая наложница из высших демониц, и он не знает, на чью сторону встать.

В гареме есть негласная иерархия. Самому Хальтрекароку это неважно, но для слуг разница есть. Высших демониц они слушаются неукоснительно — почти так же, как Совнара. Низшим повинуются, но воспринимают уже без такого пиетета. Ну а смертные подстилки… к ним отношение, как к зверушкам. Ручным собачкам, которых нужно кормить и убирать лоток, ни в коем случае не обижать… но уж точно не считать себе ровней.

Лахджа — фархеррим. У фархерримов статус все еще спорный, к аристократам их до сих пор официально не приравняли. Но конкретно Лахджа — из самых любимых жен, личный эмиссар Хальтрекарока, с Совнаром накоротке… так что ей слуги стараются не перечить.

Обычно это и не сложно. В отличие от Абхилагаши и даже Сидзуки, Лахджа до прислуги не докапывается. Но иногда, когда она ссорится с другой любимицей из высших…

— Так, кто это? — потребовала она ответа. — Если не Абхилагаша — то кто? Лаиссална? Нагалинара? Оошона? Ассантея?

На последнем имени храпоид чуть заметно вздрогнул. Лахджа удивилась.

— Ассантея?.. — поразилась она. — Ей-то я что сделала? Почему?..

— Я… дела наложниц… просто стою здесь, — отвернулся храпоид.

— И ты стоял и смотрел, как она подкладывает проклятый предмет в люльку моего ребенка… и не сказал даже, когда я сама сюда пришла?! — начала расти Лахджа.

— Дела наложниц… — почти с мольбой пробормотал храпоид.

Лахджа стала вдвое больше его, уперлась башкой в потолок. Руки превратились в клешни, одна почти сомкнулась на толстой шее.

— Как тебя зовут? — спросила демоница.

— Ораг, — ответил храпоид.

— У тебя тут одна-единственная работа, Ораг. От тебя не требуется слишком многого.

— Низший демон… не может встревать…

— Но ты встрял.

— Знаю…

В негласной иерархии гарема Ассантея сейчас на самой вершине. Выше нее, пожалуй, только Абхилагаша. Неудивительно, что храпоид отмалчивался. До последнего надеялся, что удастся остаться в стороне.

Убить его несложно и будет даже справедливо. Но чего она этим добьется? Вместо Орага просто поставят другого храпоида, точно такого же жирного обрыгана. Причем даже не сразу — некоторое время ясли будут вообще без охраны. А хотя бы от низших демонов и детей постарше Ораг ясли все-таки защищает.

И он перед ней провинился, так что будет бояться… и будет пытаться умилостивить. Или хотя бы не гневить в дальнейшем.

— Вот что, Ораг, — сказала Лахджа, уменьшаясь и убирая клешни. — Ты лично меня очень обидел. Я с полным правом могу тебя просто сожрать. Ты согласен, что поступил неразумно?

Храпоид покорно кивнул.

— Сейчас для тебя все обошлось. Но с головы моей дочери не должен упасть волосок, — сказала она. — Снова появится Ассантея или еще кто — сразу зови меня. Просто зови меня, я разберусь. Пока ты выполняешь свои обязанности — будешь жить. Если с моей дочерью случится хоть что-то — умрешь.

— Благодарю, госпожа.

Храпоид явно старался не произнести лишнего слова, чтобы не разозлить жену демолорда еще сильнее.

А Лахджа задумалась, что ей теперь делать с Ассантеей. Можно, конечно, ее подкараулить и завалить, но Хальтрекарок очень такого не любит. Наложницы постоянно делают друг другу пакости, но необратимо покалечить или убить сестру-жену — это прямая дорога в желудок любимого мужа.

Для начала стоит выяснить, что вообще на нее нашло. Лахджа полагала, что с Ассантеей у нее отношения спокойные, да и любви к пакостям за той не замечено. Конечно, в случае с демонами ни в чем нельзя быть уверенной, дерьмо может взбурлить в любой момент, но какая-то же мотивация должна быть.

У Ассантеи детей нет. Она вайли, они стерильны. Значит, обидеть ее ребенка Астрид не могла. Следовательно, гадит Ассантея скорее не дочери, а матери.

Пожалуй, стоит для начала откусить ей руки. А там видно будет.

Она подкараулила Ассантею в укромном коридорчике, неподалеку от киоска с сувенирами. Да, у Хальтрекарока и такое есть. Все-таки одних наложниц двести голов, да еще детей десятки, да слуг несколько сотен, да бесполезных прихлебателей не меньше, да еще и гостей все время полно. Настоящий город в миниатюре — неудивительно, что на третьем этаже расположился небольшой торговый комплекс.

И когда Ассантея, купившая какой-то брелок, свернула за угол, ей перегородило путь уродское чудовище. Оно сидело на потолке, а крылья спускались так, что перекрывали проход. На пол капала дымящаяся слюна.

— Ассантея-Ассантея, а что это за иголочки? — ласково спросило чудовище, показывая подушечку. — Подумай, прежде чем ответить, потому что каждое слово лжи увеличит их количество в твоем теле.

Ассантея напряглась, но не испугалась. Она тоже высшая демоница, причем намного старше и опытней. Лахджа не знала, какие у нее Ме, но какие-то точно есть. И она долгое время была личным эмиссаром Хальтрекарока, так что всяко может за себя постоять.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — сказала она, выдерживая прямой взгляд Лахджи.

— А свидетели говорят, что знаешь… и кстати, это была ложь.

Раздался свист, и игла вонзилась… нет, не вонзилась. Ассантея с умопомрачительной скоростью поймала иглу возле кожи. Реакция у нее была почти как у гохеррима.

— Ничего не знаю, — повторила Ассантея.

Вторую иглу она просто сожрала. Проглотила. У нее тоже был рудиментарный анклав гхьетшедария.

Честно говоря, если бы вайли могли размножаться, Паргорону и не потребовались бы фархерримы.

— Может, объяснишься, зачем было так делать? — спросила Лахджа. — Мы не враждуем… не враждовали.

— Мы и сейчас не враждуем, — улыбнулась Ассантея самой приветливой улыбкой. — Я даже согласна считать происходящее дружеской игрой в дартс.

— Не зли меня! — прошипела Лахджа, разрастаясь во все стороны и окружая Ассантею стеной плоти. — Если мы подеремся, на шум явится Хальтрекарок — и тогда я уж не буду молчать! Ты хочешь объясняться с Хальтрекароком?!

— А ты думаешь, ему не насрать на своих детей? — фыркнула Ассантея.

— Будем считать это признанием. Знаешь, если залезть в мозг недавно умершего, можно увидеть последние воспоминания… а иногда и с живым получается!

— Очень самонадеянные слова для мещанки. Тебя давно не ставили на место.

Драка с другим высшим демоном — это очень опасно, даже если у тебя такие замечательные Ме. Возможно, в другое время Лахджа поступила бы похитрее. Но она недавно родила и соображала еще недостаточно трезво.

И они с Ассантеей начали крушить все вокруг. Та не пыталась телепортироваться, но все же больше отступала, увертывалась, а в итоге вовсе выпрыгнула в окно и помчалась, сверкая пятками. Лахджа мчалась следом, плюясь кислотой и стреляя раскаленными иглами, но Ассантея отбивала все голубыми вспышками.

Кажется, Ассантея тоже не хотела, чтобы Хальтрекарок узнал. Покинув дворец, она понеслась прямо в пустошь, подальше от чужих взглядов. Возможно, решила добраться до укромного места и там уж разобраться с Лахджой всерьез.

А еще это может быть ловушкой… подумав об этом, Лахджа притормозила, а потом остановилась.

И да, Ассантея тоже остановилась. Повернулась и начала сыпать насмешками, выкрикивать обидные вещи.

Значит, действительно пытается куда-то завести. Она-то, в отличие от Лахджи, ринулась в драку не с горячей головой. Возможно, эти дурацкие иголки — не покушение, а провокация. Решила заманить Лахджу куда-то, где та угодит в капкан или засаду. Возможно, вон за тем холмом прячутся три гохеррима с мешком.

Но зачем? И к чему такие сложности? У них были нормальные отношения с Ассантеей. Она могла просто пригласить Лахджу на прогулку, не выстраивая такой многоходовочки. Было бы гораздо проще.

— Признавайся, что ты замыслила! — крикнула Лахджа, чувствуя, что сейчас мозги закипят.

Вместо ответа Ассантея плюнула в нее иголкой. Та пролетела сквозь мгновенно образовавшуюся дыру в теле, а Лахджа вконец разозлилась. Расширяясь все сильнее, она распахнула себя на сотню метров, превратилась в этакую исполинскую медузу и начала перекрывать Ассантее путь к бегству. Пусть телепортируется, если хочет — идти по остаточному следу Лахджа уже умеет. А если полезет в драку…

— А что это здесь происходит?! — раздался гневный голос. — Что за ужасное чудовище нападает на мою прелестную жену?!

Лахджа сразу поняла, что это Хальтрекарок… и что ее он в этом облике не узнал. Сообразив, что сейчас любимый муж может просто сожрать ее или убить щелчком пальцев, она торопливо сократилась в размерах, стала самой собой.

— О, да это же моя милая Лахджа, — ослепительно улыбнулся Хальтрекарок. — Играете во что-то, девочки?

— Да, в чехарду, — быстро ответила Ассантея. — Лахджа водит.

— Как мило. Но почему же только вдвоем? Надо было и других пригласить, и особенно меня.

— Так еще не поздно, господин мой, — сказала уже Лахджа, как бы невзначай проводя когтем по шее. — Присоединяйся и зови других!

Хальтрекарок обожал, когда наложницы проявляли инициативу. Одним хлопком в ладоши он наполнил пустошь визжащими красавицами, и следующие часа полтора все увлеченно играли в чехарду.

На следующий день Ассантея свалила куда-то с очередным поручением от мужа. Сама его выпросила, Лахджа сразу же догадалась. С одной стороны так стало проще, с другой — она так ничего и не выяснила.

Астрид Лахджа после этого одну не оставляла. Кроме храпоида Орага она приставила к дочери отдельного Безликого, да еще и договорилась со стаей паргоронских котят. С ними у Лахджи были неплохие отношения, и она знала, что те действительно могут помогать, если найти правильный подход.

Она бы забрала Астрид в их с Сидзукой покои или сама временно переселилась в ясли, но так далеко самоотверженность Лахджи не заходила. Невозможно вообще не сводить с ребенка глаз, а оставлять одну ее нигде не безопасно.

Да и она не мама-кенгуру, чтобы таскать ребенка в кармане.

Так что Лахджа занялась тем, с чего следовало начать — выяснила, что за проклятие на этих иглах. Оказалось, что это довольно специфическая штука, действием похожая на то самое веретено Спящей Красавицы. Только после укола ты не уснешь, а то ли сразу куда-то переместишься, то ли просто откроется связь, и хозяин иглы сможет тебя призывать. Специалист, к которому Лахджа обратилась, не сумел сказать точнее.

— А куда именно переместишься? — спросила Лахджа.

— Не могу знать, госпожа, — поправил монокль молодой бушук.

Теперь Лахдже стало понятнее… ничего. Все скорее уж запуталось еще сильнее. Сразу же возникли два новых вопроса… нет, даже три.

Ну первый-то понятно, какой. На кого Ассантея работает, кому это вдруг понадобилась мелкая демоническая девчонка. Но на этот вопрос чистой логикой не ответишь, тут пока никаких догадок.

Второй вопрос все тот же: зачем так усложнять? Если Ассантее нужна не Лахджа, а Астрид — почему она просто не вытащила ее из люльки и не унесла? В крайнем случае просто не ткнула этой иголкой, чтобы она тут же и переместилась по адресу? Зачем было подсовывать и ждать, чтобы Астрид сама случайно укололась?.. а, хотя все очевидно!

Ключевое слово: сама. Просто украсть дочь Хальтрекарока — это ссора с Хальтрекароком. Ему действительно плевать на отпрысков, но он очень ревнив до посягательств на свое добро. И если за всем этим стоит другой демолорд, Хальтрекарок закатит ему скандал.

А вот если ребенок сам уколется и сгинет в портале — тут ничего и не предъявишь. Демоны сами то и дело используют этот трюк, чтобы пополнять счета. И надо отдать им должное — в обратную сторону это тоже работает.

И еще третий вопрос. Ассантея возомнила себя бессмертной, что ли? Не могла же не понимать, что Лахджа такого не простит, что она будет мстить. Если только…

Да, если только Ассантея не рассчитывала, что отомстить Лахджа уже не сумеет. Если только эти иглы не были всего лишь частью плана.

И у Ассантеи все бы получилось, будь на месте Лахджи другой демон. Более типичный. Менее детолюбивый. Не настолько часто навещающий свое исчадие.

А ведь и правда. Стоя возле кроватки Астрид и глядя, как та спит, свернувшись клубочком, Лахджа вдруг подумала, что это отродье принесло в ее жизнь что-то нормальное, здоровое. Теперь она может о ком-то заботиться, не копаясь в причинах своих чувств.

Для демона, который все еще помнит жизнь человека, это оказалось якорем в бушующем море душевных конфликтов. Сосредоточившись на Астрид, Лахджа почувствовала внутри некое щемящее чувство.

— Извини, что я тебя сюда привела, — сказала она дочери. — Родиться в Паргороне… ладно, это все-таки лучше, чем не родиться вовсе.

Семья. Дети. Она даже не подозревала, насколько это окажется для нее важным. На ухо будто кто-то нашептывал: ты молодец, ты правильно поступаешь, люби и расти этого детеныша.

Лахджа даже обернулась невольно — нет, паргоронских котят рядом нет. Да и не в их это духе.

— Совна-а-ар!.. — окликнула Лахджа.

Рыжий кот не появился. Он крайне неохотно заглядывал в ясли Хальтрекарока. Не любил смотреть, как тот бездарно растрачивает средства, плодя бесконечное потомство, которое потом будет бесполезно выкинуто за ворота.

Стоп-стоп. Подождите. Лахджа осеклась и даже обрадовалась, что Совнар в этот раз не появился. Она что-то упускает в своих рассуждениях.

— Мы что-то упускаем в наших рассуждениях, — сказала она проснувшейся Астрид. — Почему этот загадочный Мориарти подкупил именно Ассантею?

— Дяй, — серьезно кивнула Астрид.

— Правильно, Мини-Мы, — сунула ей сотворенную чашку молока Лахджа. — Если ему нужен кто-то жадный, тупой, легко подкупаемый и одновременно терпеть меня не могущий — есть же идеальный кандидат. Абхилагаша продала бы тебя за коробку печенья, а потом пошла бы и пнула собаку.

Астрид снова серьезно кивнула, отгрызая у чашки ручку. Лахджа взяла ее на руки и пошла по детскому крылу, поглядывая вокруг на предмет соглядатаев.

— Но он выбрал Ассантею, — задумчиво говорила она. — А Ассантея — эмиссар моего мужа. Как я. И она дорожит этим местом, так что вряд ли бы полезла в такую авантюру. Но в то же время ей, возможно, снова хочется стать единственным эмиссаром. Хотя что уж в этом такого ценного? Хальтрекарок ничего особенного нам и не поручает…

— Дяй!

— Да, все в мире это говорят… — согласилась Лахджа, отращивая огромный карман и сажая туда Астрид. — Даже когда они произносят что-то другое, то подразумевают это. Дай — хорошее слово для определения духа общественных взаимоотношений. Что посулили Ассантее за этот иудин поцелуй?

И тут Лахджа снова подумала о Совнаре. Абсолютно не хотелось подозревать чуть ли не единственного своего надежного союзника, но что если он в самом деле решил снова сделать Лахджу бездетной? Ему ведь не нравится, что она перестала бегать по его поручениям.

Но нет, нет. Глупость какая-то. Господи, да через пару-тройку лет Астрид подрастет, и Лахджа вернется к прежним обязанностям. Может, даже раньше. Для демона два-три года — это как комар чихнул, не стоит даже упоминания.

К тому же Совнар — бушук, а бушуки тоже довольно детолюбивые. У них большие семьи, разветвленные кланы, они придают этому огромное значение. Совнар скорей бы уж начал наводить мосты на предмет сговорить Астрид с кем-нибудь из своей бесчисленной родни. Он, кстати, на днях и в самом деле вдруг заговорил о своем юном внучатом племяннике — на днях пятьдесят лет стукнуло, пора уж невесту подыскивать.

А что, по меркам демонов — практически погодки.

Объясняя все это внимательно слушающей Астрид, Лахджа сама не заметила, как покинула дворец. Глядя на расстилающуюся впереди пустошь, на едва заметное мерцание скрытого за горизонтом Нижнего Света, она вдруг подумала, не уйти ли ей. Убраться куда подальше вместе с Астрид, жить…

Хотя где ей жить? Вдвоем с ребенком в джунглях? Снимать квартиру в Мпораполисе? А на что? Пойти работать в госпиталь Зиммизхи? Там ребенку места не найдется… кто будет сидеть с Астрид?

Или податься к маме Мазекресс? Но та вряд ли сильно обрадуется…

Не будь Лахджа женой Хальтрекарока, все было бы гораздо проще. Но развод он ей не даст, а снять эти брачные печати невозможно. Это же не что-то вещественное, это все те же игры разума. Пока она знает, что замужем — она замужем.

Может, продать это знание кэ-миало?.. Не, вряд ли такое сработает.

Размышляя, Лахджа незаметно для себя взлетела. Астрид она переместила на спину, вырастила там детское креслице и закрепила дочь щупальцами-ремнями. Та ничуть не испугалась и даже радостно заверещала.

— Потом и сама летать научишься, — пообещала ей Лахджа. — Небо Паргорона — наше. Кроме нас без демонической силы не летает никто. Аргеры и злобоглазы не в счет.

А, и еще паргоронские котята, конечно. Припорхали откуда-то целой стайкой и начали приставать к Астрид. Почуяли невинного ребенка, гаденыши.

Но они быстро отстали. Лахджа нарастила массу, увеличила скорость — и котята остались позади. Астрид попыталась скогтить одного на лету, но тот увернулся и только царапнул ей лицо.

Не сумевшая сожрать бесенка Астрид обиженно заревела.

— Ничего, мой маленький монстр, — утешила ее Лахджа. — Будет и на твоей улице праздник. Если сегодня не сожрали тебя — это уже хорошо.

Она сама не заметила, в какой момент пересекла границу гхьета. Огромную скорость Лахджа развивала даже без демонической силы, на чистом метаморфизме. Если сделать себя очень аэродинамичной, то будешь скользить сквозь воздушные слои, как раскаленная болванка в топленом масле.

Хорошо все-таки уметь летать — раз, и посмотрела мир.

Астрид, кажется, нравилось. Дети любят скорость. Человеческого младенца, возможно, уже стерло бы до костей воздушным потоком, но уж не дочь демолорда, нет. Она смеялась и вертелась в своем креслице, с восторгом рассматривая мелькающие внизу виды.

Лахджа летела на север… юг… в направлении Нижнего Света. Астрид от такого сильного ветра все-таки немного расчихалась… и у нее оказались кислотные сопли. Интересно, это-то в кого?

— А-а-апсик!.. — оглушительно чихала девочка.

Лахджа вырастила на спине глаз и посмотрела на растворяющуюся кожу. Хорошая кислота, сильная. Регенерация уже все возместила, но такой чих, пожалуй, и металл прожжет.

Возможно, защитный механизм. Как яд у детенышей некоторых животных. Интересно, характерно ли это для чистокровных фархерримчиков или взрослых хальтов? У взрослых фархерримов-то точно нету.

Сначала Лахджа и Астрид пересекли чей-то промышленный гхьет — внизу громоздились огромные постройки, дымились гигантские трубы, повсюду суетились муравьями харгаллы, по монорельсам струились болиды-вагонетки. Потом покружили над марширующим на учениях легионом — десятки тысяч разврагов занимались шагистикой под бодрые окрики гохерримов.

Сколько же их… Зачем нужна такая огромная армия, если мир ни с кем не воюет? Только ради обороны? Так на Паргорон вроде никто не нападает… хотя именно потому и не нападает, наверное.

И еще из-за вон тех, конечно.

— А-а-а! — завопила Астрид. — Мама, дяй, мама!

Вдалеке виднелись кульминаты. Целая ватага — добрых полсотни рогатых колоссов.

Астрид аж рот разинула от удивления. А Лахджа набрала высоту — кульминаты не кровожадные, но иногда ловят на лету нямку и едят не глядя. А поймать они ее могут легко — эти великаны только кажутся неповоротливыми.

Один отстал от остальных. Подлетев поближе, Лахджа поняла, что он уснул. Кульминаты спят сидя — просто подгибают под живот короткие ноги, усаживаются и тут же начинают похрапывать. Так дрыхнуть они могут годами, и в это время их хоть кувалдой бей — не проснутся.

Конечно, Лахджа не упустила такой возможности. Приземлилась кульминату на макушку. От могучего храпа та вибрировала под ногами, и Астрид аж завопила от восторга, когда мама выпустила ее побегать.

— Видишь, кульминат спит, — объяснила Лахджа. — И ты засыпай.

Астрид и вправду уже утомилась от избытка впечатлений. Поначалу радостно носившаяся по огромной вибрирующей плеши, она широко зевнула и в какой-то момент просто заснула на ходу. Лахджа взяла ее на руки, взобралась на рог кульмината и уселась там, глядя вдаль, на далекую черную полосу.

Тернии. Мощное кольцо ползучих терний, разделяющих Мглистые Земли и Туманное Днище. Лахджа все забывала узнать, высадили ли их так специально или им просто идеально подходит эта приграничная полоса, на которой они заполонили все пространство.

Сон кульмината оказался настолько заразительным, что Лахджа и сама начала клевать носом. Хотя засыпать не стоило — она ведь специально улетела подальше, чтобы спокойно поразмыслить. Решить, как ей быть со всей этой историей.

По крайней мере тут они в безопасности. К кульминату, даже спящему, не приблизится ни один хищник. А никто в гареме не знает, куда они направились. Лахджа погладила свернувшуюся дочь и тихо запела паргоронскую колыбельную:

Вложи ладонь в мою ладонь,

Пересечем юдоль скорбей.

Я проведу тебя с собой

В мир оживающих теней…

В сочиненной великим Квалдатригоном песенке было семь куплетов, но Лахджа успела пропеть только один. А потом… потом прямо над ней распахнулся портал.

У Лахджи всегда было неплохо с реакцией. Она кожей почувствовала движение воздуха — и прямо с ребенком упала, кувыркнулась, полетела к земле, на лету расправляя крылья.

И сначала-то она подумала, что это Ассантея вернулась и напала исподтишка. Но хватило одного взгляда, чтобы понять свою ошибку — и здорово перетрухнуть.

Кошленнахтум. В воздухе раскрылось сразу несколько порталов — и изо всех струились глазастые щупальца.

— Ты совсем потерял стыд?! — возопила Лахджа, едва увертываясь от полной зубов пасти.

Кошленнахтум только захохотал на разные голоса. Из порталов потянуло затхлостью, мускусом и скверной.

Лахджа впечаталась ногами в бок кульмината и побежала вниз, прижимая Астрид к груди. Ее охватила небывалая растерянность — что вообще происходит?! Кошленнахтум явно не заглянул поздороваться, он явно нападает, пытается то ли похитить, то ли убить… так это ему пособляет Ассантея?!

Перкеле, едва не схватил!..

Лахджа неслась вниз стрелой, уворачиваясь от заполонивших все щупальцев. Кульминат заканчивался. Еще пара секунд — и она будет на голой земле. Скрыться по воздуху от Кошленнахтума не выйдет, а уходить под землю вместе с Астрид слишком опасно. Там она может попасть в ловушку — Омерзительный запросто раскроет портал и прямо в почве.

Так что Лахджа в последний момент отвернула, крутанулась и снова понеслась по кульминату, только теперь горизонтально. Было бы здорово разбудить эту рогатую громаду — и пусть бы позавтракал осьминожьим спагетти. Кульминаты такие сильные, что даже демолорд не сладит запросто.

Возможно, он еще не вошел в глубокую фазу сна. Он же сел спать всего минут сорок назад. Если попробовать просверлить эту шкуру…

Проснулась Астрид. Любой проснется, когда так трясут и орут. Ее рев присоединился к общей какофонии, и Лахдже на миг захотелось бросить этот вопящий и кусающийся комок. Падение с высоты демоненку навредить не должно, а Кошленнахтум гонится за ней, Астрид ему не нужна… не нужна же?..

— Не упорствуй, дочь Мазекресс! — раздался гневный окрик. — Я в своем праве!

Лахджа не слишком еще хорошо разбиралась в паргоронской юриспруденции. Многие законы демонов на Земле вызвали бы как минимум недоумение. Но даже если благодаря какому-то крючкотворскому выверту Кошленнахтум и правда имеет право ее слопать… она будет брыкаться!

— Компост и обрезка — твое право, писькин куст! — рявкнула она, применяя Закрытие Портала.

Ближайший схлопнулся — и Кошленнахтуму отрезало щупальце. Раздался болезненный и удивленный вопль, остальные щупальца вздрогнули — но и только-то. Их остались еще десятки, они уже заполонили все вокруг… и у Лахджи страшно гудело в голове. Омерзительный не только ловил ее, он еще и нагнетал аурой, давил демонической силой.

Высшего демона он не мог просто усыпить, заморочить, обратить в марионетку. Часть ментального воздействия задерживала Защита Разума, другую — ее собственный демонический иммунитет. Но ему и не требовалось — Лахджа металась все отчаянней, трансформировалась, отсекала мелькающие щупальца, но уже видела, что угодила в переплет.

Куда бы она ни бежала — везде встречал Кошленнахтум.

— Хальтрекарок!.. — заверещала она в панике. — Совнар!..

— Никто не услышит, — был ответ Кошленнахтума.

Колоссальное щупальце устремилось к ней — и его прошило гетитовыми снарядами. Лахджа после долгих экспериментов научилась превращать руку в органическое ружье, стрелять собственной плотью, как дикобраз иглами… только с гораздо большей мощью.

Конечно, толку от такого немного. Раны сразу же затянулись. Но мгновение форы это дало — и Лахджа приземлилась под дернувшимся щупальцем.

Выпустить столб пламени. Пучок тонких, отвратительных колючих лиан обратился в пепел — но его уже сменяет завеса других. Изрыгнуть кислоту, отравить сам воздух вокруг миазмами — части Кошленнахтума обрываются, заживо сгнивая, но то малые, очень малые части…

Ребенок внутри орал, как резаный.

Лахджа снова увернулась, снова скакнула. Приземлилась на все четыре — надо скорее оторваться, попытаться достичь Призрачной Тропы и вернуться в гхьет мужа.

Однако Кошленнахтум, конечно, такой возможности ей не дал. Все плотней окружал кольцом из себя.

Лахджа отрастила дюжину голов и конечностей, палила всем арсеналом, рубила страшными лезвиями, изрыгала ядовитых пчел и прятала где-то в самых недрах истерящую Астрид. Но слишком велико было превосходство. Несколько секунд Лахджа еще сопротивлялась, а потом громадное щупальце просто смяло ее, сплющило, притиснуло к каменной коже кульмината.

— Какая тяга к жизни, — произнес Кошленнахтум. — Мазекресс хорошо постаралась.

Лахджа тоже выпустила сотни щупалец. Мелких, острых, пронизывающих и рвущих плоть. Вот и она — его ноцицептивная система. Болевые рецепторы. Проводники страдания. Просто зажать… не отпускать… и поджарить!

Лахджа применила Электрошок.

Кошленнахтум задрожал от неожиданной, нестерпимой боли, почти достигшей самого его ядра — и непроизвольно ударил. Саданул со всей мощи демолорда. Даже кульминат от такого заворочался, закряхтел… но все же не проснулся.

А вопли Астрид стихли.

У Лахджи внутри все похолодело. Сознание на какое-то время померкло… а потом вернулось. Регенерация сработала, тело сразу же восстановилось.

Но только ее собственное. Астрид… Астрид превратилась в окровавленный мертвый комок.

Ее просто раздавило.

И вот тогда Лахджа закричала — и были в этом крике чистые боль и ненависть. Теперь Кошленнахтуму лучше убить и ее — иначе они враги до конца времен.

Но Кошленнахтум… не стал ее убивать. Он будто сам испугался того, что сотворил. Бесчисленные глаза разом выпучились, щупальца со свистом скрылись в порталах, те исчезли — и стало тихо.

Лахджа даже не стала доставать Астрид из своих недр. Ей не нужно было смотреть на труп, чтобы понять, насколько все плохо. Вместо этого она, наоборот, постаралась воссоздать условия утробы, по мере возможности уберечь тело от разложения и направить всю прану в останки дочери.

Ее Регенерация действовала только на нее саму… но Метаморфизм мог и помочь.

Времени мало. Мертвые демоны почти сразу отправляются на Кровавый Пляж. Но если сохранить плоть и сразу же призвать не успевшую разрушиться душу…

Лахджа нырнула в гиперпространство и понеслась по Призрачной Тропе. Она не замечала ничего вокруг, сокращая тысячи километров до пятиминутной прогулки. Воздух нижнего мира леденил кожу, перед глазами все рябило… но потом она выпала в Кубле, совсем рядом с лучшим госпиталем Паргорона.

Она ворвалась как безумная, раскрылась цветочным бутоном и приказала ближайшему Жертвенному:

— Оживить!

Безумный демон перестал кричать и биться в судорогах. Он почти осмысленно посмотрел на мертвую девочку и взял ее кровоточащими руками. Изогнувшись в диком пароксизме, он обдал Астрид алым ливнем, затряс ее и затрясся сам.

Это не помогало. Этого оказалось недостаточно. Повреждения были слишком обширны — и они были нанесены прямым ударом демолорда. Не топором Бракиозора, после которого уже никто не воскресает, но близко, слишком близко.

На шум явились другие Жертвенные. Ведомые инстинктом целителей, они орали, тряслись и изливали ведра лечебной крови. Но даже всемером у них не выходило, даже их удивительной силы было недостаточно.

— Зиммизхи!!! — в панике закричала Лахджа.

Верховный Лекарь появился словно из ниоткуда. Единственный тут Жертвенный, способный внятно говорить, он бросил на Астрид один лишь взгляд и произнес:

— Восстановлению не подлежит. Если горюешь — роди другого.

— Все-таки попробуй! — почти с угрозой сказала Лахджа.

— Я давно не занимаюсь этим сам, — показал покрытые искусственной кожей ладони Зиммизхи. — Это твой первенец?

— Да. И мы упускаем время!

Зиммизхи тяжко вздохнул и закатил глаза. Потом пристально посмотрел на Лахджу и сказал:

— Цену называть не буду, но однажды я стребую должок. Согласна?

Лахдже не понравилось такое условие. Незаполненный чек — это очень опасно. Зиммизхи может потребовать что-то, что может не стоить… хотя что может этого не стоить?

— Согласна, — рубанула она, пока не начала колебаться.

И тогда Зиммизхи… снял свою шкуру. Будто молнию расстегнул — и вылез из кожи, словно линяющий змей. Другие Жертвенные подхватили его одежды и стали поливать кровью, чтобы те не высохли.

Зиммизхи же… он наклонился над Астрид, задрожал всем телом… и принялся себя грызть. Вцепился зубами прямо в мышцы, вырвал кусок плоти, плюнул ею в мертвую девочку… и это было только начало. Он буквально начал латать ее фрагментами собственной души, своего же астрального тела. Кромсал самое себя, оживляя бездыханное тело.

И в какой-то момент он… распался надвое. Развалился на две окровавленные бесформенные кучи. Астрид же, почти скрывшаяся под кровоточащей массой, задергалась и захрипела.

Лахджа подхватила ее на руки. Больше никогда. Ни Кошленнахтум, и никто другой больше никогда не притронется к ее ребенку.

На Зиммизхи она посмотрела со священным ужасом и почти благоговением. Ничего себе. Жертвенный оправдал свое название в полной мере. Жизнь отдал ради ее ребенка…

Но тут Зиммизхи дернулся. Оба Зиммизхи. Две окровавленные кучи затрепетали и стали подниматься, отращивая вторые ноги, вторые руки. В их астральных телах творилось что-то несусветное, клокотали настоящие бури.

Через пару минут они окончательно пришли в себя. Два одинаковых Зиммизхи, два близнеца Жертвенных. Один из них повернулся ко второму и с надеждой спросил:

— Ты понимаешь меня?

— А-а-а-а-и-и-у-у!!! — истошно завопил второй.

В глазах Зиммизхи отразилась боль, превосходящая боль любого другого в этом зале. Два содрогающихся Жертвенных поднесли ему искусственную кожу, и он медленно стал в нее облачаться.

— Твое дитя здорово, — сказал он, не глядя на Лахджу.

— Спасибо. Спасибо тебе… вам.

— Не благодари прежде времени. Однажды я попрошу об ответной услуге.

Интерлюдия

— Ого, в мерзкой нетрадиционной семье прибавление, — обрадовался Бельзедор. — А если Жертвенный рожает Жертвенного, то они друг другу отец и сын или братья?

Дегатти, все это время сидевший перед стопкой виски, наконец-то его выпил.

— Понятно, — бесцветным голосом произнес он. — Понятно. А я правильно понимаю, что именно после этого случая Кошленнахтум начал охоту на других фархерримов?

— Да, — кивнул Янгфанхофен. — Он охотился на всех, но начал именно с Лахджи.

— Почему?!

— Она больше всех была на виду.

— Я не об этом спрашивал. Почему он вообще охотился на фархерримов?

— А об этом, мэтр Дегатти, лучше спросить у самого Кошленнахтума, — пожал плечами Янгфанхофен. — Он ко мне не очень часто заглядывает, и историй от него не дождешься. Что там творится у него в башке, знает только он сам.

— Кстати, ты же сам захаживал к нему в гости, — хмыкнул Бельзедор. — Вот и спроси в следующий раз у его жен. Может, они что знают?

На лице Дегатти появилось странное выражение. Кажется, он вспомнил что-то, чего не хотел вспоминать. Волшебник постучал по пустой стопке, дождался, пока Янгфанхофен снова ее наполнит, и угрюмо сказал:

— Не думаю, что я туда еще когда-нибудь наведаюсь. Честно говоря, одного раза мне хватило.

— Я думал, тебе понравилось, — насмешливо сказал Бельзедор. — Ты же вроде обожаешь риск, что изменилось? Ты снова ниже моих ожиданий, Дегатти.

Волшебник фыркнул и опорожнил еще одну стопку.

— И ты слишком много пьешь, — укорил его Бельзедор. — Ты же обычный смертный, куда тебе столько?

— Да это разве много? — осклабился Янгфанхофен. — Знали бы вы, сколько могут выпить демоны, когда хотят нажраться! Кстати, есть у меня одна веселая байка — специально для загрустившего Дегатти. О трех бравых пропойцах, лучших друзьях и собутыльниках! О истинной дружбе, прошедшей сквозь миры и тысячелетия! Даже самое тяжелое похмелье не было для них испытанием!

— Интригующе звучит, — заинтересовался Бельзедор. — Надеюсь, они еще и гоблины?

— Хуже, — покачал пальцем Янгфанхофен. — Слышали ли вы… о Дикой Попойке?

Дикая Попойка

1520 год Н.Э., Ад, Девятый Круг Пандемониума.

Котлы исходили паром. Жарко пылали черные камни, в алое небо улетали вопли варящихся заживо грешников, а им вторил хохот демонов. Хальтрекарок с наслаждением вытянулся на полке, пока его охаживала прутьями банщица — длинноногая бесовка с шелковистой шерсткой.

На мохнатую ягодицу по-хозяйски легла ладонь. Банщица взвизгнула и игриво шлепнула Асмодея по руке.

— Господин, что вы делаете, я же работаю! — кокетливо воскликнула бесовка. — Банное дело — это священный ритуал!

— Не менее священный, чем эти булки! — сказал Асмодей, сально облизываясь.

— Эй, найди себе свою, — промычал распаренный Хальтрекарок. — Эту уже я застолбил.

Асмодей закряхтел, опрокинул кружку с пивом и подумал, не позвать ли шлюх. Они тут настолько доступные, что даже неинтересно. Никакого вызова, никаких уламываний. Любую пальцем помани — твоя.

На Асмодея это навевало скуку. Он любил тех женщин, которых можно лишить достоинства. А если достоинства изначально нет… то из-за чего весь сыр-бор? В любовь Асмодей все равно не верил.

Так что он откинулся назад и снова продолжил рисовать. Высунув язык набок, старательно заполнял лист бумаги черно-белыми картинками. В последнее время Князь Тьмы пристрастился к этой забаве, хотя вряд ли она сумеет занимать его долго.

— Что там у тебя? — приподнял голову Хальтрекарок.

— Это одно из наших лучших изобретений — комиксы. Мы подарили их смертным, чтобы ослабить их воображение и силу ума.

— Каким образом?

— Это как книга, только текста гораздо меньше, он в основном примитивный, зато снабжен картинками. Они не вызывают в голове образы, а предоставляют готовые.

— А, это коварно, — оценил Хальтрекарок.

— Кроме того, самые популярные комиксы — про некие подобия современных богов. Смертных с уникальными способностями, целые их пантеоны.

— А, вы возвращаете их к языческому мировоззрению, но без веры? — догадался Хальтрекарок.

— Ага. А еще есть вот такое, — показал свой листок Асмодей. — Это называется «манга». Точно такой же комикс, только выпускается он в одной определенной стране, поэтому комиксом не считается.

— Смертные тупые.

— Очень. Кстати, по моей манге скоро выйдет аниме! — похвастался Асмодей.

— Ну… поздравляю?.. чуть сильнее, дорогая!

Бесовка и так аж высунула язык до пола. Буквально. Хальтрекарок, позволивший телу чувствительность, содрогался от приятной боли и даже потел.

— Здесь как в жерле вулкана! — похвалил он Асмодея.

— Одна из лучших адских бань! — ухмыльнулся он. — Топится исключительно детоубийцами и живодерами! Вдохни этот аромат!

— Ах, заслуженные страдания… отрицание спасения…

Распарившись как следует, демолорд и Князь Тьмы еще долго сидели на полке, пили холодное пиво и обсуждали литературу. Потом Асмодей скомкал очередной листок, отшвырнул его, вздохнул и вытянул ноги.

— Эх, Хальтрекарок… — произнес он.

— Что? — промычал Темный Балаганщик.

— Скучно мне, Хальтрекарок… Не хватает чего-то…

— Ну так женись. Я так каждый раз делаю.

— Сто раз женился, надоело уже. Может быть, как раньше?..

— Дикая Попойка?..

— Дикая Попойка!!! — хором вскричали они.

Бесовку снесло их материализовавшейся волей, а из бани повалили раскаленные ветры. С полминуты Асмодей и Хальтрекарок хохотали, а потом резко смолкли.

— Нет, что-то не то, — пригорюнился Асмодей.

— Чего-то не хватает, — пригорюнился Хальтрекарок.

— Третьего не хватает.

— Ах да, он же сдох. Поэтому мы и перестали ходить на Дикую Попойку.

— Царствие ему небесное, — перекрестился Асмодей.

— Сальванские кущи его душе, — наложил персты Хальтрекарок.

А потом они переглянулись и заржали. Сначала негромко, а потом в голос.

— А помнишь, как все начиналось? — подпер щеку кулаком Асмодей.

— Да уж помню… Давно дело было… Я был еще моложе… и так же красив. А ты был… честно говоря, не вижу разницы.

— Да я нисколько не изменился, — сказал Асмодей. — Помню, все началось на том саммите…

5519 год до Н.Э., Лэнг, Ониксовый Замок Кадаф.

— Итак, третье большое заседание миров, примкнувших к конвенции о Застолье, — раздался шелестящий голос. — Тема: раздел сфер влияния. Договоренности по копиям Земли.

Саммит только начался. Кроме собственно принимающей стороны в нем участвовали делегаты от Байканарии, Голюса, Кристальной Тьмы, Накшараппы, Паргорона, Хвитачи и еще сорока пяти менее значительных Темных миров. Вступительная часть закончилась, и демоны прогуливались по огромному залу, обсуждали дела и новости, заключали сделки и союзы.

Председательствовал Азаг-Тот, владыка мира Бездны. Похожий внешне на обычного смертного, смуглый и горбоносый, он переходил от группы к группе, приветствовал всех у себя в гостях. Чуть поодаль покачивался его неизменный соправитель, похожий на огромного черного змея с причудливым насекомым вместо головы.

— Как поживаешь, мой старый друг? — улыбнулся Азаг-Тот гигантскому птицеподобному демону. — Как твоя жена, оправилась ли после родов?

— Вполне оправилась, — ответил Ханби, поворачивая к владыке Лэнга драконью голову с роговым клювом.

Голос его напоминал завывания ветра среди скал. Имел он покрытую перьями шкуру, а оперение переливалось морскими волнами или степным ковылем. Древний Темный бог, абсолютный властелин Накшараппы, он явился на саммит, но даже не пытался скрывать, что на уступки Лэнгу идти не собирается и никакими территориями не поступится.

Лэнг жаден. Этот мир сейчас на гребне волны, он с каждым годом только набирает силу, и впустить его куда-либо — что завести дома плесень. Ты постоянно будешь вынужден бороться с ней, при том, что она все равно возвращается; либо смиришься и позволишь захватывать доступное пространство, пока сам все сильней задыхаешься от ее соседства.

Но прямо отказывать Лэнгу опасно. Прямо сейчас за окнами слышен гул — то тысячи адских духов стоят ровными колоннами… обеспечивают безопасность саммита. Основная ударная мощь Лэнга, твари феноменальной силы. Когда их поддерживают тучи хигйджайя, этих кровожадных шестируких тварей, адские духи просто вычищают все живое, опустошают целые миры до состояния пустыни.

— Может быть, семейное счастье смягчило твой нрав? — заботливо осведомился Азаг-Тот. — Сделало твое сердце более открытым ко всем формам союзов и предложений дружбы?

Ханби смерил его внимательным взглядом. Он тут был один из немногих, кто не опасался всемогущих богов-демонов Лэнга и не шел им на уступки.

— От дружбы я никогда не отказываюсь и всегда ее приветствую, — помедлив, сказал он. — Однако дружба — это союз двух равных, уважающих границы друг друга.

— Иногда дружба требует того, чтобы один перед другим чем-то поступался, — улыбнулся Азаг-Тот. — Она требует некоторой жертвенности, Повелитель Перьев.

— И точно так же она требует, чтобы один не питал излишних притязаний ко второму, — склонил пернатую голову Ханби. — И умерял свои желания, чтобы дружба не обратилась враждой.

— Как мудро и красиво сказано. И так многозначительно! Но когда дружба двух львов умирает в ссорах, над этим смеются гиены и шакалы. Не правда ли, господа?

Обступившие этих двоих демоны согласно закивали. Им, делегатам от менее значительных Темных миров, уж точно хотелось, чтобы Лэнг и Накшараппа разругались, сосредоточились друг на друге и истощили силы в войнах.

Кивнул и ослепительной красоты юноша с черными крыльями. Он больше отмалчивался, потому что был в этой компании чуть ли не самым молодым и, возможно, слабейшим. Но он ловил каждое слово, хотя ему понемногу становилось все скучнее.

Асмодей был делегатом от Ада. Молодого развивающегося мира, сформировавшегося всего пять веков назад. Там нашел пристанище опальный народ, что образовался после неудавшегося переворота и массового падения в одном из крупнейших филиалов Рая, этого все шире разрастающегося демиуржества.

Люцифер, сильнейшее тогда Воплощение Господа и сам могущественное божество, попытался отделиться, оторвать себе в единоличную власть один из лучших миров… но у него не вышло. За свое свободомыслие и гордость он поплатился отлучением от Света и был низвергнут в тогда совсем пустынный Ад.

А с ним рухнули и все к нему примкнувшие, в том числе и Асмодей.

«Иди своей дорогой, и пусть твои нечистые помыслы и холодная гордыня больше не отравляют мое естество», — сказал тогда Люциферу демиург Саваоф. — «Посмотрим, может, к чему-нибудь и придешь. Лишь великие страдания способны очистить заплутавшую душу, а великие страдания — там, в вековечной Тьме».

— Демиург?.. Сказал?.. — усомнился Бельзедор. — Демиурги разве говорят… ну в смысле словами, вербально?

— Ну не прямо сказал… — задумался Янгфанхофен. — Или сказал… слушай, я не знаю, что там конкретно между ними происходило! Мог сказать!

— Мог ли демиург говорить словами? — задумался Бельзедор, глядя в бокал с вином. — А если не мог — всемогущ ли он?

Но Асмодей, понятно, значительно уступал верховному владыке Ада. Они нарекли себя Князьями Тьмы, его преданные апостолы. Озлобленные и растерянные, они пятьсот лет тосковали в адских пустошах, обустраивая свой новый дом и осознавая, в какой юдоли скорби оказались. Пустой, мертвой и безрадостной.

Допрежь лучшие среди ангелов, теперь они стали демонами — и не все еще до конца привыкли к этому новому статусу. Поначалу Ад не считал себя местом средоточия скверны и враждебных мирозданию сил. Падшие ангелы воспринимали себя как потерпевших фиаско революционеров, изгнанных из отчего дома небожителей. Непонятых и напрасно осужденных.

Но Тьма брала свое. Упав в грязь, чистым не поднимешься. Пока одних уязвленная гордость оберегала от окончательного падения, другие из-за той же гордыни провозгласили, что отныне не Господь и не Истина, а только они сами будут являться мерой всех вещей. И раз уж мироздание отреклось от них, то и они отрекутся от мироздания.

Одним из первых эту доктрину принял Асмодей. Один из самых растерянных и скорбящих по потерянной любви, он нуждался в чем-то, что заново наполнит его существование.

И это ему дал Люцифер. Старший друг и наставник.

На саммит в Лэнге Асмодея тоже послал Люцифер. Молодому Темному миру нужно было налаживать контакты, заводить полезные связи. Или для начала хотя бы примелькаться, потому что сейчас Ад ничего не значит на арене межмировой дипломатии.

Когда Асмодей говорил здесь, что он из Ада, его обычно переспрашивали: «Откуда-откуда?». В лучшем случае смутно припоминали заваруху с восставшими небожителями. Вслед за этим следовали усмешки или сдержанные похвалы… тоже, впрочем, полные иронии и злорадства.

Падший ангел пытался общаться с хозяевами саммита. Но Азаг-Тот лишь сказал ему несколько пустых слов, а на робкие намеки о союзе, о каких-то общих проектах и кормовых базах улыбнулся и пожелал выдержки и силы духа. Дескать, Аду они понадобятся.

— Какой душка, — восхитился Бельзедор.

Чуть лучше вышло с одним из его советников, демоном без имени и только с эпитетом — Носящий Желтую Маску. Похожий на бесплотную тень призрачного старца в лохмотьях, он охотно побеседовал с Асмодеем, но тоже не сказал ничего конкретного.

— Как интересно наблюдать, как поднимаются новые молодые миры, — с легкой ностальгией произнес призрачный демон. — Крепнут новые пантеоны, вливаются в нашу дружную семью. В то же время некоторые из старых постепенно ослабевают, чахнут, покрываются пылью. Такова природа всех вещей, ничто не задерживается в вечности. К примеру вот бог Аэшма, что был некогда велик и могуч, а ныне считается почившим. Когда-то он тоже стоял здесь, на плитах Кадафа, и мы приветствовали его, словно равного. Где он теперь? Пусть о том спрашивают те, кому это интересно.

Асмодей встретился взглядом с прорезями в желтой маске. За ними светились фасетчатые глаза, и была в них насмешка, но было и что-то еще.

— Большое спасибо за этот разговор, — склонил голову падший ангел. — Я благодарен, что твои слова были доверены именно мне.

— Мудрость — это источник свежей воды, — произнес Носящий Желтую Маску. — Его оценит лишь тот, кто имеет возможность и желание испить.

Попытался Асмодей завести знакомство и с богом Ханби. Его Накшараппа — мир очень могущественный, хотя и первобытно-яростный. Он населен бесчисленными зверодемонами — дикими и прожорливыми. Его сила — сила урагана, сила ревущей стихии. Далекий от интриг и козней, Накшараппа просто катится на своих врагов волной, горной лавиной — и горе тем, кто стоит у них на пути.

Ханби же был из тех Темных богов, что не утратили сродство со своей стихией и успешно воплощали темные аспекты бытия. Юного Асмодея он смерил таким взглядом, словно прикидывал, каков тот на вкус.

— Я знаю тебя, о великий Ханби, — вежливо произнес Асмодей. — Ты один из тех великих духов, что противодействуют и нашему врагу.

— Вражда с моим врагом не означает дружбу со мной, — высокомерно бросил Ханби. — Но ты хотя бы выбрал себе верного врага, пусть он тебе и не по плечу.

— А по плечу ли он тебе, о великий Ханби? — насмешливо спросил козлоподобный демон в черной накидке. — Не поделишься ли списком своих побед?

— Он всяко будет длиннее твоего, Шег-Тефнут, — отвернул голову Ханби. — А кроме того, мое самодовольство не простирается настолько далеко, чтобы убить остаток вечера на перечисление моих свершений.

Асмодей понял, что здесь ловить нечего. Ханби слишком горделив и заносчив — ему даже древний Лэнг негож в союзники, что уж говорить о едва начавшем строиться Аде. Лучше попытать удачи среди менее важных делегатов — не тех, что возглавляют свои миры, а тех, что их лишь только представляют.

Он поболтал с Эсверртуром, Темным Падишахом одного из империдов Голюса. Выглядел тот причудливо — инсектоид с завертывающейся в спираль головой, узкими прорезями глаз, фасетчатыми переливающимися крыльями. Он источал скверну и почти светился потусторонним светом.

— Воздаяние, — дал Асмодею совет Эсверртур. — Это выгодно и неконфликтно. Так вы быстро подниметесь. Просто найдите тех, чьи доктрины подразумевают воздаяние за все скверное — и предложите им свои услуги. Они всегда в цене.

— Пхе, — невольно поморщился Асмодей. — При всем моем уважении, почтенный Эсверртур, этот путь не для нас. Мы отреклись от всего, что творят боги по своему усмотрению, и никогда не станем…

— Юный Асмодиус, дело богов — творить сущее, — перебил Эсверртур. — А наше дело — испытывать его на прочность и не давать застаиваться. Мы дополняем друг друга и нам нет нужды враждовать. Однажды ты это поймешь.

Прекрасный лик Асмодея омрачился, черные крылья невольно вскинулись. Падший ангел коротко кивнул Эсверртуру и направился дальше.

Ну уж нет, ни за что. Не для того они поднимали восстание.

На самом деле он уже притомился от этих велеречивых бесед. Каждый тут стремился перещеголять другого, все говорили иносказаниями и боялись прямо произнести «да» или «нет», страшились случайно что-то пообещать, не говоря уж о клятвах.

Может, тут есть кто-нибудь… менее унылый? Более непосредственный, более простой. С кем можно просто зацепиться языком, просто выпить и посмеяться, не ища подвоха в каждой фразе.

На Небесах Асмодей был одним из самых общительных. Самых, можно сказать, любвеобильных. Не в плотском смысле слова, конечно. Неся радость другим, он и сам тому радовался. Был весел и беззаботен, словно невинный ребенок. Дружбу ему не приходилось искать — она сама везде находила счастливого небожителя.

Но потом Люцифер раскрыл ему глаза на то, как все устроено на самом деле. И жизнь изменилась. Когда Асмодей узнал истину, в сердце его поселились печаль и неприятие сложившегося порядка вещей.

До него донесся смех. Очень искренний смех. Асмодей заметил у стола с напитками двух демонов — и они смеялись над какой-то шуткой.

— …Девять старших печатей, руны Вердарога… но!.. но!.. Он начертил круг!.. — услышал Асмодей, подходя ближе. — Мелом!.. На белоснежном полу!.. Я не заметил, вышел… и барьер не сработал! Я больше его самого охерел!

Демоны залились хохотом.

— И… и что ты сделал?.. — давясь смехом, спросил второй, красноволосый и красноглазый.

— Ну я подумал — выходит-то забавно! Но если я его убью… то будет банально! Поэтому я прошел мимо него к столу, взял яблоко из вазы и спросил, глядя ему в глаза: мытое?

Демоны едва не рухнули от хохота. Невольно рассмеялся и Асмодей.

— Шутку он не оценил, — закончил историю нагой демон, глядя уже и на Асмодея. — Я огорчился и потому выморил весь его город.

— А его самого тоже выморил? — спросил Асмодей.

— Нет, конечно! Иначе он не усвоил бы урок!

В третий раз они рассмеялись, уже втроем. Утерев слезу, веселый демон протянул Асмодею ладонь и представился:

— Хальтрекарок.

— Гелал, — назвался и второй.

— Асмодей, — приложил руки к груди падший ангел.

Уже через несколько минут они оживленно болтали. Гелал оказался местным, и на саммит заглянул просто от скуки. Хальтрекарок же был из мира под названием Паргорон и явился в составе делегации из трех демолордов.

— Все переговоры на Лиу Тайн и Марауле, — лениво указал он куда-то в сторону. — Меня позвали, чтобы я ослеплял всех своим великолепием. Главное сокровище Паргорона — это моя улыбка.

Гелал и Асмодей захохотали. Неважно, всерьез это было сказано, или Хальтрекарок так шутит — парень он веселый, сразу видно.

Пообщавшись еще немного, они все-таки как бы невзначай померились могуществом. Асмодей ожидаемо оказался самым слабым из них, Хальтрекарок и Гелал же были почти на равных, но Гелал все-таки чуточку выше.

— По меркам архидемонов я пушинка, — лениво сказал он. — У меня всего полпроцента такульту. Но у нас плавающая система, так что пока Лэнг на гребне волны — я не жалуюсь. Могу позволить себе все, что хочу, и даже больше.

— Как скромен ты в своих желаниях, раз они все еще находятся в пределах твоих возможностей! — похвалил его Асмодей.

— Иногда я думаю, что скромность — это единственное, что все еще удерживает меня в младших архидемонах.

Гелал оказался из кхариотов — демонов-вампиров Лэнга. Низших из них именовали Злыднями, высшие же были уже весьма малочисленны, и возглавлялись его отцом, древним как сама Тьма Акхкхару.

Хальтрекарок же принадлежал к гхьетшедариям, барственным демонам Паргорона, что управляли землями, владычествовали в огромных латифундиях.

— Ты не поверишь, от кого они произошли! — полушепотом сказал Асмодею Гелал.

— Мы не стыдимся дедушки, — с легкой обидой ответил Хальтрекарок. — Он был частью бога — причем лучшей. Его любил весь Паргорон.

— Знаешь, твои слова так двусмысленно звучат, что я даже не знаю, как тут еще пошутить, — вскинул руки Гелал. — Просто продолжай говорить сам.

— Он не был в буквальном смысле фаллосом! — повысил голос Хальтрекарок.

Беседующая с Носящим Желтую Маску старушка обернулась, приподняла очки и испытующе посмотрела на Хальтрекарока. Тот невольно дернулся, как будто испугался.

— Ай-яй-яй, Хальтрекарок, за такие слова тебя бабуля накажет, — хмыкнул Гелал. — Может, переместимся в какое-нибудь местечко повеселее? Как насчет моего дворца? О, покажу вам величие Лэнга!..

— А давай! — легко согласился Хальтрекарок. — Сравню твой дворец с моим… Асмодей, ты с нами?

Конечно, Асмодей согласился без разговоров. И вот так в тот вечер зародилась прекрасная дружба.

5319 год до Н.Э., Паргорон, лабиринт Хальтрекарока.

Сегодняшнюю пирушку Гелал, Хальтрекарок и Асмодей начали в Аду, продолжили в Лэнге, а закончили в Паргороне. Они вконец ужрались и теперь веселились у озера, среди прекрасных цветов Темного Балаганщика… и мы не имеем в виду те цветы, что растут на грядках!

За двести лет их дружбы Асмодей как следует распробовал эту сторону плотских радостей и стал стремиться к ним всей душой. В Аду он уже был известен, как сластолюбец и растлитель, чем Асмодей немало кичился.

Мало кто из смертных и даже бессмертных женщин мог перед ним устоять. Гелал и Хальтрекарок даже немного ему завидовали. По меркам демонов и большинства смертных они были чрезвычайно привлекательны, но даже среди них Асмодей был сказочно красив.

Он обладал каким-то обволакивающим обаянием, животным магнетизмом. То, что в прежние времена было аурой светлой любви, дружелюбия и благожелательности, превратилось в инструмент совращения — причем потрясающе действенный.

— Эх, практически нет вызова… — вздохнул Асмодей. — Думал я совратить одну монахиню…

— Красавицу?

— Что?.. А… да нет… но душа, душа была такая прекрасная… чистая… только печаль по упущенной плотской любви ее и пятнала. А потом я перед ней проявился… заговорил… вот даже договорить не успел, а она уже исподнее снимает.

Гелал и Хальтрекарок заржали.

— Мне стало так отвратительно, — поморщился Асмодей. — Куда делись добродетельные женщины? Были ли они когда-либо? Почему даже в монастыре не найти достойного испытания?

— Не там ищешь, дружище, — наставительно сказал Хальтрекарок. — И не то. Мне вот гораздо милее женщины, погрязшие в пороках. Случается, конечно, по любви встретить девицу скромного нрава, но я ее быстро учу всему, чему надо.

— Эх, ты не понимаешь…

— А я вот понимаю… — вздохнул Гелал, заходя в воду. — Животные страстишки никуда не денутся. Даже если девица окончательно впадает в прелесть в мнимом стремлении к свету, она все равно проигрывает в голове вечерами, запустив руку под юбку: да как бы это меня соблазнили!.. И так представляет, и эдак… Собирает она эту мнимую добродетель себе в подол, а чуть помани — задерет она этот подол, и все посыплется в грязь!

— Во-о-о-от! — восторженно ткнул пальцем Асмодей. — Гелал, ты один меня понимаешь! Если у меня будет сын — назову в твою честь!

Гелал аж расчувствовался. По щеке кхариота скатилась скупая мужская слеза, и он обнял Асмодея. Но не слишком долго — очень уж красив был Асмодей. Гелал боялся не сдержаться и опорочить мужскую дружбу.

Три демона пили на берегу озера еще битый час, но постепенно начали скучать. Гелал широко зевнул и спросил:

— А что, Хальтрекарок, сегодня у тебя шоу не будет?

— По синедням, — напомнил тот. — А сегодня зеленодень.

— Скучно, — присоединился и Асмодей. — Давайте придумаем что-нибудь.

— А что тут придумаешь? — пожал плечами Хальтрекарок. — Мы пьем. Можем выпить еще. Можем пойти к женам… любого из нас. Можем переместиться в «Соелу» и послушать байки Корчмаря. Можем…

— Было это уже все, было. Хочу что-то другое. Сегодня ровно двести лет, как мы познакомились — надо отметить так, чтоб треск стоял. В мир выйти, что ли?..

Друзья переглянулись.

— В мир надо выходить под знаменем, — глубокомысленно произнес Гелал.

— Чо?.. — не понял Асмодей.

— Ну под знаменем. Покорять его.

— Назначаю тебя, Гелал, пивным вексилларием! — торжественно объявил Хальтрекарок, осеняя Гелала кружкой пива. — Неси этот титул достойно, не падая лицом в бле… да не падая же!.. Все, ты больше не вексилларий! Ты не продержался и минуты!

— Слишком тяжела была ноша, — вздохнул Гелал, утирая лицо.

Да, они дошли до кондиции. Нажрались как свиньи. Когда демоны того желают, они могут напиться не хуже смертных — просто влить в себя нужно гораздо больше.

И теперь, пьяные и счастливые, они действительно отправились на поиски приключений. Рука об руку, втроем и немного вприпрыжку они двинулись сквозь Кромку, и даже сами не смогли бы сказать, в какой конкретно мир переместились.

Тут жили люди. Смертные, на которых все трое были очень похожи. Только Асмодей убрал крылья, а Гелал изменил цвет глаз и волос. Даже не намеренно — когда сильный демон не хочет привлекать внимания, его и так все видят как себе подобного.

Был поздний вечер, три друга шагали по узкой улочке, распевая песни. Ничего плохого, но прохожие таращились, а из окон в них летели объедки. Какая-то тетка вышла на балкон и принялась осыпать их бранью.

Особенно Хальтрекарока, который был еще и абсолютно наг.

— Хальтрекарок, ты выбиваешься, — укоризненно сказал ему Гелал. — Мы должны сливаться с толпой. Выглядеть такими же грязными уродливыми смердами, как все в этом мире.

— Давайте его замаскируем! — предложил Асмодей. — Тогда жалкие смертные не будут ему завидовать!

— Но я хочу, хочу, чтобы мне завидовали! — огорчился Хальтрекарок. — Зачем еще быть великолепным, если все остальные не осознают свою ничтожность рядом со мной?!

— Истинно так, — согласился Гелал. — Меня всегда поражает, как это ты так точно бьешь в цель. Что ни слово — то верное, что ни фраза — то мудрая!

— Давай обнимемся, Гелал! — прослезился от умиления Хальтрекарок.

Гелал охотно обнял и Хальтрекарока, но тоже не слишком долго. Мужскую дружбу надо оберегать.

Просто гулять по улицам было неинтересно, и они завалились в первый же кабак. Но там на них сразу все уставились, и снова в основном на Хальтрекарока. Кто-то сделал неприличный жест, остальные засмеялись… и нет, бухать в такой неприветливой обстановке было совсем неприятно.

Убить всех этих глупых алкашей, превратить их в свиней или заставить плясать до кровавых мозолей было бы забавно, но сегодня хотелось не этого. Архидемон, демолорд и Князь Тьмы просто вышли из кабака и задумались, как им найти радость в этой жизни.

— Смертные ее каким-то образом находят, — сказал Асмодей, глядя себе под ноги. — Посмотрите на этого пропойцу, друзья. Он лежит в канаве, но он нашел в этой жизни счастье, пусть и на дне бутылки.

— А если ее смог найти смертный — сможем и мы, — согласился Хальтрекарок, наклоняясь к пьянице. — Эй, смертный, ты счастлив?

— …д-ди… к ху… м-м!..

— Он счастлив, — кивнул Хальтрекарок. — Последуем же его примеру.

— Только давайте все-таки для начала замаскируемся, — предложил Гелал, открывая дверь уличного сортира и оказываясь у себя во дворце. Двое других зашли следом, на что с изумлением таращился какой-то мальчишка.

Хмельные демоны восприняли это как вызов. Сойти за своих среди смертных и устроить… попойку! Так что они принялись натягивать личины, превращаться в неказистых, некрасивых смертных, при виде которых любой скажет — воистину се служители бога виноделия!

— Гелал, а почему у тебя в гардеробе женские платья? — спросил Асмодей, роясь в шкафах.

— У меня иногда бывают сложные периоды, — немного патетически приставил пальцы к лицу Гелал.

— П-нятно, — покружился в платье Асмодей. — Мне идет? Чувствую себя нимфеткой.

— Нимфетки удавились бы от зависти, — с искренним чувством сказал Гелал.

— Так, а это плохо, — снял платье Асмодей. — Я не должен вызывать восторгов, я устал от них. Мы идем на попойку, господа! Давайте создадим себе эпатажную маскировку под алкашей!

— Мы должны выглядеть так, словно выползли с самого дна общества, — сказал Хальтрекарок, слегка припудривая щеки сажей.

— Что ты делаешь, Хальтрекарок? — поморщился Асмодей. — Просто превратись… ах да, вы же не умеете.

Хальтрекарока пришлось маскировать вручную. На него налепили иллюзорную личину, включающую в том числе одежду. Настоящую он бы долго не выдержал, и даже этот морок стерпел с трудом — но все же стерпел.

— Как неестественно, — морщился демолорд. — Асмодей, ты заставляешь меня страдать.

— Спасибо на добром слове, — ответил Князь Тьмы, нанося Хальтрекароку слой грязи на боты и низ штанов. — Сейчас мы сделаем из тебя трудя-я-я… или бродягу… да, пожалуй, теперь бродягу. Переборщил. Хочешь, наколдую тебе недельную щетину?

— Нет, это отвратительно, — отказался Хальтрекарок. — Лицо мне оставь прежним.

— Хорошо… но со следами многолетнего алкоголизма.

— Нет, стой… а-а-а!.. — уставился на себя в зеркало Хальтрекарок. — Убери!

Он сам тут же развеял иллюзию, и облегченно выдохнул.

— Э-э-э!.. — разочарованно протянул Асмодей.

Зато Гелал не подвел. Он стал выглядеть сухопарым пузатым красноносым стариком с кожей как печеное яблоко. С прикрытой тремя волосинами лысиной и испещренными кровавыми прожилками глазами. Одежда на нем стала сальной, провонявшей табаком и застарелой мочой.

Его кадык нервно подрагивал. Он словно даже сейчас алкал прохладной водочки.

— Во! — показал ему большой палец Асмодей.

— Талантливо! — восхитился Хальтрекарок. — Феноменально! Такое попадание в образ!

— Ну а теперь я! — плюхнулся перед зеркалом Асмодей. — Я самый изящный и красивый, так что меня надо сделать самым жирным и страшным!

Над Асмодеем они колдовали уже вместе. Лепили ему новый образ, от души веселясь, добавляя все больше нелепых деталей. Основную работу делал Хальтрекарок, а двое других критиковали и давали советы.

— Добавь еще ослиные уши! — потребовал Асмодей.

— Можно просто очень длинные, — возразил Гелал. — Но ослиные… все равно будешь выделяться, только уже в другую сторону.

— Ладно, потом сам сделаю. Пусть просто длинные.

— Морду надо шире сделать, — предложил Гелал. — И глаза чуть навыкате. Пусть жадно бегают! Он должен в полной мере отражать дегенеративную смертную сущность.

— Во, вот так! — обрадовался Асмодей. — И сиськи сделай жирнее… не, не такие! Пусть немного провисают и шлепаются о пузо, как тряпки!.. перебор!.. во, вот так нормально!

— Волосы везде должны быть, — заявил Гелал. — С проседью. Но не чистой проседью, а желтоватой.

— А может, лучше, если я буду телом лыс, красен и липок? — тут же сам произвел все изменения Асмодей. — О!.. Мне нравится!.. и тестоват, во, во, смотрите, как все колышется! Теперь еще жопу пожирнее надо, а то как-то не сочетается! И чтоб волосы свисали!

— Тебе лишь бы свисало.

— И хер побольше! В какой бы позе я ни был, нужно, чтоб он проступал через штанину — и пусть все стыдятся, глядя на меня! А глаза женщин все равно будут прикованы… но они будут отметать мысль… Так: фу-у-у!.. и все же… нет, фу-у-у!.. но все же…

— Не, не, Хальтрекарок, перестарался! — сказал Гелал. — Перебор, слишком длинный!

— Гелал, я же не тебе за щеку его пихать буду. Не жадничай.

— О-о-о, Асмодей уже вошел в роль быдлана! — обрадовался Хальтрекарок.

— Да, я такой, — кокетливо сказал Асмодей, глядя в зеркало.

Прекрасный падший ангел превратился в жирного упыря с телом и лицом, отражающими все мыслимые и немыслимые пороки.

И ему неожиданно новый облик очень понравился. В нем он чувствовал себя как-то… комфортнее, что ли?.. нет, не то. Но ничего, он еще разберется в себе.

— Это шедевр, — покачал головой Асмодей. — Вот теперь клеить баб будет гораздо интереснее. Это уже реальный вызов! Так теперь ходить и буду!

— Все время?.. — почему-то огорчился Гелал.

— Пока не надоест.

— Да уж, жены твои обрадуются… — хмыкнул Хальтрекарок. — А не боишься, что прилепится со временем?

— Да, ты осторожнее, — сказал Гелал, поправляя свою личину старика. — Если тебя только таким и будут видеть, маска прирастет.

— Да ну…

— Я тебе говорю. Сначала будет тяжелее превращаться обратно, а потом ты и не сможешь. Ты же демон-дух.

— Да нормально! — снова полюбовался собой в зеркале Асмодей. — Ну и рожа, хе-хе-хе!

— Какой у тебя смех ублюдский стал… — поморщился Хальтрекарок.

— Мне кажется, уже прирастает, — предположил Гелал. — Может, снимешь?

— Да потом, — отмахнулся Асмодей. — Пойдемте лучше, устроим реально дикую попойку!

— Дикая попойка! — радостно воскликнул Гелал. — Вот что будет написано на нашем знамени! Вперед, друзья!

— Вперед-вперед, Три Алкаша!.. только, Хальтрекарок, верни личину.

— Ладно, ладно…

С тех самых пор повсюду, где смертные собирались бухнуть, к ним могли из ночной мглы выйти еще трое — и уже с бутылкой. Прожженные алкаши присоединялись к любой пирушке, и та приобретала воистину дикий размах. Архидемон, демолорд и Князь Тьмы везде казались своими, везде выглядели обычными пропитыми уродами, лезли в драки, поднимали тосты, подбивали смертных на пьяные бунты и домогались до женщин.

— Твои глаза… — бормотал Асмодей, глядя на побитое оспой лицо. — Твои глаза — они как блики в этой кружке пива… Золотистые-золотистые… и пьянящие… обещающие наслаждение…

Рябая девица смущенно захихикала.

— А что, корчмарь, есть у тебя что-нибудь… ик!.. для благородных донов? — с трудом проговорил Гелал, отрывая щеку от стойки. — Мое горло привычно только к напиткам высочайшего качества!

Демон-вампир сказал так и пьяно захихикал.

— Пьянь подзаборная! — не выдержал какой-то еще почти трезвый идальго. — Какой ты благородный дон?! Невыносимо трапезничать в такой компании!

— Э, друга моего обидеть хочешь?! — возмутился Хальтрекарок, от которого воняло мочой и псиной.

Выглядел он совершенно пропитым, но оставался рослым и атлетически сложенным, так что идальго несколько опешил, когда демолорд на него надвинулся.

Но сразу же собрался и потянул из-за пояса паровой пистоль. В этом мире дворяне почти утратили власть, богатство и вообще какое-либо значение, но именно поэтому отчаянно цеплялись за остатки гордости. При малейшем намеке на оскорбление местные идальго лезли в драку, а то и открывали огонь.

— Ну стреляй! — рванул на груди рубаху Хальтрекарок. — Пристрели меня, как псину! Я же для тебя не человек, да?!

— Да, скажи ему, как на духу!.. — пьяно промычал Гелал.

Асмодей шептал что-то на ушко своей зазнобе, присев там, где не видел ее муж, хозяин заведения. Так что начало кабацкой драки он пропустил.

— Люди добрые!.. — взгромоздился на стол и стал бить себя в грудь Хальтрекарок. — Да, я пьянь! Я в жизни все упустил, кроме бутылки! Но достоинство!.. достоинство — свобода… буэ-э!.. духа!.. Оно тут! И этот… аристократишка… он и того лишить меня хочет!

— Проспись! — с отвращением произнес идальго.

Но Темного Балаганщика было уже не остановить. Он вошел в роль, он видел перед собой восхищенных зрителей — и он упивался звуком своего голоса.

— Нет, подожди! — патетически воскликнул он. — Почему аристократия опять уходит от ответов?! У народа есть вопросы!

— А у меня есть яичница, и я буду ее есть, — угрюмо ответил идальго, которому как раз принесли ужин.

— А ты ее не заслужил! — смачно харкнул ему в тарелку Хальтрекарок.

— Битва!!! — с апломбом закричал Гелал.

Ну а потом началась битва. Битье посуды, швыряние стульев, переворачивание столов. Идальго таки выхватил пистоль, а Хальтрекарок сделал вид, что поскользнулся на разлитом вине, и ушел из-под выстрела.

Он бы, конечно, не умер. Но во время Дикой Попойки они не выдавали свою истинную натуру. Если смертные увидят в них нечистую силу, если узнают о их космической мощи, то веселье закончится, а это уже черт знает что.

— Это жопа! — со знанием дела сказал Асмодей, хватая девку за ягодицу. — Полная! Налитые соком дыни! Можно, я кусну?.. Готов облобызать любые округлости и впадинки!

— Ой, да что ты делаешь, охальник!.. — взвизгнула трактирщица, как бы невзначай увлекая его к боковой лесенке.

Трактирщик был очень занят, потому ничего не заметил. Он пытался не позволить Гелалу забрать бочонок медового пива.

— Это не твое, не оплачено!.. — тянул на себя трактирщик. — Арим!.. Арим, да где ты?!

Трактирный вышибала был занят и отозваться не мог. Он пытался выкинуть Хальтрекарока. Тот упирался руками и ногами, орал и блевал на несчастного Арима.

Тот был на редкость дюжим детиной, поэтому в конце концов справился и выпихнул демолорда наружу, в снежную бурю. Из образа Хальтрекарок не вышел даже в такой момент — он упал в сугроб и пополз, блюя и матерясь.

— Где трактирщица?! — заорал идальго, потрясая тарелкой. — Почему мне не заменят яичницу?!

— Зовья!.. — заорал трактирщик, продолжая бороться с Гелалом. — Да отвали ты!.. Зовья!..

Жены нигде не было, а через окно уже лез обратно Хальтрекарок.

— Мы не договорили!.. — гневно вытаращился он, хватая идальго за плечо. — Пшли!.. Пшли наружу!..

— Светила небесные, как же от тебя воняет!.. — простонал тот.

— То вонь разлагающегося сословного общества!

— Ах ты!.. Я не хотел мараться о горячечную пьянь, но ты сам напросился!

— Мужик, мужик, да хорош! — раздались нестройные голоса. — Он того не стоит!

Говорили они это почему-то не идальго, а Хальтрекароку.

Хотя тот всегда каким-то образом умудрялся завоевывать любовь толпы. Настолько органично вписывался в роль опустившегося рабочего, недовольного порядками смертного общества, что другая такая же голытьба видела в нем предводителя. Воплотителя их собственных чаяний.

Кабацкая драка пошла на второй заход. Уставший и разозленный вышибала снова вытолкал Хальтрекарока — теперь вместе с идальго. Они стали тузить друг друга уже снаружи. Идальго снова выхватил пистоль и гаркнул:

— Ну все, с меня довольно! Видно, для того, чтобы сегодня поесть, мне надо кого-то убить!

Они были многозарядными, эти местные паровые пистоли. Свободное их ношение осталось чуть ли не единственной привилегией аристократии. Идальго прицелился, собираясь теперь уж точно расстрелять этого шелудивого пса… но тут на него что-то рухнуло сверху. Тяжелое, рыхлое и обладающее стопроцентной способностью ломать шеи.

Асмодей аж светился от счастья. Вскочив с уже трупа, он принялся размахивать некой тряпицей. Князь Тьмы выпрыгнул прямо из окна, со второго этажа, и оттуда высунулся страшно орущий трактирщик, а за его спиной жалобно верещала голая жена.

— Где бы я ни был, я сорву цветок чьей-то невин… порядочности! — воскликнул Асмодей. — Даже если это раффлезия!

Хлопнула дверь, и на снег покатился бочонок пива. Хальтрекарок сразу метнулся к нему и любовно подхватил. Следом выскочил Гелал с еще двумя бочонками, за ним вылетел вышибала с кочергой.

— Стой, морда! — заорал трактирщик, целясь в Асмодея из парового ружья. — Убью!

— Бежим! — воскликнул Гелал. — Пиво у меня!

— А у меня наше знамя! — раскручивал в воздухе огромное исподнее Асмодей.

Хохоча и увертываясь от пуль, три друга скрылись в ночном снегопаде.

Один бочонок выстрелом все-таки продырявило, но Асмодей не дал пиву пропасть. Когда гневные крики и топот стихли, три друга уселись на какое-то бревно, где-то уже за околицей. Городские огни тут были почти не видны, на небе мерцали звезды, вокруг была зима, и всемогущие демоны аж светились от восторга.

— Да, вот это жизнь, — вздохнул Хальтрекарок.

— Смертные не понимают своего счастья, — сказал Гелал.

— Оно у них недолгое — вот и не понимают, — пожал плечами Асмодей. — Им не успевает надоесть, они слишком мало живут.

Они еще немного посидели, допили пиво, а потом обменялись грустными взглядами.

— У меня скоро шоу начинается, — снова вздохнул Хальтрекарок. — Весь Паргорон ждет.

— А мне пора снова смущать умы смертных, — махнул рукой Асмодей. — И проверить бухгалтерию.

— А я… мне… пока, в общем, — не стал затягивать прощание Гелал.

И три лучших друга разошлись по своим мирам.

5028 год до Н.Э., Ад, башня Асмодея.

В Аду сегодня было шумно. Гигантский кратер, образовавшийся после падения Люцифера, стремительно застраивался. За тысячу лет демоны изрядно расплодились, но места пока еще хватало всем. Князья Тьмы возводили себе гигантские дворцы — не остался в стороне и Асмодей.

Ему необходимо было подчеркнуть пропасть между ним, одним из первых падших, и всей этой шушерой, рожденной уже тут. Из смертных и их семени.

Изредка и сейчас в Аду появлялись падшие ангелы. Гений Люцифера обернул случившееся в знаковый прецедент, и теперь всех свободомыслящих, всех носителей бунтарского духа скидывали сюда. Здесь их принимали с распростертыми объятиями — и они очень быстро превращались в чертей, бесов, дьяволов.

Сам Асмодей все чаще думал о себе как о черте. Его постоянная личина обзавелась рогами, хвостом и ослиными ушами. У большинства других чертей уши были поменьше, но Асмодею нравилось именно так.

— Экий у вас бардак, — лениво сказал Хальтрекарок, разглядывая панораму с балкона. — У нас даже в Мпораполисе народу меньше.

— Организовываем кооператив, — сказал Асмодей, наливая другу вина. — У Люцифера куча идей и проектов. Масса работы. Он уже почти договорился с одним древним богом, Баалом, что в иных краях зовется Сетом… а недавно еще и заключил союз с Раавом!

— Кто это?.. — поинтересовался Хальтрекарок. — А, подожди. Это тот гигантский драконодемон? Что-то припоминаю.

— Мы сделали его почетным Князем Тьмы. Все-таки он жил в Аду задолго до нас.

— У нас тоже подобная херня есть. Виркордеран. Но он не демолорд, он просто у нас живет.

— Да, Князем Тьмы может стать не каждый, — заважничал Асмодей. — Мы кого попало на такой пост не возводим… хотя некоторые считают, что им может стать любое дерьмо!

С этими словами Асмодей снова пнул корчащегося от боли черта. Потом движением брови сотворил посреди зала выгребную яму и принялся с любовью черта в нее макать.

Этот ничтожный субъект замахнулся ни много ни мало — на пост Асмодея. Многие Князья Тьмы пока еще держались непрочно, далеко не все уже заработали подлинное влияние, и некоторые иногда слетали со своих постов. Люцифер этому потворствовал, чтобы демоны не почивали на лаврах, чтобы оставались в тонусе. Любой помнил, что его могут обойти молодые и амбициозные.

— Как тебя зовут, милок? — ласково спросил Асмодей.

— Белиа… буэр-блэ-э!.. — прохрипел юнец, окунаемый в зловонную жижу.

— Ты пал буквально на днях, Белиал, — осмотрел его спину Асмодей. — У тебя даже белые перья еще видны. И ты сходу решил подвинуть меня?! Того, кто падал бок о бок с Люцифером?! Ты думаешь, любой наглец может вот так зайти с улицы и стать Князем Тьмы?! Быть тебе отныне нечистиком убогим, жить среди смертных, плевать им в кашу!

Обмакнув бедного чертика в нечистоты еще несколько раз, Асмодей вышвырнул его с балкона, и тот покатился по склону, колотясь об острые камни.

— Зачем ты оставил его в живых? — поинтересовался Хальтрекарок.

— Пусть будет живым и злым, — ответил Асмодей. — Тогда будет яростней карабкаться по карьерной лестнице. Князем Тьмы этому ничтожеству не бывать, конечно, но до ересиарха однажды может подняться, задатки у него есть.

— Так, подожди-ка, — перебил Бельзедор. — Я ведь знаю про этого Белиала. Он сейчас один из сильнейших Князей Тьмы. Если не считать самого Люцифера, превосходит его разве что Вельзевул.

— Да, Асмодей тогда сильно облажался с прогнозом, — согласился Янгфанхофен. — Но мотивировать он умеет.

Хальтрекароку адская система казалась холодной и избыточно монументальной. Люфицер строил какой-то гигантский муравейник, где каждый демон — просто винтик в системе, каждый подчинен интересам корпорации. Никакого индивидуализма, только коллектив.

Как иронично, что именно борцы за свободу создали вот такое. Хотя оно и понятно — сегодня ты мятежник, а завтра новый тиран.

Но Асмодею он свои мысли не высказывал. Будучи хорошим другом, Хальтрекарок не критиковал то, что делают другие демоны, и не мешал им кичиться собой.

Подумав об этом, он немного покровительственно посмотрел на своего друга. Все-то ему не сидится, бедолаге, все дела какие-то. Развеяться бы надо, отдохнуть.

— Как насчет выпить? — спросил Хальтрекарок.

— Ну так мы и пьем… а-а-а!.. Выпить!..

— Выпить!!! — хором повторили демолорд и Князь Тьмы.

Башня Асмодея от рева содрогнулась, и с нее сорвалось облако мелких бесов. Заверещав, они бросились врассыпную.

— Твоя правда — мы уже года три не проводили Дикую Попойку! — стиснул кулак Асмодей.

— Думаешь, Гелал все еще дуется? — задумался Хальтрекарок. — Чего он так обиделся-то в тот раз?

Асмодей пожал плечами. Гелал — сложная личность. Они с Хальтрекароком просто отодрали какую-то шлюху, а он устроил из-за этого сцену.

При том, что она даже не была его женой!

— Ладно, он всяко уже остыл, — махнул рукой Асмодей. — Сходим к нему?

Но когда они отправились в Лэнг, то обнаружили на Кромке свеженькие печати. Причем добротные, крепкие.

— О-о-о, Лэнг под колпаком, — ощупал их Хальтрекарок.

— Живодеры, — посочувствовал Асмодей. — Даже дырочку для кислорода не оставили.

— Пойдем туда?

— Погодим. Мы пока не знаем, кто наложил и как действует. Вдруг обратно не выпустит?

— Та-ак, так-так…

Они вернулись в башню Асмодея и пробежались по последним новостям. Оказалось, что пока Асмодей погряз в работе, а Хальтрекарок нежился у себя во дворце, в Лэнге случилось черт знает что.

— Это жопа, — со знанием дела сказал Асмодей, высвечивая огненные письмена. — Полная. Гляди, у них там пару лет назад крупная война была. А мы все пропустили.

— Опять?! — поразился Хальтрекарок. — Они же всего тысячу лет назад с кем-то воевали!

— У них это уже традиция, — отмахнулся Асмодей. — Давай-ка лучше проверим, жив ли Гелал… мнэ-э-э… жив!

— Слава Древнейшему! — обрадовался Хальтрекарок.

Самому факту крупной войны эти двое не удивились. Событие, в общем, заурядное, пропустить можно запросто. Все-таки вокруг бессчетные мириады миров, и даже если брать только ближайшие, какие-то глобальные катастрофы все равно случаются по несколько штук в год.

Миры то и дело вспыхивают, как спички.

Но в этот раз у заурядного события оказались неприятные последствия. Асмодей и Хальтрекарок лишились собутыльника.

— Опять светлые силы отнимают все, что мне дорого, — сжал кулак Асмодей. — Все-то им неймется.

— Небось еще и гордятся собой, — возмущенно молвил Хальтрекарок. — Посмотрите, вот тут была бяка! Но мы наложили печати, и бяку больше не видно! Давайте делать вид, что она исчезла!

Асмодей при этих словах вернулся в свой ангельский облик, возжег имитацию нимба и с одухотворенным видом кинул в выгребную яму листок подорожника. Тот сиротливо покачался на смердящей жиже и провалился.

— Кстати, ты собираешься когда-нибудь ее убрать? — спросил Хальтрекарок, глядя в эту яму. — Я не хотел критиковать порядки в твоем доме, но не прямо же посреди гостиной.

— А Белиала мне куда лицом макать? — постучал по виску Асмодей.

— Ты его уже помакал.

— Еще помакаю. Потом.

Они вкратце изучили историю конфликта. Узнали, что печати наложил совсем юный, но очень сильный бог — Мардук. Асмодей, почесав в затылке, припомнил, что вроде да, появился такой пару лет назад.

— Значит, использовал первичный импульс для такого бесполезного дела, — покачал головой Хальтрекарок. — Какая бездарная растрата.

— Можно подумать, ты бы лучше использовал, — хмыкнул Асмодей. — Небось сотворил бы мир, состоящий из Хальтрекароков.

— Что за бред?! Я должен быть один!

Наложенные на Лэнг печати оказались мощнейшими, но грубоватыми. Действовали они примитивно — зафиксировали внутри всех демонов и прочих носителей Тьмы, а также их потомков. Теперь те не могут покидать родной мир по собственной воле, а если их даже призовут или вытащат другим способом, печати будут тянуть обратно, причиняя все усиливающиеся страдания.

— Ну на попойку-то его хватит? — с сомнением спросил Хальтрекарок.

— Не знаю. Пошли, спросим.

Теперь, зная, что гостям пересекать Кромку Лэнга безопасно, они без страха вошли туда и завалились во дворец Гелала. Тот друзьям ужасно обрадовался, потому что уже пару лет пытался с ними связаться, но у него ничего не получалось.

— У нас теперь может высовываться только Йог-Сотхотх, и то не полностью, — пожаловался Гелал, разливая по бокалам охлажденное. — Они там в Кадафе что-то придумывают, чтобы сотворить эмиссара, который сможет преодолевать печати… но пока у нас никого нет.

— И что, совсем никого не осталось? — спросил Хальтрекарок.

— Все, кто был на момент запечатывания снаружи, сразу разбежались, — подпер щеку кулаком Гелал. — Наши союзники отвернулись от нас, а наши враги позлорадствовали… да и союзники тоже, в общем, оказались врагами с наклеенными улыбками.

Асмодей и Хальтрекарок услышанному не удивились, потому что такова природа вещей. Гелал о том тоже рассказывал скучающе, как о совершенно естественном деле. Для архидемона он был, в общем, молод, всего около двух тысячелетий, но этого вполне достаточно, чтобы прийти к определенным выводам о мироздании и царящих в нем нравах.

— Вот такие дела, короче, — закинул он ноги на стол. — Былые любовницы обо мне забыли, друзья заходить в гости перестали… я вас, честно говоря, уже списал со счета. Думал, что и вы такие же, как все.

— Мы не как все, — проникновенно заглянул ему в глаза Хальтрекарок. — Мы — три алкогольных вестника, а ты — наш пивной вексилларий.

— Веди нас на Дикую Попойку, Гелал! — вскочил на стол Асмодей.

— Дикая Попойка!!! — заорали они хором.

Но Гелал тут же скис и напомнил, что сейчас он никуда их не поведет.

— Печати, — обвел он рукой. — Давят. Я пробовал уже — не могу выйти. Никак.

— И что, совсем никак эту дрянь не снять? — осведомился Асмодей. — У вас тут уже пара лет прошла — вы уж, наверное, скоро их сами снимете?

— Мы тоже сначала так думали! — фальшиво рассмеялся Гелал. — Но этот Мардук… сколько же ошибок в слове «мудак»… ты не представляешь, сколько мощи он в них влил!

— Но вы пытались хотя бы?

— Вроде их можно разломать сожжением части такульту, но не с моим полупроцентом, — объяснил Гелал. — С’ньяк бы точно смог — но его в этой войне контузило напрочь. Он теперь соображает даже хуже, чем раньше. Азаг-Тота убили, он теперь в камнях Кадафа. А Ктулху усыпили, и он не просыпается.

— А Йог-Сотхотх?

— А Йог-Сотхотх — это еще больше ошибок в слове «мудак». Он-то может… он все может! Но не хочет. Отговаривается чем-то. Мол, вот как раз именно он и не может! Не может… почему-то! Потому что трусливый червяк! Мы ему даже обещали, что поклянемся Тайным Именем Червя, что никто его не тронет, что мы потом поможем ему вернуть потраченное, что все скинемся…

Гелала прорвало. Он наконец-то смог поговорить о тревожащем его с кем-то, кто был не в курсе дела. И он долго орал, возмущался и пинал мебель. А потом рухнул в кресло и прикрыл глаза руками.

— Еще Иак Саккакх вроде бы может, — устало сказал он. — Но он-то как раз оказался снаружи… как знал! И, разумеется, сразу куда-то исчез. Где Иак Саккакх?.. нет Иак Саккакха!

Гелал начал закрывать и открывать лицо ладонями, словно сюсюкался с младенцем, а Асмодей и Хальтрекарок смотрели на это и думали, что их друг, похоже, чокнулся от горя.

— Может, Иак Саккакх тут?! — распахнул шкаф Гелал. — Нет, тут тоже нет Иак Саккакха! Нигде его нет!

— Ну ты так-то уж не расстраивайся, — хлопнул его по плечу Асмодей. — Давай лучше выпьем.

— А печати вам кто-нибудь еще сломает, — великодушно пообещал Хальтрекарок. — Уж найдется добрая душа!

— Кто?! — встряхнул руками Гелал. — Может, вы, парни?!

— Я бы снял, — без раздумий сказал Хальтрекарок. — Я бы все для тебя сделал, дружище. Но на такие заслоны у меня просто не хватит счета. У нас такое сможет… не знаю, Гламмгольдриг, Мазекресс, Худайшидан, может быть… но никто из них не захочет. Это же почти весь счет сжечь, сам понимаешь.

— А у нас вообще корпоративная система, — поспешил объяснить Асмодей. — У меня нет ничего своего, все общее. Мое могущество — это могущество Ада, я силен только пока занимаю свой пост. А если я запущу руку в корпоративный фонд, меня раком поставят.

— Как удобно, — горько усмехнулся Гелал. — Впрочем, я на вас и не рассчитывал. А вот я бы правда их снял. Я даже отца спрашивал, нельзя ли объединить доли в такульту. Но у нас даже вместе не хватило бы… да и хватило бы, он все равно бы не согласился.

— И что теперь будете делать? — спросил Асмодей.

— Да ничего, видимо. Подождем, пока печати сами истают. На сколько их там может хватить — на век-другой? Потерпим.

— П-нятно. Бухать пойдешь?

— Пойду… пошел бы. Но теперь только если вы ко мне, — слабо улыбнулся Гелал. — Можем в Иреме покутить…

— Среди демонов Дикая Попойка не выстрелит, — отрезал Асмодей.

— Можно прикинуться низшими демонами.

— Да не, все равно не то…

— Кстати, ты на нас больше не обижаешься? — спросил Хальтрекарок. — Ты в прошлый раз психанул из-за какой-то чепухи…

— Это была не чепуха! — мгновенно все вспомнил Гелал. — Вы не понимаете! Нас, кхариотов, осталось очень мало! Кхариоток еще меньше! Красивых кхариоток… одна! Моя сестра! Все остальные давно деградировали до Злыдней!

— Ну да, красивая кхариотка у вас была всего одна, — согласился Хальтрекарок. — Я честно искал.

— И это именно из-за вас, паразитов, Лилит покинула тогда Лэнг! — ткнул в него пальцем Гелал. — Хочу, сказала… познавать! Другие культуры! Другие народы! Пробовать новое!

— Так и сказала?

— Вот шлюха!

Асмодей и Хальтрекарок переглянулись и самодовольно ухмыльнулись. Да, уломать сестру Гелала на тройничок было непросто, но они никогда не отступали перед трудностями.

Особенно гордился Асмодей. Упиваясь своей властью над слабым полом, он всячески потворствовал разврату и изменам. Для него стало любимым развлечением испытывать на прочность любовь смертных и достоинства вроде целомудрия, скромности и супружеской верности.

— И все же… это все-таки твоя сестра, а не жена, — заметил Хальтрекарок. — Ты же не господин ей.

— И из-за вас теперь никогда и не буду, — огрызнулся Гелал.

— И вообще ты должен нас благодарить, — укоризненно сказал Асмодей. — Благодаря нам твоя сестра не попала под печати Мардука. И теперь она свободна, как ветер.

— Надо будет ее разыскать, — задумался Хальтрекарок. — Передать от тебя привет.

— Может, даже несколько раз, — ухмыльнулся Асмодей.

— Ладно, — прикрыл глаза Гелал. — Это моя судьба, и я приму ее с достоинством. Что мне начертано на роду — тому и быть.

— Какой ужасный фатализм, — покачал головой Хальтрекарок. — Тебе явно надо выпить.

— Давай, Гелал, — потянул его за руку Асмодей. — Пошли с нами. Развеемся.

— Да не могу я выйти! — запротестовал Гелал.

— Если с нами — сможешь.

— Да, мы тебя стабилизируем.

— Создадим триаду Дикой Попойки.

— Смешаем с тобой ба-хионь.

— Призовем тебя к себе.

— Проведем сцепляющий канал.

— Закрепим на метауровне.

— А-а-а… подождите!.. А если не только Дикой Попойки?! — с надеждой воскликнул Гелал. — Может, на полностью?!

— Но тогда нам придется везде вместе таскаться! — возмутился Асмодей. — Как ты себе это представляешь?! У меня свои дела есть!

— Да, я не хочу везде таскать с собой вас двоих, — отказался Хальтрекарок. — Это как-то… обесценит дружбу. Возможно, я вас возненавижу… да, возненавижу.

— Ладно, а может, тогда не только попойки? — все еще торговался Гелал.

— Послушай, мы и так делаем тебе очень великодушное предложение, — напомнил Асмодей. — Это нам встанет в большие расходы.

— Придется объяснять Совнару, что это было необходимо… — вздохнул Хальтрекарок. — Глупые бушуки никогда не понимают таких вещей.

— Не, я просто имел в виду что-то вроде… Дикого Трио. Ну там всякие игрища, шоу, оргии и… еще оргии…

— Это что, каждый раз, когда я захочу развлечься с женами, будете появляться вы двое? — сложил руки на груди Хальтрекарок. — Я пошел.

— Нет, подожди! — остановил его Асмодей. — Гелал — тупица, он не понимает, что говорит! Мы все уважаем тебя и твоих шлюх!

— Побольше уважения к моим шлю… женам!

— Я их всех глубоко уважаю, поверь мне. Глубоко и часто.

И они расхохотались. Гелал, поняв, что теперь он все-таки сможет время от времени отрываться с друзьями на вечеринках, сразу повеселел.

В конце концов, на Дикой Попойке они не только пьют.

Так Дикая Попойка из чего-то отвлеченного превратилась в нечто вещественное. Традицию и ритуал. Три демона из разных миров создали нечто вроде собственного такульту — мерцательного, возникающего изредка. Когда Гелал был в нем, когда участвовал в Дикой Попойке — он переставал быть архидемоном Лэнга и становился пивным вексилларием. И печати Мардука ненадолго забывали о его существовании.

У других обитателей Лэнга настолько хороших друзей не нашлось.

— …Где здесь бар с лучшими шлюхами?! — схватил какого-то парня за шкирку Хальтрекарок. — Мы три космических капитана, и мы желаем выпить!

Они действительно предстали в облике трех бравых космопроходцев — только безнадежно пропитых. Словно только что вернулись с астероидов после долгой вахты.

Гелал на этот раз создал молодой и щеголеватый образ, немного похожий на его истинный облик. В этом мире встречались люди настолько же мертвенно-бледные — те, что жили в подземных городах. Он грыз электронную трубку и время от времени выдыхал лиловый дым.

Асмодей же стал киборгом. Остался нелепым жирным упырем, но обзавелся кибернетическими глазом и ногой.

И только Хальтрекарок, как обычно, ограничился косметической маскировкой. Гхьетшедарий упрямо отказывался от кардинально изменяющих его иллюзий. Ничего такого, чего нельзя было бы добиться простым переодеванием и гримом.

— Какой же ты самовлюбленный, — пенял ему Гелал, пока они ковыляли к портовой таверне. — Даже на время не хочешь сменить типаж.

— Я сменил, — с неприязнью оглядел свой китель Хальтрекарок. — Теперь на мне эта неприглядная маскировка.

— Жалкие полумеры! — тряхнул огромным пузом Асмодей. — Мне стыдно за твое малодушие!

Таверна, которую выбрали в этот раз, была лучшим заведением порта — для капитанов кораблей, космических офицеров, успешных негоциантов и сотрудников корпораций. Кого попало туда не пускали — на входе стояли два биоробота, похожие как две капли воды.

— Стойте, — вытянул руку один, оглядывая Трех Алкашей. — Ваши ИРН.

Асмодей издевательски показал пустое запястье. Биороботы просканировали его и неохотно расступились. Неприглядные пропойцы с усмешечками прошли внутрь и оказались в дикой кутерьме.

Царила полутьма, но повсюду мелькали разноцветные огни. В пятачках света извивались девицы на шестах. Некоторые — модифицированные, а одна, кажется, даже инопланетянка. Музыка заставляла вибрировать пол.

В основном тут были земляне. Все-таки это транзитный порт в их звездной системе, на карликовой планете Церера. Однако было и несколько пришельцев со звезд — и один из них при виде трех демонов сразу перестал пить свой коктейль. Три глаза на зеленой роже подернулись пленкой, а еще четыре на стебельках повернулись, как локаторы.

— Уходим, — быстро сказал он своему спутнику, землянину. — Сейчас.

— Что?.. — не понял тот. — Да мы только пришли…

— Глаас ти, — коснулся пришелец какой-то точки на затылке. — Я никогда бы не подумал, что встречу у вас такое…

— Эти ваши эрченирские суеверия… — проворчал землянин. — Давай посидим немного…

— Это не суеверия, — отрезал пришелец. — Если ты никогда не встречался со злой волей обитателей Мрачных Миров… ты счастливец.

Землянин с сомнением оглядел тех, кто так испугал его друга. Гелал чмокал своей трубкой, обдавая всех лиловым дымом, Хальтрекарок просматривал меню, а Асмодей уже клеился к какой-то девице в обтягивающем комбинезоне.

— Это просто вольные рудокопы, — сказал он. — Вернулись с вахты, развлекаются. Работали… м-м-м… на Палладе, судя по нашивкам.

— Оно притворяется! — прошипел пришелец, вытянув вокабулятор к самому уха друга.

— Да ну тебя! Пришли расслабиться, а ты начал нагнетать! Устал я от твоих приколов!

— Это не прикол! Вы, хомо, не слышите пения мира! Сейчас он кричит!

— Давай лучше послушаем пение… ну, музло, — опрокинул высокий бокал землянин. — Мы три месяца сидели в железной коробке. Конечно, у тебя мультики в голове начались. Сейчас проветримся, выпьем…

— Давай перейдем в другой бар! — уже почти взмолился пришелец. — Или улетим! Мы не знаем, зачем оно тут!

— Мы знаем, зачем мы тут! У нас груз еще таможню не прошел! Будда милосердный, мужики просто веселятся! И мы можем!

Со стороны Дикой Попойки доносился хохот. Гелалу намешали сложный многоцветный коктейль, он оставил свою трубку и потягивал дым из наркотизатора. Трубки торчали в каждом столе — пара кредитов, и дыши чем хочешь. Архидемон озирался с ироничным видом, довольный тем, что печати Мардука над ним временно не властны. Пар подсвечивался разноцветными огнями, и на мгновение свет преломился так, что Гелал предстал в истинном облике.

Никто этого не заметил. Почти. Пришелец с далекого Эрченира посерел от ужаса и как будто начал задыхаться. Его захлестнуло ментальной волной, он почувствовал всю мощь исходящего от демона давления.

— Вибрации Мрачных Миров… — выдохнул эрченирец.

— Да просто басы у трека гровные! — прокричал его друг.

— Я ухожу, — встал эрченирец. — Надеюсь, оно не утянет тебя за Вуаль.

Землянин несколько секунд упрямо сидел, все плотнее сжимая губы. Потом тоже вскочил, раздраженно провел запястьем по сенсору оплаты и пошел следом.

— Гребаные ксеносы, — пробурчал он, догнав друга. — Клянусь богом, если в следующем баре ты увидишь лепрекона, я тебя удавлю!

За их спинами Асмодей так довольно хохотал, что аж пролил на себя пиво. Девица рядом с ним брезгливо морщилась, но она уже попала под его мерзкое обаяние, и уйти не могла… не могла же?.. ладно, рудокопы после вахты хорошо платят, а ей надо наскрести на страховку получше…

— И они говорят — этот туннель слишком глубок, это технически невозможно! — орал ей на ухо Асмодей. — А я им говорю — тогда вам нужен парень с самым длинным шлангом!

А Хальтрекарок с Гелалом опрокидывали все новые рюмки. Гелал еще и затягивался наркотизатором, и о чем-то размышлял. В конце концов он перегнулся через стол и крикнул:

— Слушай, а я что подумал! Мы создали малое такульту для нас троих! А давай его немного напитаем! Чтобы было поустойчивей!

Хальтрекарок прищелкнул пальцами, посылая мысль Асмодею. Тот, не отрываясь от лапанья девичьих округлостей, довольно хмыкнул, кивнул — и культурная программа стала раскручиваться. Демоны немного расширились, раскинули сети — и от них пошли незримые волны, постепенно охватывающие весь зал.

— Я хочу спеть! — провозгласил Хальтрекарок, хватая за руку официантку.

— Будки для караоке там, — указала та.

— Будки?..

Разобравшись, что собой представляет эта технология, Хальтрекарок возмутился. Это что же, он будет петь — но его никто не услышит?!

— Это неприемлемо! — отрезал он. — Я не упиваюсь звуками своего голоса — я желаю одарить этим счастьем других!

— Уверена, все будут вам только благодарны, но у нас нет караоке-системы в общем зале, — мило улыбнулась официантка.

— Ничего, сам справлюсь, — достал из ниоткуда микрофон Хальтрекарок.

А Гелал тем временем взялся за рукоять наркотизатора. Его когти удлинились и пронзили пластик, из-под них заструился все тот же лиловый дым. Он проник в общую систему подачи, пошел по трубкам… чувствуя свои эманации, Гелал самодовольно ухмыльнулся.

Дыхание Курильщиков. Когда сотня этих тварей пролетает над каким-нибудь мегаполисом, смертные делают все сами. Асугалям остается только собирать урожай.

На танцплощадке кружил свою партнершу Асмодей. Уже поддатый, он приоткрыл рот, и оттуда капала слюна… но еще и тоже струились темные эманации. Липкие, душные, вызывающие грязные мыслишки.

А Хальтрекарок взгромоздился на возвышение и таки запел. Администратор вначале хотел его урезонить… но голос демолорда был так сладок, так чарующ, что он передумал. Даже обрадовался, решив, что в заведение заглянул кто-то из оперных певцов.

А еще пение Хальтрекарока расслабляло. Затуманивало ум, опьяняло и оглупляло. Люди утрачивали контроль над мыслями — и в головах утверждался Асмодей. Перед глазами у всех уже плыло, желания становились все необузданней. Потом в ноздри проник дым Гелала — и принес с собой безумие.

Дальше смертные сделали все сами. Кто-то жрал, пока не доходило до рвоты. Кто-то хлестал спиртное прямо из шлангов. В одном месте началась поножовщина. Танцы постепенно переходили в дикую оргию. Девицу, которую обихаживал Асмодей, уже завалило телами, а сверху капала вонючая слизь.

И они все пели. Подпевали Хальтрекароку, раскачивались из стороны в сторону, счастливо горланили на десятки глоток. Мужчины, женщины и гермы, земляне, марсиане и ксены — все слились в этом безумном хоре, которым дирижировал демолорд.

Наружу шибало скверной. Не настолько уж сильно, но если кто собирался войти… то тут же поворачивал. Ощущал дурноту или просто инстинктивно передумывал.

Хальтрекарок закончил петь. Раскланялся, развеял иллюзорную одежду, прыгнул в толпу и прокричал:

— Дикая Попойка!!!

— Да-а-а-а!!! — вторили ему Асмодей и еще сотня человек.

Гелал не вторил. Он уже впился в горло какого-то парнишки.

…Когда на следующее утро Цэнь Боджинг вошел в кают-компанию, Аарах сидел с таким видом, словно постарел лет на двести. У эрченирцев трудно определить возраст, но его кожа посерела, нижние глаза подернулись пленкой, а стебли верхних опали. Он тянул через ротовые стебли питательный дым и с отсутствующим видом смотрел в экран новостника.

— Это правда было оно, — сказал Аарах безучастно. — Смотри.

Цэнь промотал на начало и посмотрел передачу. Когда он увидел кадры с того мерзкого шабаша, когда увидел, как все в конце концов падают замертво, а изображение вырубается…

— Распылили какой-то газ, — произнес он, читая комментарии. — Теракт?.. Токсин в ароматической смеси?..

— Теракт, — сказал Аарах. — Только не такой, как вы думаете. Оно так ест. Вашей Цереры коснулось дыхание Мрачных Миров. Мы вовремя ушли.

— Ну с последним я согласен… — неохотно промямлил Цэнь. — Хотя…

Он снова промотал на начало. Дико это выглядело. Массовое помешательство, отвратительно до неестественности.

— Ладно, технически ты меня спас… — признал он. — Хотя я и не верю в это мракобесие… но я проставлюсь. Сообщишь кому-нибудь?.. ну, что ты там почуял?

— Мне даже ты все еще не веришь, — угрюмо сказал Аарах.

1510 год Н.Э., Ад, башня Асмодея.

Хальтрекарок парил над парапетом и с легкой завистью разглядывал бесконечную воронку Пандемониума. Надо же, как поднялись эти адские нувориши. Еще совсем недавно бегали с голыми задницами и грозили кулаками богу, который их отверг, а теперь диктуют свою волю сотням миров.

Ад — вообще очень молодой мир. То есть существует-то он с глубокой древности, но всего тысячелетий восемь назад тут была просто дикая пустошь, по которой бродили первобытные демоны, примитивные бесы и дьяволы. Потом сюда рухнул Люцифер… и посмотрите, чего эти рогатые достигли за столь малый срок!

Когда-то Асмодей был в их трио самым слабым и жалким. А теперь наоборот — самый толстый и важный. Гелала-то он превзошел давно, Гелал из-за печатей Мардука захирел почти до уровня барона… но ведь и Хальтрекарока уже превзошел.

— Ну-ну, не расстраивайся, — услышал его зависть Асмодей. — Мы по-прежнему друзья. Вы дружили со мной, пока я был жалок и слаб — и я продолжу дружить с вами, жалкими и слабыми.

— Воздаятство — для жопошников, — огрызнулся Хальтрекарок. — В чем смысл дуализма Света и Тьмы, если вы просто прислуживаете тем, против кого восстали?

— Повторяй эту мантру себе почаще, — лениво ответил Асмодей. — И мы не прислуживаем, мы выполняем социальный заказ. Сами смертные хотят быть наказаны за свои проступки. А даже если не хотят… они должны быть наказаны. Кто обеспечит справедливость во вселенной, если не мы, демоны?

— Знаешь, я далек от мировоззрения гохерримов и их жажды вечной войны, но они хотя бы не нуждаются в таких жалких оправданиях, — фыркнул Хальтрекарок.

— Ты не понимаешь, друг мой, — снисходительно произнес Асмодей. — Ваш Паргорон безнадежно морально отстал. Вы застряли в прошлом, в демоническом феодализме. Каковы ваши основные источники дохода? Крепостные демоны, ростовщичество, сделки, колонии, грабительские набеги. Из-за последних вы постоянно ссоритесь с богами… а могли бы подойти к этим вопросам более рационально.

— Не согласен, — помотал головой Хальтрекарок. — Основа Паргорона — Банк Душ, и все паргоронцы — его акционеры. У нас капитализм, а не феодализм.

— Нет-нет-нет. Это у нас капитализм.

— У вас власть корпорации-монополиста с плановым хозяйством и бессменным лидером. Даже у нас Темный Господин иногда меняется. И мы не зависим от его воли абсолютно, как вы от вашего Люцифера.

— Что-то Хальтрекарок тут необычайно рассудительный, — заметил Дегатти.

— Он не настолько глуп, как о нем иногда думают, — хмыкнул Янгфанхофен. — Просто он настолько ленив, что большую часть времени предпочитает не утруждать мозги. Плюс фантастическая самоуверенность и эмоциональная глухота, конечно.

Асмодей и Хальтрекарок часто ходили друг к другу в гости. Но если Асмодей ходил к Хальтрекароку, чтобы развлечься, оттянуться, повеселиться… то Хальтрекарок к Асмодею — чтобы побыть в тишине, отдохнуть от семьи. Здесь, на огромном балконе с видом на все круги Ада, демоны часами просто беседовали или играли в шашки.

Иногда Лиу Тайн расспрашивала Хальтрекарока об этих его визитах. И в последнюю пару тысяч лет — со все большим интересом. Ад набрал слишком уж значительную силу.

Большинство ближайших Темных миров Паргорону не конкуренты. Одни слишком слабы и могут лишь украдкой что-то подворовывать. Другие замкнуты на себе, самодостаточны и не лезут за Кромку. У третьих просто другая ниша, так что интересы не пересекаются.

Ад — среди этих третьих. В нем целых восемьдесят Князей Тьмы, не уступающих демолордам, но это мир-воздаят. Они связаны по рукам и ногам своими договорами, и отказаться от этой системы уже не могут. Вся их жизнь, вся их система и экономика — это такая громадная карательно-испытательная корпорация, в которую встроены все вплоть до мельчайшего беса. Они наказывают грешников и склоняют ко греху праведников, потому что только в противлении греху можно отделить зерна от плевел и выпествовать лучшие душевные качества.

Низшие демоны на зарплате, высшие — на проценте от прибыли… но даже этим они не могут распоряжаться по своему усмотрению. И они в принципе не занимаются набегами, колонизаторством, ращением душ… они устроились гораздо удобнее. Просто заключили договор с Раем и фактически работают на небожителей на выгодных условиях.

Демонам на самом деле наплевать, на кого работать, они не какие-то принципиальные враги Света. Если хорошо заплатят — будут и старушек через дорогу переводить.

— Кстати, с чего вы вообще решили, что Люцифер действительно отделился от Саваофа? — вдруг спросил Хальтрекарок.

— Простите?.. — не понял Асмодей. — Что?..

— Ну сам посмотри. Вы сейчас фактически его филиал. Колония. Подчиненный мир. Мятеж был бурей в стакане воды, а Люцифер продолжает работать на прежнее начальство, просто теперь на другой должности. Его же, получается, просто перевели в другой отдел… да еще и с повышением!

— А!.. — вскинул палец Асмодей. — Ты!.. все не так!.. Я там был! Ты не видел той битвы! Ты не слышал его! Ты не видел, насколько он был искренен!

— Ну… он же был частью Саваофа. Эмблемой-ипостасью. Конечно, Саваоф был искренен. Он просто обсудил сам с собой новую идею. Немного бурно. Немного поспорил сам с собой. Немного накричал сам на себя.

— Это не так работает. И Люцифер — личность, а не чей-то придаток. Он не Эмблема и уж подавно не ипостась! Он Воплощение!.. был им!..

— Но разве можно перестать быть Воплощением?.. — задумался Хальтрекарок. — Кстати, Эмблемы — личности. И ипостаси — личности. Но все равно придатки. После гибели они все равно возвращаются к божеству.

— Все не так, — повторил Асмодей.

— А по-моему, так. Вы же даже не владеете теми душами, которыми распоряжаетесь. У вас тут почти что санаторий для грешников. Суровая сауна, в которой жарко и больно бьют, зато потом выходишь чистым и красивым.

Асмодей набрал воздуха в грудь, но не нашелся, что ответить. Действительно, система эксплуатации душ в Аду совсем другая. В Паргороне условки просто попадают в Банк Душ и там спокойно спят, потихонечку расходуясь. Каждой души хватает на несколько тысяч лет. В Аду же они очищаются через страдания и выдают в процессе океаны темной ба-хионь… но расходуются гораздо быстрее.

В Банке Душ сейчас то ли двенадцать, то ли тринадцать миллиардов условок, но это тысячелетние накопления. В Аду же — едва ли миллиарда полтора, но текучка при этом колоссальная. Постоянно новые прибывают, старые убывают. Дольше чем на несколько десятилетий задерживаются только самые отпетые мерзавцы. Так что у них все время свежак, каждого выжимают досуха — и энергии столько, что Князья Тьмы с жиру бесятся.

— Слушай, а если у нас феодализм, а у вас капитализм — то что у Гелала? — задумался Хальтрекарок.

— У них рабовладельческий строй. Кста-а-ати!.. Сидим мы вот тут, выпиваем, и вроде все хорошо, но чего-то не хватает…

— Точно! — оживился Хальтрекарок. — Гелала не хватает!

— Ну я-то имел в виду шлюх позвать… но и Гелал сойдет! — заржал Асмодей.

Он одним взмахом хвоста сотворил пентаграмму, произнес слово призыва… и ничего не произошло.

— Я тебе в прошлый раз говорил — ты слишком небрежничаешь, — сказал Хальтрекарок. — Прояви немного уважения, он все-таки не один из твоих бесов.

— Ладно, ладно, — проворчал Асмодей, сосредотачиваясь. — О Гелал, сын Акхкхару, внук Хер-Знает-Кого…

Хальтрекарок закатил глаза.

— Я сначала начну. О Гелал, сын Акхкхару, внук… кха-кха!..

— Дай я, — подлетел к пентаграмме Хальтрекарок. — О Гелал, сын Акхкхару, твоим именем и нашей кровью призываем тебя со дна Бездны! Услышь нас, явись…

— …И стань нашим пивным вексилларием! — плеснул в пентаграмму пива Асмодей.

— Ты зачем опять все испортил?!

Но пентаграмма на этот раз все-таки сработала. Хотя очень слабо. Просто замерцала, засветилась… и погасла.

— Э?.. — не понял Асмодей.

— Он чем-то очень занят. Или не в форме. Закрылся.

— Ну-ка поднажми, — потребовал Асмодей. — Если не может явиться — пусть хоть сообщит.

Демолорд и Князь Тьмы поднажали. Уже не валяя дурака, а всерьез, задействовав всю свою мощь… аж воздух раскалился от таких энергий! Асмодей даже выхватил из воздуха огромный трезубец, сходу насадил на него мелкого беса и обагрил пентаграмму его кровью!

И вот теперь все сработало. Только… все равно не так, как ожидалось. Раздался слабый хлопок — и вместо Гелала появилась какая-то когтистая баба в черных одеждах. Да еще и с младенцем на руках.

— Что?.. — не понял Хальтрекарок. — Гелал вместо себя женщину послал?

— Э, ты кто?! — не понял и Асмодей. — Где Гелал?!

— Вот Гелал, — показала младенца женщина. — Мой сын, Гелал-младший. А его отец не так давно почил.

— В смысле почил?!

— А ты сама кто?!

— Меня зовут Мабхут, и я вдова моего господина, — опустила очи долу женщина.

Хальтрекарок и Асмодей растерянно переглянулись. Они сверились с ноосферой и в изумлении обнаружили, что опять все прохлопали. В Лэнге вновь случилась крупная заваруха, но в этот раз погибли почти все значительные лица… в том числе и их друг.

Асмодей сунул руку в мегапантакль и достал со дна озера Коцит бутыль прохладной водки. Печально вздохнув, Князь Тьмы налил себе, Хальтрекароку, безутешной вдове и несчастному сироте. Тот был совсем мал, но рюмку стиснул крепко.

— Достойный сын Гелала, — похвалил Хальтрекарок.

— Помянем, — вскинул рюмку Асмодей.

Мабхут оказалась дьяволицей Лэнга, одной из жен Гелала. Самой любимой, как она уверяла, хотя Асмодей с Хальтрекароком ее совершенно не помнили. А ее сын, тоже Гелал, стал его самым младшим сыном, родившимся уже после смерти отца.

— Так-так, — заинтересовался Асмодей. — А что там, много еще безутешных вдовушек осталось?

— Большинство погибло, когда обрушился дворец, — без особой грусти сказала Мабхут. — А потом много еще чего случилось, так что… из вдов осталась только я.

Асмодей поймал ее наглый взгляд и широко ухмыльнулся. Он сразу все понял. Экая беспринципная бабенка!

— Молодец, — похвалил он. — Еще и ребенка спасла. Думаешь, что-то унаследует?

— Такульту разрушено, наследовать нечего, — вздохнула Мабхут. — Но, может, когда-нибудь Жрец что-нибудь все-таки восстановит… и ему понадобятся новые архидемоны. А мой малыш Гелал — последний кхариот.

— Полукровка, — осмотрел младенца Хальтрекарок. — Типа вайли?

Ребенок уже тянулся к лежащим на столе помидорам. Асмодей одобрительно улыбнулся и протянул ему одну.

— Молодец, закусывать надо, — похвалил он. — Гелал всегда закусывал.

Узнав о гибели своего лучшего друга и собутыльника, Асмодей и Хальтрекарок пригорюнились. Не надо думать, что у демонов каменные сердца. Им редко удается завести по-настоящему хороших друзей, и когда они их теряют — это действительно большая потеря.

— Дикая Попойка официально закончена, — опрокинул бутылку горлышком вниз Асмодей. Ледяная водка полилась на раскаленный камень. — Финальная фаза — поминки.

— Может, найдем кого-нибудь третьего? — вяло предложил Хальтрекарок.

— Кто может заменить Гелала?! Кто будет настолько же хорош, как наш пивной вексилларий?!

— Ну я не знаю… у тебя кто-нибудь есть на примете?

— У меня никого… а у тебя?

— И у меня никого… Клюзерштатен вечно все превращает в Дикую Викторину… а потом Дикую Резню. А я не гохеррим, я такое не люблю.

— А может, этого вашего корчмаря? Янгфанхофена? Он вроде выпить любит.

— Нет, я не хочу брать третьим Янгфанхофена.

— Почему?

— Потому что я тупой мудак.

Янгфанхофен сказал это обиженным голосом и несколько секунд молчал. Потом все же продолжил рассказ.

— Нет, не надо искать в Аду или Паргороне, — сказал Хальтрекарок. — Нужно кого-то из третьего мира.

— Зачем? — не понял Асмодей.

— У нас было великолепное трио. Трое кудесных парней из трех Темных миров. Мы не можем быть из двух. К тому же мы будем заниматься самыми разными вещами, так что не стоит с соседом по планете, с которым потом еще за руку здороваться. А то я бы с удовольствием позвал своего брата, и мы много бы потешались над его убогим видом… но это будет не то, Асмодей.

— Понимаю. Ты мудр, Хальтрекарок.

Они еще выпили, и снова налили Мабхут. Та сидела в уголочке, с любопытством переводя взгляд с одного на другого. В Лэнге ей редко доводилось видеть каких-то архидемонов, кроме мужа, но она, конечно, знала об этих его друзьях.

Следующие полчаса демоны оживленно проглядывали списки бомонда других Темных миров. Искали того, кто сможет заполнить пустоту в их сердцах.

В Лэнге, конечно, не нашли никого. Там остались только здоровенный спящий болван и призрачный старик, похожий на Лиу Тайн в маске. Этот радостям жизни чужд.

— Хвитачи тоже не подходит, — закрыл перечень Дома Порядка Хальтрекарок.

— Да, там ни одного веселого алкаша, — согласился Асмодей.

— Ни одного благородного пропойцы.

— Ни одного проспиртованного балагура.

— Нет, балагуров в Доме Смеха полно.

— Там они чересчур веселые. У нас же трио алкашей, а не трио психов.

— А обязательно именно демона? Может, кого из богов позовем?

— Не говори глупостей. Бог не сможет состоять в пивном такульту.

Да, именно это было первостепенно важно. Шестьдесят пять веков назад они создали малое такульту — только для них троих. А такульту, эта придумка Лэнга, сильно отличается от Банка Душ Паргорона. Если у бушуков счетом может владеть любой желающий, хоть даже низший демон, то такульту — только для венцов демонической эволюции. Они сами являются его столпами, сами его поддерживают, как живые сервера.

А такульту Дикой Попойки — метауровневое, распределенное. Оно создавалось как фонд для Трех Алкашей и использоваться может только совместно. Если одного члена не хватает — остальные тоже не у дел.

И, конечно, он невелик — этот фонд совместных кутежей. Но за шестьдесят пять веков там все-таки кое-что скопилось…

Демонам было грустно от мысли, что теперь они просто потеряют эту кубышку.

Асмодей и Хальтрекарок вздохнули. Мабхут тоже вздохнула. И младенец громко вздохнул, снова тянясь к бутылке. Демоны посмотрели на него и хмыкнули.

— А сколько взрослеют кхариоты? — спросил Хальтрекарок.

— Этот — полукровка, — напомнил Асмодей. — Наполовину… кто он наполовину? Диавол?

— От других демонов мы рожаем либо дьяволиц, если девочки, либо чистокровных наследников отцов, если мальчики, — сказала Мабхут. — Он кхариот.

— И он тоже Гелал, только маленький, — ухмыльнулся Асмодей.

— Но он не может быть его реинкарнацией, — с сожалением произнес Хальтрекарок. — По срокам не получается.

— Но все равно он Гелал, и он кхариот, — с нажимом сказал Асмодей. — Да и что с этой реинкарнации? Как будто он будет помнить, как нажирался с нами.

— А помнишь, как мы его сестру оприходовали? — ухмыльнулся Хальтрекарок.

— Кстати, надо будет ей рассказать, что у нее брат скончался.

— А… а что, Лилит еще жива? — забеспокоилась Мабхут.

— Ага. Она теперь в Аду живет. Что, Хальтрекарок, в итоге-то моя взяла? Адские колобахи послаще паргоронских?

— Не знаю, не пробовал ни тех, ни других, — ответил Хальтрекарок, и они хором заржали.

В центре зала все еще пылала пентаграмма. Асмодей, решив, что оставит Мабхут пока что у себя, хотел ее развеять, но тут его взгляд привлек лист пергамента.

— Личная печать Гелала, — с удивлением сказал он.

— Что там? — подлетел ближе Хальтрекарок.

То оказалось письмо. Демоны иногда создают такие в качестве «заглушки» — оно является, если сами они по некой причине не могут или не хотят откликнуться на призыв. Вырывая листок друг у друга, Асмодей и Хальтрекарок со скорбью читали последнюю весточку от покойного приятеля.

«Асмодей, Хальтрекарок», — говорилось там. — «Возможно, скоро я смогу снова участвовать в Диких Попойках без вашей помощи. Мы наконец-то нашли способ преодолеть печати Мардука — и я вызвался первым добровольцем. Однако… у меня плохие предчувствия. Судя по веяниям в воздухе, Йог-Сотхотх намерен полностью обновлять состав архидемонов. Некоторых уже принесли в жертву. Возможно, меня тоже скоро пустят под нож… ему очень нужен мой полупроцент. Если это действительно так — трепыхаться бесполезно, не сегодня так завтра меня все равно прикончат.

Асмодей, Хальтрекарок. Я бы охотно пригласил бы вас присоединиться. Мы бы устроили Дикую Попойку, какой не видел свет, и показали бы этим затхлым Древним, как надо веселиться. Но в том мире, куда я отправляюсь, законно присутствие только Лэнга. Если вы присоединитесь хотя бы как частные лица — для богов это станет поводом вытурить нас всех. Сами все понимаете.

Асмодей, Хальтрекарок. Вы мои лучшие друзья, и я горд, что был вашим пивным вексилларием. С вами я всегда смеялся. Не жалею ни об одной минуте, проведенной вместе. Надеюсь, что это письмо вы никогда не увидите, но если оно все-таки к вам попадет — знайте, что я отправился загорать на пляж, с которого не возвращаются».

— Меня он называет первым, — самодовольно произнес Асмодей. — Трижды.

— А… это… просто по алфавиту, — нашелся Хальтрекарок. — В Наг-Сотхе «А» тоже идет первой.

— Да ну? — усомнился Асмодей.

— Точно тебе говорю.

Они еще раз перечитали письмо. Почесали в затылках и повернулись к Мабхут.

— Гелал был охерительным другом, — сказал Асмодей. — И я считаю, что он был бы просто счастлив, если бы его лучший друг имел не только его сестру, но и его вдову.

— Два лучших друга, — придвинулся ближе Хальтрекарок.

Ползающий по столу малыш Гелал уже сожрал весь виноград и примеривался к грушам. Кажется, в Лэнге сейчас не очень хорошо с фруктами.

…снова 1520 год Н.Э., Ад, Девятый Круг Пандемониума.

— Да-а-а, хорошие были времена… — вытянулся на полке Хальтрекарок.

— Такая дружба не могла просто так закончиться… — согласился Асмодей.

Демоны закончили предаваться воспоминаниям и опорожнили еще по кружке пива. Асмодей накренил бутыль — но из той не вытекло ни капли. Они каким-то образом умудрились опустошить бездонную емкость.

— Пиво кончилось, — проворчал жирный черт. — Эй, пивной салага!

Из предбанника выбежал красноглазый и красноволосый мальчишка с двумя тяжелыми бочонками. Из одного он тут же выбил пробку и направил струю в пасть Асмодея.

— Принеси-ка нам еще «Красного Льва», — приказал Хальтрекарок. — Оно кончилось…

— Это… закромочная марка? — переспросил Гелал-младший.

— Ага. Сгоняй.

— Но я… я не умею… через Кромку…

— В смысле не умеешь? Тебе сколько лет, Гелал?

— Десять…

— А, да. Ты же новый Гелал. Маленький Гелал. Не тот Гелал.

Хальтрекарок иногда забывал. Гелал же? Гелал. И даже внешне похож. Дьяволицы, видимо, когда рожают мальчиков — то почти клонов отца.

— Эх, пойдем, — громко рыгнул Асмодей. — Я тебя всему научу, пивной салага. Мы еще повысим тебя до пивного ефрейтора.

Интерлюдия

— Что, Янгфанхофен, обидно было, что не тебя выбрали? — осклабился Бельзедор. — Я прямо почувствовал твою досаду.

— Я и не хотел, — поджал губы гохеррим. — Меня такие развлечения не прельщают.

Бельзедор оглушительно рассмеялся. Янгфанхофена это слегка задело, и он добавил:

— Нет, Бельзедор, в самом деле. Сколько лет мы уже с тобой знакомы? Ты можешь представить меня, Паргоронского Корчмаря, в облике грязного алкаша, убегающего от трактирщика с ружьем?

— Могу, — осклабился Бельзедор. — И не ври мне, что не хотел бы иметь таких же друзей, как эти трое.

— У меня бессчетно друзей, — покачал головой Янгфанхофен. — Просто я провожу с ними время иначе. С тобой вот мы разве не дружим?

— Дружим, — согласился Бельзедор.

— Вот. И мэтра Дегатти я теперь тоже считаю своим другом.

— Ага, другом, — хмыкнул волшебник. — Кудесный ты друг, Янгфанхофен. Заберешь мою душу, если я раскрою твои секреты.

— Мэтр Дегатти, если вы раскроете мои секреты, я перестану считать вас своим другом, — мягко произнес Янгфанхофен. — Я не дружу с теми, кто предает мое доверие. Я делаю из них колбасу.

— Ладно, кир с тобой. Я знал, с кем сажусь пить.

— Уж лучше со мной, чем с Асмодеем, верно?

— Да уж верно! — хохотнул волшебник. — Кстати, этот Асмодей частенько появляется в байках про Хальтрекарока…

— Конечно, они же с ним лучшие друзья.

— Ну да, у них много общего… А как-нибудь еще Ад с Паргороном связан?

— Дипломатические отношения у нас установлены, но мы редко пересекаемся, — ответил Янгфанхофен. — Ад получает основной доход с разных отражений мира Земля, а нас они почти не интересуют.

— Редко?.. Но все-таки пересекаетесь, получается?

— Иногда. Был вот недавно один случай… довольно любопытный, знаешь ли. Началось с того, что в гости к Хальтрекароку вместо Асмодея заглянул другой Князь Тьмы…

Похищение Хальтрекарока

1520 год Н.Э., Парифат, Бодасса.

— Говорят, где-то здесь живет святой Машибухер, — сказал Дегатти. — Но я, честно говоря, всегда сомневался, что он вообще существует.

— В этом мы солидарны, — хмыкнула Лахджа. — Я тоже сомневаюсь в существовании святых.

Панорама отсюда открывалась великолепная, конечно. Видно на сотни километров вокруг, и во все стороны — частокол скалистых пиков. Гора не уступала в высоте Эвересту, но в то же время на вершине было не так уж холодно, да и дышалось почти нормально.

Окинув эту красоту еще одним взглядом, демоница расстелила плед и принялась раскладывать провизию. Местные сыры, домашнее вино… Лахджа уже предвкушала. Она обожала натуральную еду и терпеть не могла сотворенную или оскверненную.

Дегатти расседлывал коня. Тот перебирал ногами, собираясь немного полетать, пока его волшебник отдыхает. Присоединился к нему и пес — фамиллиары тоже были в восторге от этой вылазки на природу. В последнее время Дегатти и Лахджа посещали в основном курорты, причем волшебника то и дело приходилось отдергивать от игорных домов. Этого лудомана тянуло в них, как магнитом…

— Так, стоп! — перебил Дегатти. — Ты откуда вообще знаешь о том свидании?!

— Наверное, сидел на соседней горе с биноклем, — осклабился Бельзедор.

Сыр оказался великолепен. Его оценила Лахджа, оценил и кот… хотя как оценил? Он просто сидел и нудил, пока ему не дали кусок, но после этого сморщился и сказал:

— Какое же говно вы жрете. Я не понимаю.

— Я же говорила — ты не будешь! — всплеснула руками Лахджа.

— А это уже мне решать, — выставил лапку фамиллиар. — А решить можно, только попробовав.

Дегатти подогрел вино и разлил по кружкам. Здесь, на горном пикнике, бокалы были бы ни к селу ни к городу. И хотя на поясе волшебника висел его дом-кошель, Лахдже больше нравилось тут, на покрытом редкой травой склоне.

Кое-где росли цветы. Дегатти сорвал один и вставил демонице в волосы, как бы невзначай погрузив в них пальцы. Та смущенно заулыбалась.

— Тут красиво, — сказала она. — Спасибо, что показал.

— Мне просто надоели все эти пляжи, рестораны и тропические острова, — сказал волшебник. — Хотелось привести тебя куда-нибудь, где мы будем только вдвоем.

Снежок стал демонстративно отхаркивать комок шерсти. Но Лахджа не обратила внимания — она уже привыкла к его скверному характеру. Остальные фамиллиары проявляли деликатность и позволяли им проводить время наедине, но уж не кот, нет. Дегатти иногда даже приходилось выставлять его за дверь.

Она коснулась руки волшебника. Их отношения возобновились через пару месяцев после рождения Астрид. Лахджа однажды просто не удержалась, ускользнула из дворца во время очередного шоу — и оказалось, что Майно тоже не переставал ее вспоминать.

А уж как обрадовался енот Ихалайнен, когда она пришла в первый раз! Это же он открыл ей дверь и впустил в дом-кошель. И саму-то квартиру енот поддерживал в идеальном состоянии, но ее хозяин сидел небрит, сален и лохмат, курил трубку и равнодушно читал газету. На столе стояла початая бутылка виски.

— А, культурный досуг, — сказала тогда Лахджа. — Место лудомании успешно заняла алкогольная зависимость?

Енот специально закрылся тогда от хозяина — до последнего не показывал, кто там пришел. Фамиллиару хотелось увидеть, какое лицо у него будет.

— Лахджа?! — резко вскочил Дегатти.

Он уронил трубку и стул, да еще и сам ударился ногой о ножку стола. Взвыл от боли, но тут же собрался…

— Да откуда ты все это знаешь?! — снова перебил Дегатти.

С тех пор минули восемь месяцев регулярных встреч. Обычно Лахджа являлась раз в неделю… паргоронскую девятидневную неделю. По синедням, когда Хальтрекароку нет дела ни до чего, кроме его бесценного шоу. Чтобы не тратить ни одного лишнего часа, она даже вручила Дегатти право на призыв.

Лахджа скрывала свои отлучки от всех. Счастье любит тишину. Она не рассказывала даже Сидзуке, не говоря уж о других наложницах… и Совнаре. Особенно Совнаре. Она подозревала, что пронырливому бушуку и так все известно, но ему, к счастью, нет дела до супружеской чести своего господина. Благо Лахдже он кое-что задолжал, так что пока та не выходит за рамки — рта не раскроет.

На самом деле у многих наложниц есть кто-то на стороне. Даже потрясающе любвеобильный Хальтрекарок все-таки не может в полной мере удовлетворять двести женщин. Любимицам он уделяет много внимания, но большинством остальных так, изредка разнообразит досуг. Некоторые и вовсе существуют как будто про запас, о них почти не вспоминают.

— Как твой ребенок? — спросил Дегатти. — Может, приведешь ее как-нибудь?

— Начинает лопотать, — ответила Лахджа. — Не хочу, чтобы она случайно нас выдала. Она все-таки еще ничего не понимает.

— Прямо как человеческие дети, — сказал Дегатти. — Я почему-то думал, что вы сразу рождаетесь… собой.

— Нет, это только гхьетшедарии и некоторые вайли. И только умственно. А у тебя как дела?

— Возвращаюсь в КА, — с легкой гордостью сказал волшебник. — С осени снова начну преподавать. Уже получил график на луну Вепря.

— О-о-о, ну это надо отметить! — обрадовалась демоница. — А как это тебя взяли?

— В смысле как это меня взяли?! — возмутился Дегатти. — У меня премия Бриара! Конечно, меня взяли!

— Но ты же обалдуй.

— Локателли тоже так сказал, — неохотно признал Дегатти. — Но я, знаешь ли, не последний в мире адепт Униониса. Я могу даже на ректорат претендовать.

— Как хорошо, что ты достаточно скромен, чтобы этого не делать, — поддразнила его Лахджа. — Твои желания умеренны, смертный. Вот тебе за это кусок сыра.

— Спасибо большое, — раскланялся Дегатти.

— Кстати, удивительно вкусный сыр, — тоже откусила Лахджа. — У нас в Паргороне не очень с кисломолочными продуктами. Из-за демонических эманаций любая молочка горкнет и портится. Мы ее в пространственных складках храним, чтобы защищать.

— Ну… неудивительно, — фыркнул Дегатти. — Даже крестьяне это знают. Бушук мимо пройдет — молоко и пропадет.

— А я ведь про это слышала, когда была человеком, — задумалась Лахджа. — Но думала, что суеверия.

— Не суеверия. Молоко рядом с демонами скисает быстрее. Оно очень чувствительно к скверне.

— Как думаешь, рядом со мной скиснет? — пристально посмотрела на сыр Лахджа. — Достаточно ли я скверная девчонка?

— Надо провести испытания, — хитро заулыбался Дегатти. — Снежок, свали в кошель.

— Это возмутительно, — сказал кот, когда его стали запихивать в микропортал. — Просто знайте, что я вас осуждаю.

Когда Снежок все-таки исчез в кошеле, волшебник и демоница захихикали, как заговорщики, и начали… эксперименты.

— Ты… — подался вперед Дегатти.

— Нет, не буду, — успокоил его Янгфанхофен. — Никому из нас это не интересно.

— Вот теперь почему-то стало обидно, — хмыкнул Дегатти.

Домой Лахджа вернулась усталая, но довольная. И с трофейным сыром — головкой копченого и головкой простого. Прямо с этой добычей она отправилась в ясли, угостить дочь.

Только не очень много. Астрид в свои десять месяцев стала еще прожорливей и то и дело переполняла свой рудиментарный анклав. Она уже приучилась есть так, чтобы заполнялся только настоящий желудок, но иногда забывалась и начинала лопать слишком много и не туда.

Распространенная проблема у маленьких вайли.

— А что у меня есть? — радостно спросила Лахджа, входя в ясли.

Она совершила ошибку. Она совершила страшную ошибку. В полные демонят ясли вообще опасно заходить с едой, а уж тем более так демонстративно. Лахджу погребло под орущей лавиной, и она резко удлинила руки с сырами, вытянула к самому потолку.

— Дай мне! — злобно орал ребенок Лаиссалны. — Дай мне это, или я убью тебя, когда вырасту!

Он каждый раз что-то такое обещал. Всем. Это нормально для маленьких гхьетшедариев, они так даже со своими матерями разговаривают. Их, кажется, дико раздражает младенческий период жизни — интеллект уже как у взрослого, но тельце маленькое и слабое, ручки и ножки толком не слушаются, никаких суперсил еще нет.

— Господи, это просто сыр! — возопила Лахджа, раскидывая детишек. — Отвалите, вы не мои дети!

— О, ты нам омияге принесла? — оживилась Сидзука.

— Ты тоже не моя дочь!.. но тебе я кусок отрежу.

— И Мамико отрежь, — потребовала Сидзука, поднимая за шиворот свою дочь.

— М-м… а она не заблюет тут все? — с сомнением посмотрела на девочку Лахджа. — Она же совсем маленькая… и смертная.

— Ей уже полгода. И она полудемон. Слопает.

Лахджа разделила трофейный сыр между дочерью, подругой, дочерью подруги… и другими демонятами, ладно. Иначе те могли начать кусаться. Она подумывала обмануть их Пятиминутной Копией, но пожалела малышей.

В конце концов, не всем им так повезло с матерями. Многих вообще не навещают. Растут тут, как сорная трава, с одними Безликими.

— Однажды вы будете сами ходить за Кромку и забирать у смертных все, что захотите, — ласково пообещала Лахджа.

Астрид достался самый большой кусок, но она сточила его, как хомячок семечку. А вот Мамико муслякала свой подолгу, с сомнением поглядывая на маму.

Дочка Сидзуки родилась очень человекоподобной. Если не знать, что полудемон — то и не отличишь. К счастью, стопроцентная девочка, никаких лишних деталей от мамы не унаследовала. Чертами лица — типичный европейско-азиатский метис.

У детей людей и гхьетшедариев самая обычная внешность. Иногда бывают всякие врожденные уродства — рудиментарные хвостики, дополнительные соски, волчья губа… но Мамико это обошло стороной. Сидзука после родов страшно тому радовалась — это ведь ее единственный ребенок, других не будет.

С Астрид Мамико дружила, единокровные сестрички часто играли вместе. Лахджа и Сидзука поставили их кроватки рядом, так что девочки стали соседками. Благо к тому возрасту, как Мамико начала ползать, Астрид перестала вести себя, словно бешеный зверек.

— Мама, воть! — радостно воскликнула Астрид.

Лахджа моргнула. В обмен на сыр дочь подарила ей дохлого паргоронского котенка. С откушенной головой.

— Это ты откусила? — спросила она.

— Я подиилась, — показала на Мамико Астрид.

Да, как хорошая девочка, лучшую часть она отдала сестре. Мамико выстроила башенку из кубиков и водрузила на самый верх голову паргоронского котенка. Остальные дети смотрели на это произведение искусства и завидовали.

— Ладно, ты научилась делиться, — философски сказала Лахджа. — Это по-своему хорошо. Твой папа тоже любит делиться… даже тем, что ему не принадлежит. Но знаешь, чего не хватает твоему папе и тебе? Милосердия.

— Он ее сам научил, — сказала Сидзука, читающая книжку.

— Сам научил?.. Хальтрекарок?..

— Нет, паргоронский котенок. Он нашептывал твоей дочери, чтобы она отгрызла кому-нибудь башку. Она послушалась.

— Астрид, не надо слушать паргоронских котят, — укорила Лахджа. — Они тупые. Смотри, он дал тебе плохой совет — и вот что с ним стало. Он теперь пентхауз, Астрид!

Девочка мало что поняла, но заливисто рассмеялась. У нее была улыбка Хальтрекарока — счастливая и лучезарная, только более невинная.

Лахджа невольно умилилась и погладила малышку по голове. Живая. Здоровая. Даже не помнит, как ее убил Кошленнахтум… наверное. Во всяком случае, не осознала.

Да, Кошленнахтум… при мысли о нем Лахджа помрачнела. Омерзительный Господин после того случая крупно разругался с Хальтрекароком и больше с тех пор не показывался. Так что Астрид в безопасности.

Кстати, надо хоть изредка уделять внимание ее отцу. По последним выкладкам Сидзуки Лахджа сейчас на тридцать первом месте в рейтинге наложниц — то есть вылетела даже из тридцатки. А это уже не очень-то хорошо — надо постараться, чтобы в ней не перестали видеть ценность.

А то вот Сидзука почти сразу после родов вернулась в игру, снова пустила в ход все свои уловки и чары, и сейчас на пятнадцатом месте, продолжая карабкаться выше. А Лахджа на все забила.

Эх… Ладно бы еще это был не Хальтрекарок, а кто-нибудь получше. Нежный внимательный любовник, который заботится о своих женах и не подкладывает их под первых попавшихся уродов просто из желания угодить. А если бы у него при этом еще было хорошее чувство юмора, приятный характер и выдающиеся кулинарные таланты…

Бельзедор и Дегатти даже не стали комментировать.

Застать шоу Лахджа уже не успела, но хотя бы заглянула на последующие посиделки. Благо сегодня все оказалось очень скромно, по-семейному. Только сам Хальтрекарок и два десятка наложниц.

А еще целых два Князя Тьмы, что не на шутку Лахджу удивило. Обычно-то из Ада заглядывал один и тот же — Асмодей, любимый приятель-обрыган. Этот во дворец Хальтрекарока вообще ходит, как к себе домой, его тут всегда принимают, как родного.

У него в большой гостиной даже именное кресло есть. Он сам на нем свое имя вырезал.

Второй же… Хальтрекарок представил его своим женам как короля Пеймона. И выглядел он куда презентабельней рыхлого и ослоухого Асмодея. Величественный демон Ада, падший ангел с роскошной шевелюрой, изящной бородкой и обжигающим взглядом, он был облачен во все черное, и черную же носил корону. При виде него сердце невольно билось быстрее, и наложницы к нему так и ластились.

Пеймон наносил ответный визит. Пару недель назад Хальтрекарок был у него в гостях, на каком-то шумном адском фестивале, и так ему там понравилось, что он пригласил хозяина вечера заглядывать в любое время.

Тот и заглянул — да не один. С ним явилась свеженькая жена — тоже падший ангел, девушка сказочной красоты, причем из высокопоставленных небожителей, причем павшая совсем недавно. Даже нимб еще не растаял, даже остатки белых перьев еще виднелись!

Лахджа взирала на нее с любопытством… а уж как пялился Хальтрекарок! Втайне завидуя Корграхадраэду, он давно мечтал украсить гарем небожительницей, пусть даже бывшей. Но возможности как-то все не представлялось.

Так что на Лахджу он сегодня не обращал внимания, да и вообще не смотрел ни на кого, кроме жены нового друга. Любезничал с той, лучезарно улыбался, делал комплименты и вообще вел себя так, как никогда не вел с теми, кто уже был за ним замужем.

— Пеймон, ты обдумал мое предложение? — спросил Хальтрекарок, в очередной раз целуя руку падшей ангелицы.

— Не оскорбляй меня, Балаганщик, — вальяжно ответил Князь Тьмы. — Сусанна — моя любимая супруга, золото среди золота, и я тебе ее не отдам.

— Он не отдаст, Хальтрекарок! — гыгыкнул Асмодей, опустошая очередную бутыль. — Он даже мне не отдал, а уж тебе-то!.. Лучше даже не упорствуй, лицо потеряешь!

Лахджа возлежала в сторонке, смотрела, как три древних существа спорят из-за вчерашней ангелицы, и лениво думала, что все они застряли в эдаком дне сурка, развлекая себя изо дня в день одними и теми же больными вещами.

Они испытывают любопытство и интерес к этой Сусанне не потому, что она какая-то особенная, а просто им нравятся свежие юные лица, которых можно тоже совратить, выкормить пороками и Тьмой для себя. Как мерзкого птенца. Если прокручивать аналогию в голове, то все здесь — жертвы своих душевных недугов и сомнительных жизненных решений. А Сусанна — пища, чтобы подкармливать эти самые пороки.

Как и другие наложницы, впрочем. Демоны вписывают каждую в систему своих ценностей, как порочные взрослые растлевают детей.

В чем-то даже хорошо, что Лахджа досталась именно Хальтрекароку — у нее хотя бы не возникало со своим хозяином иллюзии, что она — тоже участник каких-то взаимоотношений с ним, а не предмет для развлечения.

А то вон Сусанна от такого внимания явно уже начинает о себе мнить. Думает, что это всерьез, что она действительно явилась в Темный мир — и осветила его своим великолепием.

Хотя, наверное, первое время так думает каждый падший ангел.

Интересно, думал ли так Асмодей?

А Асмодею тем временем прискучило лобызать руку злосчастной Сусанны, и он стал выглядывать жертву среди наложниц своего лучшего друга. Лахджа изменила форму, попыталась слиться с окружением и незаметно уползти… но как раз это внимание Князя Тьмы и привлекло!

Он поднял за шкирку слабо шипящую змею и глумливо усмехнулся.

— Вечеринка только началась, ты куда это? — спросил он. — Я познакомлю тебя со своим…

— О, ты поймал меня, благородный Рикки-Тикки! — торопливо перебила Лахджа. — Но лучше не двигайся, потому что если пошевелишься, я укушу.

Кажется, Асмодей читал Киплинга, потому что расплылся в довольной улыбке и ненадолго забыл о своем изначальном желании. Он встряхнул Лахджу и бросил на пол, заставляя принять истинный облик.

Та торопливо размышляла, как выкрутиться. Пока она была самой любимой женой, Хальтрекарок ее придерживал для себя, но сейчас она даже не в тридцатке. Любимому мужу будет наплевать — он в ее сторону и не смотрит.

Конечно, весь этот список Сидзуки — чистая субъективщина. Он даже не совпадает с аналогичным списком Абхилагаши. Места чисто на глазок и очень легко меняются. Иногда достаточно одной яркой выходки, чтобы взлететь на самый верх или упасть на самое дно.

Кстати, как раз Абхилагаша внезапно решила… помочь Лахдже. Она коснулась руки Асмодея и молвила:

— Господин, тебе не стоит так обращаться с Лахджой. Она не такая, как мы. Она бывшая смертная и среди нас всех самая добродетельная. Наверное, хочет просветлиться — не стоит ей мешать.

Лахджа почувствовала, что ненавидит Абхилагашу. Та счастливо улыбалась, глядя на нее, а у Асмодея загорелись глаза.

Разумеется, теперь он ни за что не отступит. Асмодея особенно интересуют именно добродетельные, он обожает совращать. Просто среди демониц таких днем с огнем не сыщешь, Лахджа и сама тянет на такую только в сравнении с общей массой.

— Ну что ты, Абхилагаша, — сказала она ласково. — Не перехваливай меня. До тебя мне как до луны, как до светлого солнца. Ведь это ты сейчас на первом месте среди нас — и все благодаря твоей благородной, нежной, почти что царственной натуре!

— Ну это ты брешешь, — сказал Асмодей. — На ней пробы ставить негде, я уже много раз проверял.

Перкеле. Не прокатило.

— А вот ты… — задумался Асмодей. — Слушай, мы столько лет знакомы, а я не помню, чтобы я тебя трахал…

Лахджа все сильнее нервничала. Раньше ее задевало всегда как-то по касательной, и ей удавалось отделаться острым словечком. Асмодей не обидчив, у него всегда есть выбор, а к Хальтрекароку он приходит чисто отдохнуть, так что дерзости Лахджи его обычно даже веселят.

Может, и сейчас получится?

— Асмодей, мы не можем быть вместе, — с деланным равнодушием сказала Лахджа. — Мешают четыре препятствия.

— Это какие же? — загоготал Асмодей, предвкушая шутку.

— Переедание и три подбородка.

Заржали все, включая самого Асмодея. На шутки о своей внешности он никогда не сердился — его даже радовало, когда ту критиковали. Но сегодня одной милой остроты не хватило, уйти Асмодей не позволил. Он сграбастал Лахджу потной лапищей, подтянул к себе и протянул бокал с вином.

— Думаешь, ты такая подпорченная тьмой девица, сохранившая чистое невинное сердечко смертной? — насмешливо спросил он, обращаясь одновременно к Лахдже и Сусанне. — Которая пала жертвой обстоятельств, не получив помощи свыше? Вот что ты думаешь, хе-хе-хе.

Лахдже стало обидно, потому что именно так она и думала. Она демонстративно выпила вино, шлепком убрала руку Асмодея от своего бедра и тихо ему сказала:

— Асмодей, возможно, в глубине души в тебе осталось что-то хорошее. Плачущий от бессилия огрызок былого ангела. Но чтобы никто точно не догадался, ты стремишься унизить и замарать окружающих любым контактом с тобой. Я даже думаю, что ты специально выглядишь и ведешь себя тотально мерзко, потому что просто не знаешь, как иначе тебе завести друзей здесь, среди нас. Ведь демоны любят только тех, кто их развлекает и ведет себя еще хуже, чем они сами. Это подпитывает их эго. И я уж не знаю, чем тебе так насолили женщины, что ты их так ненавидишь.

— Какой интересный психоанализ, — произнес Асмодей злым голосом, пригибая голову Лахджи все ниже. — Ну-ну. Только ты абсолютно, абсолютно не попала в цель. Я не ненавижу женщин. Вы просто не стоите моей ненависти, потому что низменны, глупы и поверхностны. Вы недостойны чистых благородных ангелов — вы достойны жирных вонючих чертей, которые вытирают о вас ноги. Я не могу без женщин и жажду их — но как мне их не презирать, скажи на милость? И каждый раз, когда вы утрачиваете понимание этого и начинаете многое о себе мнить, руку помощи вам протягиваю я, снова и снова открывая вам глаза на то, как низменно ваше положение и каково реальное положение дел в жизни.

— Асмодей, вот по тебе сразу видно падшего ангела, — выдавила Лахджа, тщетно борясь с Князем Тьмы. — Наверняка тебя просто бесит, что тебя в свое время взвесили, измерили и признали негодным… и теперь сам ходишь и примеряешься ко всем с маленькими весами! А еще!.. еще!.. еще тебя, возможно, бесит, что я по своей воле стала демоном и мне нормально, никакого уязвленного самолюбия и следа на жопе от божественного пинка!

Последние слова задели Асмодея за живое, и он аж содрогнулся от злобы. Лахджа воспользовалась этим мигом и выскользнула, резко перевернув столик и растекаясь слизью.

Асмодей тоже вскочил — и от него изошла гневная аура. Пол задымился, воздух наполнился ощутимым смрадом — и Хальтрекароку это не понравилось.

— Э, мы же договаривались, — недовольно сказал он. — Не хотят — не заставляй. Ты что, меня не уважаешь? Для многих, знаешь ли, паргоронские колобахи слаще адских — и это их право на свободный выбор. Не бойся его, Лахджа, иди ко мне.

— Хальтрекарок, я уважаю тебя, — очень холодно произнес Асмодей. — Но твоя жена меня гнусно оскорбила. Сколько возьмешь за нее? Я желаю ее… наказать.

Внутри Лахджи все оборвалось. Но Хальтрекарок, к счастью, только поморщился и покачал головой.

— Фу, Асмодей, какой ты жалкий, — сказал он. — Не сумел совратить женщину и решил принудить. Это неспортивно, я тебе помогать не стану.

— Кха!.. Это… не так! — еще сильней разозлился Асмодей. — Она перечит Князю Тьмы!

Пеймон тоже покачал головой, с насмешкой глядя на Асмодея. Затянувшись длинной сигаретой, он лениво сказал:

— Мне кажется, Асмодей, с этой личиной ты вконец потерял… лицо.

— Я не могу наказать… чужую… жену, — повторил Асмодей. — А ты ее, кажется, не собираешься наказывать. Ты мне друг или нет?

— Друг, — вздохнул Хальтрекарок. — Но такие, как Лахджа, на дороге не валяются. Если ты настолько ее хочешь… хорошо, изволь, я отдам. Но ты отдашь мне за нее Ме Небесной Кары.

— Ты что, охренел? — удивился Асмодей. — Ее у тебя из адаманта лепили, что ли?

Лахдже не понравилось, что Хальтрекарок все-таки согласен ее продать. Но чем бы ни была эта Небесная Кара, Асмодей явно не собирался с ней расставаться. Да, его взяло за живое и он пошел на принцип (удивительно, у него оказался принцип!), но все же не настолько.

— Хальтрекарок, давай будем разумны, — поморщился он. — Подобное Ме никто никогда не отдаст за проштрафившуюся потаскуху. Я его даже за весь твой гарем не отдам… а у тебя хороший гарем! Назови разумную цену.

— Ну я не знаю… сколько ты сам дашь? — уже устал от этого разговора Хальтрекарок.

— Ну вот эту черносливину, например, — достал ее из расколотой вазочки Асмодей.

— Ты ее надкусил.

— Я взял пробу. Это хорошая черносливина.

И они заржали, глядя друг на друга так, как никогда не глядели на своих жен. Лахджа, поняв, что Хальтрекарок все-таки может при таком настроении ее продать, торопливо переместилась к нему и самым своим покорным голосом сказала:

— Господин, прости свою неразумную служанку. Мне очень жаль, что я обидела твоего друга, и я могу извиниться перед ним. Если ты повелишь, я перейду в его власть, но мне будет очень недоставать тебя, ибо твой образ вечно…

— Да я буду тебя приводить выгуливать к нему! — перебил Асмодей.

— Нет уж, нет, — отказался Хальтрекарок, с удовольствием глядя на Лахджу. — Разве ты не видишь? Мои жены любят меня. Женщина, познав меня, уже не полюбит никого другого.

— Хе-хе, в самом деле? — бросил насмешливый взгляд Асмодей. — Ладно, тогда не буду вмешиваться в ваше семейное счастье.

Но больше ничего не сказал, к счастью. И вообще вечеринка ему надоела — он распрощался и свалил, исчезнув в облаке дыма. Хальтрекарок остался наедине с Пеймоном… и еще двадцатью наложницами, конечно.

— Асмодей у нас такой, — извинился перед гостем Хальтрекарок.

— Да он и у нас такой, — пожал плечами тот. — Мы знаем его и любим, дражайший Хальтрекарок, но вести себя в обществе он не умеет. Раньше умел, но забыл в угоду этому своему эпатажному образу. Сейчас его так редко можно увидеть в былом сиянии…

— Да, иногда мне тоже бывает жаль. Он что-то утратил, когда перестал отделять сценический образ от истинного «я».

— Ах, такова судьба всех великих артистов, — согласился Пеймон, с симпатией глядя на Хальтрекарока. — Знаешь, мне очень понравилось твое шоу. Ты был просто великолепен в роли импресарио.

— В таком случае отчего ты так упрямишься, не желая сделать мне подарка? — тут же снова взялся за свое Хальтрекарок.

— Ах, Хальтрекарок, ну вспомни, как некрасиво выглядел Асмодей, — поморщился Пеймон. — Выклянчивал, выпрашивал… Не уподобляйся, а то я буду разочарован.

— Действительно. А как насчет игры? Или обмена? Что если нам в знак зарождающейся дружбы обменяться женами?

Король Пеймон на мгновение задумался, а потом его лик просветлел.

— Я всегда рад укрепить свою связь с другими могучими сущностями, — улыбнулся он. — Особенно с кем-то, чьи аспекты так близки к моим. Хорошо, уговоримся. Ты возьмешь из моего дворца того, кто тебе больше всех по нраву. А я взамен — из твоего.

— Идет! — протянул руку Хальтрекарок.

Ладони встретились, и в зале ощутимо потемнело. Лахджа невольно заволновалась — и Абхилагаша, как она заметила, тоже. Сейчас этот Пеймон кого-то из них заберет — а дальше неизвестность. Они о нем практически ничего не знают, а когда речь о демонах, всегда предполагаешь худшее.

— Я возьму Сусанну, — сразу же заявил Хальтрекарок. — А ты бери…

— Так-так-так! — покачал головой Пеймон. — Это я буду выбирать, кто мне тут по душе!

— Ну и кто же? Абхилагаша?

— А?.. господин?.. — в панике пискнула Абхилагаша.

— Нет, что ты, конечно же, нет, — ухмыльнулся Пеймон. — В твоем дворце мне больше всех по душе… ты!

И его палец уткнулся в грудь Хальтрекарока.

Тот сначала не понял. А потом понял — и разгневался. Взбешенный, что его поймали на слове, Хальтрекарок рявкнул:

— Связь с могучими сущностями?! Вот как, значит?! Замыслил сожрать меня?!

Пеймон же тонко улыбнулся и сказал:

— Ты сам согласился. Слово произнесено — и все его услышали. Теперь моя власть над тобой бесспорна, Темный Балаганщик.

— Я пригласил тебя к себе… протянул руку дружбы… а ты… ты-ы-ы!.. — сбился на фальцет Хальтрекарок.

Его раздуло во все стороны, он принял свой истинный облик, превратился в чудовище с десятками языков и щупальцев.

Наложницы завизжали и прыснули во все стороны. Битва демолордов — это то, от чего следует держаться подальше. Хальтрекароку сейчас плевать, он просто откроет пасть, и туда полетит все без разбору.

А на что способен этот Пеймон, никто понятия не имел, но и он вряд ли будет щадить чужое имущество.

— Совнар!.. — заверещала Лахджа, выбегая из гостиной с двумя наложницами в охапку. — Совнар!..

Бухгалтер появился сразу же. Кажется, он и без ее воплей услышал, что по дворцу прокатываются волны демонической силы — потому что явился не в личине рыжего кота. Из воздуха появился бушук, маленький демон-колдун при строгом костюме, часах и монокле.

— Нашего хозяина!.. — захлебываясь, воскликнула Лахджа.

— Я уже знаю, — отмахнулся Совнар, быстро-быстро возжигая огненные письмена. — Плохо дело…

— Пеймон сильнее?

— Да… и он в своем праве…

— А нам что делать?

Совнар не успел ответить. Из гостиной выплеснулось настоящее облако Тьмы… и все стихло. Лахджа опасливо сунулась туда, увидела полностью уничтоженную меблировку и два неприглядных трупа — но это были только наложницы. Те две бедолажки, что не успели выскользнуть.

А Хальтрекарока не было. И Пеймона с его свитой.

— Идиот! — прокричал Совнар, вбегая в гостиную. — Тупица! Как ты мог так подставиться?! Все мои старания, тысячи лет работы — шуку под хвост! Все насмарку! Все потому, что счет записан на какого-то недоумка!

Он не на шутку рассвирепел. А судя по тому, как беззастенчиво он полоскал своего господина… Лахджа вдруг поняла, что Совнар не верит в его возвращение.

Она изумленно посмотрела на черное пятно, от которого все еще смердело эманациями Хальтрекарока. Именно тут Пеймон его, видимо… утащил. Не убил, это точно… но уж лучше бы убил!

Лахджу аж пробрало. Положение вдруг стало абсолютно ужасным… в том числе ее собственное. А ведь она не планировала сегодня больше выходить из дворца. Она хотела устроить калсарикяннит.

Но теперь придется срочно что-то предпринимать, потому что в ее жизненной колее случился крутой поворот. Ее муж-демолорд сгинул, и если она правильно понимает паргоронские нравы, это означает большие проблемы для всех, кому тот покровительствовал.

— Совнар, сейчас все будут паниковать и творить дичь, да? — с опаской спросила она.

— Я не буду, — холодно сказал бушук. — А вот слуги и наложницы — да.

— Этому можно как-то помешать?

— Первым делом я замкну и заблокирую счет Хальтрекарока. Потом соберу клан и вызову наемников. Нужно отстоять наши сокровища.

— А… а что вообще будет с Хальтрекароком? — спросила Лахджа, пока Совнар продолжал что-то химичить с огненными письменами.

— Да какая разница?! — огрызнулся тот. — Считай, что он… сломал шею, поскользнувшись на собственном дерьме! Он пока жив, но уж лучше бы помер сразу, потому что сейчас я ничего не могу сделать с его счетом!

Лахджа давно поняла, что Совнару очень выгоден в качестве патрона именно такой недалекий демолорд, как Хальтрекарок. Это здорово развязывает руки… в обычное время. И если бы Хальтрекарок просто уехал куда-нибудь отдыхать или даже угодил в сумасшедший дом, как в прошлый раз, Совнар бы вообще не беспокоился. Просто повесил бы на дверь табличку «Приема нет».

Но проблема в том, что Пеймон, разумеется, не в наложники Хальтрекарока похитил. То есть это тоже возможно, кажется, но в первую очередь он собирается его поглотить.

— Он его правда поглотит? — уточнила Лахджа, нервно приплясывая вокруг бушука.

— А отчего б не поглотить, если нашел дурака, который сам тебе разрешил?! — окрысился Совнар. — И ведь подгадал именно тогда, когда меня не было поблизости… и Асмодей ушел, да?

— Да…

— Хитрая скотина… — проворчал Совнар. — Сказал бы я хозяину, с кем он решил подружиться, да разве он меня бы послушал?

— А ты его знаешь, да? Этого Пеймона?

— Да. Пеймон Прекрасный — демон-пожиратель. Среди демонов это не редкость. Гхьетшедарии тоже постоянно глотают всех подряд. Конечно, Пеймон не пожирает в буквальном смысле, у него это происходит скорее как у Сорокопута… зато он может справиться даже с демолордом. Он будет медленно вытягивать из Хальтрекарока жизненную силу… демоническую силу… заберет Ме… и в итоге истощит досуха. Слизнет с него все оболочки и сдует огрызок на Кровавый Пляж.

Продолжая связываться со всеми, с кем только мог, Совнар с недовольством прокомментировал, что другие демолорды за Хальтрекарока впрягаться не станут. Нет, Паргорон, разумеется, подаст ноту протеста, но та будет очень долго ходить по инстанциям и ни к чему не приведет.

— Адские стряпчие поднаторели в этом не хуже ларитр, — с сожалением сказал Совнар. — Они будут отписываться и топить дело в бумагах, испрашивать уточнений и свидетельств… процедуру они могут затягивать на многие века.

— А Хальтрекарока тем временем слопают.

— Да уж слопают. А войну, конечно, ради него никто не начнет. Напротив!.. ты помнишь, что было, когда исчез Кхатаркаданн?.. ах да, ты ж тогда еще не родилась. Его жилище разграбили дочиста, Лахджа. Наложниц у него, конечно, не было, но все остальное растащили очень быстро.

— Так… наложниц не было… и детей не было…

— Лучше бы тебе взять своего ребенка и забиться куда-нибудь в темный уголок, — жалостливо посоветовал Совнар. — Я тебе помочь ничем не могу, мне некогда.

— А… а войну точно не начнут?! — с надеждой воскликнула Лахджа. — Демолорды разве не возмутятся, что кто-то высосет счет Хальтрекарока?!

— Счет Пеймону не достанется, — отрезал Совнар. — Ну уж нет. Для того Банк Душ и существует. В опасности только Хальтрекарок лично — его личная мощь, личный запас душ.

— И насколько большой у него личный запас?

— Внушительный. Видишь ли, всегда есть шанс, что попадешь в Хиард или еще как-то окажешься отрезан от Банка Душ. Поэтому все демолорды держат и личную кубышку, которая останется с ними, даже если погибнет остальной Паргорон. Но от этих душ пользы нет никому, кроме самого Хальтрекарока… так что демолордам наплевать.

— А тебе наплевать, Совнар?

— Я еще не определился.

— Довольно правдивый ответ. Я тоже.

— Ну вот и определись. А мне не мешай. Я занят!

Лахджа подумала о том, как себя будут вести наложницы… и слуги… и гости!.. тут есть гости в других залах, шоу не так давно кончилось!

И побежала в ясли, к Астрид.

— Что у вас там случилось? — окликнул ее какой-то гохеррим.

— Хальтрекарок… решил сыграть в прятки! — нашлась Лахджа. — Все ищем Хальтрекарока!

Это ненадолго. Похищение видели и слышали двадцать наложниц. Двадцать паникующих куриц, которые сейчас разносят дурную весть, как чуму.

И среди них была Абхилагаша. Любимая жена, дочка двух демолордов. Глупая, как пробка, и коварная, как лиса. Сейчас ей поди взбредет в голову, что она теперь главная и… Лахджа еще быстрей побежала в ясли.

Конечно, никто не начнет сразу же вырезать демонят. Не из-за милосердия, просто у Хальтрекарока куча других детей, гораздо старше. Среди них даже есть один барон!

Но все равно в яслях Лахджа первым делом убедилась, что с Астрид все в порядке. Остальные детишки, конечно, никому не важны, особенно полудемоны, которые по определению не могут претендовать на наследство. Мамико точно никто не тронет.

Но вот первенец той, кто до недавнего времени был любимой женой… самый первый в истории хальт… кто знает? Абхилагаша может Астрид на всякий случай и задавить. Да и не только Абхилагаша. Та же Ассантея… она все еще не вернулась из длительной командировки, но рано или поздно ведь вернется.

Мать Хальтрекарока в свое время убила кучу его братьев и сестер. Тот же Фурундарок спасся только потому, что его никто не принимал всерьез. Никому даже в голову не приходило, что он может быть претендентом.

Несколько самых детолюбивых наложниц тоже были тут, в их числе и Сидзука. Она собирала все имущество Мамико, прихватывая заодно и чужое. При виде Лахджи очень обрадовалась, потому что у Лахджи грузоподъемность больше.

— Охраняй меня! — потребовала она. — А я тебя за это в свой погребок пущу! Давай вместе прятаться!

— Твой погребок разве скроет от высших демонов? — усомнилась Лахджа, успокаивая орущую Астрид.

— Он скрывает даже от Хальтрекарока… скрывал, — неохотно призналась Сидзука. — Его не я сделала.

— Тогда забери туда Астрид, — подумав, сказала Лахджа. — Я тебя провожу.

Пока они шли, казалось, что во дворце все спокойно. А потом издали донесся топот, гомон… и душераздирающий крик.

— Началось, — подытожила Сидзука. — Королевская битва.

Лахджа нервно хлестнула хвостом, поняв, что теперь наложницам придется несладко. Демоницы еще переживут, а вот смертных загнобят. Им достанется как от гостей, так и от своих же бессмертных «подруг».

— В твоем погребке не найдется места для других? — без надежды спросила Лахджа.

— Там всего одна комната и почти нет вентиляции. Надеюсь, Астрид не очень много дышит? А ты сама точно не пойдешь?

Сидзуке очень хотелось, чтобы Лахджа с ней осталась. Она тут единственный демон, который станет ее защищать. Но напряженно размышляющая Лахджа лишь сказала:

— Я… думаю… надо что-то исправить. Иначе нам все равно каюк, просто немного позже.

Какое-то время у них есть, конечно. Хальтрекарок пока что жив, и пока он жив — гости и наложницы будут сдерживаться. Он ведь даже не запечатан. Мало ли — вдруг да вырвется?

Или ларитры разрулят по своим каналам…

Нет. Не разрулят. Зачем им это? Хальтрекарок — не Елена Троянская, чтобы за него воевать. Он даже не какой-то полезный демолорд, он просто хлыщ, вертопрах, которому повезло с наследством и бухгалтером. Он живет в атмосфере вечного праздника, и другие демоны любят его праздники… но не настолько, чтобы ради этого лезть в драку.

Теперь праздник закончился, и гости полезут по его шкафам и шифоньерам. Бильбо ушел, и Саквиль-Бэггинсы ищут серебряные ложки.

Вот, уже. Какой-то гхьетшедарий примеряет галстуки Хальтрекарока. Тот одно время увлекался именно галстуками и шейными платками — мол, хорошо для ведущего. Но ему быстро надоело, теперь коллекция валяется без дела.

Лахджа не сделала воришке замечания. Только этого ей сейчас не хватало — бросаться на каждого, кто тянет ручонки к этому хламу. Тем более, что без Хальтрекарока она отрезана от счета, и она… она сама часть этого хлама, если подумать!

Что если кто-то точно так же решит наложить лапу на нее… тот же Кошленнахтум… все это время между их с Астрид жизнями и Кошленнахтумом стоял только Хальтрекарок! Что она может ему противопоставить? Он достанет даже за Кромкой. От него не сбежишь и не спрячешься.

Может, она и правда просто мещанка? У нее нет собственных душ, у нее вообще ничего нет, кроме нескольких Ме.

И подумав об этом, Лахджа решила… спасти Хальтрекарока.

— Серьезно?! После того, как он хотел продать ее за черносливину?! — разъярился Дегатти.

— Не из светлых побуждений, не обольщайся, — хмыкнул Янгфанхофен. — Ты же меня слышал — ее решение было порождено чистым рационализмом.

— Скорее страхом, — возразил Бельзедор.

— Страх — очень даже рациональное чувство, когда речь о страхе перед демолордом.

Она стиснула кулаки, нахмурилась и прикрыла глаза. Да. Она это сделает. Кроме нее некому.

Тут ведь как… Есть два варианта. Хальтрекарок или вернется через неопределенное время, но гарем и сокровища будут бесповоротно разграблены… или не вернется в принципе. И хозяин у Лахджи будет другой. Или вообще не будет никакого хозяина и покровителя, и придется жить как-то самой. Вдовой без наследства.

А Лахджу, в принципе… устраивал ее образ жизни. Такой расслабленный, со всеми удобствами. Ребенок, вон, растет в относительном уюте. Она постоянно как на курорте, где все включено. И дети ее будут так жить.

Да, иногда приходится терпеть кого-то вроде Асмодея, но это меньшее зло.

В любом случае, если Хальтрекарок не вернется в ближайшее время, Лахджа останется не у дел. И скорее всего, те, кто грезит о его капиталах, тоже останутся ни с чем. Вероятнее всего, его бабло достанется… ну хоть тому же Фурундароку. Или распределят между демолордами. Возможно, создадут нового демолорда — хоть из того же барона Гастарока. Или отдадут в обход сыновей внуку, барону Косталароку… он, говорят, куда умней своего деда.

А обитель Хальтрекарока будет разграблена и разрушена. Демоницы разлетятся кто куда, смертных сожрут. Тех, кому повезет, подберут другие демоны, поплоше… а детей все равно сожрут. В лучшем случае выкинут в Легационит.

Можно, конечно, метнуться обратно к маме Мазекресс. Но что-то подсказывает, что та не особо обрадуется. Она так холодно в последний раз с ней обращалась…

А еще можно к Майно, конечно. Спрятаться в его кошеле и переждать, пока все не утрясется. На самом деле это вариант. Конечно, непонятно, как он на это отреагирует, но…

И тут она снова услышала душераздирающий вопль. И… и смех. Очень знакомый смех.

Да, он же был среди гостей…

Сидзука его тоже услышала и втащила Астрид и Мамико в комнату. Скинула их в свой погребок, влезла сама и сказала Лахдже:

— Последний шанс. Идешь?

— Эм… нет… — с почти животным страхом ответила Лахджа. — Я… я проскочу.

— Гамбаттэ, — захлопнула крышку Сидзука.

Лахджа постояла, собираясь с духом. Сейчас все серьезно. Все очень серьезно. А у нее даже еще нет никакого плана… так, надо срочно найти Совнара.

Пожалуй, единственный шанс решить все быстро — бежать на поклон к демолордам. И лучше гохерримам! Этим даже если плевать на Хальтрекарока — а им плевать! — они обрадуются возможности почесать клинки.

Проблема в том, что один из этих гохерримов… здесь прямо сейчас!

Лахджа едва успела затормозить. Ноздрей коснулся острый мускусный запах с легкой ноткой олеандра… очень, очень знакомый запах.

Клюзерштатен был в Желтой гостиной. Перед ним сидели, дрожа от страха, две дюжины наложниц. Хромец ласково улыбался и говорил:

— А вот вам еще одна загадка. Кто отгадает правильно, станет моей любимой девочкой. Кто отгадает неправильно, тот…

Все взгляды устремились на лежащий неподалеку труп. Тот был исколот, обезображен… и даже частично съеден.

— А кто не будет отгадывать? — робко спросила сидящая в уголке Киша.

— Все будут отгадывать, — помрачнел Клюзерштатен. — Не переживайте, мои милые пташки, Клюзерштатен каждой даст шанс. Отгадывать будешь и ты, и ты, и ты… и ты, конечно.

Он указал на стену, и та обратилась стеклом. Клюзерштатен хихикнул — и стекло раскололось вдребезги, порезав Лахджу осколками. Обратившаяся в соляной столп, она не смела шевельнуться, пока демолорд упивался безнаказанностью в чужих чертогах.

— Игра в загадки, значит, — собралась все же она с духом. — Хорошо. Весьма великодушно с вашей стороны, господин Клюзерштатен, не присоединяться к мародерским выходкам других демонов. Пока все потрошат шкафы и сундуки, вы развлекаете и успокаиваете нас, бедных замужних женщин… пока еще не вдов!

Клюзерштатен ухмыльнулся. Разумеется, он сразу прочел Лахджу, как раскрытую книгу. Мгновенно раскусил, что она пытается переключить его внимание.

Но в то же время… мысль-то и вправду хороша. Наложницы никуда не денутся.

И оговорка насчет «пока еще не вдов» тоже веска, в общем-то.

— Ладно, можете пока быть свободны, — любезно сказал Клюзерштатен. — Я пока займусь делами. Но когда я их закончу… лучше бы вам не прятаться, я все равно всех найду. Хотя… нет, лучше прячьтесь. Так будет даже веселее.

Проходя мимо старавшейся не дышать Лахджи, Клюзерштатен на секунду прихватил ее за волосы и прошептал на ухо:

— Чик-чик-чик, красивый ножик, чик-чик-чик, пора порезать…

А потом ушел, слегка пританцовывая.

До этого момента Лахджа еще колебалась. Не была уверена. Но теперь колебания закончились. Хальтрекарока нужно вернуть срочно, иначе этот милый мистер Тумнус натянет ее кожу на барабан.

И вряд ли только ее.

Совнар с ней полностью согласился. К сокровищнице уже подтянулись его сородичи — вооруженные до зубов бушуки, все сплошь с какими-то бластерами, фигастерами… Лахджа впервые видела их такими.

— На самом деле мне даже выгодно, если Хальтрекарок где-то запечатан, — неохотно признался Совнар. — Хочу, чтоб ты видела — я с тобой честен. Когда демолорд не у дел, его капитал можно свободно пускать в оборот и наживаться на этом. Но тут есть и другая сторона — деловая репутация. Кто будет доверять счет банкиру, которому нельзя доверять в трудную минуту? Поэтому мешать я тебе не стану… и даже помогу.

— Я полечу по демолордам, — повторила Лахджа. — Их еще двадцать шесть — неужели ни один не согласится?

— Только не говори сразу, чего хочешь, — посоветовал Совнар. — Пусть думают, что ты метишь в их гаремы или слуги. Ты несколько лет была любимой женой Хальтрекарока и успела примелькаться. Со словами будь осторожнее, ищи индивидуальные подходы.

— А может, я просто по кэ-сети их обзвоню? — задумалась Лахджа.

— Тебе просто скажут «нет» и оборвут канал. Никто о таких вещах по кэ-сети не просит. Хочешь, чтобы тебя хотя бы выслушали — иди на поклон лично. И тебе нужны как минимум трое.

— Трое?.. — упала духом Лахджа. — Пеймон настолько силен?

— Изрядно. К тому же он будет у себя дома. А вы — на чужой территории… и он вряд ли даст вам дозволение себя поиметь, как Хальтрекарок… идиот!.. К тому же нам нужен именно гарантированный итог, Лахджа! Мы же не хотим, чтобы в процессе спасения кто-нибудь из наших погиб? Никто не станет рисковать жизнью ради Хальтрекарока — так что даже наималейший риск следует исключить. Так что лучше сразу ври, что еще двое уже согласны — иначе никто и из дому не выйдет.

— Они же почувствуют, если я буду врать…

— Хм… Вот тебе, — неохотно протянул ей свои платиновые часы Совнар. — С этой штукой не почувствуют, ври спокойно.

— Даже демолорды?..

— Очень мощные, — пробурчал бушук. — От сердца отрываю. Когда все это закончится, вернешь, обычно я их сам ношу.

— Спасибо. Кстати, я видела в гостиной Клюзерштатена… и он уже кого-то убил. Можно наложниц куда-нибудь… в мешок какой-нибудь, где посохранней?..

— Я уже вызвал дополнительных храпоидов, — ответил Совнар. — И всю родню, кто не задействован в текущем бизнесе. И гохерримов-наемников. Но Клюзерштатен… козломордый беспредельщик… ладно, от этого буду отбиваться сам.

— А ты справишься?

— Иди уже.

— …Хальтрекарока похитили, — сказала Мазекресс. — Сама не верю, что такое произношу.

— Как это отразится на нас, Матерь? — почтительно спросил Дзимвел.

— На вас — никак, — ответила демолорд. — Мы просто заберем то, что принадлежит нам. Выдели одного из себя, загляни в его дворец. Позаботься о безопасности… сам понимаешь.

Дзимвел склонил голову. Ему не требовалось уточнений — речь, разумеется, о тринадцатом апостоле.

Он сам никогда не бывал в гостях у Хальтрекарока, не посещал его шоу… видимо, уже и не доведется. Но он слышал кое-что о том, что там происходит, и примерно представлял, что начнется теперь, когда хозяин борделя внезапно исчез.

Прямо сейчас Дзимвелу было не до этого. Хальтрекарок пропал удивительно некстати — остались считаные часы до нападения на Кошленнахтума. Апостолы уже выдвигаются на позиции, Каладон готовится раздавать огнеметы.

Но приказ Матери — это приказ Матери, а Дзимвел может делать пятьсот дел одновременно. Конечно, сейчас лучше сосредоточиться на одном, но время еще есть… к тому же к ним может добавиться тринадцатый апостол! Ее Ме очень хороши, против Кошленнахтума они точно пригодятся!

Дворец Хальтрекарока встретил Дзимвела напряженной тишиной. Снаружи раскинулся громадный каменный лабиринт, высилась пустая арена, подернулись дымкой роскошные сады… а внутри каждый шаг отдавался эхом. Фархеррим с любопытством осматривался, выглядывал ту, кого надлежало забрать.

Дворец оказался просто огромен, и от Дзимвела отделились еще семь Дзимвелов. Они разделили между собой этажи и быстро провели разведку. Оказалось, что везде бедлам — одни наложницы попрятались по укрытиям, другие стаскивают к себе все ценное. Несколько гохерримов и гхьетшедариев затеяли ссору за какую-то древнюю реликвию, а похожая на школьницу ларитра проводила опись имущества. Повсюду стояли храпоиды, которые гнали мародеров из низших демонов и с поклонами пытались выпроваживать высших. Три самых огромных и жирных стерегли ясли.

— Здесь должна быть моя… племянница, — сказал Дзимвел храпоидам.

— Возможно, — ответил особо крупный, пристально изучив его взглядом. — Но чужих пропускать строго не велено.

— Так я не чужой, — заверил Дзимвел. — Я единоутробный брат матери. Меня послала Мазекресс.

Храпоид вздохнул, поразмыслил и неохотно сказал:

— Я знаю, о ком ты, господин. Мать ее забрала. Во дворце небезопасно.

— Ага… А сама мать?..

— Не ведаю.

Похоже, Дзимвел опоздал. Значит… мать либо скрывается во дворце, либо оный покинула… Кошленнахтум!.. Все фархерримы сейчас настороже, большая часть прячется в урочище и за ними присматривают глаза Загака. Но тринадцатый апостол… остался за бортом.

И муж ее больше не защищает.

Дзимвел в урочище передал все это Мазекресс. Та велела продолжать поиски на случай, если тринадцатая все еще здесь. И Дзимвелы продолжили — но, судя по всему, объект таки покинул дворец в неизвестном направлении.

Остальные Дзимвелы ничего интересного не находили. Дзимвел на первом этаже наблюдал кутеж оставшихся после шоу гостей, которые похватали нескольких наложниц. Тот, что был на втором, видел почти то же самое. На третьем грабили торговую зону, которую защищала парочка бушуков. Какой-то гохеррим наложил лапу на слиток редкого металла и бубнил:

— Мне нужно это звездное железо. Я потом заплачу.

— Тебе нужно не железо! — шипел бушук. — Тебе нужно убраться отсюда К ХЕРАМ!!!

Гохеррим такого оскорбления не стерпел и разломал киоск пинком. Демон-воин и демон-торгаш сцепились в схватке.

На четвертом этаже были скотный двор, поварня и помещения для слуг. Если не считать опять же какого-то гохеррима, уводящего двух паргоронских коней, мародеров оказалось немного. Смотрели на кавардак своими пустыми лицами Безликие, ворчали себе под нос синекожие повара и скотники. Из одной каморки доносились звуки огнестрельной пальбы… Дзимвел сунул туда нос и обнаружил скользкого жирного демона, стучащего по клавишам светящегося прибора.

— Вот он… — бормотал урод. — Мой Святой Грааль… Мой сладкий маленький макгаффин… третий… третий халф-лайф… ты не посмеялся над нами, Габен, это я посмеюсь над тобой!.. а потом LOK DeadSun… и посмотрю все десять сезонов «Светлячка»… благослови Слаанеш множественность миров!..

При появлении Дзимвела урод резко обернулся, зашипел и сказал:

— Синедень кончился, лавка закрыта… на неделю!

И задернул шторку.

Кем бы ни было это существо, интереса оно у пресвитера не вызвало, так что он двинулся дальше. Но на четвертом этаже было довольно тихо. Зато Дзимвел на шестом обнаружил сокровищницу Хальтрекарока… и разгорающийся конфликт.

Бушуки. Тут все кишело бушуками. По меньшей мере полсотни их орало, визжало и брызгало слюнями. Словно взбесившиеся грызуны, они набрасывались на… на демолорда! Сам Клюзерштатен то отщелкивал, то вновь защелкивал рукоять трости-шпаги и злобно цедил слова, глядя на шипящего рыжего кота, стоящего спиной к переливающейся разными цветами завесе.

— Куда делись те наложницы, которых я для себя отобрал?! — скрипнул зубами Хромец.

— Отобрал для себя?! — фыркнул кот, тоже явный бушук, причем банкир. — Господин Клюзерштатен, мой господин пока еще жив и здоров! С каких это пор демолорд распоряжается имуществом другого демолорда при его жизни?!

— Он [цензура]! — заверещали бушуки. — Совсем [цензура]!

— Кто там такой смелый?! — рявкнул Клюзерштатен. — Вы что, бушуки, забыли свое место?! Собрали армию счетоводов и объявили войну демолорду?!

— Ты на чужой собственности… демолорд! — раздулся меховым шаром банкир. — Я не твой бухгалтер, и здесь нет твоей власти!

Реальность вокруг заколебалась, со всех сторон поплыли мороки. Даже Дзимвела задело краешком, а уж Клюзерштатена вовсе ощутимо тряхнуло, а перед глазами все поплыло. Словно тигр, на которого напала стая мангустов, он закрутился на месте, выхватил трость и принялся разрывать ею мороки. Потом топнул единственным копытом — и весь дворец содрогнулся. Бушуки с визгом разлетелись в разные стороны, а одного Клюзерштатен даже нанизал на шпагу.

Но рогатые карлики не показали спин. Они тут же вновь вскочили, закрутили когтистыми ручками, снова принялись ворожить, сбивать Клюзерштатена с толку, душить его и давить своими чарами.

— Ничего ты у тятеньки не заберешь! — храбро пискнула мелкая бушучка. — Это мы тебя заберем в Зазеркалье!

— Ты смеешь идти против моего клана на территории моего демолорда?! — прошипел рыжий кот, поднимая дикую волну. — Твоя палка не спасет тебя, когда я поболтаю с Кагеном и Мараулом!

Клюзерштатен зло сузил глаза. Этих не запугаешь. Бушуки насмерть стоят за имущество своих господ. Они воспринимают демолордов как живые сейфы, огромных нелепых монстров, которые нужны, чтобы защищать богатства бушуков.

А эти своего монстра потеряли — и защищают богатства сами. Как могут, сколько смогут.

Может, они бы с ним и договорились. Но у Клюзерштатена… плохие отношения с бушуками. Его собственный бухгалтер ему враг, что уж говорить про других. Не следи он так за своим счетом, давно бы разорился, пошел по миру.

А у Дзимвела в этот момент отпали последние сомнения. Он увидел, что даже бушуки, эти смешные карлики, способны отстаивать свои интересы даже перед лицом демолорда. Даже они становятся очень сильны, когда действуют сообща. Значит, фархерримам тоже нечего бояться Кошленнахтума — пусть он боится их.

Он еще пожалеет, что стал на пути апостолов Матери.

— А ты кто такой?! — обратили на него внимание бушуки.

Клюзерштатен повернулся и невнятно бормотнул:

— О, Лахд… так, а?.. это не ты!..

Он проморгался, стряхнул остатки бушукских мороков и почти плюнул в сторону Дзимвела:

— Пошел нахер отсюда!

Дзимвел поспешил последовать этому совету. Он кое-что слышал о трости Клюзерштатена и не был уверен, что его Ме защитит и против такого.

…Тем временем Лахджа с предельной скоростью летела ко Дворцу Иллюзий, что в центре паутины, которую называют Призрачной Тропой. На самом деле попасть туда можно откуда угодно, но лучше всего — с границы между гхьетами, там пространство утончается, упрощая пространственные прыжки. Просто домчаться до края владений Хальтрекарока, а там нырнуть сквозь четвертое измерение — и через несколько минут она будет у Корграхадраэда.

Лахджа решила начать с него. Хотя бы наполовину он все-таки гохеррим, этот Темный Господин всея Паргорона. Он не полновластный король, но среди демолордов самый авторитетный, так что если повезет — остальных завербует сам.

К тому же его межпространственный чертог — самый близкий адрес. Он ко всему близко, потому что плавает где-то в гиперпространстве.

И она уже пошла на снижение, уже стала прикидывать, где совершит нырок… когда в воздухе распахнулся портал! Просто выметнулось когтистое щупальце… Кошленнахтум!

Лахджа успела отшатнуться. После того случая с Астрид она всегда держала в голове — Кошленнахтум почему-то ей враг, его надо постоянно остерегаться. Но всерьез все-таки не переживала — они же были под защитой Хальтрекарока.

Но, как выяснилось, Кошленнахтум ничего не забыл и отвязываться не собирается. И как только Хальтрекарок исчез с радаров… очень веская причина срочно вернуть его домой!

За эти месяцы Лахджа научилась новым фокусам. Она мгновенно раздула свой хвост, отрастила на конце бутонообразное жерло, сформировала плотно сжатую огнетворную железу… и плюнула! Вложила в плевок всю ненависть к этому уроду!

Сияющая голубым точка врезалась в Кошленнахтума… и щупальце взорвалось. Одновременно с этим Лахджа применила Закрытие Портала, отсекая пучок щупальцев, выметнувшихся ниже нее. Ускоряясь все быстрее, она рухнула — но исчезла на Призрачной Тропе, не успев коснуться земли.

Фух. Тут он ее не достанет. Идя словно сквозь плотную воду, Лахджа ринулась к сияющему вдали чертогу, этому волшебному сказочному дворцу… вот ни за что не скажешь, что тут живет тот, кого целые миры считают источником всех зол.

— Недоработка с его стороны, — со знанием дела сказал Бельзедор. — Вот по моему дворцу сразу видно, что в нем живет источник всех зол.

Корграхадраэд принял Лахджу почти незамедлительно. Кажется, он даже ожидал ее визита. Огромный плечистый демон с черной шкурой и изогнутыми рогами возлежал в позе сибарита и играл на губной гармошке. Волосы ему перебирала прекрасная, хотя и пышнотелая гурия, а рядом сидел старый знакомый Лахджи — банкир Бхульх.

— Привет, Лахджа, — без лишних церемоний произнес Корграхадраэд.

— Привет всем, — ответила та.

В Паргороне нет особенного официоза. Все высшие демоны произошли от Древнейшего, так что друг другу в определенном смысле родня. Лахджа — дочь Мазекресс, Сердца Древнейшего, и жена Хальтрекарока. Хальтрекарок — внук Оргротора, а тот был такой же частью Древнейшего, как первородные Зубы и Кости. Корграхадраэд же… кем бы ни были его отец и мать, он тоже потомок Древнейшего, так что Лахдже, получается, опять-таки родственник.

— Беда настигла наш дом… — начала издали Лахджа.

— Я знаю, — прервал ее Корграхадраэд. — И это просто великолепно.

— Ась?.. — не поняла демоница.

— Я знаю, зачем ты здесь, — сказал Темный Господин. — Делая вид, что хочешь вступить в мой гарем, ты планируешь попросить о помощи для твоего господина. Это очень похвально, я ценю преданность — но помогать не стану.

— Могу ли я спросить, почему?

— А разве это не очевидно? Я не считаю, что Паргорон что-то потерял. Хальтрекарок… не самый ценный член нашей команды. И он доигрался.

— Это же надо было так глупо попасться! — презрительно фыркнул Бхульх. — Он же все-таки демолорд!

— Его шоу не так уж плохи, — осторожно заметила Анжанна.

— Да, он неплохо развлекает массы, — согласился Корграхадраэд. — Но уж не демолорду этим заниматься. Уйдет он — придут другие. Я, может, даже сам спонсирую кого-нибудь… посмотрим.

— То есть на тебя рассчитывать нечего, о Темный Господин? — уточнила Лахджа. — Несмотря даже на то, что ты возглавляешь весь наш мир и отвечаешь за всех, кто в нем обитает?

— Кхм… — чуть приподнялся на локте Корграхадраэд. — Видишь ли, красавица, с тех пор, как я возглавил эту клоаку под названием Паргорон, я понял, что наши демолорды делятся на две группы. Полезные и бесполезные. Мазекресс, наша Матерь, создает новых демонов. Каген управляет Банком Душ. Гаштардарон возглавляет военные силы, Лиу Тайн — дипломатическую службу, а Дорче Лояр — разведывательную. Бракиозор карает отступников. Джулдабедан готовит новых воинов. Ге’Хуул контролирует информационную сеть. Бекуян следит за всем, что в небе и на земле. Мистлето поддерживает хороший климат. Фурундарок кормит половину Паргорона. Агг заставляет дрожать наших врагов. Потеря любого из них будет потерей для всего Паргорона… и любого из них я бы постарался выручить.

— А бесполезные?

— А бесполезные — это те, кто не занимается ничем определенным. Гариадолл, Таштарагис, Тьянгерия, Клюзерштатен… Всемогущие прожигатели жизни. Иногда они тоже пригождаются, но только от случая к случаю.

— Не могла не заметить, что ты не назвал Хальтрекарока.

— Да, верно, есть еще и третья группа, промежуточная. Малополезные. В целом нужные, но без труда заменяемые. И Хальтрекарок — один из них. Он приносит определенную пользу, развлекая плебс своими шоу. Но для такого не нужен демолорд. Этим мог бы заниматься любой из баронов. Да даже и не баронов. Обычного гхьетшедария хватило бы… хотя, наверное, не с таким размахом.

— Янгфанхофен, а к какой группе Корграхадраэд относит тебя? — с иронией спросил Дегатти.

— Малополезные. Я уверен, — ухмыльнулся Бельзедор.

— Ну не скажите, — поджал губы Янгфанхофен. — Он очень любит мои котлеты.

— К тому же если Пеймон убьет Хальтрекарока… мы предъявим Адской Корпорации счет, — расчетливо сказал Корграхадраэд, глядя на письмена, возжигаемые Бхульхом. — Банк Душ ничего не потеряет, а большая политика — выиграет. Конечно, выиграть вряд ли удастся много — Хальтрекарок все-таки сам отдал над собой власть, так что они могут и оставить нас с носом… но это мы еще увидим, у кого юристы лучше. Бушуки ловчили с контрактами и сделками, когда Ад еще был вонючей пустыней.

— Понятненько, — упавшим голосом сказала Лахджа.

— Ну-ну, не расстраивайся, — широко улыбнулся Корграхадраэд. — Если ты переживаешь за свою безопасность, я могу тебя выручить. Ты не совсем в моем вкусе, но ты любимая дочь Матери Демонов, а мне не помешает дополнительно укрепить нашу связь. Местечко в гареме найдется.

Лахджа усомнилась, что она действительно любимая дочь Мазекресс. Не очень-то на то похоже.

Но вообще-то, предложение неплохое. Корграхадраэд, конечно, внешне далеко не Хальтрекарок… он очень стереотипный рогатый демон, огромный и страшный. Но с лица воды не пить, а раз даже Темный Господин не хочет выручать ее мужа… да еще и Кошленнахтум взялся за старое…

— А можно будет забрать дочь? — уточнила она. — И Сидзука… можно привести подругу?

— Что?.. Нет, конечно. Мне не нужны ублюдки Хальтрекарока, и я не заполняю вакантные места кем попало. Одно дело — дочь Мазекресс, и другое — какая-то обезображенная смертная.

— Ну… эм… тогда… о Темный Господин, мне очень лестно твое предложение, но я вынуждена отказаться, — сказала Лахджа, очень старательно подбирая слова. — Все-таки семья — это главное…

— Верные слова, — закивал Бхульх, почти прослезившись. — Все по заветам дедушки Мазеда! Наверное, Мазекресс сделала фархерримов по образцу бушуков!

Корграхадраэд, может, и разгневался бы, что его великодушное предложение отвергают. Но он посмотрел на умиляющегося бухгалтера, бросил взгляд на Анжанну, что сердито сложила руки на груди… и рассмеялся своим рокочущим смехом.

— Силой заставлять не стану, — произнес он. — Все мои жены со мной добровольно и по согласию. Но покровительства теперь не жди.

А Лахджа и тому была рада, что репрессий не последует. Корграхадраэд ведь совсем не добрый. Просто очень хитрый и расчетливый, не любит открытые конфронтации. Конечно, в сравнении с Клюзерштатеном он душка, но все равно убить кого-то ему — как комара раздавить.

Следующим Лахджа решила навестить Фурундарока. Честно говоря, на него надежд тоже немного — брата-то он не любит. Но братская нелюбовь — она бывает разная. Лахджа уже девять лет знала Величайшего Господина, и усвоила, что характер у него… сложный. С оттенками.

К тому же его резиденция ближе всех. Фурундарок ее как будто специально выстроил поближе к гхьету брата, хотя зачем бы это гхьетшедарию, который мгновенно телепортируется в любую точку планеты?

Пройдясь по Призрачной Тропе, Лахджа выскользнула уже на территории Фурундарока. В этой громадной латифундии, что занимает сорок процентов Мглистых Земель. Бескрайние поля мавоша и кукурузы, громадные мясные горы и хутора храков.

Здесь Кошленнахтум нападать не посмеет. Фурундарок всевластен на своей территории, тут он не потерпит беспредела. Это вам не осиротевший гхьет Хальтрекарока и не земли какого-нибудь мелкого гхьетшедария, который при виде демолорда спрячется под половик.

К тому же что ему, Кошленнахтуму, на ней свет клином сошелся? У Хальтрекарока сейчас двести красавиц без пригляда, и их поймать проще… нет, жалко их, конечно, но уж лучше их, чем ее.

Лишь бы Сидзука не вылезала из погребка.

Но тут снова распахнулись порталы! На этот раз сразу десяток — и из всех выметнулись щупальца!

— Да вы шутите! — ахнула Лахджа, сокращаясь до размеров вороны. — Да что тебе от меня надо, Омерзительный?!

Ее садануло волной демонической силы. Кошленнахтум ударил так, что почти оглушил Лахджу. Но все-таки не в полную мощь… все-таки он хочет ее поймать, а не убить.

Но это не намного лучше.

Юля и петляя, Лахджа понеслась между порталами и щупальцами. Постаралась до предела ускорить рефлексы, чтобы уцелеть в этой кошмарной каше. Лишь бы теперь дотянуть до земли, особняк Фурундарока уже виден…

— Куда ты спрятала свое потомство?! — раздался злобный голос. — Я знаю, что она жива!

Лахджа не ответила. Сейчас ей было трудно говорить — она убрала все лишние органы, превратилась в усовершенствованную стрекозу. Чистые скорость и маневренность, даже у Кошленнахтума не получалось ее схватить… но это лишь вопрос времени!

Лахджа шарахалась из стороны в сторону. Порталы возникали то и дело, щупальца преграждали путь… один раз Лахджа сама едва не влетела в портал!.. в другой раз завязла в стазисном поле, и пришлось срочно раздуться до размеров дирижабля и тут же снова сдуться, но за его пределами!..

Эти смертельные салки длились буквально пару минут. Потом Лахджа будто пересекла невидимую границу, и все порталы схлопнулись. Видимо, Кошленнахтум все-таки не хотел слишком близко подступать к Фурундароку, не хотел оказаться застигнутым на месте преступления.

— Кошленнахтум окончательно сошел с ума от похоти и набрасывается на чужих жен? — лениво поинтересовался Фурундарок, когда Лахджа сидела у него на веранде в плетеном кресле, все еще пытаясь прийти в себя. — Или ты ему чем-то насолила?

— Он что-то против меня имеет, — нервно сказала Лахджа. — Я его никогда не оскорбляла, а он на меня нападает… уже в третий раз.

— И ты все еще жива? — хмыкнул Фурундарок. — Молодец. Было забавно наблюдать, как ты от него драпаешь.

— А ты все видел, да?

— Следил, чтоб вы не губили посевы. Он от тебя чего-то хочет… хм-м…

— Один раз он убил Астрид, — угрюмо вспомнила Лахджа.

— А Астрид — это у нас?..

— Твоя племянница.

— А, очередной детеныш моего брата. Моего беспутного братишки.

В голосе Фурундарока просквозила зависть. У него-то самого детей по понятным причинам нет. В своем человеческом обличье он никого оплодотворить не может, а в истинном облике гхьетшедарии порождают только низших демонов, всяких позорных уродцев. Как вот тахшуканы Кошленнахтума.

За редким исключением они обычно даже и не разумны.

— Ладно, что там случилось? — спросил Фурундарок. — Раз уж ты тут, у тебя опять какая-то проблема, в которой могу помочь только я? Я не добрая фея, Лахджа, я не собираюсь каждый раз дарить тебе Ме. Уже три раза дарил, хватит с тебя.

— Мне в этот раз не нужны Ме, — поспешила заверить Лахджа. — И вообще помощь нужна не мне.

— Но кому-то она все-таки нужна. А раз за ней пришла ты — значит, она нужна тебе, — положил ногу на ногу висящий в воздухе младенец.

— Это… софистическое утверждение.

— Оно самое. Так что там у тебя?

Лахджа промедлила. Кажется, Фурундарок еще не в курсе, что его брата похитили. Он не так держит руку на пульсе, как Корграхадраэд, ему не докладывают о каждом серьезном событии. И Совнар, понятно, ему не сообщил, потому что Фурундарок, скорее всего, был бы в числе первых мародеров.

Теперь надо очень деликатно. Лахджа давно поняла, что на самом деле Фурундарок не хочет смерти Хальтрекарока. Он его ненавидит, но он ненавидит его уже десять тысяч лет. Он регулярно пытается его убить — но он скорее расстроится, если одна из попыток окажется удачной.

О, если бы у Фурундарока был хоть крошечный шанс унаследовать что-то после Хальтрекарока, он бы действовал всерьез, с полной выкладкой. Но он ничего не получит в случае смерти брата. Наследство достанется кому-то из бесчисленных племянников Фурундарока.

И тому подсознательно не хочется прерывать эти токсичные отношения. Фурундарок ни за что не признает, но на самом деле они его развлекают. Придают остроту его существованию.

— Это очень деликатное дело… — осторожно произнесла Лахджа. — Очень деликатное. Господин Фурундарок, не могли бы вы обещать, что никому не расскажете?

— Мог бы. Но… хотя ладно, обещаю, — снисходительно сказал Фурундарок. — Что там за секреты могут быть у беспутной женщины? Ты завела любовника?

Это было опасно близко к истине, поэтому Лахджа поспешно сказала, поправляя часы на руке:

— Нет, дело не в этом. У меня нет любовников, я верна своему мужу.

— Ну и зря, — с презрением посмотрел Фурундарок. — Уж нашла кому быть верной. Но в чем тогда дело?

— Речь о позоре, который лег на наш дом… на нашу семью… Хальтрекарок был… похищен. Иномирным демоном…

— Похищен?.. — изумился Фурундарок. — Хальтрекарок?.. похищен?.. Я никого не подговаривал! Это не я!

— Нет, он был похищен… по собственной инициативе демона…

— Как интересно. Прямо из своего дворца, что ли?.. Я всегда плохо думал о Хальтрекароке, но… как это вообще возможно? Он все-таки демолорд! Кто там его похитил — эм… э… я даже не знаю, кто на такое способен, кроме меня! Похитить демолорда-гхьетшедария из его же обители!

— Э… а… он… он сам разрешил. Случайно.

Глаза Фурундарока стали похожи на совиные. Он потребовал подробностей — и у него аж челюсть упала, когда он их услышал.

— Я просто не могу поверить, — медленно произнес он. — Как… как кто-то может быть настолько тупым?! Ладно, он доверяет мне, брату… тупица!.. ладно, он доверяет этому утырку Асмодею, которому доверять не стоит, но они все-таки тысячи лет вместе пьют. Но вот так дать разрешение забрать что угодно… суть Древнейшего, да это же самый древний трюк, любой демон… да я сам сколько раз так… слушай, может, он просто сам хотел, чтобы его похитили?! Может, он глиномес и втайне всю жизнь мечтал стать чьим-то наложником?!

— Ну это перебор, господин Фурундарок! Его же сожрут!

— Да, ты права, — согласился Фурундарок. — Он просто тупой. Вот сразу видно, что ему никогда не приходилось добывать себе условки. Не работал в поле. Не работал в конторе. Нигде не работал. Такой дешевый трюк… всем расскажу! Хотя подожди, я же тебе пообещал, что не расскажу… паршивая стерва, я сожру тебя!!!

Лахджа потупилась и подумала, что поймать кого-то на дешевый трюк не так уж сложно. Всего лишь и нужно, чтобы этот кто-то смотрел на тебя свысока.

Но вот сожрать ее Фурундарок может запросто. Кто ему теперь помешает? Конечно, Лахдже он чуточку симпатизирует, но именно что чуточку.

— От меня-то ты чего хочешь? — угрюмо спросил он. — Хочешь все-таки ко мне под покровительство? А я не приму, я гордый. Я предлагаю только один раз — и ты свой шанс УПУСТИЛА!!!

— Да вообще нет, — невозмутимо сказала Лахджа, стирая кровь с ушей. — Я предлагаю тебе проявить заботу старшего брата о младшем. Помоги вытащить его из этой передряги. Сейчас он там унижен, смешон и опечален… мы даже понятия не имеем, насколько! Господин Фурундарок, вы можете себе это представить?

— Я… я бы хотел… — задумался Фурундарок, явно что-то такое себе представляя.

— Конечно, тяжело будет мне поддерживать в нем… остатки самолюбия после этой истории. Даже не представляю, насколько он будет раздавлен и сокрушен. Вы уж постарайтесь его потом не тыкать носом в то, насколько он должен быть вам благодарен…

— Ой, ничего не обещаю! — аж засветился от счастья Фурундарок. — На этот раз — ничего не обещаю!

— И уж конечно, вам будет очень тяжело устоять перед соблазном напоминать ему о деталях его пох… приключения…

— Ой уж я не устою! Ах, Лахджа, Лахджа, как же ты меня хорошо знаешь! — с почти искренней любовью поглядел на нее Фурундарок. — Но не думай, что этого достаточно, чтобы я согласился.

— Совнар очень расстроится… — вздохнула Лахджа. — Ему придется работать втрое больше, чтобы поддерживать счет Хальтрекарока в тонусе, пока он сам отсутствует…

Фурундарок гневно сощурился. Он сразу понял, на что ему намекают.

Пару лет назад, когда Лахджа работала на Совнара в Тир-Нан-Ог, тот рассказал ей по секрету историю… занятную такую историю о том, как Фурундарок однажды отравился ларитрином и попал в ловушку смертного. Он тогда сорок лет просидел в сундуке на дне моря.

Поместье у него разграбили не очень сильно. Все-таки сорок лет — это не триста, как у Кхатаркаданна. И у Фурундарока не болтается каждый день толпа гостей, как у Хальтрекарока. Будучи рачительным хозяином, все самое ценное он держит под замком, а пропажа каких-то безделушек… это Фурундарок пережил.

Но вот счет… счет у него постепенно проседал, как у любого надолго отлучившегося демона.

Однако просел он не так сильно, как мог бы. Потому что Совнар за этим приглядывал. Старый бушук следит за счетами обоих братьев, и в тот раз он потихоньку отщипывал от Хальтрекарока в пользу Фурундарока, чтобы его второй хозяин не слишком пострадал.

Фурундарок это, конечно, заметил еще тогда. А после слов Лахджи он сообразил, что теперь, когда в беду попал Хальтрекарок, Совнар будет потихоньку отщипывать уже у него.

Конечно, Совнара можно схватить за руку. Можно его вообще сожрать и взять другого банкира. Но где он найдет другого такого же? Совнар хотя бы полностью лоялен, и по абсолютному числу душ Фурундарок идет только в гору. Хальтрекарок тоже, к сожалению, но тут уж ничего не поделаешь.

— Ты шантажируешь меня, сука?! — злобно воскликнул Фурундарок.

— Н-нет!.. — испуганно отшатнулась Лахджа. — Да разве бы я могла?! Чем?!

— Действительно. Ты — ничем. Но… хм… а Совнар что говорит? Жаждет возвращения моего брата?

— Он… надеется на лучшее. Что Хальтрекарок либо погибнет, либо вернется.

Она не стала кокетничать и честно поставила на первое место «погибнет». Все понимали, что это было бы лучшим вариантом.

— Какой позор на нашу семью, — подпер щеку кулачком Фурундарок. — К гхьетшедариям и так отношение, как к ополоумевшим сибаритам. Мол, мы целыми днями только валяемся на софах и имеем друг друга во все дыры.

— Но это же не так! — запротестовала Лахджа. — Гхьетшедарии работают с землей! Гхьетшедарии облагораживают наследие Древнейшего! Кормят весь Паргорон!

— Я им это каждый раз говорю! — стиснул кулаки Фурундарок. — Ты всего лишь льстивая приживала… но твои слова полны правды!

И в итоге Величайший Господин согласился помочь. Но он прекрасно понимал, что к нему Лахджа заглянула первому, поэтому сразу заявил:

— Но я пойду, только если нас будет минимум трое! И суммарный счет должен составлять минимум пять процентов!

Лахджа охнула. Это сузило выбор. Не то чтобы она рассчитывала уговорить Кхатаркаданна или Клюзерштатена, но вот Янгфанхофен… она надеялась на Янгфанхофена, этого благородного гохеррима. Он, конечно, не любит лезть в драку, зато он самый приятный в общении, ценит дружбу и всегда рад помочь. И он все-таки гохеррим, а гохерримам, как никому, ведома честь.

С другой стороны, конечно, Янгфанхофен сразу всем растреплет. Вообще обо всем. Язык без костей. Зачем она вообще с ним общается? Может, все дело в его животном магнетизме и непревзойденной харизме? Что-то ее тянет к нему, так и хочется возвращаться в его уютное заведение, смотреть в его манящие алые очи…

— Янгфанхофен!!! — почти в голос заорал Дегатти.

— Да ладно, ладно, она твоя, — сказал Янгфанхофен так, словно делал невероятное одолжение.

Нет, Янгфанхофен по-прежнему остается вариантом, но теперь только запасным. Фурундарок — не самый богатый демолорд, у него всего один и восемнадцать сотых процента. А у Янгфанхофена и того меньше — один и двенадцать. Вместе это два и три, так что третьим придется уговаривать кого-то, у кого больше двух и семи, причем Корграхадраэд уже отказался.

И кто остается? Мазекресс, Каген, Лиу Тайн и Агг. И все они, кроме Агга, очевидно не согласятся. А Агг, он… не очень подходит для спасательных операций. Он страшно сильный, но слишком заметный и разрушительный. Ходячая машина уничтожения.

А еще ей больше нельзя рисковать получить отказ. Кошленнахтум всерьез к ней прицепился.

— Господин Фурундарок, а вы можете меня телепортировать… напрямую… к Гаштардарону, например?..

— Могу, — милостиво сказал Фурундарок. — Давай руку, закину тебя прямо ему на порог.

Фух, от сердца отлегло. Все-таки Фурундарок, несмотря на гнусность характера, один из немногих, кто действительно выручает других в беде. Лахджа не успела опомниться, как ее уже понесло, повлекло, потащило сквозь пространство…

Телепортация — это не просто исчез тут и появился там. Это Лахджа уже усвоила. На самом деле это просто ускоренное движение через гиперпространство. Обычно оно действительно мгновенное, потому что расстояние сокращается в миллионы раз.

Но в этот раз… что-то пошло не так.

Она словно споткнулась на бегу. Со всего размаха запнулась ногой — и вылетела обратно в мир физический. Совсем чуть-чуть не дотянула до цели — резиденции Гаштардарона, что в Золотых Холмах.

Лахдже нравилось в Золотых Холмах. Она бы предпочла жить где-нибудь тут, а не во дворце Хальтрекарока. Зелень кругом, роскошные особняки, везде сплошь почтенная публика, каждый день у кого-то банкет или вечеринка, а совсем рядом — Мпораполис. В Золотых Холмах живут Каген, Гаштардарон, Бракиозор, Глем Божан, Сурратаррамаррадар… и еще Клюзерштатен, конечно…

Но прямо сейчас ей было не до разглядываний красот. Еще в гиперпространстве ее скрутило бесплотным щупальцем, телепортация оказалась прервана за мгновение до выхода.

Кошленнахтум! Он даже там до нее дотянулся!

Лахджа стала жидкой, вытекла из его мертвой хватки, но ее тут же снова сграбастали. Здесь, в Золотых Холмах, Кошленнахтум максимально сосредоточился на жертве — его щупальца стали практически неуязвимы, а двигаться он начал так быстро, что Лахджа просто не успевала.

Закрытие Портала. Господи, в свое время она получила его «на сдачу», почти случайно. Кто мог подумать, что это специфическое Ме окажется настолько полезным, что однажды станет настоящим спасением?

Когда портал закрылся, Лахджа шлепнулась на землю, превратилась в огромную чешуйницу и помчалась прочь, пока Кошленнахтум снова не появился. И ждать-то пришлось недолго — порталы распахивались повсюду… сама земля под ней просела, и чей-то особняк накренился, начал уползать в портал!..

На балкон вышел сонный бушук с чашечкой какао, и аж поперхнулся. Заметив Лахджу, он воскликнул:

— Э!.. э!.. будешь свидетелем в суде! Только не сдохни!

Увы, Лахдже было не до его жизненной трагедии. Ее снова схватили поперек туловища. И на сей раз она была слишком далеко от портала — Кошленнахтум вытянул щупальце метров на двести. В такую даль ее Ме не добивало… и тогда Лахджа разрубила себя пополам!

Это нетрудно, когда у тебя такие способности. Она просто умертвила ту половину, которую держал Кошленнахтум. Даже две трети. Отвалилась передней половиной — и помчалась дальше, пока демолорд на пару секунд обманулся оставленным ему трупом.

И эти секунды стали спасительными. Словно огромная блоха, Лахджа сиганула к порогу старинного особняка в классическом паргоронском стиле… и распласталась там, как живая клякса.

Сразу после этого рядом раскрылись порталы, из них появились щупальца… и их разбрызгало в кашу. Свистнул огромный черный меч и раздался довольный голос:

— О, Кошленнахтум сошел с ума и напал на жену другого демолорда. Отлично.

Гаштардарон врубился в битву сразу же, не спрашивая, что к чему. Он не любил лишних вопросов. Рыцарь Паргорона просто отдался нежданно случившейся стычке — и с упоением замелькал среди порталов, разрывая их в клочья, вспарывая гудящим от счастья клинком.

Но Кошленнахтум боя не принял. Получив несколько ударов и оставив полсотни кровоточащих обрубков, он схлопнул все порталы, кроме одного. Из этого раздался злобный голос:

— Это недоразумение, Гаштардарон. Без обид.

Потом исчез и этот. Лахджа опасливо приняла натуральный облик, а Гаштардарон внимательно на нее посмотрел, вкладывая меч в ножны.

— Недоразумение, — повторил он. — Ты принесла на мой порог войну и раздор, дева.

— Извините…

— Спасибо, — расплылся в улыбке Гаштардарон.

Лахджа воспрянула духом. Если он так к этому относится — уговорить на авантюру будет несложно.

Но оказалось, что все не так просто. Гаштардарон проявил себя гостеприимным хозяином, он охотно выпил с Лахджой, но когда та робко заикнулась о трагичной судьбе своего мужа — только скривился.

— Если Хальтрекарок погибнет, так будет лучше для Паргорона, — отрубил Гаштардарон. — Случившееся с ним — очередное подтверждение его ничтожности. Случайный демон не должен быть демолордом — Хальтрекарок тому свидетельство.

— Ну да, но Пеймон же считает, что мы все тут такие ничтожества, — попыталась Лахджа. — Он сказал, что плевать он хотел на Паргорон, так что просто возьмет все, что захочет… да хоть другого такого же демолорда!

А вот это Гаштардарону не понравилось. Он был одним из немногих, кого действительно волновала честь Паргорона, его репутация.

— Ты… Лахджа, — припомнил он. — А это не тебя в прошлом году похитил смертный чародей Майно Дегатти? Во время охоты Тасварксезена?

— Да, и мой господин вернул меня, спас, и теперь я хочу отплатить ему той же монетой…

— Вернул, спас, — аж скривился Гаштардарон. — Да уж, спас… Эх, ну хоть с окружением Хальтрекароку повезло больше, чем окружению с Хальтрекароком. Говоришь, Пеймон сказал, что плевать на нас хотел?

— Ну они же там, в Аду, мощные ребята… Наверное, некоторые совсем зазвездились…

Гаштардарон стал мрачен. Могучая длань легла на рукоять меча. Рыцарь Паргорона поднялся, и плащ цвета беззвездного неба заплескался за его спиной.

Лахджу аж обдало этой волной пафоса.

— Когда речь идет о защите чести Паргорона, его рыцарь не может сидеть сложа руки, — хмуро сказал Гаштардарон. — Не думаю, конечно, что Пеймон и впрямь выразился именно так, как ты тут плетешь…

Лахджа попыталась сохранить невозмутимость на лице, но все равно стала лиловей лилового. Даже часы Совнара не помогли в случае с настолько бессовестным враньем.

— …Но ему и не требовалось ничего говорить, — закончил Гаштардарон. — Сам его поступок говорит сам за себя. Он попрал законы гостеприимства. Обманул и предал того, кто принимал его как друга. Пусть даже речь идет о ком-то вроде Хальтрекарока — он все-таки демолорд. Плюнуть в него — плюнуть в Паргорон. Плюнуть в Паргорон — плюнуть в меня. В гохерримов. Я явлюсь на зов, дева.

Он даже не стал выдвигать условий. Ничего не попросил за свою помощь. И выглядел так гордо, так достойно, что Лахджа аж залюбовалась.

Честно, вот если бы покровительство ей предложил Гаштардарон, а не Корграхадраэд… она могла бы и не устоять.

— Брешешь, — процедил Дегатти. — Это ты домыслил сам.

Но, конечно, она бы так не сделала. Она же не может бросить того жалкого, потерянного в жизни смертного, который сразу после расставания бросится во все тяжкие и закончит свои дни, захлебнувшись рвотой в канаве. Избитый, ограбленный и отжаханный.

— Майно, главное, не пей с храками, — посоветовал Бельзедор.

— Я тебе не Майно, — огрызнулся Дегатти.

Ладно, ладно. Не думала она ничего подобного. Просто порадовалась, что завербовала второго члена команды спасения, спешно распрощалась с Гаштардароном и побежала на окраину Золотых Холмов. Туда, где высился угрюмый особняк другого гохеррима — полной Гаштардарона противоположности.

Совершенно не светский и не компанейский демон. Лахджа даже не помнила, являлся ли он хоть раз к Хальтрекароку в гости… а, нет, один раз все-таки точно являлся. На ту игру, после которой во дворце появился Гриша. Но его туда затащили Янгфанхофен и Гаштардарон — им хотелось сформировать команду гохерримов, так что они даже Клюзерштатена взяли.

Лахджа снова вспомнила, что Клюзерштатен тоже живет где-то здесь, и беспокойно заозиралась. Скорее всего, он сейчас еще во дворце… ох, несладко там наложницам приходится. Хоть бы Совнар продержался.

Кошленнахтум пока не появляется. Наверняка выжидает, пока она отойдет подальше. А то Гаштардарон-то тоже наверняка настороже, надеется, что ему снова дадут повод обнажить меч.

А что, защищает жену другого демолорда. Аристократку. Под таким соусом он, может, даже прирежет Кошленнахтума, и ничего ему не будет… ох, вот было бы хорошо.

Хотя вряд ли. Демолорды крайне щепетильны в этом отношении. У них у всех полно взаимных обид, поэтому они твердо уговорились кошмарить кого угодно, кроме других демолордов. Так что они просто исподтишка тыкают друг в друга палками и делают мелкие пакости.

Призрачная Тропа. Вот отличный «глаз», тонкое место. Лахджа скользнула туда и помчалась прямо к Палачу Паргорона. Здесь Кошленнахтум на нее не нападал… наверное, не может…

И как только она это подумала, Призрачная Тропа… завертелась! Закрутилась! Пошла спиралью — да так, что зарябило в глазах!

И пространственные сполохи оформились в пучки щупалец.

А вокруг раздался торжествующий хохот. Кошленнахтум наконец-то поймал Лахджу. Сымитировал Призрачную Тропу, заманил в пространственный водоворот из себя самого… и потянул.

Ловушка была хороша. Лахджа билась, металась, начала плеваться кислотой и изрыгать пламя… но вокруг только прибавлялось тугой зеленой плоти.

Ее затаскивало в недра Кошленнахтума. В тот кромешный ужас, в который женщине лучше живой не попадать. Мужчине тоже, впрочем.

Лахджа уменьшилась до размеров крысы… нет, еще меньше! Уплотнила тело до предела, стала размером с землеройку… очень тяжелую землеройку. Выскользнула из хватки, попыталась пролезть между щупальцами… и наткнулась на стену. Ни единой прорехи.

Тогда она увеличилась! До предела! До максимума! Отрастила миллион шипов, попыталась разорвать гада изнутри… хотя бы ослабить путы!

Но, конечно, это ей не помогло. Кошленнахтум изучил все ее трюки, все уловки — и теперь она фактически внутри него. Здесь он всевластен.

— Не трепыхайся, а то сожру, — раздался злобный голос.

Все. Лахджа поняла, что это все. Конец. Дальше беспросветность.

— Тогда сожри, потому что я не собираюсь плодить твоих никчемных уродливых детишек! — огрызнулась Лахджа. — Мой муж еще не умер, и когда он вернется…

И тут Кошленнахтум вдруг… вздрогнул. Все его щупальца разом затрепетали… и Лахджа почувствовала, что его контроль слабнет. Из порталов донеслись отдаленные звуки, грохот… как будто взрывы! Кошленнахтума снова затрясло, его ложная Призрачная Тропа начала рассыпаться…

Другого момента могло не представиться. Лахджа отрастила десяток голов, превратилась в огнедышащую гидру — и начала палить со всех сторон! Кошленнахтума захлестнуло пламенем, он затрепетал от боли… и хватка ослабла!

Лахджа стрелой выбросила наружу хвост. Его сразу же защемило — но главное, что он оказался с другой стороны. Демоница мгновенно переместила туда нервный центр… и отбросила все остальное. Отвалилась комком плоти, покатилась по уже обычной земле.

И Кошленнахтум вроде даже рванулся за ней… но тут из порталов снова донесся грохот и чей-то оглушительный рев.

— МОИ ДЕТИ!!! — страшно закричал Кошленнахтум, со свистом втягивая все щупальца разом.

Вместе с «останками» Лахджи. Что бы там ни случилось с его детьми — на мгновение он отвлекся и обманулся. Решил, что зажал в «кулаке» саму Лахджу.

Но «труп» очень быстро истает. Фора у нее небольшая, а Кошленнахтум явно не отступит. У него что-то там случилось, но потом он явно вернется к охоте на Лахджу. И до того момента нужно любым способом уговорить Бракиозора, свалить из Паргорона… и не возвращаться без надежной защиты!

— Какие еще дети?.. — пробурчала Лахджа, бредя по тропинке.

Ее пошатывало, а голова кружилась. Слишком уж сильное было ментальное давление. Она тщетно пыталась понять, что это вообще было такое.

Он отступил сразу после того, как она сказала, что Хальтрекарок жив. Неужели просто думал, что тот мертв?.. Даже не проверил?.. Да нет, быть не может, чушь какая-то.

И что это были за взрывы, что за дети?

— Загадка, которую я никогда не разгадаю… — вздохнула Лахджа.

И она помчалась к обители Бракиозора, как Дорожный Бегун из мультика.

Лишь бы только Койот ее снова не настиг…

Нет, она успела, Кошленнахтум больше не появился. Лахджа с облегчением перешагнула незримую черту и встала у мрачного крыльца.

Жутковатое местечко. Если Фурундарок живет в роскошной, пусть и несколько провинциальной усадьбе, а Гаштардарон в уютном особняке, в котором часто принимает друзей и закатывает пирушки для товарищей по оружию, то резиденция Бракиозора — это типичный дом бирюка. Она все еще в Золотых Холмах, но очень с краю, на отшибе.

Кто там селится на отшибе? Мельники, кузнецы и, видимо, палачи. И если в остальной части этого элитного поселка Лахджа то и дело замечала демонов, то здесь — шаром покати. Никто и близко не подходит.

Ну да, конечно. У кого в Паргороне чистая совесть перед законом? Поневоле будешь шарахаться от такого соседства.

— Никто не ходит к палачу… — пробормотала Лахджа, занося кулак над дверью. — Хорошее название для фильма ужасов…

Ее встретил слуга. Обычный Безликий. И Лахджа вошла с каким-то глубинным спокойствием, отрешенностью… слишком много всякого случилось за сегодня.

Она даже не помнила, когда ее в последний раз так долго и упорно пытались убить. Пожалуй, Кошленнахтум переплюнул даже Клюзерштатена… ну ничего. Однажды она наберется сил и придумает, как выжечь эти злобные тернии.

Кажется, Бракиозора редко навещали в его обители. На Лахджу он посмотрел с удивлением. Синекожий лысый гохеррим сидел в кресле, точил топор и явно не ждал никаких гостей.

Обстановка вообще-то была уютная. Аскетичная, но уютная. Пылал абсолютно ненужный камин, на стенах висели две черно-белые картины, в углу рос нейрон кэ-сети, на столе — огромная бутыль вина и одинокий бокал. Над ним прямо в воздухе колебалось нечто вроде четырехмерного пазла.

Лахджа замялась. Если со все тем же Фурундароком она давно была накоротке, да и с Гаштадароном не раз общалась за игрой в омбредан и другими потехами у Хальтрекарока, то Бракиозор… как начать разговор с тем, чья работа — отрубать головы бессмертным?

Но затягивать паузу тоже нельзя.

— Здравствуйте, господин Бракиозор, — торопливо сказала Лахджа. — Вы можете уделить минуту слуге господина Хальтрекарока?

— Да, — проронил Бракиозор, продолжая точить топор.

— Тогда я сразу перейду к делу, — набрала воздуху в грудь Лахджа и затараторила. — Господин Хальтрекарок был похищен из своего дома враждебным демолордом из другого мира. Это случилось, потому что господина Хальтрекарока вероломно обманули, воспользовавшись гостеприимством и необдуманной оговоркой. Дело щекотливое, я боюсь, что под угрозой не только его жизнь, честь и здоровье, но и репутация Паргорона. Нас всех. Я хотела взять на себя смелость и попросить вас о помощи от имени моего господина. Суть моей просьбы: могли бы вы на один день оставить свои обычные дела и помочь господину Хальтрекароку освободиться?

На секунду воцарилось молчание. Просьба явно удивила Бракиозора. Но едва Лахджа снова открыла рот, как он опять проронил:

— Да.

— Двое добровольцев уже есть, с вами будет трое!.. — торопливо добавила Лахджа. — А?.. Да?.. Вы согласны?.. Уже?.. Спасибо!

— Гаштардарон пойдет, — уверенно произнес Бракиозор. — Кто еще?

— А… а вы знаете?

— Он уже предложил пойти с ним, поскольку мое дело — карать.

Лахджа мрачно подумала, что в четвертый раз могла и не подвергаться нападению Кошленнахтума. Пересидела бы у Гаштардарона, пока он звонит приятелю по резне.

— Еще Фурундарок, — сказала она. — Он вызвался первым.

Теперь Бракиозор явно удивился еще сильнее. Но ничего не сказал. Могучий гохеррим поднялся с кресла, повесил топор на пояс и коротко велел Лахдже:

— Ларитрам ни слова.

— Э… а они не знают?..

— О похищении наверняка уже знают. Ни слова о том, что ты затеяла. Вручаю одноразовое право призыва.

Лахджа благодарно кивнула. Фурундарок и Гаштардарон дали ей такие же. Вторгаться в Ад, брать штурмом дворец Пеймона — слишком жестко даже для трех демолордов. Единственный шанс — провернуть нечто вроде того, что провернул сам Пеймон.

И для этого понадобится еще один союзник… с ним будет особенно сложно, потому что Лахджа как раз недавно с ним поссорилась.

Пандемониум — воистину громадный город. Мпораполис рядом с ним — поселочек. В одном только Пандемониуме больше демонов, чем во всем Паргороне. Оказавшись в этой колоссальной котловине, Лахджа даже растерялась, почувствовала себя совсем крохотной.

Правда, она быстро поняла, что львиная доля населения здесь — духи грешников и низшие демоны. Пандемониум — это не только город, но и деловой центр, и натуральная фабрика переработки. Каждый день сюда поступают миллионы душ, чья совесть нечиста, и тут их прокручивают через мясорубку, а потом отправляют выше, в Чистилище.

Башня Асмодея стояла в Девятом Круге, где отбывали сроки самые конченые. Такие смертные, что за свой недолгий срок умудрились максимально замараться. Было их относительно мало, но каждый — прямо эталонная мразь.

Тут же высились и дворцы Князей Тьмы, их официальные резиденции. У многих были еще и конторы в Дите, адском офисном центре, а также виллы вне Пандемониума, но в основном эти адские владыки обитали здесь, в самом пекле, неподалеку от громады Люцифера. Отсюда они управляли своей демонической корпорацией, без устали трудились на ниве творения зол.

К Асмодею была очередь. В отличие от Корграхадраэда, здесь для Лахджи поблажек не сделали. Она не подавала заявку заранее, поэтому пришлось брать талончик на общих условиях. Но это ее не сильно расстроило, потому что дало время обдумать тактику.

Очередь двигалась медленно. На стене мерно тикали часы с маятником, у огромных дверей пилила коготочки смазливая секретарша, а в глубоких креслах сидели просители и заявители. В основном обитатели Ада, демоны пятого и шестого ранга. Начиная с седьмого к Князьям Тьмы можно без доклада и без очереди.

Лахджу, наверное, формально можно причислить к седьмому. Во всяком случае, официальные жены Князей Тьмы числятся именно в нем. Но она все-таки иностранка, муж пропал, из любимых давно вылетела, отношения с Асмодеем паршивые… лучше не лезть поперек батьки в пекло. Ничего, Хальтрекарок потерпит.

Какие кресла неудобные. Все в них елозят. Демоны тут разные, с хвостами и без, мелкие и огромные, некоторые вообще четвероногие или похожие на насекомых… но не нашлось ни одной задницы, которой такое кресло пришлось бы впору!

Ну да, они же тут из любого явления жизни пытаются сделать пытку. Вытягивают негативные энергии даже из самих демонов. Как ларитры, только в общемировом масштабе.

Когда Лахджа уже почти добралась до дверей, вдоль очереди прошел какой-то пацаненок. Кажется, не местный — никаких рогов или хвоста, глаза и волосы красные, кожа бледная. Нес обычный ящик пива, но с таким гордым видом, будто он вексилларий, идущий со знаменем.

При виде Лахджи он приосанился, окинул ее критическим взглядом и спросил:

— Как зовут, красивая?

— Э… Лахджа, — ответила та недоуменно.

— Очарован, — протянул ей банку пива мальчишка. — Когда я вырасту, то женюсь на тебе.

— Как мило, — взяла пиво Лахджа. — Но я уже замужем.

— Мы с тобой что-нибудь придумаем, — сверкнул белоснежными клыками демоненок.

— Он это всем обещает, — лениво сказала секретарша Асмодея.

— И все обещания исполню, любовь моя, — сказал демоненок, одарив и ее банкой пива.

Делал он это так, словно преподносил к ее ногам все сокровища мира.

— Так, а… Лахджа?.. — вдруг задумалась секретарша. — Жена Хальтрекарока, Паргорон?..

— Да…

— Так что же в общей очереди сидите? Вы в списке.

Громадные двери распахнулись, открывая багровый зал с видом на огненное озеро. На гранитном троне восседал огромный монстр — аурой явно Асмодей, но куда величественней, официальней.

Сейчас он совсем не походил на того нелепого алкаша, который рыгал и пердел на приемах у Хальтрекарока. У него было три головы — бычья, козлиная и человеческая. Сзади извивался змеиный хвост, лапы напоминали петушиные, оснащенные страшными когтями. Над плечами колыхались драконьи крылья, а зубы у всех трех голов торчали из пастей саблями.

То ли это его истинный облик, то ли просто экспериментирует с имиджем. Честно говоря, выглядит так, будто он просто наворотил случайных деталей.

Перед троном стоял жирный дьявол шестого ранга, котельничий. Предыдущий посетитель еще не закончил со своим делом. Лахджа деликатно прислонилась к двери, пока Асмодей завершал аудиенцию.

— …Я сделал особую программу, — объяснял дьявол. — Концентрированную. Он переживает сильнейшие страдания, во время которых постоянно теряет что-то, что ему дорого. Переживает воспоминания своих жертв.

— И какой получился срок? — спросил Асмодей.

— Две тысячи триста шесть лет, — вздохнул котельничий.

— Ну-ка дай его дело… мнэ-э… Экий проказник. Его ж если из котла выпустить — так он завтра сам в демона обратится. Готовый материал, ему даже спецобработка не нужна.

— Так может его и того?..

— Сдурел? Это ему будет награда, а не наказание. Мы тут грешников награждаем? Мы их тут гнобим.

— Но демонов низшего ранга тоже ведь… гнобят…

— Посмотри на его послужной список. Он похож на мелкого беса? Если позволить ему демонизироваться, он твоим начальником станет. Хочешь?

— Нет, — вздрогнул котельничий.

— Вот и все. Отправь его к долгим. И кроме воспоминаний жертв показывай ему, как бы он был счастлив и любим, если б жил не так, как жил. Мы еще приведем ублюдка к раскаянию.

Раздалось шипящее чпоканье. Асмодей и котельничий в этот момент как раз закончили диалог, и звук открываемой банки прозвучал неожиданно громко. Оба демона уставились на Лахджу, и та медленно-медленно отхлебнула.

— Извините, — сказала она. — Оно тут быстро нагревается.

Кажется, Асмодей не разозлился. Хотя было сложно сказать по взгляду сразу трех голов. Он что-то черканул когтем на протянутой дьяволом бумаге, спровадил посетителя, поманил Лахджу пальцем и сказал:

— Я знал. Знал, что ты придешь. Приползешь на брюхе.

В руке у него появилась черносливина, и он демонстративно ту слопал.

— Конечно, ты знал, тебе секретарша все передает, — невозмутимо сказала Лахджа. — И для начала я хотела извиниться…

— Иди сюда, будешь извиняться.

— Вербально! — поспешила сказать Лахджа, против своей воли шагая к трону. — Но с искренним раскаянием!

Асмодей закинул ногу на ногу и снисходительно ухмыльнулся.

— Ну давай для начала вербально, — сказал он. — Извиняйся. Громко извиняйся, если хочешь стать моей любовницей.

— Э-э-э… мне кажется, ты не совсем верно понимаешь цель моего прихода…

— Правда? Мне твоя цель кажется очевидной, — сказал Асмодей, сцепляя пальцы-сосиски на огромном пузе. — Ты наконец-то приняла свои тайные желания. Смирилась с жаждой отведать адской колобахи. И теперь ты униженно приползла ко мне просить о милости. Тайком от мужа. Тяжело тебе было смирить свою гордость?

— Да что ты, мать твою, такое несешь? — с отвращением спросила Лахджа. — Ты себя в зеркале видел?

— Ненадолго же хватило твоих извинений.

В ауре Асмодея появились огоньки похоти. Он любил, когда ему противостояли. Любил ломать, любил портить.

Разумеется, ему не нужна конкретно Лахджа, вряд ли он вообще видит в ней что-то, кроме очередной дырки. Просто она любимая жена его лучшего друга… конечно, он обязан ей присунуть! Для него это почти дело чести!

— Хальтрекароку следовало давным-давно тебя мне подарить, — развернул какой-то свиток Асмодей. — Ты с Земли, и ты крещеная. И технически ты мертва, знаешь ли. Так что тебя ждет Ад… хотя подожди… кхм… надо же, какое чистое дело… всего один серьезный грех!

— Какой?

— Ты добровольно стала демоном! — с торжеством ткнул в нее пальцем Князь Тьмы. — Трактуется так же, как самоубийство!.. даже еще хуже! Это грех отчаяния, Лахджа! Отвержения бытия! Что, истинное устройство мироздания оказалось невыносимым? А ведь ты могла бы просто… кем ты там была?.. ого, психиатром?.. Хе. Ну учитывая, как ты кончила… сапожник без сапог. Как и все психиатры. Кстати, я дело не перепутал?.. ну-ка, скажи что-нибудь по-психиатрски!

Асмодей глумливо захохотал в три глотки. Лахджа с отвращением поморщилась и сказала:

— Не обещаю тебе обилия узкоспециализированных терминов. Я большую часть забыла. Но для ясного изложения они не слишком и нужны. Заключение в целом очевидно: ты презираешь сам себя. Ты настолько сильно себя невзлюбил после какого-то травматического события, что постоянно качаешься на качелях из напускного высокомерия и самоуничижения. Твоя личина нарочито уродлива, а женщин ты унижаешь, чтобы они относились к тебе так, как, ты думаешь, ты того заслуживаешь. Ты разрушаешь чужое семейное счастье и обесцениваешь само понятие любви, потому что это одна из тех форм доверительных взаимоотношений, на которые, как ты думаешь, ты больше не можешь претендовать. То же и с твоим непосредственным окружением — разыгрывая перед ними клоуна, ты пытаешься получить суррогат той дружбы и любви, которые у тебя либо были когда-то, либо ты о них мечтаешь.

По мере того, как она говорила, Асмодей все сильнее мрачнел.

— Поэтому я думаю, что грех уныния, который ты во мне рассмотрел, в той же мере присущ и тебе, — закончила Лахджа. — Или даже большей. Я, может быть, сапожник без сапог, но депрессивное расстройство я рассмотреть все еще могу.

— Из тебя получился бы хороший работник, — вздохнул Асмодей, возвращаясь в свой обычный облик и тоже открывая банку пива. — Ладно, шутки в сторону. Зачем ты пришла на самом деле?

— Мне нужно выручить мужа.

— А что с ним?

— А ты не знаешь?.. хотя да…

И Лахджа рассказала Асмодею все то же самое, что уже рассказывала трижды.

— …Это же ты их свел! — возмущенно закончила она. — Теперь бери на себя ответственность! Ты что, не знал, что Хальтрекарок витает в облаках? У него творческая натура, он не следит за словами в кругу друзей!

Асмодей стал похож на грозовую тучу. Он сузил глаза и процедил:

— Юная Лахджа, позволь мне разъяснить тебе кое-что. То, что я иногда по великодушию спускаю тебе дерзости, не означает, что ты стоишь со мной на одной доске. Чего-то от меня требовать и уж тем более обвинять ты не можешь.

— Но Хальтрекарок же тебе друг!

— Друг. Но есть еще и корпоративная этика. И если выбирать между другом и нормальным климатом в коллективе без склок и расколов… угадай, что я выберу?

— Друга? — с надеждой предположила Лахджа.

— Как же ты злишь меня, женщина, — отвел взгляд Асмодей. — Однажды я уже выбрал друга… и смотри, к чему это меня привело! Если меня выкинут еще и из Ада — куда я, по-твоему, пойду?!

— Иди к нам. Мы будем рады.

— Это не тебе решать.

И все же Асмодей задумался. Лахджа почти слышала его мысли. Он ведь действительно огорчен сейчас. Лишился лучшего друга, лишился своей любимой дачи. Места для кутежа, где ему так комфортно. Это большая потеря, ему надо ее только осмыслить.

Ожидая, Лахджа пригубила из почти забытой банки пива и поморщилась. Настолько теплое, что почти горячее. Вообще, жарко тут, конечно. В Паргороне климат-то помягче… хотя на наружной стороне он слишком сырой, пожалуй. Да и скверны там больше…

— Хорошо, — наконец сказал Асмодей. — Я помогу, но не за так. Что ты мне можешь предложить?

— Ну… я лично?.. не так уж много… А могу я пообещать что-нибудь от лица Хальтрекарока?

— Можешь, но он может в таком случае не согласиться с ценой. Он ведь не давал тебе права на подобное?

— Мне — нет… но, может, Совнару давал? Я могу его вызвать!

— Кхе-хе… нет. У меня идея получше, — снова достал свиток с личным делом Лахджи Асмодей. — Ты, конечно, не праведница, но по нынешним временам я стал непривередлив. Ты имела реальные шансы попасть в Рай. И мне будет очень приятно, если вместо этого тебя отымеют в Аду.

Лахджа вздохнула. В общем-то, она уже морально подготовилась. Начала бы раздеваться, но на ней и так не было ничего, кроме часов Совнара.

— Ладно, ладно, — покорно сказала она, ложась на стол. — Думаешь, мне привыкать быть выгребной ямой для слива чужой похоти? Давай. Все бывало, это не хуже, чем обычно. А может, в чем-то даже получше — адских колобах я и правда не пробовала. Сколько у тебя это времени займет? За десять минут управишься?

— У меня аж опал, — с омерзением сказал Асмодей, вышибая из-под Лахджи стол. — Я понимаю, что ты специально, но это сработало. Не хочу больше. Но не думай, что история на этом закончена. Единственная вещь, которую ты можешь обещать от лица Хальтрекарока — это ты сама.

— Может, заберешь лучше ту… Сусанну? — предложила Лахджа. — Я видела, как ты на нее смотрел.

— На каком это основании я ее заберу?

— Пеймон обещал ее Хальтрекароку. Он ее отдал? Нет. Следовательно…

— …Сделка может быть признана ничтожной и расторгнута, — задумался Асмодей. — Если, конечно, применить достаточно веский… нажим.

— А Сусанна, получается, по расторжении сделки перестанет кому-либо принадлежать…

— …И достанется тому, кто согласится обогреть сиротинку, — довольно закончил Асмодей. — Да, так гораздо лучше. Вот видишь, как, став демоном, ты научилась подставлять других, лишь бы защитить свою задницу?

Лахджа пожала плечами. Эта Сусанна — падший ангел, она теперь живет в Аду. Пусть привыкает к адским колобахам.

— Ярыть цинично, — хмыкнул Бельзедор.

— Ну что, мы договорились? — нетерпеливо спросила Лахджа. — Ты окажешь содействие, о Искуситель?

— Окажу, окажу, — ухмыльнулся Асмодей. — Только придется подождать.

— Чего?

— Видишь ли, юная демоница, Пеймон, как и Хальтрекарок, часто приглашает к себе друзей. У него почти всегда гостит кто-то из Князей Тьмы, духов лжи, канцлеров, архистратигов… у нас обширный аппарат.

— А свидетели нам не нужны, — быстро согласилась Лахджа.

— Именно. Если я правильно понял твой план, ты хочешь встретиться с Пеймоном наедине… то есть совсем наедине не получится, он окружен толпой прихлебателей даже когда ходит облегчиться.

— Но хотя бы чтобы не было крупных шишек, — закивала Лахджа.

— И вот этого придется подождать, — повторил Асмодей. — Располагайся пока, будь моей гостьей. И без стеснения — чувствуй себя как дома.

Лахджа вздохнула. Об этом мелком затруднении она как-то не задумалась. Но Асмодей прав — все может пойти прахом, если в критический момент рядом окажется еще один Князь Тьмы.

Так что она провела в башне Асмодея целую неделю. Целую неделю пришлось ждать момента, когда во дворце Пеймона не будет ни одного высокопоставленного гостя…

…Дворец Пеймона клокотал от роскоши. В сравнении с ним Хальтрекарок жил скромно и с уклоном в минимализм. Все ломилось от сокровищ, и даже сокровища ломились от сокровищ, внутри которых были сокровища. Скульптуры, картины, шелка, дорогие костюмы, вычурная мебель, драгоценности на каждом шагу.

— О, а этот сублимирует, — деловито сказала Лахджа, идя под руку с Асмодеем. — Какой смысл Князю Тьмы в материальных ценностях? Здесь даже окна заставлены и занавешены.

— Сходу уловила, — одобрил Асмодей. — Пеймон пытается отгородиться от окружающей реальности. Он так и не принял падение. Назвался королем и каждый день устраивает себе праздник.

— А в душе праздника и нет?

Асмодей противно засмеялся и потрепал Лахдже волосы. Кажется, та выросла в его глазах — словно ручная кошечка вдруг научилась сама открывать банки с кормом.

К вратам дворца они перенеслись в огненной вспышке. Асмодей внезапно проявил себя галантным кавалером, втиснув свои телеса в драгоценное платье и преподнеся Лахдже комплект сапфировых украшений. На серебристой коже тот смотрелся великолепно, идеально гармонируя с цветом глаз.

Пеймон весьма требователен к дресс-коду.

Но до собственно торжественного зала пришлось пересечь множество других. Анфиладу помещений, одно другого пышнее. Бесы-привратники распахивали дверь за дверью, и им будто не было конца-края, но просто перенестись было невозможно — Пеймон желал, чтобы каждый гость вначале обозрел чертог хозяина, как следует надивился всей этой музейной роскоши.

Но определенный вкус у него был. Вычурность сочеталась с изысканностью, тонкое искусство переходило в пошлость и кич, порождая причудливую художественную симфонию. Это невольно притягивало взгляд и волновало душу.

А за окнами пылал Девятый Круг Пандемониума. Все оттенки красного и оранжевого. Поначалу окна действительно были заставлены и занавешены, но потом все чаще стали появляться распахнутые, тоже с очень продуманной панорамой. Пейзажи за ними подчеркивали все богатство дворца, а терзаемые грешники прекрасно оттеняли разгульный праздник.

— Давно хочу спросить… — произнесла Лахджа, бросив взгляд на пылающее озеро. — Я мало что помню из христианской мифологии… да и не знала толком ничего, в общем… Но в чем вообще смысл всех этих многовековых пыток?

— Они не многовековые, — любезно ответил Асмодей. — Нужно быть на диво скверным человечком, чтобы удостоиться многовековой пытки. Большинство отделывается несколькими годами, максимум — десятилетиями.

— Все равно. В чем смысл?

— Ты демоница — и спрашиваешь, в чем смысл душеэнергетики?..

— Нет-нет, не для нас… вас. Ваш-то интерес понятен. Но если посмотреть под другим углом, антропоцентрически. Как это видят люди. Если Бог или боги милосердны, то почему концепция вечных мук и злых демонов так органично всегда с ними соседствует?

— Они не вечные, — повторил Асмодей. — И здесь мы углубляемся в дебри даже не теологии, а элементарных внутренних потребностей. Видишь ли, Лахджа, в определенном смысле мы, Адская Корпорация, — это величайшее благо в первую очередь для самих смертных.

— Ты часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо? — изогнула бровь Лахджа.

— Прекрасная цитата, отражает самую суть, — одобрил Асмодей. — Да, все именно так. Мы существуем именно потому, что вселенная милосердна к смертным. Ведь часть этого милосердия — справедливость. Всегда были и будут смертные, для которых зло — дело естественное. Которые делают его походя — даже не обязательно из злобы, а просто из равнодушия. И всегда были и будут смертные, которые от этого зла страдают, но не могут ничем ответить. Все живые существа хотят, чтобы им не было причинено зло, но если уж оно причинено — они хотят возмездия. Однако законы смертных несовершенны, а правосудие небезупречно. Общественный строй может даже одобрять те или иные формы зла, особенно если закоренелые злодеи забрались на верхушку социальной пирамиды… а это бывает очень часто! В некотором смысле миры смертных — это цокольный этаж Ада. Мы не делаем здесь ничего, чего они сами не делали бы друг с другом. Такова несправедливость смертной жизни — многие из них могут надеяться только на обещанное после смерти воздаяние. Мы даем им это. Наказание провинившимся и утешение обиженным. И мы никого не караем незаслуженно.

— Понятно, утешение обиженным. Душеспасительная концепция, чтобы люди не страдали от бессильной ненависти. Но разве это не противоречит концепции непротивления злу?

— Она подходит лишь для тех, чьи души еще не мертвы. А после уже поздно.

— Ладно… но почему этим занимаетесь вы? Почему не ангелы?

— А ты думаешь, ангелы хотят заниматься подобным? — аж фыркнул Асмодей. — Думаешь, подобные занятия не влияют на яркость твоего нимба? Если ангелы начинают нести не милосердие, а возмездие, то рано или поздно превращаются в нас. В чертей. Так, как превратилась твоя подружка Сусанна… и я сам когда-то.

Пеймон возлежал в самом центре веселого карнавала. Тут был живой оркестр из мелких бесов — все разодетые и размалеванные, в вычурных масках. Другие отплясывали под музыку, танцевали на полу, на стенах и даже на потолке. Курились сладкие дымы, кое-где сверкали алые трещины — и из них то и дело выпрыгивали новые демоны. Какая-то бесовка принесла из-за Кромки золотистый виноград и поднесла своему господину.

— Согретый солнцем, омытый дождем! — льстиво произнесла она. — И без косточек!

Пеймон с наслаждением раскусил виноградинку и ласково сказал бесовке:

— Здесь есть косточки.

— Ах… я принесу другой!..

— Не нужно, — улыбнулся Пеймон, дергая пальцами.

Демоница опала кульком плоти. Из нее мгновенно высосало… все кости.

— Такова жизнь, — философски сказал Князь Тьмы. — Все пребывает в гармонии. Если где-то есть косточки — значит, где-то их не будет.

— Как мудро! — раздалось со всех сторон. — Как мудро! Мудро и остроумно, сир!

В отличие от Хальтрекарока, Пеймон не устраивал шоу. Ему хватало самому быть в центре внимания. Он грелся в подобострастных взглядах, с непроницаемым лицом принимая чужую лесть.

И если тому же Асмодею даже нравилось выглядеть уродцем, то Пеймон явно расстарался в воспалении своего эго. Абсолютно идеальная внешность. Пышные королевские одежды, целые горы украшений, горностаевая мантия, бриллиантовая тиара.

И обилие косметики. В то время как гости, слуги и приживалы просто носили маски, лицо хозяина вечера само было словно маска. Безупречная, совершенная, но неестественная красота.

— Почему все в масках? — шепнула Лахджа Асмодею. — Нам тоже нужно надеть?

— Пеймон в своей снисходительности позволяет остальным скрывать свои лица, чтобы они не чувствовали себя убогими в сравнении с его совершенством, — объяснил Асмодей, выращивая свиной пятачок. — Но он может позволить кому-то не носить — в качестве награды или наказания.

— Награды или наказания?.. Некое двоемыслие?..

— Да. Если он награждает, то все восхищаются счастливчиком, попавшим в любимчики. Все его достоинства, существующие и несуществующие, превозносятся, словно у него на голове три огненных волоска крошки Цахеса. При этом счастливчик запросто может быть ходячей карикатурой — Пеймона это забавляет.

— А если в наказание?..

— Тогда Пеймон провозглашает, что это существо — совершеннейший урод, достойный только порицания. Оставляет на нем свою проклятую метку, и всякий в Аду шарахается от него, словно от навозной кучи. Любой имеет право его обсмеять… и даже должен это сделать.

— И при этом на самом деле он может быть вполне симпатичным?

— Обычно так и бывает.

— А, то есть Пеймон так критикует формирование общественного мнения, — поняла Лахджа.

— Да. Это настоящее искусство. Пойдем, я тебя ему представлю.

Пока они шли, Лахджа искала взглядом Хальтрекарока. И она увидела его, как только они подошли поближе. Ее муж, демолорд Паргорона, был перевязан мерцающими лентами и лежал у ног Пеймона, словно подаренный кем-то питомец.

Его взгляд был полон ужаса и отчаяния. Лахджа почти увидела связывающие их нити, как систему артерий. Если немного посмотреть под углом, видно, как одно чудовище медленно пожирает другое.

Очень медленно. Судя по всему, затянуться это может на месяцы, если не годы. Как огромный клоп, Пеймон присосался к ее мужу, и теперь не отпустит, пока не оставит сухую шкурку.

В демолорде очень много питательных веществ.

Возможно, Хальтрекароку даже не требовалось находиться рядом со своим пожирателем. Но Пеймону Прекрасному хотелось еще и торжествовать над ним морально. Он положил ноги в мягких сапогах на спину демолорда, и Лахдже невольно вспомнилось, как Хальтрекарок то же самое делал с Ассантеей.

Хотя сам он вряд ли сейчас оценит иронию ситуации.

Демоны вокруг развлекали Пеймона на разные лады. Одно представление сменялось другим, и все они так или иначе восхваляли прекрасного адского короля.

— А Люцифер не против, что Пеймон себя величает королем? — снова шепнула Асмодею Лахджа.

— Люцифер еще в первые же дни постановил, что мы можем взять титулы властителей на свой вкус, — хмыкнул Асмодей. — Я, вообще-то, тоже король, просто мне так называться быстро надоело.

— А у самого Люцифера есть титул?

— Нет. Над нами, демоническими королями, принцами и герцогами, он простер свою власть, словно Господь Бог.

— Понятненько.

Торжественный зал Пеймона был огромен — но и он в конце концов закончился. Асмодей предстал перед хозяином вечеринки, и тот приветствовал его, как равный равного.

— Мой дорогой друг Асмодей, как я счастлив тебя видеть, — вальяжно произнес он. — Кажется, только на прошлой неделе мы с тобой виделись на приеме у моей новой конфетки.

— Так это и было на прошлой неделе, — сказал Асмодей. — Привет, Хальтрекарок. Как жизнь?

Тот с трудом повернулся в сковывающих его лентах. Теперь Лахджа рассмотрела на них какие-то нечестивые письмена — видимо, демонические печати.

Хальтрекарок увидел Асмодея, увидел Лахджу… и его аж перекосило от бешенства. Тем более, что Асмодей демонстративно ее обнял и поцеловал… да что поцеловал — засосал! Стиснул в объятиях, принявшись лапать!

И длился этот момент так долго, что хватило бы выпить большу-у-ую такую кружку пива!..

Дегатти с грохотом поставил кружку на стол.

— Да ты пей, пей, — посоветовал Бельзедор. — У тебя как раз едва почата. А насколько неспешно надо пить, Янгфанхофен?

Хальтрекарок заскрипел зубами от ярости. Конечно, он решил, что жена сразу же переметнулась к Асмодею.

— Предательская стерва… — прохрипел он.

— Да, она ушла ко мне, как только я поманил, — ухмыльнулся Асмодей. — Уже неделю живет со мной. И между нами… она призналась, что адские колобахи все-таки послаще.

— Адские… колобахи… не слаще…

— А, так ты наконец попробовал! — развеселился Асмодей.

— Продолжай, Асмодей… — аж закатил глаза в экстазе Пеймон. — Он так страдает…

Лахджа тоже заметила, что струны-артерии между ними налились соком, энергия от Хальтрекарока потекла быстрее. Видимо, те же самые технологии, с помощью которых черти мучают грешников.

— Мой добрый друг, присаживайся, где хочешь, — ласково сказал Пеймон. — Угощайся, чем хочешь. Будь как дома. Поздравляю тебя с приобретением.

— А я тебя! — радостно гыгыкнул Асмодей.

— Ас… модей… ты же… мой… друг… — раздалось сипение Хальтрекарока.

— Не-е-е… — помотал головой Асмодей. — У меня не может быть настолько жалких друзей.

Лахджа тем временем прислушалась к тому, что говорил Пеймон Сусанне, возлежащей подле него.

— …Вот так, Сусанна, и можно приумножить в себе сияние, в котором отказали Небеса, — говорил он, наслаждаясь звуками своего голоса. — И это не призрачный свет далекого демиурга, а мой… наш собственный — более яркий и вещественный. Свет истинного совершенства посреди мира лжи и уродства.

Сусанна слушала, как завороженная, внимала, словно мудрому учителю. А Лахджа вдруг заметила отблеск еще одной струны-артерии… и до нее дошло, что других падших ангелиц рядом с Пеймоном нет. Они, конечно, все рано или поздно обращаются в чертовок и дьяволиц, но тут явно что-то другое.

— И правда, он так сияет в своем великолепии! — прощебетала Лахджа, обращаясь к Асмодею. — Сир, господин мой, можно ли мне поближе рассмотреть его величество короля Пеймона?!

— Хорошо, — с вальяжной снисходительностью разрешил Асмодей. — Но только недолго, сластолюбивая негодница. А я пойду посру.

Пеймон аж скривился от такой грубой прозы, испортившей его идиллию. Но Лахдже он кивнул милостиво.

Ах, разве мог он отказать кому-то, кто жаждал близости к идеалу!

— Приблизься, женщина, и ты увидишь, что я есть мера всех вещей, — повелел он.

— Ну ты… и су… ка… — бубнил Хальтрекарок, обращаясь то ли к жене, то ли к лучшему другу.

Крепко держась за часы Совнара, Лахджа подошла ближе… еще ближе… совсем вплотную… ладно, еще ближе уже рискованно. Продолжая улыбаться, она сунула руку самой себе в живот… и выхватила из кисты длинный жезл!

На нем были печати. Три печати трех демолордов. Свитки с именами и словами вызова. Лахджа полоснула когтями по собственной груди, обагрила их кровью…

— А?.. Что?.. — моргнул Пеймон, как раз затягивающийся кальяном.

Грохот был страшный. Пространство раскололось, когда сквозь миры проломились одновременно три демолорда. Алые трещины разошлись сетью — и провалились в другие измерения, увлекая орущих демонов и убранство.

Первый же удар Бракиозора пришелся по оковам Хальтрекарока. Лахджа даже не поняла, как он это сделал. Топор каким-то образом не тронул ее мужа, но уничтожил связь между ним и Пеймоном.

А Лахджа исчезла. Просто испарилась, переместилась как можно дальше. Рядом с ней каким-то образом очутилась и Сусанна — они вместе отгородились огромным столом. Она тоже мгновенно сообразила, что лучше держаться подальше от того, что сейчас начнется…

Оно началось сразу же. Пеймон пришел в безумную ярость, что ему испортили вечеринку, что у него отняли законную добычу.

— Вы что, объявляете Аду войну, варвары?! — взревел он. — Я вас всех сделаю своей пищей!!!

Он был один против четверых — но он был сильнее любого из них, и он был у себя дома. К тому же у него нашлась и поддержка — среди его прислужников были весьма могущественные.

Были. Фурундарок просто распахнул пасть — и скомкал пространство. Крохотный розовый младенчик парил посреди зала — и ему в рот летели десятками орущие демоны, исчезало убранство, целые куски стен. Все комкалось и исчезало, перемещалось в чрево гхьетшедария.

А Гаштардарон сходу атаковал самого Пеймона. Вспорол клинком саму реальность, прорезал ее, словно бумагу — и обагрил пол кровью Князя Тьмы.

Как же страшно закричал Пеймон! Наверное, его вопль услышали на всех кругах Ада, да и в закромочных пространствах у иных чародеев, пожалуй, заложило уши. Это было словно пение… но пение кошмарное, убийственное, стирающее все в порошок.

За минувшую неделю демолорды явно обговорили тактику, потому что действовали на удивление быстро и слаженно.

Но Пеймон все-таки был у себя дома, в самом сердце Ада. Даже с трехкратным превосходством битва не стала молниеносной. Лахджа сжалась в комочек, не зная, куда отползти — такие энергии тут вспыхнули, такой шторм сразу же разыгрался. Само пространство раздвинулось, распахнулось во все стороны, превращая и без того огромный зал во что-то многомерно-невообразимое.

По нему гуляли звуковые волны. Пеймон продолжал то ли кричать, то ли петь, уничтожать все просто голосом. Если при обычном звуке молекулы колеблются, то тут они просто закручивались волчками. Все, чего достигал этот вой, разрушалось на атомарном уровне. Сам дворец Пеймона затрясся, пошел ходуном, стены стали трескаться… а ведь это чертог Князя Тьмы!

— Ну и истерик! — пробасил Фурундарок, летя словно против мощного ветра. — Вы прямо два сапога пара, братец!

Гаштардарон чиркнул мечом об пол — и воздух вспыхнул. Шагая сквозь пламя, Рыцарь Паргорона наносил удар за ударом и гневно изрекал:

— Никто не смеет обойтись так с демолордом Паргорона! Унизить его! Растоптать! Смешать с грязью! Опорочить его на века!

— Оооооо… да-а-а… никто не смеет! — счастливо воскликнул Фурундарок. — Я помогу тебе, мой младший братишка! Эаха-ха-ха-ха!.. Я спасу тебя из лап этого… кха-ха!.. грязного животного! И потом мы долго вместе будем вспоминать об этом акте братской любви!

— Заткнитесь!.. — фальцетом взвыл Хальтрекарок. — Заткнитесь!!!

Он и без того был в страшной ярости. Хальтрекарок наконец-то разорвал остатки сковывающих пут и воспарил, не обращая внимания на кожу, что от пения Пеймона слезала с костей. Темный Балаганщик освободился, вновь ощутил демоническую силу… и разинул рот.

Пеймона дернуло. Повлекло. Он устоял, он все-таки был Князем Тьмы — но его дернуло… и в него вонзился меч Гаштардарона.

По залу продолжали гулять звуковые волны. Невидимые, захлестывающие все сущее. Пеймон в бешенстве разрушал все, что видел. Он попытался выбросить из дворца незваных гостей — но они тоже были демолордами. Их сюда призвали, причем призвал приглашенный гость. Они получили право нахождения, пусть и очень зыбкое.

Но этого все же хватало. К тому же они были очень мотивированы.

За спиной Пеймона распахнулись крылья. Черные перепончатые крылья. Но его с двух сторон удерживали Фурундарок и Хальтрекарок, Гаштардарон продолжал полосовать быстрее молнии, не давать продыху, а Бракиозор… он как будто пока ничего не делал, а просто… примеривался?.. Шагал сквозь бушующий демонический шторм, отбрасывал волну за волной и медленно… неторопливо… замахивался…

— Бракиозор, убей его! — истошно вскричал Хальтрекарок, не переставая тянуть. — Убей его навсегда!

Все-таки не зря Совнар настоял на том, что демолордов должно быть трое. Без гарантированного преимущества они бы сюда точно не явились.

Но оно у них было. И бой продлился не так уж долго. Пеймон сопротивлялся страшно… но вот уже топор Бракиозора взметнулся…

Пеймон пришел в ужас. Пеймон пришел в растерянность. Пеймон страшно изумился, что за Хальтрекароком явилась команда спасения.

Для демонов это совершенно нехарактерно. Обычно если кого-то из них убивают или похищают, остальные либо вообще не реагируют, либо начинают радостно растаскивать вещи. Чтобы они явились его выручать… Пеймон такого в принципе не ожидал.

— Я заплачу!.. — истошно выкрикнул он, глядя на приближающееся лезвие. — Я готов к сделке!.. Я Князь Тьмы, я не могу умереть, я буду жить вечно-о-о-о!..

Топор опустился. Длань Карающая расколола череп Пеймона, словно тот был обычным смертным. Во все стороны брызнула кровь… и на пол упал труп.

Один удар. Бракиозор убил Пеймона одним ударом. Он всегда наносил только один.

— Да поняли мы, поняли, — раздраженно сказал Дегатти. — Бракиозор неостановим и неодолим.

— Да, он у нас такой, — с удовольствием сказал Янгфанхофен.

Все сразу же прекратилось. Кружащие в воздухе предметы попадали, волны демонической силы схлынули, реальность перестала трещать по швам. Лахджа и Сусанна осторожно высунулись из укрытия, некоторые другие бесы тоже. Большинство их погибли, сбежали или исчезли в желудке Фурундарока, но кое-кто исхитрился уцелеть — и теперь в страхе выглядывал из пространственных трещин, смотрел на сотворенный демолордами кавардак.

Сам дворец тоже стал расползаться, развеиваться. Пеймон и так сильно расширил здесь пространство, измерения держались на одной только его воле… а теперь та исчезла.

Труп Пеймона сожрал Хальтрекарок. Просто ожесточенно рванул, раскромсал на несколько частей — и втянул, как фрикадельки.

Лахдже вдруг стало интересно, скажет ли он спасибо. Поблагодарит ли других демолордов… и ее.

Не сказал. Не поблагодарил. Наоборот, Хальтрекарок глядел на всех волком, явно обозленный, ждущий насмешек. И судя по рожам Фурундарока и Гаштардарона — ждать недолго.

Поэтому Лахджа выбежала и самым своим елейным голосом воскликнула:

— Слава Древнейшему, ты освободился! Мой господин, мой любимый господин! Скорее поспешим домой, ибо без крепкой мужской руки там все разваливается!

Хальтрекарок окинул ее злым взглядом. В этот раз он на лесть не купился… и Лахдже стало немного страшно.

Она ведь все это видела. В каком положении он был, как его спасали. Все эти его унижения. Там несложно домыслить остальное.

Другие демолорды тоже видели, но на них Хальтрекарок зло не выместит. А вот ей… пожалуй, стоит попросить Совнара о новой командировке. Снова свалить куда-нибудь месяца на три, как тогда в Тир-Нан-Ог… вот уж где было классно. Совнар ей за ударный труд даже небольшое Ме подарил, Флору.

— Ну что, Хальтрекарок, пригласишь на следующее шоу? — насмешливо спросил Гаштардарон. — С тебя теперь магарыч.

Хальтрекарок открыл было рот… но тут он увидел Асмодея. Тот вернулся из уборной и теперь утешал овдовевшую Сусанну, заверял, что не бросит бедняжку, что ей гарантировано место при его дворе, а король Асмодей ничем не хуже короля Пеймона, а вообще-то даже лучше.

Асмодею так хотелось поскорее ее забрать, что он даже на мгновение предстал в истинном облике. Чудовище обернулось прекрасным принцем, распахнулись черные крылья, и Сусанна робко улыбнулась.

— Асмодей! — запротестовал Хальтрекарок.

— Прости, Хальтрекарок, но мне ее обещали за помощь тебе, — ухмыльнулся Асмодей.

— Это не я обещал!.. кто тебе ее обещал?! Ты, Фурундарок?!

Разумеется, Асмодей сразу же сдал Лахджу. И Хальтрекароку явно захотелось устроить скандал, но это было бы очень некрасиво, а демолорды и так смотрели на него с усмешечками. К тому же дворец Пеймона с минуты на минуты обещал разлететься на куски… и Хальтрекарок неохотно процедил:

— Не хочу проявлять неблагодарность… забирай ее, Асмодей. В знак… дружбы.

Взглядом, которым он одарил Лахджу, можно было резать металл.

— Не переживай, Хальтрекарок, — усмехнулся Гаштардарон. — Я не собираюсь хвастаться подобным… подвигом. И, думаю, Бракиозор тоже.

Палач Паргорона не произнес ни слова.

Зато Фурундарок… тоже ничего не сказал, но всем своим видом продемонстрировал, что уж он-то молчать не будет, уж он-то… а затем осекся, посмотрел на Лахджу, и младенческую рожицу перекосило от злобы.

На пути домой Хальтрекарок не сказал ей ни слова. У него сейчас хватало других забот. Он отсутствовал чуть больше недели… но какой же бедлам его встретил по возвращении!

Повсюду был разгром — что-то сломали, что-то украли. Наложниц стало меньше. Одни сразу же дали деру, разбежавшись по другим покровителям, другие… другие погибли. Демоны не слишком-то нежничают с бесхозными смертными, а кого-то прикончили собственные же сестры-жены. Воспользовались возможностью свести счеты.

Прямо сейчас все демонические и многие смертные наложницы собрались в большой гостиной, слушая Абхилагашу. Любимая жена парила в воздухе и громогласно вещала:

— Теперь, когда мы выяснили, кто из нас сильнейшая… Лаиссална, не криви моську! Теперь, когда мы выяснили… вам лучше сразу выучиться называть меня госпожой! Пока наш муж и повелитель не вернулся, его дворцом, гхьетом и счетом распоряжаюсь я!

— По какому это праву? — рискнула вякнуть одна из наложниц.

Абхилагаша щелкнула пальцами — и ту скрутило в пароксизме боли.

— По праву силы! — сказала Абхилагаша. — Уверена, что демолорды, увидев, как разумно я управляюсь с хозяйством, передадут мне счет Хальтрекарока и возведут в демолорды, как…

— Ну если по праву силы!.. — вскочила Нагалинара, — …то ты это право не отстоишь!

На свет вылетел гохерримский клинок, Абхилагаша раскрыла рот… и в этот момент Хальтрекарок позволил себя ощутить.

Он утишал свою ауру, мрачно слушая своих жен. Теперь он раскрылся — и Абхилагаша захлопнула рот. Вместе с Нагалинарой они бухнулись на колени, и Абхилагаша подобострастно воскликнула:

— Господин! Мы вас так ждали! Пока вас не было, я взяла все в свои руки, чтобы ваш дом не пострадал! Сильнее возможного…

— Я вернулся, — процедил Хальтрекарок. — Я с вами разберусь. Со всеми вами. Каждый получит по заслугам.

При этом он почему-то смотрел на Лахджу.

Немую сцену прервал Каген. Он как раз просеменил по коридору с какой-то скульптурой.

— Купец, куда ты несешь моего Микеланджело? — ледяным голосом спросил Хальтрекарок.

— Привет, Хальтрекарок, — неохотно сказал верховный бушук. — Не знал, что ты вернулся. Знаешь, мне кажется, «Спящий амур» будет лучше смотреться в этом зале, а не в том.

— М-м-м… нет, Каген, — мотнул головой Хальтрекарок. — У тебя совершенно нет вкуса. Верни на место.

Интерлюдия

— У нас на Парифате куча книжек про рыцаря Парифата, — заметил Дегатти. — Там постоянно повторяется сюжет с похищением принцессы…

— В роли похитителя обычно я, — похвастался Бельзедор.

— Но там похищают исключительно принцесс… Невинных девиц…

— Темный Властелин, который похищает принцев, вызывает неправильные ассоциации, — пожал плечами Бельзедор.

— У Пеймона таких комплексов не было, — хохотнул Янгфанхофен. — Он на пол не смотрел.

Дегатти передернуло.

— И зачем она только его спасала… — вздохнул Дегатти. — Почему просто не пришла сразу ко мне? Я что, настолько ненадежно выгляжу?

— Да, именно настолько, — посочувствовал Бельзедор. — Но ты не переживай слишком сильно, наверняка Янгфанхофен половину наврал.

— Ни слова не прилгнул! — оскорбленно выпрямился Янгфанхофен. — Ни на полстолечка!

— Что, даже о том, что Лахджа безумно хотела взять тебя с собой, но не получилось?

— Ну, это все-таки просто история, — хмыкнул Янгфанхофен, протирая бокал. — Я не утверждаю, что в ней все чистая правда. Что-то я мог и присочинить.

— Быстро же ты развернулся, — подивился Дегатти.

— Ясно, ясно, — усмехнулся Бельзедор. — Тебе просто обидно, что тебя не позвали, вот ты и присочинил эту часть.

— Ага, никуда его не зовут. Ни в команду освобождения, ни на Дикую Попойку…

— Бедный Янгфанхофен никак не может найти друзей.

— Кажется, вы оба уже слишком перепились, раз начали издеваться над демолордом, — сурово произнес Янгфанхофен. — Хватит с вас пока что.

— Согласен, — сказал Дегатти, отодвигая виски. — Хватит бухать. Давайте лучше в манору сыграем. Разнообразим досуг.

— Что, Дегатти, уже три дня не играл в азартные игры? — посочувствовал Бельзедор. — Страдаешь?

— Да, что-то у тебя аж ручонки подрагивают, — ухмыльнулся и Янгфанхофен. — Но я в манору не играю, прости. Вот в омбредан, если хочешь…

— У меня нет счета в Банке Душ.

— Соболезную.

— Кстати, нам тут недавно рассказывали про Сарразена и его личную гвардию, — повернулся к волшебнику Бельзедор. — Дегатти, а ты умеешь создавать эмоционалов? Это ведь тоже Унионис.

— В теории, — пожал плечами волшебник. — Это другой факультет… но, думаю, я смогу.

— А почему бы тебе тогда не превратить в эмоционала свою лудоманию?

— Во-первых, у меня нет никакой лудомании, — недовольно сказал Дегатти.

— Доктор Канерва с тобой не согласна, — заметил Янгфанхофен.

— Не надо наговаривать, я могу остановиться в любой момент. А во-вторых… ты это серьезно? Эмоционал — это не просто сброшенный во внешний мир кусочек моего «я». Он так и останется со мной в неразрывной связи, как фамиллиары. Тебе бы вот хотелось, чтобы за тобой постоянно ходил какой-нибудь ненормальный уродец, который будет тянуть тебя в каждое встречное казино?

— Да, не представляю, как Лахджа тебя терпит, — согласился Бельзедор.

— Ха-ха, очень смешно. Эмоционалы — очень специфическая магия, на любителя. У них даже нет собственного факультета, они делят факультет родителей с Гениями.

— Ладно, Бго с ними, с эмоционалами, — налил волшебнику еще виски Янгфанхофен. — Но раз уж зашла речь о магии… как насчет еще какой-нибудь истории о волшебниках, мэтр Дегатти?

— Ну, есть у меня одна занятная байка… — поболтал виски в стакане Дегатти. — Раз уж в манору играть не хотите… расскажу ее. Она совсем коротенькая.

Сущности в виде гномиков

1472 год Н.Э., Парифат, Чудоземье.

Было воистину мункесное утречко. Солнышко светило, травка росла, и мунки радовались жизни, как и в каждый другой день. Добряк бегал по дорожкам и желал всем самого мункесного утречка, Кашевар варил на всех огромный котел каши, а Педант подстригал перед своим домиком траву, которая хоть и росла, но как-то не совсем ровно. Даже Ворчун сегодня не портил другим настроение, потому что Весельчак в шутку запер его в погребе.

О деревне мунков никто не знал. Они жили здесь, сколько себя помнили — на большой лесной поляне рядом с горами. В Чудоземье много эдакого, удивительного. Хотя сами себя мунки удивительными не считали — наоборот, удивляло их все остальное. Сегодня вот в их деревню забрела куница — и мунки сбежались на нее посмотреть.

— Але-але, гоп-гоп-гоп!.. — верещал Животновод, оседлав зверька и заставляя того скакать всем на потеху. — Смотрите, как я могу!

Да, мунки были так малы, что могли ездить верхом на куницах. Похожие на крохотных гномиков в смешных колпачках и балахончиках, они все были разные, но в то же время — довольно похожие. У всех круглые носы картошкой, у всех большие оттопыренные уши и слегка навыкате глаза. Даже у единственной среди мунков девушки, которую так и звали — Девушка.

Животновод спрыгнул с куницы и разрешил той бежать по своим делам. Животновода все звери слушались, потому что он их любил и никогда не обижал.

— Кто хочет ка-а-аши?! — раздался громогласный крик Кашевара.

Кашу хотели все. Мунки обожали кашу. Когда солнце поднималось, они собирали в лесу ягоды, грибы и орехи и сносили их к Кашевару — а уж тот три раза в день наваривал огромный котел сладкой, рассыпчатой, ароматной каши. Она никому не надоедала.

Иногда Кашевар варил суп или еще что-нибудь, но не очень часто, потому что мунки предпочитали кашу. Обычно сладкую или грибную, но иногда они находили дохлую белку или еще что-нибудь, и Кашевар стряпал кашу мясную. Получалась она совершенно не мунковой, так что Брезгун громко ругался.

Арифметик, как обычно, разделил кашу так, что всем досталось одинаково. Было мунков сто один, и в огромном котле Кашевара тоже помещалась аккурат сто одна миска. Вылизать стенки, как обычно, разрешили Обжоре — он единственный никогда не наедался своей порцией.

— День сегодня будет просто мункесный! — сказал Добряк, уплетая свою порцию.

— А завтра наверняка будет еще мункеснее! — согласился с ним Мечтатель.

— Меня окружают кретины, — проворчал Ворчун, которому все-таки удалось выбраться из погреба.

Но даже Ворчун не мог сегодня испортить остальным настроение. Оно у мунков всегда было просто мункесным. Если не считать Плаксу, никто из лесных гномиков не умел грустить, они всегда смеялись и радовались, а громче всех — Весельчак.

Набив животы мункесной кашей, мунки разбрелись по дневным делам. Одни пошли с Грибником на собирательство, другие обмолачивали стебли сладкого мункса, который растил Огородник, а третьи просто занимались своими делами. Шахматист решал этюды, Лоботряс дремал в зарослях мяты, Остряк и Весельчак соревновались в шутках и сердили Ворчуна, а Трус следил, не подкрадывается ли Буртобрак.

А Мечтатель зашел к Мудрецу, который чаевничал с Умником. Два самых умных мунка в деревне часто ходили друг к другу в гости и все время спорили, потому что умными были очень по-разному. Умник знал уйму фактов и любил ими козырять, зато Мудрец обладал здравым смыслом и говорил так, что все его понимали.

— Все-таки чай лучше, чем кофе, — сказал Мудрец, отхлебывая из чашки. — Потому что от кофе нервы.

— Нет, кофе лучше, чем чай, — возразил Умник. — Потому что от чая зубы желтеют.

— От кофе тоже.

— От чая сильнее.

Мечтатель зашел не просто так, а показать странную вещь, которую нашел ночью в лесу. Мечтатель часто ходил гулять под звездами, когда другие мунки спали. Пару раз его при этом едва не поймал Буртобрак, но Мечтатель легко ускользал от этого злого великана.

— Смотрите, какая мункня! — сказал Мечтатель, кладя находку на стол.

Вещицу Мудрец и Умник рассматривали долго. Была та круглая и с цепочкой, размером с миску и очень твердая.

— Это медальон, — наконец высказался Умник.

— Медальон, но не для мунка, — глубокомысленно произнес Мудрец. — Он слишком большой.

— А еще он медный, — добавил Умник.

Потом мунки открыли медальон и долго рассматривали то, что внутри. Они не поняли, что видят. Даже Мудрец и Умник не поняли, что уж говорить о Мечтателе. Но это точно было что-то волшебное, а мунки любили волшебство.

Все, кроме Ворчуна. Ворчун волшебство ненавидел.

— Я ненавижу волшебство, — сказал Ворчун, когда Мечтатель показал находку всем остальным мункам.

Ворчун не уставал повторять, что от волшебства одни беды. Мунки жили в Чудоземье, и волшебство постоянно мелькало вокруг них просто само по себе, появлялось из ниоткуда… но Ворчуна это только пуще сердило.

— Здесь же везде волшебство, Ворчун, — напомнила Девушка. — Как ты его можешь ненавидеть?

— Только сильнее, — сказал Ворчун.

— Расступитесь, дайте посмотреть! — растолкал мунков Лидер. — Что тут у вас?

Лидер не был самым умным мунком, зато он громче всех говорил и всегда знал, что делать. Во всяком случае, он командовал так решительно, что ни у кого не возникало сомнений — он знает, что делать.

— Я знаю, что делать! — провозгласил Лидер. — Мы избавимся от этой штуки! Это либо ловушка Буртобрака, либо кто-то ее потерял и теперь ищет! Вернем, где взяли!

— Нет, я не согласен! — завопил Жадина. — Мы оставим ее себе! Мы ее нашли — она наша!

Жадина никогда ни от чего не избавлялся добровольно. Даже когда мунки однажды нашли гигантскую хищную жабу, Жадина бегал и вопил, что эта жаба теперь собственность мунков, так что лучше бы никому ее не прогонять.

Но от жабы в итоге все равно пришлось избавиться, потому что она чуть не съела Жадину.

И каша в тот день была совсем не мунковая…

На сторону Жадины встал Упрямец, потому что Упрямец всегда противоречил большинству. Но остальные мунки решили, что Лидер прав, потому что на то он и Лидер. Мечтатель понес медальон туда, где его нашел, а с ним пошли Жадина, потому что он все еще хотел медальон себе, и Растяпа, потому что у него все равно других дел не было.

Увязалась с ними и Девушка. Она любила приключения почти так же сильно, как Мечтатель.

— Вот тут я его и нашел, — сказал он, доведя остальных до старого дуба. — Между корнями. Вот, кладу его обратно. И листочками присыплю.

— Мы совершаем ошибку, — сказал Жадина. — Я сердцем чую — эта вещь должна быть наша!

Они начали спорить, и спорили они до тех пор, пока… сверху не опустилась сеть! Преогромный сачок!

— Ага, мунки! — раздался противный голос. — Может, в первый раз я и проспал, когда вы чуть не попались на наживку, но я знал, что вы еще вернетесь! И уж теперь-то я выжму из вас всю эссенцию!

Мунки заверещали и забились. Особенно громко визжала Девушка. А злой Буртобрак наклонился к ним и захихикал, потирая свои грязные заскорузлые ладони.

— Ага! — радовался он. — Целых… сколько вас тут?.. Четверо!.. Осталось всего… всего… девяносто семь мунков! Начало положено! Иа-хха-ха-а!..

Мунки продолжали верещать. Они очень боялись Буртобрака. Этот безумный орк-колдун уже лет десять бродил по округе, пытаясь их отлавливать. Только благодаря мункову волшебству он не мог отыскать их деревню, но стоило ее покинуть — и ни один мунк не был в безопасности.

Никто не знал, что Буртобраку от них нужно, но он каждый раз говорил про какую-то эссенцию, а это не могло означать ничего хорошего.

— Стереги! — велел Буртобрак, принеся мунков в свою избушку и посадив их в клетку.

С полки спустился ужасный зверь — желтоглазый черный кот. Сел — и начал немигающе смотреть на мунков. А Буртобрак, все еще хихикая, стал разворачивать какие-то старые бумажки.

— Сейчас мы посмотрим… — бормотал он. — Сейчас мы посмотрим… Посмотрим…

— Нам надо что-то предпринять! — испуганно сказала Девушка.

— Эх, если бы здесь был Умник… — вздохнул Растяпа. — Он бы придумал что-нибудь…

— Посмотрим, посмотрим… — бормотал Буртобрак. — А что я смотрю-то?.. Шулер!..

Черный кот в почти мунковском жесте потер лапой лоб. Он повернулся к хозяину и коротко мяукнул. Буртобрак просветлел ликом и раскрыл старую тетрадь.

— Да-а-а… Да-а… — произнес он. — Я ищу сетку… колдовскую сетку…

И он взялся за рыбацкую сеть, что висела на стене. Мунки знали эту сеть — Растяпа попадался в нее уже дважды, а Девушка — одиннадцать раз. Буртобрак все время подстерегал их то с ней, то с сачком, то с другими глупыми ловушками.

— Мя-я-я!.. — завопил кот, спрыгивая со стола и вонзая когти в штанину хозяина.

Тот вздрогнул, оставил сеть в покое и вернулся к тетради.

— А, да, такая сетка, — пробормотал он. — Конечно, я знаю разницу! Я же волшебник!.. волшебник же?.. Я колдун! А знаешь, что делают колдуны?! Ловят маленьких мунков, чтобы выдавить их эссенцию!

Он что-то нарисовал на бумажке и сокрушенно сказал:

— Всего четверо… а нужны все… или хотя бы половина… Да, пусть будет хотя бы половина, этого хватит… да-а-а… а потом… потом мы придумаем… мы вместе придумаем, что дальше делать… вместе… да-а-а…

Он наклонился к клетке, и мунки задрожали. Буртобрак выглядел страшно. Черноволосый и усатый, с раскосыми глазами и длинным носом, он жутко скалился, и из-под нижней губы торчал кривой клык. Второй давным-давно сломался, когда он в очередной раз пытался поймать мунков, но сам попался в механизм Умника.

— Вы какие из вас? — спросил Буртобрак, близоруко щурясь.

— Растяпа!

— Жадина!

— Мечтатель!

— Девушка!

— Э-эх… самые бесполезные… Разве что Мечтатель еще туда-сюда, а остальные… а остальные… мусор. Особенно ты.

Его палец с длинным желтым ногтем слегка поколебался и указал на Растяпу. Тот невольно загрустил, потому что было обидно слышать, что даже этот злющий орк считает его самым бесполезным. Так считали все мунки в деревне, но они обычно не говорили об этом вслух, если не считать Грубияна.

— На самом деле это все из-за тебя, — прошипел Буртобрак, глядя на Растяпу. — Все, все, все из-за тебя!

Растяпа не понял, в чем опять виноват, но не особо удивился. Ему было не привыкать. Он только попытался спрятаться за спину Мечтателя.

— Ничего, теперь-то я наконец с вами покончу, — пообещал Буртобрак. — Мне бы только узнать, где ваша деревня… и я узнаю, как только выжму из вас эссенцию! Тогда-то уж всех переловлю и отправлю в котел… Шулер, стереги их, стереги!..

— Вот было бы здорово, если бы сейчас что-то случилось, и мы бы спаслись… — вздохнул Мечтатель, когда Буртобрак отошел к котлу.

Он уже бывал в избушке злого орка. Буртобраку то и дело удавалось поймать кого-то из мунков, и обычно именно Мечтатель был среди тех, кто их выручал. А сегодня вот сам попался — оказался в той самой клетке, от которой столько раз отвлекал кота Шулера.

Обстановку он знал хорошо. Избушка Буртобрака большая и просторная, но плотно набита разным хламом. Колдун придумывал все новые способы ловить мунков, и повсюду тут валялись обломки его прежних затей. Всякие магические клетушки, капканы, арканы и даже сломанная железная собака с такой пастью, что мунк уместится целиком.

Когда-то Буртобрак был так глуп и наивен, что просто зазывал мунков к себе. Уговаривал самих залезть в котел. Мунки, конечно, над ним только смеялись и называли сумасшедшим. Поняв в конце концов, что никто добровольно к нему в суп не пойдет, Буртобрак стал действовать разумней. Он уже не просто бегал за мунками и упрашивал отдать эссенцию — он вооружился всеми этими сачками и сетями.

Вот сегодня он поймал их четверых. Но это ничего, они обязательно выпутаются.

За окном уже смеркалось. В это время года темнеет рано. Жадина бурчал в углу, Девушка тихо хныкала, а Мечтатель ее успокаивал, уверяя, что все обязательно будет хорошо.

— Пс-с-ст!.. — раздался шепот. — Мечтатель!..

Ну вот вам, пожалуйста. Их уже пришли спасать — за окошком виднелись рожицы Лидера, Мудреца и Смельчака.

Лидер беззвучно шевелил губами, показывая вбок, на кота Шулера. Зверь лежал возле клетки и то выпускал, то втягивал когти.

— План… — бормотал Буртобрак, зажигая свечу. — Мне нужен новый план, да…

Нет, он ничего не видит. Орочий колдун в последние луны совсем спятил. А вот Шулер… Шулера нужно отвлечь, если они хотят сбежать.

Тот как раз недовольно мяукнул, глядя на хозяина. Буртобрак поморщился, почесал грязную шею и переспросил:

— Что?.. Что?.. А действительно, когда я в последний раз ел?.. а, какая разница!.. Мы так близки!..

Кот истошно замяукал, отвлекся от клетки, стал шипеть на хозяина. Лидер, Мудрец и Смельчак тем временем осторожно отодвинули окошко и спустили вниз веревку.

— Ну и что, что четверо?! — ругался на Шулера Буртобрак. — Где четверо, там и сто! Сейчас я закончу сетку, и они мне расскажут, где их деревня… не ври, не десять! Ты думаешь, я бы не заметил, что прошло десять лет?! Может, это ты сошел с ума?!

Совсем маленькие, мунки удивительно ловко умели карабкаться и не боялись падать с большой высоты. Вот и сейчас они взобрались на стол и стали подбираться к коту.

— Мы не будем никого звать! — огрызнулся Буртобрак, поднося к глазам испещренный значками лист. — Я знаю, что делаю! Я знаю, как выдавить из мунков эссенцию! Я… я сейчас вспомню!

Кот завопил, спрыгивая со стола с клеткой и запрыгивая на стол с бумагами.

— Я помню! — закричал на него колдун.

Смельчак метнулся вперед, на плечи к нему запрыгнул Лидер, и они толкнули задвижку. Мечтатель, Растяпа, Жадина и Девушка выбрались и на цыпочках побежали прочь.

— Они сбегают! — заорал Буртобрак, услышав шорох. — Смотри, что ты наделал!

Он кинулся к окну и захлопнул его. Кот Шулер с шипением возник на пороге, перекрывая выход.

— Идите сюда, глупые мунки! — злобно сказал Буртобрак. — Полезайте в котел!

— Ты совсем омункел, Буртобрак! — сказал Мудрец. — Отпусти нас!

— Нет, нет, не-е-ет! Сколько еще я за вами должен гоняться?! Сегодня все решится, сегодня я вас всех поймаю!

И орк бросился на них с сачком.

Но в этот раз он не застал мунков врасплох. Те рассыпались по всей избушке, принялись носиться по полу, по грязной кровати, по полкам и сундукам. Буртобрак ожесточенно лупил сачком, кричал на них. Шулер сидел у двери, хищным взглядом следя за мунками — и от него те держались подальше.

Вот Растяпа вскарабкался на стол. Буртобрак метнулся к нему. Растяпа побежал… бумажки под ногами заскользили… и Растяпа уронил свечу!

Бумажки были старые и совсем сухие. Они вспыхнули мгновенно. Буртобрак не успел спохватиться — а занялась уже и штора, ветхая и пыльная. Пламя лизнуло стол…

— Туши, туши, туши! — верещал Буртобрак.

Вместе с Шулером они принялись заливать огонь чем попало. А мунки тем временем выскочили за порог — и были таковы.

Глупый злобный Буртобрак опять остался с носом.

Когда пламя наконец погасло, колдун зажег лампу и уселся на постели. Его взгляд потух, нижняя челюсть дрожала, выпирающий клык как будто стал выпирать еще сильней. Буртобрак обхватил себя руками и смотрел в одну точку.

— Записи сгорели, — сказал Шулер, брезгливо перебирая бумажки.

— Вижу, — пробормотал Буртобрак. — Я… я вспомню. Я повторю.

— Ты не вспомнишь. Какой сейчас год?

— Тысяча четыреста… шесть… десят… пя?..

— Семьдесят второй. Тысяча четыреста семьдесят второй. Мы тут уже десять лет. В Чудоземье. В краю дикой магии.

— Я не схожу с ума! — огрызнулся Буртобрак.

— Правда? Ты разговариваешь с котом.

— Ты мой фамиллиар!

— Поговори еще с кем-нибудь, — выдвинул из-за книг дальнозеркало Шулер. — Пусть они скажут, сошел ли ты с ума.

— Это… не нужно!.. Не нужно! Ты пытаешься меня обмануть! Мне не нужна помощь!.. Они будут спрашивать про мунков… что я им всем скажу?!

— Кто они-то?

— Сам знаешь!

— Ну позеркаль кому-нибудь, кто не спросит. Позеркаль другу.

Буртобрак тяжко вздохнул, глядя на дальнозеркало, на сгоревшие бумаги, на исхудавшего кота. Шулер в последнее время тоже плохо питался.

— Завтра, — сказал колдун, устало закрывая глаза. — Завтра, обещаю.

— Завтра ты позеркалишь и вызовешь помощь? — с надеждой спросил Шулер.

— Нет, завтра я… поймаю мунков! Всех до одного!

Он захрапел, а кот остался сидеть в темноте. Его все сильнее охватывало отчаяние.

Будучи фамиллиаром, он до последнего помогал хозяину, до последнего поддерживал его во всех начинаниях. Но… но прошло десять лет. Буртобрак все сильнее сходит с ума. Он уже не заботится ни о себе, ни о коте. В нем уже еле теплится жизнь, когда-то пышущий здоровьем молодой орк теперь развалина, кожа да кости. Дикая волшба и жизнь лесного отшельника плохо сказались на его самочувствии.

Тут-то они оба и сгинут… если он что-нибудь не предпримет.

Шулер все еще колебался. Пойти против воли хозяина… это очень сложно для фамиллиара. Но сейчас хозяин недееспособен. Если не нарушить его приказ, безумие рано или поздно передастся фамиллиару, и помощи ждать будет уже неоткуда. Мунки так и продолжат вечно жить в своей деревне, а в этой избушке будут лежать два скелета…

И тогда кот подышал на дальнозеркало.

Ему пришлось непросто. В маленьких кошачьих легких было не так уж много воздуха. Да и набрать номер лапкой тоже удалось не сразу. Но в конце концов Шулер справился — и в зеркале отразилось женское лицо.

— Кустодиан видит вас, чем я могу помочь?.. — скороговоркой произнесла девушка. — О боги, это же котик!

Шулер истошно закричал. Но, разумеется, работница Кустодиана ни слова не поняла. Шулера понимал только его хозяин.

Буртобрак, увы, только бакалавр, он даже практику не успел закончить…

Девушка умилилась кошачьей мордочке в дальнозеркале, но и только-то. Она решила, что это розыгрыш, что это чьи-то дети шутки ради зеркалят в Кустодиан.

— Не шалите! — погрозила она пальцем, накрывая стекло ладонью.

Дальнозеркало погасло.

— А-а-а, это объясняет, почему у вас так часто случаются магические катастрофы, — довольно откинулся на стуле Бельзедор. — И почему у меня так много приспешников.

— Она была новенькой, — проворчал Дегатти. — В Кустодиане работают точно такие же индивиды, как везде. Головотяпство… случается.

Шулер тоже разозлился от такой реакции. Буртобрак даже заворочался, потому что кот заорал на всю избу.

— Шулер, заткнись… — проворчал он, нашаривая тапок.

Не нашарил и уснул. Колдун не замечал, но он очень ослабел и быстро теперь уставал.

А кот понял, что если он хочет, чтобы его поняли, нужно позеркалить другому адепту Униониса. Можно кому-нибудь из сокурсников хозяина. Он откопал среди книг тетрадку с номерами старых друзей и стал искать кого-то с фамиллиаром-котом.

Сильнее всего Буртобрак дружил со Звиркудыном, но у того не кот. А кот из них всех… Шулер пригляделся к списку… ага, вот. Стертый дракончик, вместо него нарисован кот.

Уже дрожащей рукой — пометка сделана лет пять назад. Буртобрак тогда еще иногда зеркалил друзьям, потому что здесь было очень одиноко. Но он только расспрашивал их о новостях, а о своей ситуации никогда не рассказывал.

Иначе ему бы помогли давным-давно.

Шулер вышел на этот раз за порог и набрал номер. За стеклом долго было темно, а потом появилось лицо привлекательного молодого человека. Заспанное, но с уверенным и решительным взглядом.

— Великолепный юноша ответил на зов! — воскликнул Бельзедор. — Дегатти, ты от Янгфанхофена это подцепил?

— Э… я не сказал, что это я!

— Но это ты?

— Просто слушай историю!

Майно Дегатти широко зевнул и помотал головой. В отличие от той практикантки из Кустодиана, он сразу понял, что перед ним фамиллиар. Но разобрать мяуканье Шулера тоже не сумел.

— А-а-а… — проворчал он. — Это срочно?.. попозже можно?..

Позади него кто-то заворочался. Из-под одеяла выглянуло округлое бедро.

Шулер заорал во всю мощь легких.

— Ладно, ладно, — приложил ладонь к стеклу Дегатти. — Снежок!..

Снежок был рядом, потому что во время таких занятий он всегда старался быть рядом и осуждать. О боги, как он осуждал. Сейчас он появился мгновенно, и Шулер впервые за десять лет смог поговорить с кем-то кроме хозяина.

— Мы в Чудоземье, — сразу сказал он. — Хозяин сошел с ума.

— А мы в Валестре, — поделился Снежок. — Хозяин меня плохо кормит.

— Не ври, — буркнул Дегатти, подключившийся к разговору. — И знаешь, довольно гнусно с твоей стороны жаловаться на недоедание такому тощему коту, жиробас. Спроси, что у них случилось. Буртобрак жив?

— Мунк… мунки… я начну с самого начала, — стал подыскивать слова Шулер.

Это заняло довольно много времени. История, как ни посмотри, необычная и скверная. По мере того, как Шулер рассказывал, Дегатти становился все серьезней. Снежок сидел на столе перед дальнозеркалом, а Дегатти тем временем одевался, заваривал себе кофе…

— Вы кому-то еще сообщали? — бросил он через плечо. — Спроси.

Шулер хотел сказать, что сам-то он прекрасно понимает каждое слово Дегатти, но все-таки просто ответил на вопрос. И Дегатти ответ не понравился.

— М-да… У вас проблемы. Вызвать Кустодиан?.. Или…

— Вызывайте, — вздохнул Шулер.

— Они его упрячут. Может, я сам нагряну?..

— А ты сможешь его вылечить?

Дегатти посмотрел на Снежка. Кот помотал головой. С психозрительством он не работал, сумасшедших не лечил.

— А помочь поймать мунков? — спросил Шулер.

— Я тут обзавелся отличным охотничьим псом… но ты прав, — согласился Дегатти. — Лучше пусть профессионалы.

Он наклонился к спящей девушке, коснулся плеча и тихо сказал:

— Любимая, мне нужно отлучиться. Кофе на столе.

— У?.. — сонно пробормотали из-под одеяла. — Что?..

— Надо помочь старому другу.

Путь от Мистерии до Чудоземья неблизкий, а дело Буртобрака не было отнесено к особо горячим. Агенты Кустодиана явились через двое суток. Буртобрак как раз закончил очередную заковыристую ловушку и теперь лежал в кустах, ожидая мунков.

— Мир тебе, старина, — окликнул знакомый голос.

Орк вздрогнул и дико заморгал. Ловушка как раз захлопнулась, в ней заверещал Растяпа… опять, опять Растяпа! Буртобрак искренне его ненавидел.

— Майно?.. — недоверчиво спросил он.

— Собственной персоной, — подошел к ловушке Дегатти. — Это и есть один из этих мунков?.. Ого. Ничего себе.

— Я их поймаю… — жалобно сказал Буртобрак. — Я их всех поймаю…

— Поймаешь, конечно, — успокоил его Дегатти. — А мы тебе поможем.

Из зарослей вышли еще три волшебника. Оперативная тройка Кустодиана, магистр и два лиценциата. Старший тоже пригляделся к Растяпе, подергал малыша за нос и велел готовить рамку Вескатуччи.

Даже впятером деревню мунков разыскивали еще почти сутки. Вокруг было слишком много дикой волшбы. Но в конце концов ее окружили, расставили энергетические силки и согнали этих существ в одну огромную сеть.

Это был ужасный день для мунков. Целых пять Буртобраков нашли их деревню, обманули и схватили всех до одного!

А потом случилось еще худшее. Их запихали в котел. Мунки кричали и плакали, а Мечтатель до последнего уверял их, что все будет хорошо, что они обязательно спасутся.

Но Буртобраки были неумолимы. Котел накрыли крышкой, и самый старый Буртобрак забормотал непонятные слова.

— Невероятный случай, конечно, — покачал головой один из агентов, глядя на безумного орка. — Смотри, какие они устойчивые даже несмотря на магический фон.

— Жаль только, практикант оказался не таким устойчивым, — проворчал второй агент.

Буртобрак закончил заклинание, изо всех сил толкнул котел… и вопли мунков стихли. Несколько секунд котел стоял неподвижно, а потом крышка отодвинулась, и оттуда высунулся растерянный человек в колпаке и балахоне. Пожилой, но не старый, с круглым носом и оттопыренными ушами.

— Профессор Мунк? — спросил агент Кустодиана. — Асмар Мунк?

— А… да… это я… — покивал человек, с трудом выбираясь из котла. — А вы кто?.. Как все прошло, Буртобрак?..

— Их-хи-хи-и-и… — всхлипнул орк, закрывая лицо руками.

Стоящий в стороне Дегатти качал головой. Он абсолютно не завидовал бывшему сокурснику.

А ведь Буртобрак ужасно радовался, что попал в практиканты к профессору Мунку, лауреату премии Бриара и одному из лучших адептов Униониса. Правда, он специализировался не на фамиллиарах, а на эмоционалах, но это не имеет значения, дисциплины очень близкие.

И он многому научил Буртобрака. А под конец практики попросил помочь в большом эксперименте — одновременному созданию сразу множества эмоционалов. Их обычно отделяют по одному, очень медленно и осторожно… профессор Мунк собирался совершить революцию в этой отрасли Искусства.

У него не получилось. Он сам буквально… рассыпался на этих крошечных человечков. На целую сотню магических сущностей в виде гномиков. Понятия не имея, что являются тульпами, аспектами личности незадачливого волшебника, эти… мунки разбежались по лесу. А поскольку их тянуло друг к другу, они вскоре снова собрались вместе, выстроили деревню и стали беззаботно жить-поживать, как живут дикие зверьки.

Буртобрак сначала думал, что легко все исправит. Ему ведь нужно было просто собрать мунков вместе и провести обратный ритуал. Но он наткнулся на их упрямое сопротивление… и сам тоже оказался упрям. Луна шла за луной, потом и годы начали сменяться — а он все не сдавался.

Сначала к упрямству добавился страх. Буртобрак стал бояться, что его накажут за то, что не сообщил сразу, что скрывал так долго. Потом он начал еще и повреждаться в рассудке. От долгого житья в краю дикой волшбы, от общения только с котом и безумной охоты на волшебных гномиков Буртобрак все сильнее сходил с ума.

Именно это Шулер рассказал Дегатти, а тот изложил супрефекту Кустодиана. И теперь…

— А что будет теперь? — спросил он у агента.

Профессор Мунк сидел на табурете, растерянно глядя на то, во что за десять лет превратился его дом. На смятой постели скрючился Буртобрак, все еще хихикая и прижимая к груди тощего кота.

Агент Кустодиана зеркалил в Госпитиум.

Интерлюдия

— Совсем коротенькая история, — заметил Янгфанхофен.

— Как я и говорил, — пожал плечами Дегатти. — Просто забавный случай, произошедший с моим сокурсником.

— Думаю, ему самому этот случай забавным не показался. Он сейчас в Госпитиуме?

— Со временем оправился и вернулся к нормальной жизни. Но лечился долго.

— А практику-то ему профессор Мунк зачел?

— Зачел, зачел.

— Интересная тенденция, — произнес Бельзедор, заедая рюмку водки соленым огурчиком. — Почти все истории про волшебников так или иначе связаны с их эпичными… кхм… оплошностями.

— Про титанов тоже, — пожал плечами Дегатти. — Ты их рассказал две — и обе были про то, как титаны… совершают ошибку.

— Справедливое замечание, — покивал Янгфанхофен. — И предупреждая ваши колкости — демонов это тоже касается, я согласен. И даже богов. Но посудите сами, господа, что еще интересного можно рассказать про могущественное и самодостаточное существо? Только о тех редких случаях, когда оно ошибается или попадает в беду. Я бы вот с удовольствием рассказал вам, как организовывал «Соелу», но там не будет абсолютно ничего увлекательного. Обычная производственная история.

— Кстати, все забываю спросить, — прищелкнул пальцами Дегатти. — А как расшифровывается название твоего кабака? Это аббревиатура, как ваши имена?

— Мое заведение — не кабак, мэтр Дегатти, — мягко, но внушительно сказал Янгфанхофен. — И нет, это не аббревиатура. «Соелу» — старое паргоронское слово. В дни моей молодости оно было в ходу, сейчас из языка почти исчезло, так что при ноосферном восприятии вы его не понимаете. Означает… признаться, затрудняюсь с переводом. В парифатском нет прямых аналогов, но по смыслу… что-то вроде «язык проглотишь» или «еда богов».

— А я бы все-таки послушал историю того, как ты этот трактир организовывал… — зевнул Дегатти, подперев щеку кулаком. — Времени еще полно… хотя ладно, у тебя наверняка есть куча историй поинтереснее. Кстати, а вип-клиентов ты всегда угощал бесплатно?

— Конечно. Мэтр Дегатти, я не настолько мелочен, чтобы брать деньги со своих личных гостей. Да и чем бы ты со мной расплатился? У тебя же нет счета в Банке Душ.

— Да я понял, на какую ты плату надеешься, — усмехнулся волшебник, придвигая к себе жареного тунца. — Не надейся, душу ты мою не получишь. А вот объесть я тебя постараюсь… о боги, как же вкусно…

— Спасибо на добром слове, — расплылся в улыбке Янгфанхофен.

— Все-таки ты и вправду король поваров, — признал Дегатти, жуя рыбу. — Не соврал, когда называл заведение. Ярыть… даже сам Люгербец, наверное, не так вкусно готовит. Вот как ты это делаешь? Демоническая сила?

— Абсолютно никакой, — покачал головой Янгфанхофен. — Точнее, использую, конечно, но не в самих блюдах. Я просто каждому посетителю подаю именно то, чего он сейчас хочет сильнее всего. И именно в таком виде, который идеально соответствует его личным вкусам и предпочтениям. Ничего особенного, в общем-то, тут главное — правильно угадать.

— По-моему, эту способность тебе дает фартук, — заявил Бельзедор, тоже уплетая тунца. — Ты именно поэтому никогда его не снимаешь.

— Бельзедор, ну что ты городишь? — вздохнул Янгфанхофен.

— Давай проверим. Сними фартук и приготовь что-нибудь. Посмотрим, как у тебя получится.

— Бельзедор, я не собираюсь идти у тебя на поводу.

— Ну вот мы и убедились, что вся твоя сила — в фартуке, — ухмыльнулся Темный Властелин. — Как его имя?

— Имя?.. У фартука?..

— А что? Клинкам же вы имена даете… кстати, как зовут твой тесак, если не секрет? У вас же всегда у клинка есть имя?

— Конечно, поэтому они и называются именными. Имя моего тесака — Вестник Резни.

— Ого, — удивился Дегатти. — Неожиданно.

— Ага, — согласился Бельзедор. — У Гаштардарона Счастье Боя, милое феечковое название, а у Янгфанхофена — Вестник Резни. Янгфанхофен, мы что-то о тебе не знаем?

— А ты его вообще часто с пояса снимаешь? — полюбопытствовал Дегатти.

— Бывали случаи, бывали… — задумчиво почесал шею Янгфанхофен. — Помню вот, один раз… о, добро пожаловать!

Он не успел договорить, потому что в малую залу вошел очередной клиент. Демолорд в облике мужчины средних лет.

В парифатском театре ему сразу бы доверили трагического героя. По плечам струились черные как смоль волосы, под густыми бровями сверкали ледяные глаза, а на тонких чувственных губах кривилась легкая усмешка. Вообще, во всем облике была некая театральщина, маска, нарочитость… а за идеальным лицом скрывалась чистая скверна, скрывался ужасный дымный демон — ларитра.

— Привет, Зловещий, — налил ему вина в высокий бокал Янгфанхофен. — Давно тебя здесь не видел.

— Не выпадало случая заглянуть, — отхлебнул Глем Божан.

Дегатти смотрел с любопытством. В отличие от гохерримов, бушуков и гхьетшедариев, ларитры не очень-то увлекаются радостями плоти. Для этого, видите ли… нужна плоть. Конечно, ларитры способны и есть, и пить, и заниматься любовью, и делать все остальное, но для них это в определенном смысле притворство. Вот и Глем Божан, такое впечатление, зашел просто продемонстрировать: я живое существо, я иногда хожу в бар.

— А у него есть жены? — спросил Дегатти, когда демолорд вышел.

— У кого что болит… — хмыкнул Бельзедор.

— Мне просто любопытно. Насколько далеко заходят ларитры, чтобы имитировать поведение плотских существ? У них бывают романы, любовные истории? Они выходят замуж?.. то есть большинство ларитр же как бы женщины?..

— Дегатти, я бы на твоем месте не рисковал, — сказал Бельзедор, пока Янгфанхофен смешивал ему очередное «Жидкое Зло». — У них же внутри чистая скверна.

— Мне просто любопытно, — повторил волшебник. — Почему они вообще все в женском обличье? Глем Божан такой единственный?

— Не единственный, но их очень мало, — сказал Янгфанхофен. — Хотя когда-то было гораздо больше. Видишь ли, изначально колен ларитр было девятнадцать — десять женских и девять мужских. Одни вышли из Правого Легкого, другие — из Левого.

— А сейчас, значит, девять женских и… ноль мужских? — удивился Дегатти. — Как это случилось?

— А вот это требует подробной истории, — затянулся длинной трубкой Янгфанхофен. — Это случилось, когда я был… ну не молод, конечно, мне были тысячи лет. Но я был куда моложе, чем сейчас. И никакого «Соелу» тогда еще не существовало…

Последний нактархим

16922 год до Н.Э., Паргорон, Черный Монастырь.

Нижний Свет исчез, когда небо заиграло огнями. Очередная вспышка расчертила вечную Тьму, и у всех на мгновение закружились головы. Далеко за горизонтом поднялся световой столб, и донесся истошный вопль гибнущих демонов.

— Где-то в гхьете Аркродарока, — сказала Лиу Тайн. — Надеюсь, он свел повреждения к минимуму.

— Я тоже надеюсь, — сумрачно кивнул Све Роаг. — Мы ответим?

— Мы ответим.

Тьма уже вскипала. Где-то в своем дворце Гламмгольдриг скручивал высшие энергии, формировал сферы, способные сверлить пространство… бум-м-м!.. бум-м-м!..

Кромка лопнула, изливая Хаос. Что-то где-то загорелось, исчезли целые квадранты лесов, и вновь улетучились тысячи демонических душ. Но страшно даже представить, что творится сейчас в Сальване, какая убийственная клоака пожирает их небесные чертоги.

— Посмотрим, как им это понравится, — произнес Све Роаг.

Двое сильнейших ларитр вышли за ворота, бесстрастно взирая на дыры в пространстве. За одной мелькнул какой-то мир смертных — его рвало в клочья Светом и Тьмой одновременно.

— Сколько душ уничтожено впустую, — с сожалением произнесла Лиу Тайн.

— По крайней мере, их это расстроит сильнее, чем нас, — пожал плечами Све Роаг.

— И все же сколько судеб сломано. Они могли напитаться энергией бытия и принести пользу.

— Они сдадутся первыми, — уверенно сказал Све Роаг.

— Откуда такая убежденность? Они могут пойти на принцип.

— Если бы они хотели пойти на принцип, миры бы уже горели в пламени калакуты. Пока что мы просто кидаемся снежками.

— Это вполне напоминает разгорающееся пламя калакуты, — сказала Лиу Тайн, глядя на новую световую вспышку.

На этот раз полыхнуло в каком-то малом гхьете… и тот просто испарился. Божественный свет аннигилировал все, затронутое скверной… то есть вообще все.

Но это все еще был малый удар. Умеренный. Он прошел через щиты, проломил печати, но сильно ослаб и урон нанес куда меньший, чем мог бы.

Сальван все еще сдерживается.

— Вы, дипломаты, склонны слишком драматизировать такие вещи, — сказал Све Роаг.

— Мы, дипломаты, — поправила Лиу Тайн.

— Я скорее позиционирую себя как агента разведки, — ответил Све Роаг.

Ларитры обменялись взглядами. Красный и Черный Монастыри занимались фактически одним и тем же — внешней политикой. Разница состояла в том, что колено Лиу Тайн предпочитало мягкую дипломатию, до последнего избегая военных действий, а вот колено Све Роага… он действовал угрозами и террором. Шпионаж, диверсии, убийства… в том числе тех, кого, считается, убить невозможно.

Их еще называли коленом богоборцев.

Но вот до чего в конце концов дошло. Война — полномасштабная, громкая, затронувшая десятки миров. Она полыхает уже добрую сотню лет, но большую часть времени пребывала в «холодной» фазе. Периодические обмены первостихийными ударами и регулярные стычки на нейтральных территориях… гохерримы этому только радовались. Серьезных потерь пока не было.

Однако Сальван, похоже, теряет терпение.

Лиу Тайн и Све Роаг были во многом похожи. Аккуратная старушка в очках и такой же тихонький сутулый старичок. Когда они вместе выбирались в миры смертных, их принимали за семейную пару. Милых дедушку с бабушкой. Две величайших ларитры, два самых мощных выдоха Древнейшего, они действительно были очень стары и в некотором смысле действительно составляли пару.

Но общего потомства у них не было. Хотя за каждым сейчас безмолвно следовало собственное порождение. Ирита Фо, дочь Лиу Тайн, и Глем Божан, сын Све Роага. Почти отражения своих родителей, только в молодом обличье.

Все ларитры по сей день в определенном смысле перворожденные. Они не могут увеличивать свою численность. Каждая может одновременно иметь только одного ребенка, одно порождение, причем это порождение — просто другой аспект, тульпа той же самой ларитры. По сути во всем Паргороне сейчас всего десять ларитр, просто каждая рассредоточена между тремя-четырьмя тысячами самостоятельных личностей.

В этом их главная слабость. С гибелью отцовской или материнской ларитры они теряют часть своего дыма. Колено ослабевает в целом.

И прямо сейчас из мужских колен осталось одно-единственное — самое сильное, колено Све Роага. Ибо в отличие от женских, они всегда активно воевали — причем не с жалкими смертными, а с всесильными владыками небес. С богами. Каждый раз, когда случалась невосполнимая потеря… она была невосполнима.

В конце концов остатки утраченных колен просто влились к Све Роагу. Только вместе они все еще были грозной силой, всемогущим божественным дыханием.

— А, это поэтому ларитры так сердятся из-за ларитрина? — догадался Дегатти.

— Да, — кивнул Янгфанхофен. — Каждая щепоть ларитрина — это потеря общего дыма и еще одна трещинка в каком-нибудь колене. Они этого не прощают, и уличенных карают настолько жестоко, насколько могут.

— Они хотят провести новые переговоры, — сказала Лиу Тайн, поправляя очки. — Не вижу причин препятствовать.

— Они, как всегда, потребуют того, что называют «компромиссом», — сухо произнес Све Роаг. — Что в переводе с дипломатического означает «поступитесь своими интересами ради наших».

— И тем не менее, я их выслушаю.

— Мы их выслушаем, — повел пальцами Све Роаг. — С тобой пойдет мой сын.

Лиу Тайн смерила его быстрым взглядом. Све Роаг ей не доверяет. Ни одно колено ларитр до конца не доверяет остальным, но Све Роаг, будучи последним из Кавалеров, отстранен особенно сильно.

— Пусть будет так, — согласилась она. — Обменяемся временно детьми.

И она отбыла из Черного Монастыря, сопровождаемая молчаливым Глем Божаном. Со Све Роагом же осталась невысокая девушка — Ирита Фо, дым от дыма Лиу Тайн.

Их приняли на самой вершине Сальвана, в Храме Всех Богов. Древняя обитель Цидзуя, огромный зал, что обычно всегда пустынен. Вдоль стен в своем вечном молчании застыли Недвижимые, а у алого алтаря возвышались три фигуры.

Только трое их было — а значит, это не вполне официальные переговоры. Сальван хочет сделать некое предложение, о котором не желает пока объявлять открыто.

Но при этом именно Паргорон должен явиться и выслушать его.

— Они не заслали послов сами, — разомкнул уста Глем Божан.

— Да, — согласилась Лиу Тайн.

— Они сразу хотят показать, что ждут от нас готовности подчиниться.

— Выслушаем их, — повела рукой Лиу Тайн. — Мы не гохерримы.

Боги встретили демонов холодными взглядами. Кроме самого Цидзуя тут были Херем и Просперина. Лиу Тайн предпочла бы общаться с прямодушным Космоданом или законником Алемиром, но это было еще одной показательной чертой.

— Это зашло слишком далеко, — произнес из-под бурнуса Херем.

— И мы вас тоже приветствуем, — наклонила голову Лиу Тайн.

Все же отдав дань вежливости, боги ответили на поклон. Толстяк Цидзуй оперся на клюку и как будто размышлял о чем-то. Просперина тоже молчала, и взгляд ее был холодней снежных вершин.

— Сто стандартных лет исполнилось вчера, — поднял на ладони песочные часы Херем. — Конфликт не угасает. Он только набирает обороты.

— А, вот в чем дело, — улыбнулась Лиу Тайн. — Вы пригласили отметить юбилей. Или все-таки есть некое… решение, которое вы хотите предложить нашей стороне?

— Мы предлагаем решение, которое могло бы удовлетворить запросы обеих сторон, — произнес Хранитель Времени. — Не все из нас с этим согласны, но если мы узрим с вашей стороны заинтересованность, то продолжим обсуждение внутри Двадцати Двух Сальвана.

— Продолжайте.

— Единственный способ позволить обеим сторонам мирно сосуществовать и исполнять свое предназначение в деле творения…

Глем Божан вздохнул. Он был гораздо младше древней Лиу Тайн, всего-то три тысячи лет назад Све Роаг породил его взамен погибшего сына, но даже ему стало ясно, куда ветер дует. Из них хотят сделать…

— …Воздаяты — это элегантное решение большинства наших проблем. Смертные получают массу негативного опыта в процессе существования, и воздаяты активно используют эту энергию для своих насущных нужд. Одновременно принося пользу и себе, и мирозданию, и самим смертным.

— И вам, — улыбнулась Лиу Тайн.

— Всем.

— У вас ведь уже есть Шиасс.

— Мы не творили воздаяты в Шиассе, — покачала головой Просперина. — Они сформировались там сами, оформились под коллективным бессознательным самих смертных. Они верят, что после смерти их ожидает суд и кара. Загробные миры легко откликаются на такие запросы.

— Ох уж эти оковы совести, закаляемые религиозными догмами, — посочувствовала Лиу Тайн. — Но позвольте уточнить, верно ли я все поняла. Вы желаете, чтобы мы перестроили весь наш мир под воздаят? Переделали все общество под обслуживание ваших миров?

— Мы высказались, — сказал Херем. — Дальнейшее обсуждаемо.

— Мы обсудим, — согласилась Лиу Тайн. — Я передам это совету демолордов.

— Передай также, что война будет закончена так или иначе, — проронил Цидзуй напоследок.

— …С чего началось, тем и заканчивается, — почти с удовольствием произнес Джулдабедан. — Они очень хотят заполучить нас в воздаяты.

— Не такое уж плохое предложение, — сказал Мараул, переставляя огненные цифры. — Прибыли… хотя текучка будет, конечно…

Совет демолордов собрался в почти полном составе — двадцать два из двадцати пяти. И шестеро из этих двадцати двух, разумеется, сразу же высказались против.

— Прибыли, — насмешливо сказала Руналодана. — Ну что, Росканшидан, покидаем наши клинки в топку Мистлето? Переплавим их на сковородки и будем жарить грешников?

— Мы, Зубы Древнейшего, очень благодарны за ваше предложение поучаствовать в очищении смертных душ посредством паргоронских мук, — демонстративно писал на огромном листе Сильдибедан. — Однако мы считаем, что эта схема нуждается в некоторой доработке. Наше встречное предложение — очищать смертные души посредством паргоронских мук… еще при жизни. С доставкой на дом. Не дожидаясь естественного отхода. И не делая выборки, потому что в наших глазах все смертные равны.

Мардзекадан оглушительно расхохотался.

Остальные демолорды смотрели на гохерримов с неприязнью. Джулдабедан, Мардзекадан, Худайшидан, Сильдибедан, Росканшидан и Руналодана выступают сейчас единым фронтом, и они, разумеется, никогда не согласятся на такие радикальные реформы.

— У нас слишком много гохерримов, — неодобрительно бросил Аркродарок. — Из-за этого мы все время воюем.

Демолорды-гхьетшедарии, напротив, оценили предложение. Доставка на дом, превращение гхьетов в великолепные пыточные угодья, многократное увеличение числа крепостных… да, им это понравилось. Аркродарок, Кошленнахтум и Гариадолл были очень даже за.

Но не только их мнение имело значение. Гламмгольдриг, например, хоть и был непомерно жаден, хоть и искал во всем выгоду, в этот раз оказался на стороне гохерримов.

— МЫ ЗАБЫВАЕМ О БУДУЩЕМ РАДИ СИЮМИНУТНОГО, — высказался он. — СЕЙЧАС МЫ САМИ СЕБЕ ХОЗЯЕВА. И ХОТЯ У НАС БЫВАЮТ РАЗНОГЛАСИЯ, В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ ВЫЖИВШИЕ ВСЕ РАВНО БУДУТ ЧАСТЯМИ ДРЕВНЕЙШЕГО. МЫ НИ ОТ КОГО НЕ ЗАВИСИМ. НИКОМУ НЕ ПОДЧИНЯЕМСЯ. САМИ ДИКТУЕМ ВОЛЮ ДРУГИМ МИРАМ.

Его неожиданно поддержала и Мазекресс. Ее Ярлык негромко спросила:

— Кто-нибудь знает хоть один воздаят, являющийся полностью материальным?

Все замолчали. Об этой стороне дела никто не подумал, потому что никто до этого всерьез не размышлял о самой такой возможности.

— Я напомню, почему далеко не все Темные миры используют эту… выгодную схему, — мягко сказала Мазекресс. — Соглашаясь на воздаятство, демоны становятся чем-то вроде темных небожителей. Исполняют грязную работу, но и сами претерпевают некие очистительные муки. Из-за постоянной работы с духами общая плотность размывается, и сущее постепенно утрачивает материальность. Наша Чаша, творение Древнейшего… мы сами… мне надо напоминать, чем это грозит тем, кто не ларитра?

Лиу Тайн одарила Мазекресс слегка вымученной улыбкой. Она-то сразу поняла, почему Сальван пригласил на переговоры именно ее. Ларитры выиграют от всего этого даже больше, чем гхьетшедарии… собственно, гораздо больше.

— Стерильность и деградация, — сказал Аркродарок, как сплюнул.

Он покачал головой, встретившись взглядом с Гариадоллом. Гхьетшедарии на глазах меняли свое мнение.

— Древнейший бы этого не хотел, — прожужжал откуда-то сверху Кхатаркаданн.

— И я не хочу! — рубанул рукой Мараул. — Ни за что, нет-нет, ни за что!

— Можно делать как эти, из Кристальной Тьмы, — усмехнулся Ксаурр. — Они используют свое Мировое Древо, чтобы в его семенах из душ грешников зарождались новые демоны.

— А у нас есть Мировое Древо?! — наскочил на Ксаурра Мараул. — Где оно?! Я его не вижу! У нас только огромный кот, и если ему нечего сказать по существу, пусть молчит и лижет себе яйца!

Совет демолордов зашелся в хохоте. Даже Ге’Хуул чуть заметно вздрогнул — то ли от смеха, то ли от отвращения.

— Успокойся, успокойся, Мараул, — добродушно сказал Сорокопут, оттягивая директора Банка Душ. — Ты так разошелся, как будто кто-то постановил прямо сейчас кастрировать всех бушуков.

— Стерильными станут не все, конечно, — уточнила Мазекресс прежде, чем кто-то об этом вспомнит. — В той же Кристальной Тьме верхушка по-прежнему успешно размножается. Думаю, все вы по-прежнему сможете иметь детей… да и у низших демонов иногда что-то все-таки будет получаться. Полуматериальность — это все-таки не бесплотность. Но тем не менее…

— Рядовые гохерримы и есть наши дети, — рыкнул Мардзекадан. — Мы не можем их так подводить.

— Мы все — потомки Древнейшего, — проворчал Сильдибедан. — Когда мы заключили мир, то поклялись, что плоть от плоти Древнейшего всегда будет соблюдать интересы его потомков. Нам был дарован Паргорон. Какой уж есть.

— ГОЛОСУЕМ, — прогремел Гламмгольдриг. — КТО ЗА ТО, ЧТОБЫ ПРОДОЛЖИТЬ ПЕРЕГОВОРЫ С САЛЬВАНОМ?

— Переговоры можно, — произнес Джулдабедан. — Но не на эту тему. Против.

Голоса подсчитали быстро. Это оказалось несложно — против проголосовали все. На попятную пошел даже Кошленнахтум, так что и Лиу Тайн не стала высовываться со своим одиноким голосом. Бго, Мистлето и Мизхиэрданн отсутствовали, но они ничего бы не изменили.

— Ну не знаю, голос Бго многое бы изменил, — сказал Бельзедор.

— Не такой голос… а, ты издеваешься, — поморщился Янгфанхофен.

— Ну да, они все бы оглохли.

— А теперь ты объясняешь свою шутку. Как ты жалок в такие моменты, Бельзедор.

Когда совет демолордов закончился, и они один за другим стали истаивать, исчезать из дворца Гламмгольдрига, Фар’Дуватхим наконец сдвинулся с места. За все это время он не произнес ни слова, не высказался ни за, ни против. Хотя как раз он бы с удовольствием проголосовал за предложение Сальвана, но к чему, если результат очевиден?

Дело было не в том, что Фар’Дуватхима привлекало воздаятство. Не привлекало. Охотиться и сражаться Посланец Погибели любил даже сильней, чем гохерримы.

Просто ему хотелось увидеть, как Зубы Древнейшего утратят фертильность. Обратятся в демонов-духов.

— Как твои дела, Посланец? — раздался добродушный голос. — Давно не виделись. Как супруга, как дети?

Сильдибедан, Судья Паргорона. Под маской напускной вежливости скрывалась жестокая насмешка. Сам один из самых плодовитых гохерримов, отец множества великих воинов, он не мог не знать, что у Фар’Дуватхима нет и не может быть детей.

В конце концов он был одним из тех, кто особенно усердно вырезал племя нактархимов.

Фар’Дуватхим — последний из своего рода.

— С каждым годом ты все молчаливее, Посланец, — с деланной заботой сказал Сильдибедан. — Иногда подобная тишина может скрывать бурю чувств, за которой следуют неразумные действия. Может, пока не случилось никаких трагедий, ты поделишься с друзьями тем, что тебя гнетет?

— Сколько лет мы с тобой знакомы, Судья? — проронил Фар’Дуватхим.

Щитки на его лице сходились и расходились, подчиняясь движениям рта. Нактархимы — причудливые демоны. Они похожи на покрытых крупной чешуей гохерримов, но мельче и плотнее. У них более длинные, ящероподобные лица, узкие желтые глаза и есть хвосты, зато нет рогов. Оружия они тоже не используют, им хватает собственных костяных клинков.

— Без малого пятьдесят тысяч, — с готовностью ответил Сильдибедан. — Я помню, как мы впервые сошлись там, под только что вспыхнувшим Центральным Огнем. Мистлето смотрел на нас с небес. Ты помнишь?

— Нет, не помню. Слишком давно. Может, это был не я, а другой нактархим?

— Может быть, — охотно согласился Сильдибедан. — Давно не слышал подобных слов… другой нактархим… кажется, будто всегда был один ты.

— Мне тоже.

На плечи Фар’Дуватхима снова навалилось это бесконечное одиночество. Он без малого сорок тысяч лет был единственным нактархимом. Не сказав больше ничего улыбающемуся Сильдибедану, он просто дернул узлы пространства — и унесся по Призрачной Тропе.

Бронированную шкуру окатило хладом. В Ледовом Поясе всегда такой мороз, что пробирает до костей. Здесь, посреди лабиринта миражей, высилась цитадель Фар’Дуватхима, его ледяной чертог.

Раньше тут была последняя крепость нактархимов. Сюда под самый конец Десяти Тысяч Лет их оттеснили гохерримы. Четверых первородных и пару тысяч молодняка.

Сорок тысяч лет. Четыреста веков. Невозможно даже представить, как давно это было. Но Фар’Дуватхиму стоило закрыть глаза, чтобы увидеть, как штурмуют стены легионы рогатых меченосцев, как падает замертво его родной сын, как крушит башню своим копьем Мардзекадан…

Они напали после заключения перемирия. Они вообще не собирались оставлять нактархимов в живых. Тогда отношения между демонами начали теплеть, стали заключаться первые договоры, все шло к установлению единого порядка и наконец-то окончанию бесконечной войны… и гохерримы решили, что это их последний шанс.

— Янгфанхофен, ты рассказываешь эту историю так, как если бы не одобрял, — заметил Бельзедор.

— Я не одобряю, — коротко сказал Янгфанхофен.

Нактархимов было гораздо меньше. И хотя они были в своей обители, хотя они создали почти непробиваемую защиту, гохерримы все-таки прорвались. Незадолго до этого они заполучили свой подлый трюк, выучились поддерживать друг друга клинками.

Это определило исход. Нактархимы бились яростно, они сражались до последнего, под стенами крепости погибли два первородных гохеррима… но нактархимов вырезали всех. Подчистую. Размозжили головы даже младенцам.

Почти всех. Один уцелел. Фар’Дуватхим в тот день отсутствовал. Он был там, на совете демолордов… тогда они еще не звались демолордами. Сильнейший из всех, он вел переговоры от лица своего народа, представлял его среди Органов Древнейшего.

А потом Сильдибедан, который на том совете представлял гохерримов, сказал, что невозможно о чем-то договариваться с народом, которого больше не существует. И Фар’Дуватхим понесся в Ледовый Пояс… к разоренному гнезду.

Они продумали все заранее. Полностью заглушили эфир. Нактархимы не могли воззвать к своему лидеру. Не могли уйти за Кромку. Не могли воспользоваться тайными ходами.

Они могли только сражаться и умирать.

И, разумеется, там его уже ждали. Фар’Дуватхима встретили демолорды, поддержанные энергией клинков. Но Посланец Погибели, которого тогда еще так не называли, дал такой бой, что рушились горы.

Там до сих пор каверна, в Ледовом Поясе. Целый кусок паргоронской Чаши улетел в вечную Тьму.

Фар’Дуватхим словно вознамерился утащить с собой все войско гохерримов!

И они признали его силу. Гохерримы отсалютовали ему клинками и отступились. Ему единственному позволили продолжить существовать — ведь он остался последним, и не мог возродить свое племя.

Фар’Дуватхим сказал им тогда, что их салют ничего для него не значит. Что нактархимы, может быть, потеряли жизнь и будущее — но они сохранили честь.

А гохерримы свою потеряли навсегда.

Янгфанхофен вздохнул и налил себе виски.

Потом его тоже возвели в демолорды. Для него это было слабым утешением, но он его принял. Только ради того, чтобы хоть чем-то испортить настроение гохерримам.

Им это испортило настроение. Гохерримы были против, они сопротивлялись — но не только гохерримам принадлежал уже Паргорон. Их и так оказалось целых шестеро, они явно лидировали — и другим демонам был нужен противовес. Лиу Тайн и Све Роаг, прародитель бушуков Мазед, последний сурдит Сорокопут, кошмарные Желудок и Сердце, Десница Древнейшего Согерахаб и бесконечно могучий Мизхиэрданн, детеныш Саа’Трирра и сыновья Оргротора — все они высказались за Фар’Дуватхима.

И гохерримам пришлось это признать, если они не хотели снова начать воевать против всех остальных. Они смирились, они отступились.

И с тех пор минули сорок тысяч… нет, все-таки меньше. Тридцать восемь тысяч и еще двести лет. С чем-то. Живущие настолько долго не считают отдельные года, они даже в веках частенько сбиваются.

На самом деле века могут лететь незаметно, когда ты бессмертный. Каждый день похож на предыдущий, ты отдаешься бездумному сибаритству или бесцельному саморазвитию, ничего не ожидаешь от будущего… вот уж и тысячелетие промелькнуло.

В то же время годы сжимаются, когда они насыщены. Последние сто лет были непростыми для Паргорона. Набравший немыслимую мощь мир демонов нажил немало врагов и в конце концов схлестнулся с одним из сильнейших Светлых миров сектора — Сальваном.

Война идет все ожесточенней — уже, вон, дошло до взаимного обстрела первостихиями… сейчас, правда, затишье. Сальван все еще ждет ответа на свое предложение… очень щедрое предложение, надо признать, но все равно со стороны Паргорона это будет капитуляция. Потомки Древнейшего на такое не пойдут.

Последний нактархим перенес себя вперед, переместился в пространстве. Исчез тут, появился там — в своей древней цитадели на скалистом утесе, на самом краю Чаши.

Опустевшие коридоры и залы. Фар’Дуватхим медленно шел по ним, проводя когтями по стенам. Единственные нактархимы, которые здесь остались — те, что запечатлены на древних барельефах. Прошедшие сквозь сотни веков, эти каменные рисунки изображают их в дни славы — их происхождение от Ногтей Древнейшего, покорение Каменистых Земель, охота на кошмарных тварей Червоточин, союз с королем Поползнем и противостояние с Мизхиэрданном, бесконечные войны с гохерримами…

Да, особенно войны с гохерримами. Их было тридцать два, первородных Зуба. Из них двадцать шесть погибли еще в период Десяти Тысяч Лет Войны.

Пятнадцать из этих двадцати шести — на счету нактархимов.

В отличие от гохерримов, что сразу же явились единым строем, нактархимы оказались разбросаны на четыре группы по пятеро. Тело Древнейшего было огромно. И в отличие от гохерримов, что родились в самом оживленном месте, рядом с Мазедом, Ралевом, Бекуяном, Согеяном и Саа’Трирром, нактархимов ждала более тернистая судьба.

Фар’Дуватхим был Ногтем Пальца Указующего. С Правой Руки. И он сразу же стал указывать своей группе, что делать. Прирожденный лидер, сильнейший из всех, он первым догадался, что раз они были порождены богом гуманоидным, имеющим столько же конечностей, сколько у них самих, то должно быть еще пятнадцать нактархимов. В этом мире тьмы и безумных чудовищ они найдут потерянную родню — и вместе станут сильнее.

Сначала они встретили нактархимов Правой Ноги. Те оказались помельче и пощуплее… все, кроме Дой’Текерхреба, Защитника Основ. Он был огромным, закованным в страшной толщины броню. Не таким быстрым, как остальные, зато почти непрошибаемым…

65195 год до Н.Э., Паргорон, Останки Древнейшего.

— Прив… сву… браввса, — прогудел Дой’Текерхреб.

Клинки на его руках были скорее щитами. Расположенные причудливо пластины могли выворачиваться как клинок, а могли — как щит.

Фар’Дуватхим шагнул вперед. Он был Ногтем указательного пальца. Он все еще помнил, что рука нужна не только для удержания оружия, но и для дружеского рукопожатия. Четверо других шагнули следом — и нактархимов стало десять. Пусть Ногти Ног пока не могли внятно говорить и вели себя как полуживотные — они все равно были нактархимами.

Но все они были мужского пола. И хотя новорожденные демоны еще многого не знали о сущем, о мироздании, они уже чувствовали, что так быть не должно. Если они — народ, то у них должны быть женщины.

Вокруг плескалась магма. Повсюду текли пламенные реки. Тело стремительно трансформировалось, все новые его частицы обретали самость, а некоторые уже и разум. Воздух разрывало криками кошмарных чудовищ. Нактархимы, Ногти мертвого бога, стали одними из первых, кто осознал себя — и теперь они шли через это безумие, хаос свежесотворенного мира, над которым пылал Центральный Огонь.

Чаще всего им встречались ла-ционне. Тощие остроголовые создания, что мерзко пищали. Они сбивались в стаи и покрывали все вокруг странной жидкостью, похожей на сукровицу. При виде нактархимов ла-ционне скрывались в расщелинах или ныряли в магму.

Еще повсюду были сурдиты. Огромные неповоротливые туши бродили тут и там, издавая ревущие вопли. Тупые создания не умели говорить, и лишь некоторые лопотали бессвязицу.

Им встретилась одна из Тонких Кишок. Колоссальная, удивительно мерзкая тварь, похожая на кольчатого дракона. Смердящая башка высунулась из пламенного моря, и оттуда полезли языки. Целая куча длинных шипастых языков. Они слепо зашарили по земле, реагируя на вибрации воздуха и земли.

Они не были демолордами тогда. У них даже не было демонической силы. Поглощать души они научатся только спустя тысячелетия. Но они только что родились, в них все еще кипела божественная мощь прародителя — и у них была храбрость.

— Лучше бы тебе не жрать братьев по плоти, образина! — вскричал Фар’Дуватхим. — Лучше бы тебе скрыться с наших глаз!

Дой’Текерхреб развернул щиты и ударил ими друг о друга. Звуковая волна обдала языки. От невыносимых вибраций тварь закричала и подалась назад, скрываясь в пламенном море.

— Идемте! — воззвал Фар’Дуватхим, прыгая по острым скалам. — Оно голодно и недолго будет трусить! Здесь все голодны!

Да, Тело пожирало самое себя. Они вцеплялись друг другу в глотки, эти оживающие Органы. Вдали чередой вставали могучие мегандоры, а к небесам возносились громады кульминатов… к счастью, те и другие пока ни на кого не нападали. Позвонки и Кости оказались медлительней остальных и дольше обретали сознание.

Нактархимам встретился длинный тонкий сурдит. Он пытливо рассматривал сорванный красный плод… там была уже целая их рощица. Не все Тело разошлось на разумных существ, какие-то его ткани обернулись бессловесными чудовищами, а что-то — даже растениями.

— Эх, вкус, конечно, никакой, — откусил кусок сурдит… а потом вокруг него возникли нактархимы.

Он сразу подобрался при виде этих живых молний. Двигался он медленно, словно шел сквозь воду — но таковы были все, кроме нактархимов. Сурдит оскалился, мышцы на его плечах вздулись, и он беспокойно сказал:

— Ах, быстрые!.. Но быть быстрым — не значит быть поспешным!

— Кто ты, говорящий? — спросил Фар’Дуватхим, косясь на Каш’Данадши.

Носитель Регалий наклонился, тоже тянясь к красному плоду. Он тихо-тихо работал лицевыми пластинами, а затем заключил:

— Да, вкус не очень.

— Я… зови меня… зови меня Свиристель, — улыбнулся сурдит.

— Это настоящее имя?

— Нет… конечно, нет… я… неважно, как меня зовут. Свиристель — красиво звучит. Я был грудино-ключично-сосцевидной… я жил на Шее…

— Ты далеко забрался, Свиристель, — сказал Фар’Дуватхим.

— Я бежал от чудовищ. Я жил на Шее, а где Шея, там и Голова. А где Голова, там худшие чудовища, что может породить Тело. Потому я тут. Ищу… пищу.

— Мы тоже.

Свиристель попятился, подозрительно оглядывая нактархимов. Он был крупнее их, но лишенный брони и не такой быстрый. К тому же их было десять, а он один.

Сурдиты — это Мышцы. Мышцы — это мясо. Перед нактархимами стоял огромный кусок мяса, а их ждало еще множество испытаний.

— Зря ты сюда забрался, Свиристель, — сказал за всех Фар’Дуватхим.

— Стойте! — выставил руки тот. — От моей плоти вам пользы не будет! Во всяком случае, гораздо меньше, чем от моей дружбы!

— Зачем нам твоя дружба? У нас есть мы.

— Тело не хотело бы этого!

— Да ну? — усомнился Фар’Дуватхим. — А та Кишка с тобой бы не согласилась.

— Пищеварительная Система гонима голодом! — сказал Свиристель. — Где-то там бушует Желудок, а сам я бежал от кровожадных Зубов! И лучше бы вам послушать мои истории и решить, кому лучше быть вашим другом, а кому врагом!

Нактархимы колебались. Их мучил голод, но его они могли утолить и этими плодами. А вот узнать, что за чудовища обитают там, выше по Телу… было бы полезно. Тем более, что они все еще не встретились с остальными Ногтями, не нашли своих женщин… если те вообще существуют, конечно.

Будет досадно, если окажется, что все нактархимы мужеского пола.

— Такки как мы?.. — спросил Дой’Текерхреб, отодвигая Фар’Дуватхима плечом. — Виддьл?.. Ответь.

— М-м-м… нет, — сказал Свиристель. — Я не с Руки и не с Ноги. Я с Шеи.

— П’нянна.

Нактархимы снова подались вперед.

— Но я видел всевидящие Глаза! — поспешил сказать Свиристель. — И я видел Мозг! Я думаю, он станет главным!

— Когда хочется есть, главный — Желудок, — хмыкнул Фар’Дуватхим.

— Когда я спускался, то видел Сердце. Оно погрузилось глубоко в лаву… и я видел, драконы слушались его, а оно им пело!

Фар’Дуватхим задумался. На самом деле он не знал, сколько прошло времени с момента, когда они все возникли. Он не знал даже, как это случилось. Никто из них не знал. Они просто очнулись среди всего этого кошмара, и в головах роились воспоминания бога, эти рваные обрывки, видения… Какое-то время Фар’Дуватхим жил подобно зверю… наверное, как и прочие. Они были стаей, пятеркой Ногтей… пока не встретили другую пятерку.

Тогда они узнали свои имена. И названия того, что вокруг. В головах появились слова… они всегда там были, но не сразу раскрылись.

— Что еще ты видел? — спросил Кше’Тектенех, Меньший Брат.

— О, много чего, — сказал Свиристель, немного попятившись. — Я уже давно воспоминаю. Я постоянно смотрел и думал… пока не встретил Зубы.

— Они страшные? Страшнее Мозга?

— Они злые. Они убивают не чтобы есть, а чтобы убивать. Они убили Челюсть и сделали из нее оружие. Они охотятся на лицевые и шейные Мышцы, потому что мы самые вку… самые без… мы повздорили!

Свиристель сплел длинные пальцы. Его глаза нервно бегали. Он сделал шаг назад… и побежал.

Конечно, нактархимы бросились вдогонку. Их словно что-то ударило изнутри — от них убегают, надо догонять! Хотелось настигнуть, схватить, впиться когтями!

Но они не догнали Свиристеля. Не потому, что тот был быстрее, а потому что он просто взял и… провалился. Рухнул в пылающую кротовину, оставшуюся после… одной из Кишок?.. Наверное. Это могла быть и нора ла-ционне, и след одного из кульминатов, и вообще что угодно.

— Не полезу, — сразу отказался Нид’Тектенех, Средний Брат.

— Трус, — сказал Фар’Дуватхим, но тоже не полез.

Каш’Истербхем, Держатель Власти, махнул рукой, карабкаясь на пылающую гору. Он редко раскрывал рот, но был, пожалуй, сильнее даже Фар’Дуватхима, хотя и не такой быстрый. Взобравшись на вершину, он оглядел бескрайние просторы Останков.

Вокруг лежал огромный и негостеприимный мир. В самом центре все еще бушевало Разложение, Плоть продолжала распадаться, порождая все новых тварей, но здесь, в окраинных областях, почва уже застывала. Везде бежали огненные реки, вздымались острые скалы, тут и там колыхались громады кульминатов. Скалы и кульминаты отбрасывали на застывшую лаву четкие тени.

В этих тенях и укрывались нактархимы, постепенно продвигаясь все дальше к области Левой Ноги — туда, где надеялись отыскать остальных сородичей. Там они нашли причудливых кульминатов, что появились из Костей Стопы — среди них были громадные, а были и довольно мелкие.

А потом они наконец встретили своих женщин. Точнее, услышали их издали… услышали звон, похожий на тот, что издавал Дой’Текерхреб.

— Постучи тоже! — велел ему Каш’Истербхем.

Дой’Текерхреб разволновался. Огромный и могучий нактархим выставил все свои щиты — и над просторами Останков поплыла гулкая мелодия.

Ближайшие кульминаты недовольно заворчали. Двое из них, сцепившиеся рогами, повернулись к совсем крохотным рядом с ними нактархимам.

Но другой звук стал громче. И в нем появился какой-то ритм. Нактархимы метнулись вперед живыми молниями… куда уж было кульминатам за ними угнаться!

И через пару минут они увидели другие такие же молнии. Других существ, очень на них похожих, тоже покрытых костяной броней, с почти такими же вытянутыми лицами, только поизящней, постройней, потоньше.

Левые Ногти тоже встретились, их тоже было десятеро. И им тоже пришла в голову мысль найти своих мужчин. Правда, в путь они вышли немного позже, и мужчины успели первыми.

Словами не передать, как они друг другу обрадовались.

…снова 16922 год до Н.Э., Паргорон, Крепость Миражей.

Фар’Дуватхим неохотно вернулся из мира грез, из древних воспоминаний. Перед глазами все еще стояли сцены совместных охот, веков и веков счастливой жизни в совсем юном Паргороне. Чаша быстро наполнялась флорой и фауной, от Останков Древнейшего во все стороны распространялись побеги, Жир кормил юную жизнь, то и дело возникали новые существа.

Первые победы. Первые дети. Потом тот период назвали Десятью Тысячами Лет Войны, но большая его часть была не такой уж и войной. Это просто была первобытная эпоха — без намеков на цивилизованность, без демолордов и разделения на сословия, без союзов между видами. Каждый был сам за себя, Чаша делилась на множество областей-королевств и все друг с другом действительно воевали… но не безостановочно.

Нактархимам повезло — у них сразу была большая семья.

Плеча коснулась ласковая рука. Фар’Дуватхим сжал мягкую ладонь своей, жесткой и шершавой. В Паргороне уже тридцать восемь тысяч лет нет нактархимов, кроме него, но жить в полном одиночестве тяжело, и он женился на благородной деве из племени Оргротора.

— Все ли хорошо у тебя, любимый? — спросила та заботливо. — Ты уже шесть часов стоишь на балконе.

Фар’Дуватхим посмотрел на Совиту. Та была удивительно прекрасна… по понятиям своего народа, конечно. Чешуйчатому и ящероподобному нактархиму внешность гхьетшедариев когда-то казалась отталкивающей.

Но он уже бессчетные века не видел других нактархимов, и его представления о красоте вынужденно расширились.

Будучи одним из демолордов, Фар’Дуватхим мог избрать любую демоницу, но он никогда не связался бы с гохерримкой. Что же до остальных высших демонов, то бушучки все-таки слишком низкорослы, а ларитры слишком холодны. О кульминатах и кэ-миало нечего и говорить.

Зато уж гхьетшедарии — это сама страсть, воплотившаяся в живой плоти. Потомки Оргротора чувственны, веселы и разнузданны.

Правда, Совита не сумела принести Фар’Дуватхиму наследников. Даже полукровок, каких-нибудь вайли. Разница между видами оказалась слишком велика — нактархимы ведь даже не рожали живых детенышей, а откладывали яйца.

Те самые яйца, что безжалостно когда-то передавили гохерримы.

— Янгфанхофен, ты с какой-то необычной злобой говоришь о своих сородичах, — сказал Бельзедор. — Нетипично для тебя.

— Потому что это была ужасная ошибка, — мрачно сказал Янгфанхофен. — Мы должны были быть народами-побратимами, а не заниматься взаимным истреблением. Сам Древнейший этого желал. И нактархимы в конце концов сумели остановиться… а мы — нет.

Но даже несмотря на бездетность, Фар’Дуватхим любил супругу. Она была единственной отрадой в его жизни. Когда ты несчастен и одинок, ни одно занятие не будет тебя радовать, но если рядом есть кто-то, кто делит с тобой вечность — жизнь снова обретает краски.

До замужества Совита была баронессой… баронессой остается и сейчас. У нее собственный гхьет в Туманном Днище — и весьма обширный. Половину года она проводит там, а вторую — в Крепости Миражей, с мужем.

— Не хмурься, — сказала Совита. — Что тебя огорчает — эти пылающие небеса? Мои слуги доставили всякие диковинки из-за Кромки — пусть их вид разгонит печали.

Есть печали, которые не разгонит ни одна диковинка мира. И все же Фар’Дуватхим не возразил, когда их окружили смеющиеся самоталер, эти низшие демоницы-суккубы, что так и вьются вокруг его супруги. Та редко появлялась без своей свиты…

— О, добро пожаловать! — воскликнул Янгфанхофен, прерывая рассказ.

В малый зал вошел очередной посетитель — на сей раз сам Джулдабедан, Учитель Гохерримов. Дегатти при его появлении невольно дернул щекой и отодвинулся.

— Не прерывайся ради меня, Корчмарь, — сказал длинноусый гохеррим. — Налей что-нибудь покрепче и ври дальше, я тоже послушаю.

Пока Фар’Дуватхим коротал дни в неприступной крепости, остальной Паргорон продолжал пылать под бомбардировкой Сальвана. Перемирие закончилось, как только боги убедились, что предложение отвергнуто. А они поняли это сразу же, как только в Облачную Вершину врезался сгусток концентрированной Тьмы.

Взаимная бомбежка становилась все ожесточенней. С одной стороны хлестало Светом, с другой — Тьмой. Летели плотные снаряды, уничтожающие целые куски пространства, испаряющие их или оборачивающие гнилью, ржой. Дуло вихрями первостихий разреженных, окутывающих все скверной либо благодатью. Иногда полосовало лучами — они вонзались в города, сжигали все, чего касались.

Чем сильнее миры, тем реже они воюют друг с другом. Паргорон много с кем враждовал — со Светлыми мирами, с Темными, с нейтральными бессмертными и высокоразвитыми смертными, — но до сего времени глобальных войн удавалось избегать. Если они и происходили, то опять же на нейтральных территориях или в Лимбо, без серьезных потерь. Шли войны торговые и душепритязательные, но не прямые, не на полное уничтожение. Даже гохерримы понимали, что по-настоящему глобальную войну можно провести только один раз.

— Почему это «даже»? — нахмурился Джулдабедан. — Ты о чем тут рассказываешь этим чужакам, Корчмарь?

Но теперь глобальная война бушевала между Сальваном и Паргороном — и все новые миры задевало рикошетами.

Светлые и Темные миры никогда не соседствуют. Даже если кажется, что какие-то из них находятся в одном шаге друг от друга — это ошибочное впечатление, между ними все равно есть какой-то третий мир. Одно из тех запертых измерений, что закуклены до состояния полной непроницаемости и существуют в абсолютной изоляции от остальной круговерти. Они настолько не ощущаются, что проходятся насквозь — но они все равно там есть.

Ибо при непосредственном соседстве Светлый и Темный мир просто… аннигилируются. Достаточно одного прорыва Кромки, чтобы началось взаимоуничтожение.

Но соседство необязательно. На определенном уровне развития уничтожать целые миры становится очень просто. Достаточно направить в цель астероид покрупнее — и планета разлетится вдребезги. Или выпустить убойный вирус, от которого нет спасения. Если в твоих руках достаточная мощь, война может начаться и закончиться за считаные минуты.

Проблема в том, что твой противник, скорее всего, тоже обладает такой мощью. И он с высокой долей вероятности успеет ответить. А взаимная аннигиляция мало кого привлекает.

Она не привлекала Сальван. Она не привлекала Паргорон. Но отступать первым никто не собирался, потому что отступая первым, ты соглашаешься с условиями другой стороны. И когда очередная световая бомба уничтожила почти четверть Мпораполиса, спалила чистой благодатью миллионы демонов, на целые миры прогремел голос Гламмгольдрига:

— ВЗАИМОУНИЧТОЖЕНИЕ?! НУ ДАВАЙТЕ!

Он контролировал гиперпространство, Темный Господин Паргорона. Сидя в своем дворце, словно паук в центре паутины, он захватывал огромные куски космоса, бездонной паргоронской Тьмы — и направлял в цель, швырял сквозь тонкие измерения. Снова загудела чистейшая скверна, снова из Сальвана донеслись крики развеивающихся душ, и оглушительно захохотал всемогущий Желудок:

— В ПОГИБЕЛЬНЫЕ СНЕЖКИ МОГУТ ИГРАТЬ ДВОЕ!

Надо ли говорить, что происходило при этом в промежуточных измерениях? И прежде всего в том самом, что разделяет Сальван и Паргорон — мире, который намного позже назовут Парифатом?

Когда сквозь миры шла Тьма — распространялся безумной силы негатив. Мироздание распадалось, жизнь гнила заживо, терзалась в муках. Энтропия набирала беспредельную мощь.

Демоны целенаправленно выбирали такие траектории, чтобы страдало как можно больше смертных. Боги, в отличие от них, старались сводить жертвы к минимуму, выставляли барьеры, сами вставали живыми щитами — но и их бомбардировка приносила уйму сопутствующих повреждений.

Куда менее неприятных. Когда шли волны Света, все, наоборот, преисполнялись счастья. Все мгновенно расцветало и исцелялось, воздух очищался, все плохое исчезало, а смертные впадали в блаженную эйфорию… и досрочно уходили на перерождение.

— То есть дохли! — довольно крякнул Джулдабедан.

Вы можете подумать, что это хорошо. Смертные ведь просветлялись. Моментально достигали того, что называют нирваной. Вот только духовные практики недаром требуют длительной подготовки, а просветление достигается через сознательные действия и взросление личности. Что происходит с душой какого-то мелкого человечка, обычного грешника, которого напитали благодатью так, что он светится?

То же самое, что и с принудительной демонизацией. Только вместо безумного монстра вы получите… да в общем тоже ничего хорошего. К тому же такой искусственный небожитель почти наверняка сразу же реинкарнирует. Не выдержит такой накачки Светом.

Смертные часто ошибочно полагают, что цель любой жизни — это движение к Свету, чтобы вечно в нем пребывать. Побег от внутренней Тьмы. От жизненных мытарств, от страданий и испытаний. От всего, что закаляет душу.

И в каком-то смысле это действительно так — достигший просветления попадает в рай, полностью очищается… и на этом все заканчивается. Все религиозные учения заканчивают на этом свое повествование. Как счастливый конец доброй сказки… но ключевое слово здесь — «конец».

Конечно, для самой души такая концовка приятнее. Это наиболее желаемый результат — поэтому и наиболее трудный. Но это же все равно конец, просто… м-м… счастливый. Да и не конец на самом деле, а просто финал очередного витка и уход на новое перерождение. С более высокой энергией, но все-таки.

Так ли уж велика разница?

— А еще можно пить шоколад, а можно пить жидкое дерьмо, — хмыкнул Дегатти. — То и другое жидкое и коричневое. И ты в результате напьешься. И на выходе они будут мало отличаться. Но разница довольно велика, я бы сказал.

— Эх, смертный, смертный… — жалостливо посмотрел Джулдабедан. — Вселенная настолько необъятна, а путь души в ней настолько тернист и вечен, что свою кружку дерьма ты все равно изопьешь.

Свет и Тьма — это первостихии. Обе они — неотъемлемые части мироздания. Без Света вселенная бы погибла, исчезла в смертном мраке. Без Тьмы вселенная бы застыла, заледенела в вечном стазисе. А их противоборство — это и есть жизнь, это и есть существование.

Но в чистом, неразбавленном виде что Свет, что Тьма — абсолютный враг любой жизни. Просто эффекты прямо противоположные.

Поэтому демоны — не абсолютная Тьма, а небожители — не абсолютный Свет. Те и другие не достигают крайних точек. Даже не слишком-то к ним приближаются. Демоны просто немного хуже смертных, небожители — немного лучше. Свет и Тьма — это крайности, полюса мироздания, но все достойное внимания происходит где-то посередине.

И когда сражаются Свет и Тьма… целые миры сгорают в их схватках. А победители… победителей в таких войнах обычно нет.

Гламмгольдрига такой исход в целом устраивал. Желудок Древнейшего всегда отличался тягой к уничтожению всего сущего. Иногда его заносило.

— С МЕНЯ НАЧНЕТСЯ ВСЕРАЗРУШАЮЩАЯ КАЛАКУТА! — ревел он, концентрируя потоки. — ЦЕЛЫЕ ВСЕЛЕННЫЕ УХНУТ В БЕЗДНУ, И НА ДНЕ ЕЕ… БУДУ Я!!!

Неизвестно, быть может, демолорды сами бы его остановили, прежде чем все зашло слишком далеко. Но Сальван явился первым. Небеса распахнулись, изливая световой канал, вся Чаша ослепла от молний, и прогремел глас Космоданов:

— Всеразрушающая калакута?! Я сделаю из тебя бурдюк и буду таскать на поясе!

— ХА-ХА-ХА-ХА!!! — раздался грохочущий смех, и богов накрыло Тьмой. — Я ВТЯНУ МИРОЗДАНИЕ, КАК МАКАРОНИНУ!!! ПЛАНЕТЫ БУДУТ МОИМИ ТЕФТЕЛЬКАМИ!!!

Контроль над константами Чаши традиционно в руках Темного Господина. Его власть не абсолютна, но когда Гламмгольдриг в своем дворце и другие демолорды позволяют — он почти всемогущ. Из Двадцати Двух Сальвана сегодня в Паргорон явились четырнадцать — и были они разгневаны не на шутку.

Но демолорды были у себя дома — и они ждали этого нападения, ждали давно и с нетерпением. Они готовились с самого начала войны, они прекрасно понимали, что рано или поздно терпение богов лопнет.

И они сразу же нанесли встречный удар.

Едва заметив зарницы, кульминаты взмыли ввысь. Повсюду, по всему Паргорону, они оттолкнулись ногами — и устремились в небеса.

— Ты хочешь сказать, эти громадины еще и летают?! — поразился Дегатти.

— Нет, летать они не умеют, — покачал головой Янгфанхофен. — Но когда у тебя такая силища, летать и не нужно. Достаточно подпрыгнуть.

— Наконец-то, — хищно усмехнулся Худайшидан, стоя на плече самого огромного. — Давай, Агг. Поймаем пару светлячков. Раздавим их, брат.

Это было словно удар кометы. Столп Паргорона врезался в Космодана — и того смяло в кашу. Чистая демоническая сила предстала кинетической энергией — и из сильнейшего среди богов вышибло дух.

Светлым и Темным мирам еще и потому так сложно сражаться, что у себя дома те и другие имеют безусловное превосходство. Льющийся со всех сторон Свет неизбежно подавляет демонов, клокочущая над головой Тьма ослабляет небожителей.

Но их конфликты бушуют с начала времен — и, разумеется, за мириады веков были придуманы способы преодолевать неизбежное. Прямо сейчас из Сальвана протянулись буравящие пространство Каналы, настоящие многомерные пуповины — и в их сиянии боги оставались богами, а небожители сражались в полную мощь.

Но все равно демоны были у себя дома. И гохерримы уже выстроили свои легионы.

— Всю энергию мне!!! — взревел Мардзекадан, высекая искры копьем. — Клинки, гохерримы!!!

Это был день гнева, день битвы Света и Тьмы — и ни один демолорд, конечно, не остался в стороне. Лопнула почва, разверзлась земля — и на свет показался кратер Гламмгольдрига. Багровым пламенем налился Центральный Огонь — и исторг Мистлето. Свет померк, пожранный мириадами насекомых — то развернулся во всю ширь Кхатаркаданн.

Это был день гнева. День битвы Света и Тьмы. Если не считать спящих, все кульминаты поднялись в воздух, несокрушимыми горами встали на пути небожителей. Материя сходила с ума от излучений Согерахаба, по реальности шла рябь, и даже боги сотрясались в конвульсиях.

Впервые за тысячи лет Пекельная Чаша перестала быть пекельной. Сквозь раскаленные пески проступила… влага. На вечную пустыню ступил Марекс, ступил бог океанов — и с ним явился потоп. Вода хлестала отовсюду, она лилась прямо из воздуха бурными потоками. Сам похожий на живой океан, скопление космической водной пыли, Марекс изогнул искрящуюся бровь и рек:

— У вашего мира удобная форма. Надеюсь, вы умеете плавать.

Пламя Мистлето бушевало, как никогда прежде. Центральный Огонь раскалился до безумия, он угрожал сжечь все живое… но его все плотнее окружало кольцом нестерпимого хлада. Гигантская снежная буря окутывала Мистлето, хлесталась с демолордом-феттиром — и мерцали в ней черты прекрасной богини.

— Это мо-о-о-ой огонь!!! — вырвалось плазменным штормом.

Гласитариду прорезало синей молнией. Никто в Паргороне не быстрей Ксаурра — и сегодня Смеющийся Кот не смеялся. В небесах распахнулась пасть, безо всякого рта сверкнули зубы — и Гласитарида развоплотилась, прежде чем те ее достигли.

Гигантский демолорд исчез — и снова появился. Богиня зимы и льдов возникла прямо перед ним — и ударила снежным бичом. Источающий космический мороз хлыст распорол воздух — и только воздух. Ксаурр снова исчез, снова возник — и вот теперь он улыбнулся. Богиня и демолорд медленно пошли друг вокруг друга, и все гудело от их нестерпимых аур.

— Это мой огонек, ты лучше его не трогай, — мурлыкнул Ксаурр. — Здесь все мое. Все сделано для меня.

— Космодан хочет себе новый бурдюк — а у меня будет новая накидка, — сказала Гласитарида.

Лучи Солары резали землю, взрывали камень и скалы. Она все залила здесь светом, неустрашимая богиня солнца. В этих лучах шли на штурм ее Светоносные — и главной их целью был Банк Душ. Сальван направил на него основной удар — но и Паргорон прекрасно знал, где его сердце. Бушуки умели защищать свое добро, они превратили главное душехранилище в адамантовой несокрушимости сейф, а вокруг встали кольцом кульминаты.

И тут был Мизхиэрданн. Он окутал паргоронские сокровища непроницаемым покрывалом, сам стал живой стеной, барьером, через который не могли прорваться даже боги — и кульминаты казались рядом с ним маленькими. Там, за этой преградой, потешался и веселился Мараул… а Светоносных уже пронзали дымные вихри ларитр.

Паргорон ждал этой атаки. Ждал вторжения. Паргорон хорошо подготовился. В нем еще никогда не было такого количества высоких гостей… но уж он встретил их как подобает!

— Как же это было охеренно… — закатил глаза Джулдабедан.

Космодана взяли на себя сразу двое, Агг и Худайшидан. Мардзекадан, поддержанный клинками легионов, сражался с Алемиром и его эйнхериями. Бок о бок с Архистратигом билась Руналодана — она противостояла Венате с ее алайсиагами. Сильдибедан встал против Тостакора и его машинных ангелов — и лилась кровь, и полыхали голубые молнии.

Он был необычным богом, Тостакор Проницательный. Божество технологий и прогресса, покровитель инженеров и изобретателей. Его светлые духи взяли под контроль Пеклеполис, крупнейший город внутренней стороны. Они все залили лазерными вспышками и дезинтегрировали целые кварталы. Четыре легиона противостояли им, четыре легиона под водительством самого Сильдибедана — и скрещивались его молот с пиломечом Тостакора.

Пиломеч — глупейшая вещь с точки зрения технологий. Но Тостакор был богом. Он мог себе позволить самые кудесные штуковины. Мог сражаться тем, чего смертные могут только алкать. Пиломеч, это воплощение безумных фантазий, превосходно работал в божьей деснице — и взметались фонтаны демонической крови.

Кружились машинные ангелы. Закованные в броню, с реактивными ранцами и ботинками, они исторгали белые импульсы, избегая прямых столкновений с гохерримами. В ближнем бою те были сильнее, их клинки сегодня поглотили немало небожителей — но даже эти живые молнии не всегда успевали добраться до тех, кого осеняла благодать Тостакора. Взмахи их клинков резали врага на расстоянии, тоже испускали смертельные вспышки, источали чистую демоническую силу — но это все же было слабее, чем непосредственно лезвие, чем хлад металла в руке гохеррима.

Джулдабедан же сошелся в схватке с Елегиастом. Не самый сильный среди первородных гохерримов, зато самый мудрый — сегодня он дрался с богом мудрости же. Елегиаст собирался вскрыть недра Паргорона, проникнуть в Червоточины и добраться до Великих Умов кэ-миало — но дорогу ему преградил Джулдабедан.

В те времена Учитель Гохерримов был моложе, чем сейчас. Ему было всего-то сорок восемь тысяч лет. Он был менее ворчлив и зануден, более жизнерадостен и задорен…

— Потому что мы все время с кем-то воевали, — проворчал Джулдабедан. — И у меня все еще были братья. И сестра. А сейчас я один.

Боевой шест столкнулся с посохом. Сегодня Елегиаст не выглядел убеленным сединами старцем, которым его воплощает воображение паствы. Сегодня он предстал тем, кем был при жизни — огромного роста титаном, бугрящимся от мышц атлетом с огненной шевелюрой. Он двигался быстрее молнии, и воздух искрился от божественной силы.

— Свежий воздух пошел тебе на пользу, книжник! — насмешливо выкрикнул Джулдабедан. — Почаще выбирайся размяться!

— Общеизвестный факт — зубы мудрости называются так просто потому, что появляются позже всех, — спокойно ответил Елегиаст, парируя удар. — Никакой мудрости в них нет.

— Это было так слабо, что даже не обидно, — фыркнул Джулдабедан, налетая огненным вихрем. — Зови Йокрида — пусть поднатаскает тебя в колкостях.

— Другой общеизвестный факт — сложно разговаривать с поврежденной челюстью, — сказал Елегиаст, резко вскидывая посох.

Эта драка на палках была только зримым воплощением абсолютных энергий. Битвы высшей категории, столкновения божественной и демонической силы. Бог и демолорд вкладывали в каждый удар свою волю, прямой контроль реальности — и Елегиаст оказался чуть сильнее.

Его посох врезался в подбородок Джулдабедана, вышибая несколько зубов. Первородный гохеррим едва успел отшатнуться, вскинул шест, принял второй удар — но шутить он больше не шутил. Челюсть Джулдабедана повисла на нитке.

— Боги любят затыкать другим рты, — самодовольно произнес Бельзедор. — Монго, Джулдабедан вот… мне Космодан тоже в лицо целился.

— Врешь, — сказал Янгфанхофен.

Но рана не была смертельной. А если рана гохеррима не смертельна — ее что и нет вовсе. Джулдабедан даже на мгновение не замедлил темпа. Отбил удар, тут же пригнулся, крутанулся, хлестнул шестом — и рассек Елегиасту колени.

Вся мощь демолорда была в этом выпаде. Рассекло божественную плоть — и раздробило кости, размолотило на осколочки. Богу не нужны ноги, чтобы ходить, равно как демолорду не нужна челюсть, чтобы говорить — но астральные тела повредились у обоих.

То же самое творилось сейчас еще в дюжине мест. Воля против воли, контроль на контроль. Выглядящие звоном мечей и скрежетом зубов, эти схватки рвали саму ткань мироздания, изнанку реальности. Бурней всего шли битвы у Банка Душ и Центрального Огня, но и в других местах сходились боги с демолордами, а то и простые демоны пускали юшку светлым духам.

Сальванцы напали сразу везде — и везде взрывалась земля, горели пламенем леса. Острова Пламенного моря трескались, уходя на дно, а взамен поднимались другие. Население целых гхьетов обращалось в ничто, и стремительно сменялись хозяева счетов в Банке Душ.

Но гхьетшедарии все-таки существуют не только для неги и праздности. В основном для этого, конечно, никто не спорит, но иногда они исполняют и свои прямые функции. Демоны-землевладельцы, демоны-местники, они защитили свои гхьеты, окутали экранами — и тысячи малых экранов сливались в огромные, а сильнее всех были бароны, а над всеми царили гхьетшедарии-демолорды.

Обширнейшим был Аркродарок, Повелитель Сущего. Воистину сегодня он предстал таковым. Половина внешней стороны Чаши окуталась дымкой, и гасли в этой дымке световые вспышки, и падали без чувств небожители.

Другую половину прикрыл Кошленнахтум. Омерзительный Господин клокотал живым лесом, и повсюду вспыхивали порталы, и миллионы щупальцев хватали пришельцев. А вот на внутренней стороне из демолордов-землевладельцев был только Гариадолл, наименее среди них сильный. Потому и бушевали в основном схватки тут, и мерк свет Центрального Огня в бесчисленных вспышках, льющихся прямо из Сальвана.

Космодан, Солара, Марекс, Кефринекс. Сильнейшие из богов были здесь — но и другим хватало, чем заняться. Даже Люгербец сегодня явился в Паргорон, даже бог еды и поваров не остался в стороне. Он ведь вовсе не слаб, этот великий сальванский кулинар — потому что уж что-что, а покушать любят жители всех вселенных.

Да и ножами он владел превосходно. Гороподобный толстяк, Люгербец стал размером с кульмината — и кульмината же только что швырнул в воздух. Сбил с ног, ударил — и принялся молотить, как кусок мяса. Вспорол брюхо, вывернул кишки… минус еще один кульминат у Паргорона!

Обычных демонов Великий Повар мог крошить, словно кур. Даже таких могучих. Но он привлек к себе внимание кое-кого посильнее… и пострашнее.

Вздулся огненный шквал. Сгустился космический вихрь — и опал гигантским живым вулканом. Сам Гламмгольдриг возник перед Люгербецом — и глаза вокруг его пасти-кратера взирали с невыразимым… аппетитом.

— ЛЮГЕРБЕЦ, О ЛЮГЕРБЕЦ! — раздался грохочущий голос. — Я ВСЕГДА АЛКАЛ ТВОЕГО ПОЯВЛЕНИЯ ТУТ! ВОИСТИНУ МЫ СОЗДАНЫ ДРУГ ДЛЯ ДРУГА!

Из кошмарной пасти вылез язык — смрадный, слюнявый язык. Желудок Древнейшего облизнулся — и его эманации почти парализовали бога кулинарии. Слишком уж много в них было тех самых чувств, что давали Люгербецу могущество — аппетита… голода… любви к еде…

— ДА, ДА, ТЫ ТОЖЕ ЧУВСТВУЕШЬ! — простонал Гламмгольдриг. — НАШИ АСПЕКТЫ ВЗАИМОПРОНИКАЮТ! Я ПОСАЖУ ТЕБЯ НА ЦЕПЬ, И ТЫ БУДЕШЬ ГОТОВИТЬ ТОЛЬКО ДЛЯ МЕНЯ! А ПОТОМ… ПОТОМ… Я И ТЕБЯ… О-О-О… ПОГЛОЩУ!.. ДА-А-А!..

Везде словно погас свет. Гламмгольдриг бросил все дела, Гламмгольдриг сосредоточился на лакомой добыче. Темный Господин оттеснил противника подальше от световых каналов Сальвана, от союзников, от центра событий. До Люгербеца донесся прелый, почти гнилостный запах… и шелест бесчисленных паразитов на теле паргоронского исчадия.

Богу стало страшно. Он все-таки не был настолько могуч, как тот же Космодан. А Гламмгольдриг — сильнейшая тварь в Паргороне, ожившее чрево древнего бога, плоть от плоти его.

А еще он у себя дома.

— Я бы, конечно, сказал, что он не настолько сладострастно это все говорил, как ты тут описываешь… — проворчал Джулдабедан. — Но… я помню это все. Слишком хорошо помню.

Гхьетшедарии прославились, как демоны-пожиратели. Как существа, способные глотать здания, горы, армии. Но они — лишь бледные тени первородного Желудка, последнего из Пищеварительной Системы Древнейшего. Пасть Гламмгольдрига разверзлась, клыкастый кратер распахнулся — и в него устремилось все сущее.

Люгербец швырнул в демолорда мясницкий нож. Швырнул божественный атрибут — и Гламмгольдриг дико заревел. На раскаленный песок хлынула кровь — но голод демолорда от этого только усилился. Пространство закрутилось, Люгербеца сдавило со всех сторон, неудержимый поток повлек его в пасть, в кошмарный демонический зев…

В тот день Гламмгольдриг в самом деле едва не сожрал Люгербеца. Но отвлекшись на противостояние с ним, он прекратил поддерживать остальных — и оборона Паргорона просела. Пока Темный Господин сражался с Великим Поваром, Кефринекс и Экезиэль остановили натиск ларитр и потеснили колонны гохерримов, что преграждали путь к Банку Душ. Бог природы и бог ремесел не казались такими уж воинствующими, но неожиданно стали стеной, о которую разбился поток демонов.

Каменные гиганты Экезиэля не боялись дыма ларитр. Сам же он, похожий на многоцветного колосса, огромного божественного голема, могучей ручищей схватил Ириту Фо, одну из сильнейших, дочь самой Лиу Тайн… и сжал пальцы.

Его обдало черным дымом. Отвратительным смогом, зловонным дыханием, пережившим своего хозяина. Ирита Фо не была демолордом, но она была очень могущественной ларитрой — и в миг смерти испустила ларитрин. Экезиэль вдохнул эту концентрированную скверну — и его пошатнуло. Бог почувствовал слабость — и ларитры этим воспользовались.

Лиу Тайн и Све Роаг. Они напали разом, ничуть сейчас не похожие на милых старушку и старичка. Све Роаг, лидер сильнейшего из колен ларитр, пожрал, впитал божественную силу Экезиэля, а Лиу Тайн сделала его уязвимым. Экезиэль исчез в клокочущем Дыхании Древнейшего… его окутало черным облаком, и он закричал.

В ответ заревел Кефринекс. Он откликнулся на зов брата — и колоссальный олень помчался сквозь легионы. Он топтал гохерримов копытами, земля тряслась, повсюду разверзались овраги и раскрывались гигантские каверны.

Его резали клинками со всех сторон. Росканшидан, Часовой Паргорона, висел у бога на хвосте, кружил в воздухе двусторонней алебардой. Но Кефринексу это было что жужжание мух — в безумии боя он не видел ничего, кроме гибнущего Экезиэля.

От него шли волны божественной силы. Повсюду почву пропарывало сучьями, мгновенно вырастающими деревьями. Вот Кефринекс резко затормозил, ударил копытом… и целая сотня гохерримов обратилась кривыми корягами, вросла в землю, растеряла клинки! Ларитр просто сдуло, развеяло — так велика была ярость Оленерогого.

Но он опоздал. Чистая демоническая сила, источаемая сразу двумя демолордами скверна проникла в тонкое тело Экезиэля. Достигла самого его нутра. Все еще похожий на самоцветного голема, он замер… и стал рассыпаться. По каменному телу пошли трещины, глаза потускнели, и бог ремесел, один из древних эльфорожденных, испустил дух.

Ларитры отхлынули и затряслись. Весь мир будто пошатнулся. Гибель бога… ментальный импульс был такой, что даже высших демонов накрыло, даже они едва не попадали наземь.

А Кефринекс в первый миг не поверил. Они с Экезиэлем не были братьями по крови — но назваными братьями звали друг друга с незапамятных времен. Тот был девятым в Сальване, присоединился к пантеону сразу после Солары и Гласитариды.

И теперь его нет. У Кефринекса больше нет брата.

Но поглотить его дух он не позволит. Проводник душ, успокоитель мертвых, бог зверей и чудовищ исторг волну тишины — и расшвырял демонов, как палый лист. Лиу Тайн и Све Роаг отшатнулись от этой ярости, но поддержанный клинками легионов Росканшидан, напротив, ринулся в самое пекло.

Он тоже хотел убить сегодня бога!

Но вокруг уже сгущались клыки и когти. Призванные Кефринексом чудовища и звериные божества разрывали гохерримов в клочья. Те в долгу не оставались, клинки кромсали плоть небожителей и выпивали их души. Но сражаясь сами, демоны не могли поддерживать Часового Паргорона — и силы оказались неравны.

Кефринекс запылал. Его гнев обернулся ревущим огнем — и вспыхнуло все, что было превращено в деревья, вся выращенная им трава. Загорелась даже демоническая кровь, что в обилии полила эти пески. Вспыхнула пламенная труба — и унесся сквозь нее дух Экезиэля.

— Лишаешь гохерримов трофеев?! — с досадой вскричал Росканшидан, расчерчивая воздух клинком.

Шею Кефринекса задело алебардой — но это и все, что сумел гохеррим. Голоса демонов отдалились… и Росканшидан увидел себя посреди леса. Бескрайней горящей тайги. Часовой Паргорона сделал шаг — и под ступней хрустнул обугленный труп лисицы.

— Что за шутки? — произнес гохеррим озадаченно. — Иллюзия?.. Меня этим не напугать!

Но то была не иллюзия. На поваленном горящем дереве стоял Кефринекс — и он тоже горел. Черная шерсть пылала, глаза превратились в алые провалы. Росканшидан понял, что видит темную сторону Оленерогого, его скрытую часть натуры.

И он никак не мог его рассмотреть. Глаза застилала дымка. Росканшидан крутанул алебардой, распорол пространство до самых глубин — и ринулся на Кефринекса. Над кронами закружились кричащие вороны, и полыхающие олени проскакали вдали… а все мироздание заполнилось хохотом мертвецов.

Никто не узнал, что случилось в том пространстве. Просто в какой-то момент Кефринекс и Росканшидан исчезли… и через мгновение появились снова. Но теперь Кефринекс молча стоял, а Росканшидан бессильно размахивал алебардой… и пылал. Горел заживо и не мог потухнуть.

Собственная демоническая сила выжирала ему нутро.

Гохерримы попытались поддержать его клинками, но они не могли даже приблизиться к Кефринексу. Каждый, кто пересекал незримую черту, тоже вспыхивал и начинал кричать — а бог природы молча на это смотрел.

Он не сдвинулся с места, пока Росканшидан не сгорел дотла. Потом повернулся к полчищам демонов — и в его глазах плясали огни.

Высоко в небе тем временем прояснилось. Кровавая Пена, эта густая шапка, что накрывает Чашу, разошлась — и ее сменила сеть молний. Космодан отшвырнул Худайшидана, нанес страшный удар Аггу — и теперь закручивал пространство водоворотом. Словно сияющая колонна, он воздвигся меж небом и землей — и достигала его голова Сальвана.

— ПАРГОРОН ДАВНО НЕ СТАВИЛИ НА МЕСТО! — разнесся над всем миром глас Космоданов. — ВЫ ЗАРВАЛИСЬ! ВЫ ЗАБЫЛИ О БОЖЬЕЙ КАРЕ!

Свое слово наконец сказали и Херем с Гильфаллерией. Пока Вената, Алемир и Часкет сражались с легионами, пока другие боги захватывали узловые точки, а Люгербец отбивался от Гламмгольдрига, бог времени и богиня природы распространяли в Паргороне самих себя.

Гильфаллерия все глубже проникала в его суть, воплощалась в каждой молекуле как мать всего, как владычица мироздания. Повсюду взрастали дикие леса, из каменистой почвы поднимались гигантские деревья — и плясали на них зеленоликие оры. Гильфаллерии противостояла Мазекресс, Матерь Демонов обращала свое воздействие против пришелицы, и пока борьба шла с переменным успехом… но видно было уже, что Гильфаллерия сильнее, что в долгом противостоянии она пересилит.

Херем же просто… влиял. Там где был он, останавливалось само время. Все новые части Паргорона будто замерзали, выключались, покидали битву. Только на демолордов не действовала эта неостановимая всеостанавливающая сила, да еще высшие демоны продолжали кое-как двигаться, но низшие просто выбывали миллионами.

Боги не желали лишних жертв даже среди демонов — и Херем сводил их к минимуму.

И перевес окончательно перешел на сторону богов. Они потеряли одного из своих — но Кефринекс уже убил Росканшидана и шагал к Банку Душ, Космодан взял под контроль Кровавую Пену, а Солара и Гласитарида торжествовали у Центрального Огня. Пекельная Чаша превращалась в океан под ливнями Марекса, Тостакор и Елегиаст смяли Сильдибедана с Джулдабеданом и почти уничтожили Пеклеполис. Даже на чужой территории — боги все уверенней брали верх, небожители теснили демонов… но тут появился Бго.

Он молчал. Тот, Кто Кричит Во Тьме не издавал ни звука. Нелепая безобразная фигура, отрубленная голова на дереве, что торчало на кривобокой тележке. Колеса скрежетали и вихлялись, пока Бго катился по мокрому песку, ехал сквозь травы Гильфаллерии и стоячее время Херема.

Демоны расступались перед ним. Небожители тоже сторонились. Как демолорд, Бго не так уж и могуч, его счет в Банке Душ невелик, и большую часть времени он просто безумно кричит. Но в глубинах этого бога-демона сидит нечто непостижимое, и иногда он все-таки являет истинное могущество.

Бго раскрыл рот — и на секунду все замерло. Замер Гламмгольдриг, влекущий в пасть Люгербеца. Замер Часкет, сражающийся с Согерахабом. Замер Ксаурр, глодающий руку Гласитариды. Замер Кхатаркаданн, окутавший все мириадами мошек. Замер Кефринекс, вокруг которого пылала огненная геенна.

Весь Паргорон накрыло покрывалом тишины, безмолвия. Вся Чаша будто ушла под воду.

А потом уши пронзило диким криком. Звуковые волны ушли в космос, вспороли вечную Тьму. Все схватились за головы, мозги закипели даже у богов… в первую очередь у богов! Демонам тоже пришлось несладко, но они держались, терпели, а вот порождения Света… их просто развоплощало!

К гласу Бго присоединили свое слово кэ-миало. В глубочайшем подземелье Ге’Хуул сфокусировал их ментальную мощь — и мозговые демоны шарахнули разом. Ударили такой волной, что в сочетании с импульсом Бго получилось нечто абсолютно невыносимое.

И одновременно в сердцевине Банка Душ взялся за рукояти Мараул. Стоя на столбе над бездной, крохотный бушук в алой мантии получил дозволение от всех демолордов — и врубил полную мощность.

Хлынул единый поток. Единение темных энергий, сверхмасштабная демоническая сила. Бго стал для нее катализатором, провозвестником, кэ-миало лишили возможности сопротивляться — а Мараул задал вектор.

Полыхнуло так, что весь Паргорон вздрогнул и сместился, вокруг начало смыкаться Лимбо. Богов и небожителей закрутило штопором, кульминаты загрохотали, гохерримы извергли огни из своих клинков…

— Защити своих детей, Паргорон!!! — пискляво выкрикнул Мараул.

Богов просто… вышвырнуло. Ультимативный выплеск Банка Душ отрезал их от Сальвана, отрезал от потоков ба-хионь — и выбросил наружу, в Хаос. Небожителей повсюду скручивало от боли, их тонкие тела разрушались, они на глазах испарялись, чтобы вновь воплотиться в Сальване.

А демоны возликовали. Они отразили нападение, они прогнали захватчиков — и торжествовали победу.

Но Паргорон тоже понес огромные потери. Погиб Росканшидан, один из демолордов. Практически уничтожен один из двух демонических городов — Пеклеполис. Центральный Огонь потускнел, а Пекельная Чаша превратилась в морское дно. Простых демонов погибло бессчетно, низших и высших.

— Мне предстоит порождать новую дочь, — произнесла Лиу Тайн, просеивая сквозь пальцы черные струйки.

— Затраты огромны, — прокряхтел Мараул. — Расходы просто ужасные.

— Но есть и плюсы, — заметил Аркродарок.

— Какие?

— В Пекельной Чаше появилось много воды, на создание которой мы даже не тратились. Мы ее испарим и распределим, улучшив урожаи. А Гильфаллерия повысила плодородность наших почв.

— О да, это выгодно, — согласился Мараул. — Спасибо им за их доброту.

— Кроме того, мы убили одного из богов, — сказал Мардзекадан. — Мы потеряли Росканшидана, но его счет просто перейдет к наследнику. А вот их теперь только Двадцать Один, и замену им взять негде.

— Новых первородных Зубов тоже взять негде, — зло сказал Худайшидан. — Наследнику?.. Кто наследует Росканшидану?

— У него много детей, — задумался Мардзекадан. — Не помню, кто из них старший…

— ПЕРЕБЬЮТСЯ, — сказал Гламмгольдриг. — СЕЙЧАС БУДЕТ РАЗУМНЕЙ НЕ СОЗДАВАТЬ НОВОГО ДЕМОЛОРДА, А УСИЛИТЬ ОСТАЛЬНЫХ. РАСПРЕДЕЛИМ СЧЕТ ЧАСОВОГО МЕЖДУ НАМИ ВСЕМИ.

— Ах ты жадный ублюдок…

— И НАМ НУЖНО ВОЗМЕСТИТЬ ПОТЕРИ! СЕЙЧАС САЛЬВАН ЗАЛИЗЫВАЕТ РАНЫ И НЕ МОЖЕТ ПОМЕШАТЬ — ТАК ВЫВОДИ ВСЕ ЛЕГИОНЫ, АРХИСТРАТИГ! ПУСТЬ ГУЛЯЮТ ВВОЛЮ! НАЧИНАЕМ ГЛОБАЛЬНУЮ ЖАТВУ!

Посланец Сальвана явился на четвертый день. Вентуарий, бог ветра, стоял в огромном зале, что во дворце Гламмгольдрига — и с насмешкой смотрели на него ужасные демолорды.

— РАД ВИДЕТЬ ТЕБЯ, ЛЕГКОНОГИЙ! — с деланым радушием прогрохотал Гламмгольдриг. — КАК ДЕЛА В САЛЬВАНЕ? КАК ЧУВСТВУЕТ СЕБЯ ЛЮГЕРБЕЦ? НЕ ПРИХВОРНУЛ ЛИ? Я БЫ С УДОВОЛЬСТВИЕМ ЕГО НАВЕСТИЛ!

— Вы что, вознамерились вычистить весь сектор? — с плохо сдерживаемым гневом воскликнул Вентуарий. — Что это за массовый террор?

— Вы сами в этом виноваты, — сухо сказал Све Роаг. — Ваше нападение заставило нас сильно потратиться — мы возмещаем убытки.

— Применяя методы выжженной земли? Вы собираетесь истребить все окружающие миры?

— Кто же вам виноват, что вы не можете их защитить? — хмыкнул Худайшидан, поправляя маску. — И мы не истребим всех — на расплод-то уж оставим.

— А если не можете подкрепить возмущение силой — вам остается только плакать, — издевательски произнес Гариадолл. — Говорят, от слез становится легче.

— У ТЕБЯ ЕСТЬ ЕЩЕ ВОПРОСЫ, ПОСЛАНЕЦ САЛЬВАНА? — обратил к нему глаза Гламмгольдриг. — Я ГОЛОДЕН! ПОСЛЕ УЖИНА БЫЛО ВСЕГО ДВА ПЕРЕКУСА… А ВООБЩЕ-ТО УЖИНУ НЕ СТОИЛО И ПРЕКРАЩАТЬСЯ!

— Вы должны немедленно прекратить то, что делаете, — потребовал Вентуарий. — Война начала расширяться, она уже затронула территории других пантеонов.

— Мы не прекратим, пока вы не прекратите, — произнес Све Роаг. — Либо позвольте нам собирать урожай, либо мы будем продолжать истреблять всех без разбора.

— Вы хотите, чтобы мы от вас откупались?

— Мы хотим мирного сосуществования.

— Вот как это называется, — с деланым спокойствием сказал Вентуарий. — Мирное сосуществование. Отдавать демонам малую часть смертных, чтобы защитить большую.

— Да, именно так. Компромисс.

— Мы уже предлагали вам компромисс и мирное сосуществование, — напомнил Вентуарий. — Даже предложили способы бескровно его добиться.

— Подчинившись вам, — процедил Худайшидан. — Став вашей колонией. Вашими цепными псами.

— Никто не предлагал вам становиться колонией. Вам предлагали взаимовыгодное сотрудничество. Гармоничный союз.

— Мы не видим смысла довольствоваться крохами, когда можно получить все.

— В таком случае извещаю, что мне было поручено передать ультиматум, — развернул в воздухе лист пергамента Вентуарий. — У вас есть три дня, чтобы полностью прекратить жатву, вернуть домой все войска и сесть за стол переговоров. Если вы этого не сделаете, мы объявим вас угрозой всему сектору и поставим вопрос о запечатывании. Если потребуется, мы обратимся к демиургу.

— Вам не хватит сил нас запечатать! — рассмеялся Мараул. — А демиурги… какое дело сторонним демиургам?

— Если не останется выбора, мы сами объединимся в демиурга, — произнес Вентуарий. — А так как относительно ситуации с вами мы единодушны, первым действием нового Вседержителя будет полное уничтожение вас.

Вот эта угроза оказалась веской. Демолорды заколебались. Они бы не поверили в такое заявление со стороны себе подобных, но боги… они и впрямь способны принести в жертву самих себя, свои личности и индивидуальность. Им тоже этого наверняка не хочется, но в основе божественности лежит самопожертвование, так что они могут, запросто.

— Думайте, — сказал Вентуарий. — У вас есть три дня.

Когда он исчез, некоторое время еще царило молчание. А потом дворец Гламмгольдрига взорвался криками. Демолорды гневно шумели, орали, вопили друг на друга.

— Они блефуют! — верещал Мараул, сорвав с лысой башки колпак. — Никто так не сделает! Они даже не готовы! У них не настолько сильное переплетение!

— Боги никогда не блефуют, — мрачно напомнил Фар’Дуватхим.

— Даже если они вдруг объединятся, то тут же распадутся, — лениво сказал Гариадолл. — Тогда им конец.

— Да, но уничтожить нас они успеют, — заметил Све Роаг. — Даже если при этом они сами погибнут или утратят божественность — нас это уже не порадует.

— Кхе!.. Они дали нам три дня! — издал тонкий скрежет Согерахаб. — Вполне достаточно времени! Демиург не родится из мертвых богов!

Все посмотрели на Десницу Древнейшего. Похожий то ли на отрубленную руку, то ли на огромного паука, Согерахаб был, возможно, сильнейшим из демолордов после Гламмгольдрига. В своих лапах он хранил мощь распавшегося предка, и некоторые его способности…

— Ты точно сможешь? — озвучил общие сомнения Гариадолл.

— Если поддержите — смогу.

— Мы не станем воздаятом! — грохнул кулаком Худайшидан. — А если станем — лучше мне умереть и не видеть этого!

— МЫ ВЛЕПИЛИ ИМ ХОРОШУЮ ПЛЮХУ, РАЗ ОНИ ДОШЛИ ДО ТАКИХ УГРОЗ, — подытожил Гламмгольдриг. — СЕЙЧАС ОНИ ОСЛАБЛЕНЫ И ПРЯЧУТСЯ В НОРКЕ. ВОЗМОЖНО, БУДЕТ РАЗУМНЫМ… ЗАКРЕПИТЬ УСПЕХ.

— Прямо сейчас Сальван действительно в наименьшей боевой готовности, — произнес Бекуян, заглядывая в другие миры. — Другого настолько же удобного момента не представится.

— Против, — подал голос Ге’Хуул. — Удобство момента не решит схватку в нашу пользу. Вероятность, что мы преуспеем, составляет только сорок девять процентов.

— Это почти половина, — расплылся в улыбке Худайшидан. — Стоит того, чтобы рискнуть. Я свяжусь с Мардзекаданом и остальными… да, они за.

— Чем вам всем так не нравится воздаятство?.. — вздохнул Сорокопут. — К чему лезть в бутылку? Зубы Древнейшего, как же вам хочется всех кусать… Бешеный пес рано или поздно получает под дых.

— И поэтому ты хочешь стать цепным псом? — с отвращением посмотрел Худайшидан. — Закрой рот, сурдит. Трусливая порода.

— Я против того, чтобы Паргорон пришел к апокалипсису. Понимаю, что благородных гохерримов это не пугает. Это будет своего рода апофеоз вашего существования — красиво пасть в битве с богами…

— Альтернатива — утрата независимости, — бросил из-под выпяченной губы Аркродарок. — Прогнемся сейчас — и до конца времен будем во всем спрашивать дозволения у Сальвана. Питаться крошками, которые они нам уделят.

— Я бы тоже рискнул, — прожужжал Кхатаркаданн. — Выигрыш того стоит.

— ГОЛОСУЕМ, — грохнул Гламмгольдриг. — И В ЭТОТ РАЗ — ВСЕ, В ТОМ ЧИСЛЕ ОТСУТСТВУЮЩИЕ.

Фар’Дуватхим покинул совет демолордов, преисполненный неприятных мыслей. Ему не нравилось, к чему все катится. С богов станется действительно пойти на принцип и перейти к тотальному уничтожению. Выжечь все дотла и пересотворить погибшие миры.

Паргорон все-таки уступает Сальвану. Даже на своей территории он победил только с помощью Банка Душ, этого непобиваемого козыря. В другом мире Банка Душ не будет. Да, у демонов есть еще кое-что в рукаве, и Фар’Дуватхим был далек от того, чтобы недооценивать Согерахаба… но даже в случае победы они потеряют многих.

А частей Древнейшего и так осталось совсем мало…

— Как же глупо… — вздохнул Фар’Дуватхим, опираясь на парапет когтистыми лапами.

Что ж, нет худа без добра. После нападения Сальвана вид из его крепости улучшился. Космодан почти развеял Кровавую Пену, и теперь отсюда видна вся Чаша. Даже можно заметить, как далеко за Центральным Огнем переливается морская гладь… может, есть способ ее сохранить? Признаться, это гораздо лучше пустыни.

— Неплохой вид, — прозвучал тихий голос.

— Другие знают, что ты все еще здесь? — спросил Фар’Дуватхим, не повертывая головы.

— А ты как думаешь?

Нактархим наконец обернулся и смерил Вентуария взглядом. Никогда еще Крепость Миражей не посещалась такими гостями. Пусть Вечный Странник не из самой верхушки, он все равно бог, все равно один из Двадцати Двух… теперь Двадцати Одного.

Сейчас он максимально скрыл свое присутствие, утишил ауру настолько, что выглядел обычным смертным. Он лучше всех умел это делать, посланец Сальвана. На древних камнях словно стоял простой человечек — невысокий, худой, с впалыми щеками и острым взглядом. Запахнутый в серый плащ, с легким дорожным посохом, он сошел бы за своего где угодно.

— Ты вряд ли заглянул ко мне просто так, бог-ветер, — молвил Фар’Дуватхим. — Сальван хочет что-то передать персонально мне?

— Да, — кивнул Вентуарий. — Как ты оцениваешь нынешнюю тактику своих собратьев?

— Мои собратья мертвы, — отрезал Фар’Дуватхим.

В каком-то смысле это тоже было ответом на вопрос, и несколько секунд на балконе царило молчание. Фар’Дуватхим уже понял, о чем зайдет речь, но ждал, чтобы узнать детали.

— Если эта война продолжится, вы погибнете так или иначе, — наконец разомкнул губы Вентуарий. — Вопрос лишь в том, все ли. И в том, многих ли прихватите с собой.

Фар’Дуватхим не произнес ни слова. Вентуарий встал рядом с ним, тоже оперся о парапет и задумчиво произнес:

— По-своему ваш мир уникален. Будет жаль, если он перестанет существовать.

— Да, будет жаль.

— Мы никогда не видели смысла в его уничтожении. Мы считаем, что все имеют право на жизнь.

— Пока они сами позволяют жить другим?

— Это само собой разумеется.

— Мы демоны. Мы не можем перестать быть демонами.

— В природе есть и хищники, и паразиты, и смертельные вирусы. Демоны тоже необходимы мировому балансу… но баланс должен сохраняться.

Фар’Дуватхим задумался. Он уже все понял, он умел читать между строк. Но решение было непростым.

— Вы не сумеете добраться до Банка Душ, — сказал нактархим наконец. — Он сам себя оберегает. Ни один чужак не сможет его даже коснуться, а уж тем более — причинить вред.

— Чужак — не сможет. А вот кто-то из своих…

— И зачем бы ему такое делать?

— Чтобы избежать геноцида.

Фар’Дуватхим отвернулся и долго смотрел на Центральный Огонь. А когда он наконец снова повернул голову — Вентуария уже не было. Бог ветра исчез так же незаметно, как появился.

— Спасибо, что пришли, — произнес Све Роаг. — Мы признательны, что у вас нашлось для нас время.

Их было трое здесь, демолордов. Све Роаг, Бекуян и Сильдибедан. Кошмар в Тумане, Мастер Порядка и Судья Паргорона.

Трое же было и пришельцев, высокопоставленных посланцев своих миров. Они явились по приглашению, но сразу стало видно, что явились лишь выяснить — а насколько плохи или хороши дела у Паргорона?

— Раздувать войну на множество миров — всегда ошибка, — проскрипел насекомоподобный Иак Саккакх. — Сейчас это конфликт между вами двоими. Если к вам присоединимся мы — к вашим врагам присоединятся наши враги. Война начнет расширяться, захватывать все новые миры. Вмешаются демиурги. Может сгореть весь сектор. Мальду… Азаг-Тот просил передать вам наши наилучшие пожелания, но мы уже пять тысяч лет живем без войн, в мире со всеми соседями, и нас это устраивает.

— Согласен, — кивнул могучий, похожий на изуродованного гохеррима Герекс. — К тому же, если мы окажем вам поддержку, то оголим рубежи — а наши враги гораздо ближе, чем ваши. В Хвитачи сейчас очередной виток войны Домов. Дом Порядка сильнейший, но не единственный. Один или два лорда-демона ничего для вас не изменят, а если мы выделим больше, то слишком ослабнем, и другие Дома нас уничтожат.

— Мы тоже не вмешаемся напрямую, — прощебетала покрытая белыми перьями Стачиг-Ярия. — Но за хороший гонорар мы можем проследить за целостностью ваших границ.

Демолорды переглянулись. Позволить Кристальной Тьме выходить на чьи-то границы? Первостатейная глупость. Этот мир издревле использует стратегию ползучих захватов, они только и смотрят, куда бы потихоньку внедриться. Оглянуться не успеешь, а в ваших городах уже растут оскверненные кристаллы, и чужеродные демоны сидят повсюду, словно всегда тут и были. Забирают работу у местных, оттягивают на себя потоки душ, покорно кланяются местным владыкам, но пользы не приносят и вместо Банка Душ пополняют свои Кристальные Сердца.

Нет уж, Паргорон такое однажды уже переживал. Сейчас в Чаше не осталось ни одного чьян-чингху, но когда-то ими тут все кишело. В те невинные времена, когда юные демолорды еще не знали, что это за пакость — Кристальная Тьма. Не знали о методах миграционно-торгового захвата.

Тогда врожденная воинственность паргоронцев сыграла им добрую службу. Как только недовольство достигло пика, они просто вспомнили недавно закончившиеся Десять Тысяч Лет Войны и принялись мочить всех, кто не потомок Древнейшего. У чьян-чингху забрали все нажитое и выкинули за Кромку тех немногих, кто выжил.

Правда, после этого Кристальная Тьма пошла на Паргорон войной, и гохерримы впервые встретились с серьезным внешним противником. Но с тех пор минули даже не тысячи, а десятки тысяч лет, и зла давно никто не держит.

Но и доверять этим хитрожопым кристаллоносцам никто не собирается.

— Еще раз спасибо, что пришли, — повторил Све Роаг. — Мы благодарны, что вы нас выслушали, и рады уже тому, что вы не собираетесь нам препятствовать.

— Мы желаем вам удачи, — усмехнулся Герекс.

— И с волнением будем наблюдать за вашими успехами, — добавил Иак Саккакх.

В общем-то, на этом встреча и закончилась. Единственной ее целью было хотя бы формально задокументировать тот факт, что Паргорон предупредил другие Темные миры. Теперь можно твердо рассчитывать, что те не нанесут удар в спину.

Им всем ведь выгодней, чтобы проиграл Сальван. Один из сильнейших Светлых миров в секторе — если он рухнет или ослабнет, поживиться смогут и другие.

Но они охотно поживятся и на руинах Паргорона.

Так что была заключена негласная договоренность. Когда Паргорон оголит свои границы, извне на него не нападут.

Все будут ждать итога битвы.

— Если мы проиграем — нас уничтожат, — сказал Фар’Дуватхим. — А мы проиграем.

— Ты слишком пессимистичен, — донеслось из зарослей. — В этот раз мы можем и победить. Паргорон еще никогда не был так силен, как сейчас.

— Лучше бы нам не побеждать, — покачал головой Фар’Дуватхим. — Мы можем уничтожить один пантеон — но тогда на нас сосредоточат внимание другие. Знаешь, сколько богов Сальвана принадлежат сразу к нескольким пантеонам? Они там все взаимно переплетены, все друг другу братья, дети и супруги. Да нас сгноят за свою погибшую родню!

— Да-а-а, тут ты прав… — протянул Сорокопут, разводя тернистые кущи и выходя на свет.

Сорокопут. Именно на нем остановил выбор Фар’Дуватхим. Никто другой его не поддержит — даже Ге’Хуул ненавидит одного лишь Гламмгольдрига, но не весь Паргорон в целом.

А вот Сорокопут… с ним у Фар’Дуватхима много общего. Он тоже в некотором смысле последний сурдит. В отличие от нактархимов, его род не истреблен полностью, некоторые бежали во Тьму вместе с ла-ционне, но неизвестно, много ли их там осталось и какова вообще их судьба.

А в Паргороне Сорокопут — последний.

— Сколько образов это навевает… — задумчиво произнес Повелитель Терний. — Смерть богов… Победа демонического… Руины в зловонной пучине… болотные обитатели, их захватившие, но неспособные использовать утварь разумной жизни. Лишь использовать в меру собственных инстинктов и слабого разумения. А затем — кара… палящее солнце, что высушит это болото и всех гадов, в нем живущих. Руины снова видят свет, дивя путников своей мертвой красою… и ожидая новых обитателей. Все вернется на круги своя, а судьба гадов — быть окаменевшими трупиками…

Могущество Сорокопута сродни гхьетшедарийскому. Он повелевает Терниями — своеобразным экватором внешней стороны Чаши, широким кольцом колючих зарослей, что разделяет Туманное Днище и Мглистые Земли. Здесь Сорокопут развел что-то вроде душевой фермы, вытягивает понемногу жизнь из бесчисленных жертв — и в последнее время его все сильнее тяготит посредничество Банка Душ.

Фар’Дуватхим еще и поэтому обратился именно к нему. Личные мотивы и взаимные обиды — это ерунда. Но Сорокопут — один из немногих, кто даже выиграет от падения Паргорона и разрушения нынешней экономической системы. Оставшись последним сурдитом, он создал нечто абсолютно индивидуальное, он с каждым веком все хуже вписывается в паргоронское общество и уже начинает от этого страдать.

В основном стараниями бушуков. У Сорокопута тоже есть бухгалтер, но тот не защищает интересы патрона, а наоборот. Предлагает ему всякие сомнительные финансовые схемы, вяжущие Сорокопута по рукам и ногам. Выявляет все его источники доходов, доносит обо всем в Учреждение.

Там даже есть специальная ларитра, которая занимается только Сорокопутом.

— Все это душит меня, — согласился Повелитель Терний, обвивая свою мясистую тушу лианой. — Моя тяга к творчеству и самовыражению все время наталкивается на непонимание и сопротивление социума. Обывателям, конечно, не понять моих замыслов.

— Было гораздо лучше в прежние времена, — кивнул Фар’Дуватхим. — До того, как мы все объединились… и завязались в этот клубок. И сейчас большинство змей в этом клубке тянут нас в пропасть. Прежде мы были беднее… но свободнее следовали зову сердца.

— А к чему призывает твое сердце? — пристально посмотрел Сорокопут.

— Когда начнется то, что начнется, мое сердце призовет меня собрать вещи в узелок и отправиться в добровольное изгнание.

— Нам не позволят собрать вещи в узелок. Большая часть наших вещей — под замком у бушуков.

— Когда Архистратиг пойдет штурмовать небеса, то пойдет ва-банк. Возьмет с собой всех, кого сможет. Я уже выяснил. Они оставят Судью стеречь рубежи, а в самом Банке Душ… там будет только этот карлик в колпаке.

— Этот карлик в колпаке сильнее нас, — напомнил Сорокопут. — Сколько у тебя на счету?.. один и четыре?.. у меня и того меньше. У Мараула больше, чем у нас двоих, вместе взятых. И он будет в своем логове. Даже вдвоем…

— Его иллюзии больше не проблема для тебя, — усмехнулся Фар’Дуватхим.

Сорокопут чуть заметно улыбнулся. На одной из лиан раскрылся огромный цветок, и все обдало душным ароматом. И тем не менее, последний сурдит покачал головой.

— Даже вдвоем — нет, — сказал он. — Вот если нас будет хотя бы трое…

Фар’Дуватхим хранил молчание. Он ждал этого. Сорокопут осторожен, Сорокопут не любит рисковать. Он потому и остался последним сурдитом, что всегда все рассчитывал наперед и действовал наверняка.

Но в Банк Душ просто не сможет проникнуть тот, в ком нет духа Древнейшего. Не получится просто завербовать кого-то постороннего. Нужно подбить кого-то из своих — но Фар’Дуватхим уже просчитал всех оставшихся демолордов и больше ни на кого из них не надеялся.

— Если нас будет хотя бы трое… — повторил Сорокопут.

— Третьему взяться неоткуда. Больше никто не согласится.

— Отчего же? Есть еще кое-кто… кое-кто, о ком все давно забыли… Никто сильнее них не заинтересован в том, чтобы Паргорон проиграл… ведь тогда они смогут вернуться домой.

— Признаться, я давно подозревал, что ты держишь с ними связь, — сказал Фар’Дуватхим.

— Подозрения без доказательств — это все, что есть у каждого из вас, — тонко улыбнулся сурдит, исчезая в своих терниях.

Высшим демонам очень легко ходить через Кромку. Когда дополнительные измерения для тебя — просто повернутые иначе длина, ширина и высота, перемещаться между мирами немногим сложнее, чем между квартирами. Путь преграждают всего лишь двери — но в одни можно постучать, а другие взломать.

Совсем иное дело — внутри собственного мира. Когда нужно не просто сделать шаг в одном из высших направлений, а преодолеть огромное расстояние сквозь космическую пустоту… нет, ладно бы еще пустоту! Пустота — это всего лишь пустота, она не может тебе навредить, и перемещение в космосе для демона — просто скучный и не очень быстрый процесс.

Проблема в том, что космос Темных миров состоит из Тьмы. В разреженном состоянии, но Тьмы. И когда ее так много, когда вокруг нет ничего другого — туда лучше не соваться даже демону.

Но развитая мысль находит решение для любой задачи. Способы путешествовать во Тьме существуют. А Фар’Дуватхим был демолордом, и его защищала собственная демоническая сила. Ее просто было слишком много, чтобы бояться чего-то настолько тривиального.

Чуть больше суток Фар’Дуватхим летел в клокочущем мраке, прежде чем достиг другого аркала, другого пузыря жизни во Тьме. Он был даже больше паргоронского, но в нем не было Чаши, не было каменной тверди, окружающей Центральный Огонь.

Все, что тут было — роители ла-ционне.

Их были тысячи. Многие тысячи суставчатых черных громадин, образующих космическую паутину. Они пристыковывались и отстыковывались, перемещались по своему аркалу, ныряли во Тьму и выныривали из нее.

Тысячи. Когда-то их было три. Всего лишь на трех кораблях-роителях ла-ционне покинули Паргорон в конце Десяти Тысяч Лет Войны. Они поняли, что проигрывают, и предпочли гибели бегство.

С ними улетели и немногие выжившие сурдиты. Один только Сорокопут предпочел остаться — у него к тому времени уже были его Тернии, и он решил рискнуть.

Ла-ционне тогда предлагали присоединиться и нактархимам. Последним нактархимам, отступившим в Крепость Миражей. Почему они тогда не присоединились? Почему Фар’Дуватхим отказался бежать из мира, что выстроил для них бог-породитель? К чему привела их та глупая гордость?

Кровь и Мышцы Древнейшего. Здесь, в пустоте, окруженные Тьмой, они выстроили свою цивилизацию. Они тоже демоны, так что выжили там, где не выжил бы никто.

Фар’Дуватхима заметили еще на подлете. Он не скрывался — напротив, летел абсолютно открыто, полыхал аурой демолорда на весь аркал. Ему быстро поступил ментальный импульс — и Фар’Дуватхим на него ответил.

В одном из роителей распахнулся люк, и в пустоту выплыли сразу три ла-ционне — тощих остроголовых существ крупнее бушуков, но мельче ларитр и гхьетшедариев. Именно из их генов Мазекресс создала хламенариев и тахринариев, хотя те и другие в подметки не годятся своим предкам.

Сами по себе ла-ционне хрупки и в драке стоят немногого. Их сила в другом. Кровь Древнейшего — демоны-механики, живые двигатели. Они строят удивительные машины и огромные корабли, оживляя их демонической силой.

А еще ла-ционне всегда были едины. Поодиночке они ничто, немногим сильнее шуков и почти безмозглые, но собираясь вместе — многократно усиливаются и умнеют. Буквально сливаясь внутри своих гигантских механизмов, ла-ционне создают нечто вроде коллективных демолордов, всемогущих машинных монстров.

Каждый шаг Фар’Дуватхима отдавался эхом. Его привели на крупнейший роитель — Ядро Кровотока. Тут повсюду были полые трубы, полные жидкости — ла-ционне предпочитали перемещаться по ним, скользили со страшной скоростью, носились по всему своему громадному флоту.

Владык у них нет — и это тоже их преимущество. Организуясь во множество, ла-ционне создают себе временных лидеров, в буквальном смысле принимают решения большинством, и гибель одного — ничто для общества.

Именно перед одним из таких коллективных лидеров Фар’Дуватхим и предстал.

Полная воды сфера с десятками конечностей. В единственном иллюминаторе кружились тысячи ла-ционне — словно рыбий косяк, они стали движителем своего скафандра, частями металлического демона-вычислителя, координационного центра всей империи ла-ционне.

При появлении нактархима богоподобная машина издала гулкий рев и озарила гостя светом прожекторов. Внутренние ла-ционне закружились быстрее, усиливая совместные мыслительные способности.

— Добро пожаловать, — раздался мягкий и довольно тихий голос. — Как прошло путешествие?

— Спасибо, хорошо, — ответил Фар’Дуватхим, подходя ближе.

Его принимало не только существо, зовущееся Штабом — тут были еще и два сурдита. Гораздо менее многочисленные, они тоже встречались на роителях ла-ционне. Именно для них, этих громоздких туш, и предназначались широкие коридоры, по одному из которых провели Фар’Дуватхима. Самим ла-ционне в них было слишком просторно, они неловко ковыляли на своих тонких ножках.

Но сурдиты… сурдиты нависли над нактархимом, словно два мясных утеса. Особенно один, громадный и массивный.

Поползень, сильнейший из первородных Мышц, великий Бицепс Древнейшего.

Второй же… второй был длинным и тонким, и при виде Фар’Дуватхима расплылся в довольной улыбке.

— Приветствую, Посланец Погибели, — сказал он.

— Приветствую, Свиристель, — кивнул Фар’Дуватхим.

— Давно не виделись, — прогремел и Поползень. — Как поживает наш братец?

— Сорокопут? Жив-здоров, передает наилучшие пожелания.

— И ему от нас передавай, — хмыкнул Поползень.

Для Свиристеля у Фар’Дуватхима был гостинец. Сочный алый плод, источающий медовые ароматы. Сурдит поймал его на лету, сразу откусил огромный кусок — и заулыбался еще шире.

— Тридцать восемь тысяч лет прошло, а вкус не улучшился, — сказал Свиристель. — Вы там, я смотрю, совсем селекцией не занимаетесь.

— Гхьетшедарии существуют для поборов и дележа территорий, — сказал Фар’Дуватхим. — Гохерримы умеют только махать клинками. Бушукам выгодней все завозить из-за Кромки. Кэ-миало копят знания ради самих знаний.

Свиристель и Поползень обменялись насмешливыми взглядами.

Их подлинных имен Фар’Дуватхим не знал — сурдиты скрывают их со дня Разделения. Эту традицию установили еще первородные… возможно, Свиристель был самым первым, кто назвался птичьей кличкой. На заре времен некоторые из них еще пользовались настоящими именами, но от этого быстро отказались.

Сурдиты… поначалу у них было слишком много слабостей перед другими демонами. Если ла-ционне хотя бы брали количеством и скоростью размножения, то сурдиты сразу стали главными жертвами. На них охотились, их пожирали.

Немудрено, что они решили скрыть хотя бы свои имена.

Тридцать восемь тысяч лет минуло с тех пор, как ла-ционне покинули Паргорон. Такой срок тяжело осмыслить даже бессмертному. Немыслимой толщины летопись понадобится, чтобы перечислить все, что произошло за эти сотни веков.

Но все же событий было гораздо меньше, чем случается в мирах смертных за вдесятеро меньший период. Эти тридцать восемь тысяч лет были бесконечно долгой эпохой стабильности. Спокойное и неспешное развитие, постепенное распространение влияния на окружающие миры, долгое и кропотливое накопление капиталов, плавный рост могущества. Конфликт с Кристальной Тьмой, попытка вторжения в юный мир хтоников, еще несколько локальных войн…

Состав демолордов за эти тысячелетия изменился очень мало. Прибавился Бго, почившего Мазеда сменил Мараул, в разное время погибли Гегг, Ралев и Рвадакл, расточилась Камтстадия… вот и все, больше никаких перемен.

Но теперь перемены начались. Паргорон ввязался в серьезное противостояние, запылала война, каких не бывало со времен Десяти Тысяч Лет. Уже пал Росканшидан, и вряд ли его смерть будет последней.

Сейчас, именно сейчас у ла-ционне есть шанс сделать свой ход.

— …Другой возможности не представится, — закончил Фар’Дуватхим. — Когда война закончится — будет поздно. Неважно, кто победит — для вас будет поздно.

Штаб издал гулкий звук. Ла-ционне внутри гигантской сферы закружились смерчем — шла распределенная мыслительная работа. Эти существа не умели думать совокупно, как кэ-миало, но косяком они превращались почти в единое существо, лишенный индивидуальности машинный организм.

— Мы не выдержим прямого противостояния, — наконец сказал Штаб. — Одновременно мы можем поддерживать не более пяти суперкомплексов. Даже если к нам присоединишься ты, наша мощь будет уступать Паргорону приблизительно втрое.

Да, у ла-ционне нет такого могущества, какую дает Банк Душ. Они тоже используют энергию ба-хионь, и у них тоже есть способы ее аккумулировать, но менее эффективные. У них есть два первородных сурдита и пять коллективных демолордов ла-ционне… но этого не хватит, чтобы штурмовать Чашу.

О нее сломали зубы даже боги.

— Именно поэтому нужно воспользоваться моментом, — повторил Фар’Дуватхим. — Захватить Банк Душ, пока большая часть демолордов будет занята.

— Мы посоветуемся, — пообещали ла-ционне. — Мы дадим ответ через стандарт-сутки.

Мараул кружился в танце, заплетая разноцветные потоки. Бесконечная мощь миллиардов душ! Здесь все эти астральные сгустки, по отдельности не более чем ничтожные условки, сливаются в едином хоре, поя осанну великим демолордам. Здесь их жалкое существование приобретает цель и смысл.

И сейчас директор Банка Душ готовился совершить нечто особенно великое.

Ему ассистировали четыре брата — последние, кроме него, сыновья Мазеда. Зедан, Дворк, Измиор и Каген, богатейшие из банкиров, личные бухгалтера Гламмгольдрига, Согерахаба, Мазекресс и Мизхиэрданна. Они приплясывали и хлопали в ладоши, идя хороводом вокруг лидера всех кланов, вокруг старейшего из бушуков.

Все концентрировалось в когтистых лапках Мараула. Сейчас он держал такое могущество, от которого захватывало дух. Демолорды выдали ему доверенность на применение контрольного пакета… и Мараул мог щелчком пальцев сжигать целые миры!

Он не собирался этого делать. В бесцельном уничтожении нет выгоды. Мараул брал в прицел Сальван, делал то же самое, что делали во время своего вторжения боги.

Прокладывал канал. Являл в Светлый мир Тьму.

С другой стороны ее уже принимали. Согерахаб готовился прорвать Кромку. Его длинные суставчатые лапы уже подступили к границам Сальвана, и он дрожал от напряжения. Туманы Лимбо окутывали со всех сторон, и где-то рядом парил Бекуян, пронизывая мир богов своим взором.

Бекуян не только наблюдал, что делают боги — он еще и затуманил их взоры, не дал заметить приближение демонов. Легионы подступали все ближе, все Лимбо уже кишело демонами, Мардзекадан, Джулдабедан и Руналодана едва сдерживались, а Худайшидан вцепился в ухо Агга, не отрывая глаз от Десницы.

Вот, Мараул дернул рычаги! Вся мощь Паргорона устремилась в Десницу Древнейшего! Согерахаб сомкнул лапы, но вытянул одну вперед… и обратил Свет Тьмой.

Воистину божественную силу явил он сегодня. Родившиеся из плоти Древнейшего демоны не были в буквальном смысле его плотью — скорее воплотившимися в ней частичками божественности. Из каждой руки родились по пять нактархимов, множество сурдитов и ла-ционне, несколько мелких кульминатов, часть Кожи… и сама Рука в целом.

Левая и Правая, Согерахаб и Бекурахаб.

Строго говоря, Согерахаб был не Десницей, а Шуйцой. Но Бекурахаб, истинная Десница, погиб еще в эпоху Десяти Тысяч Лет, и так уж вышло, что к его брату прилип неверный титул.

Но титул не значит ровным счетом ничего. Правой ли он был или Левой — Согерахаб сейчас сграбастал весь Сальван в смертельную хватку. По всему миру загуляли волны Тьмы, и внешний космос запылал негативом, и не стало в воздухе благодати, и смолкла блаженная музыка.

А прямо на Облачную Вершину устремился взгляд Бекуяна.

Безмерна была сила Древнейшего. И сейчас Его Око и Его Длань показали этим второсортным божкам истинное творение, истинное могущество. Бекуян и Согерахаб вошли в Сальван — и в нем наступила ночь.

Мрак и холод. Сальван не знал их с начала времен. А вместе с мраком и холодом в него явились чудовища — несметные паргоронские легионы.

Началось то, что потом прозвали Явлением Тьмы.

Боги, как обычно, пострадали из-за своей самоуверенности. Они слишком убеждены в своем абсолютном превосходстве, слишком привыкли, что никто не смеет бросать им вызов — особенно на их же территории. Даже после своего вероломного нападения они просто не допускали мысли, что Паргорон посмеет ответить тем же.

И когда подобное все-таки случилось, да еще так быстро — их это застало врасплох.

Зато уж у демонов опыт в таких делах многовековой. Паргорон постоянно воевал, постоянно делал набеги. И им было не привыкать орудовать на чужих территориях, нападать внезапно и стремительно. Ларитры обеспечивали безукоризненную разведку, и Паргорон всегда бил точно в цель.

Но сейчас демоны совершали не набег. Не грабительский рейд — налететь, хапнуть и исчезнуть, прежде чем спохватились. Паргорон собирался уничтожить все, что получится. Нанести такой урон, чтобы Сальван перестал и думать о продолжении войны.

В идеале — разгромить богов полностью.

Разумеется, первые удары были по богам и нанесены. Еще не все демоны прорвались сквозь Кромку, а лапы Согерахаба уже растопырились, уже накрыли небесные дворцы лучами. Сам родившийся из божьей длани, усиленный всей бездной энергии Банка Душ, он палил сверхмощными потоками Тьмы — и хотя при этом стремительно тратились условки, дело того воистину стоило!

Конечно, Согерахаб не убил всех богов разом. Он мог… таким выплеском он мог и убить бога, но только одного — а этого мало. С потерей даже Космодана Сальван не проиграет. Так что Согерахаб рассредоточил атаку, окатил Тьмой каждого из Двадцати Одного… и это было словно обдать обычного смертного кипятком!

Весь Сальван наполнился агонией. Одновременно вскрикнули пятнадцать богов и шесть богинь — и сладки были эти звуки для ушей демонов! Сальванцы покидали свои дворцы, сальванцы выступали на бой — но они корчились от боли, бессмертные владыки мироздания, они тряслись в муках! И их чистые небеса пылали всполохами Тьмы, у них не было больше преимущества перед демонами!

Второго такого удара Согерахаб нанести не мог. Не сразу же. Его лапы скрючило, он тоже сильно ослаб — и потому в битву не ринулся. Как и Бекуян, он остался над ней — дирижировать и контролировать. Словно гигантский паук, Десница Древнейшего распростерся над всем, продолжая принимать волны Банка Душ, меняя полярность, обращая Свет в Тьму.

И слабели от этого небожители, и расправляли плечи демоны.

Кульминаты. Первой в Сальван шагнула громадная фигура Агга. Бесконечной мощи колосс протянул руку — и схватил ближайшее облаце.

— КАКИЕ ДОМИКИ, — добродушно произнес Столп Паргорона.

И начал с удовольствием их давить. Как дети давят ледяные корочки на лужах.

Над кульминатами клубились дымные облака. Колена ларитр сегодня объединились в десять гигантских сущностей, безмерной мощи Дыхание Древнейшего. Оскверненная божественная сила, ставшая силой демонической — они расползались все шире, но снова сгущались, когда встречали противодействие.

Све Роаг вел их, и Глем Божан следовал за ним по пятам. Лиу Тайн же прикрывала тылы, и новая Дочь ей сопутствовала, совсем юная Дорче Лояр.

Ну а потом уж разлилось море легионов, бессчетные боевые демоны. Верховые гохерримы и их центурии, несущие знамена вексилларии и четыре всесильных демолорда — Архистратиг, Налетчица, Гниющий Князь и Учитель Гохерримов.

Демолорды на это пиршество явились почти все. Возглавляли пожирателей-гхьетшедариев Аркродарок с Гариадоллом, и даже Кошленнахтум раскрыл миллион порталов, пронизал пространство, переместился в Сальван почти целиком. Через порталы же действовал и Сорокопут, затягивая жертв в свои Тернии.

С задорным урчанием уже рвал кого-то Ксаурр. Собрались в рой тысячи кэ-миало, и в центре их горело ментальное пламя Ге’Хуула. Облацы вспыхивали одно за другим, ибо с пожарами явился Мистлето. Оглушительно хохотал всепожирающий Гламмгольдриг.

А страшнее всех оказался для небожителей Мизхиэрданн. Кожа Древнейшего, беспредельный и неуязвимый Покров Плоти.

Даже Агг казался малюткой рядом с этим созданием. Развернувшийся во всю ширь, Мизхиэрданн обвертывал собой облацы, обвертывал небесные чертоги… и раздавливал. Колоссальный демон душил в своих объятиях всех, кто оказывался слишком близко, наплывал смертельным паводком — и клубился под ним Кхатаркаданн.

Кожа и Волосы действовали в паре — так же, как Око и Десница. Они просто катились всеуничтожающей лавиной, заполняли все большее пространство.

Мизхиэрданн еще и дал паргоронским легионам твердь, они маршировали по нему, как по плацу. Стал живым ковром, ведущим прямо к Облачной Вершине, дворцам богов и небесному граду Гиалису.

Легионы ударили по небесным войскам, ударили по светлым духам. Демолорды же распределили между собой раненых, ослабевших, но все еще могучих богов.

Те вовсе не собирались падать на колени. Солара первая распрямилась и масштабировалась, первая отбросила боль. Богиня солнца, она меньше всех боялась Тьмы — и сейчас ее прекрасный лик скрылся под золотым шлемом, засияло в руке копье, и наполнил Сальван гневный глас:

— Что ж, вы сумели уравнять шансы! Но мы все еще боги! И не бывать Тьме там, где Свет!

А потом ее копье скрестилось с копьем Мардзекадана. Архистратиг ударил первым, сделал страшной силы выпад — но отбила его Небесная Госпожа и отбросила сильнейшего из гохерримов.

Да, даже раненые боги оставались богами. По-прежнему самыми могущественными и бессмертными сущностями на свете. За эти три дня Мардзекадан рассчитал все как можно точнее и каждому выделил свое место в битве — но невозможно предугадать все.

Сражения редко идут по плану, поскольку противник твоего плана не придерживается.

К тому же демолорды еще и были в меньшинстве — девятнадцать против двадцати одного. Мазекресс организовала постоянный канал и безостановочно плодила свежие подкрепления, а также принимала и возрождала раненых. Мараул обеспечивал поддержку Банка Душ. Сильдибедан с тремя легионами остался стеречь рубежи на случай удара в спину.

Бго… Бго делает только то, чего хочет Бго.

Но вот отсутствие Фар’Дуватхима оказалось неприятным сюрпризом. При почти равных силах каждый демолорд может стать решающим — а один демолорд куда-то запропастился и не дает о себе знать.

— Где Посланец Погибели?! — прорычала Руналодана, рассекая палашом очередную алайсиагу. — Где этот трусливый дезертир?!

Сильдибедан гарцевал в поднебесье, скакал над Кровавой Пеной. Сейчас, когда большая часть легионов и демолордов в Сальване, Паргорон уязвимее, чем когда-либо. А поскольку Росканшидан пал, охрану границ поручили ему, Судье Паргорона.

Всегда есть риск, что соседи нагрянут поживиться, пока хозяева заняты в другом месте. Но отбить мелкий набег хватит и одного Сильдибедана, а организовать что-то крупное никто не успеет. Что же до Банка Душ, главного паргоронского сокровища, то он прекрасно сам себя защищает. Да и Мараул бдит в оба.

Сильдибедан был самым достойным и благородным порождением этого мира. Много веков он был стражем закона, звался Судьей Паргорона, поскольку все его решения были справедливы, взвешенны и разумны. Даже другие первородные гохерримы склоняли перед ним головы, почитая за мудрейшего.

— Ну не настолько уж, — деликатно сказал Джулдабедан. — Но мы его уважали, конечно.

Сильдибедан приземлился в Тсалистере — белоснежной сфере, что служит обителью Бекуяну. Он парит точно над Центральным Огнем, и из него видно всю Чашу. Око Паргорона сейчас в Сальване, его взор обращен на богов, так что он не будет против, если Сильдибедан тут погостит.

Все здесь было белым, все формы — идеально правильными. Никакой обстановки, никакой мебели, вообще ничего, кроме голых стен. Бекуяна раздражает все излишнее. Большую часть времени он просто пребывает в центре своей обители, наслаждаясь чистым созерцанием.

Сейчас на это место уселся Сильдибедан.

Да, прекрасная точка обзора. К глазам словно поднесли многомерный бинокль, Судья Паргорона разом обозрел далекое и близкое. Со всех сторон увидел Чашу, оглядел клокочущую Тьму, заглянул за Кромку. Перед ним разом предстали туманы Лимбо, бездонный Хаос и мириады уходящих вдаль миров.

Конечно, нужно быть Бекуяном, чтобы подолгу взирать на эту мешанину и сохранять здравый рассудок. Сильдибедан расфокусировал взгляд, вернулся к внешнему осмотру Чаши.

Время от времени Кромка пересекается. То в одном месте, то в другом. Большинство бушуков остались дома, они то и дело снуют по своим делам. Заглядывают иномирные гости. А из Банка Душ протянулся стабильный канал — Мараул бьет в Сальван потоком такой мощности, что режет глаза.

За Сальваном Сильдибедан в первую очередь и наблюдал. За тем, что может из него явиться. Есть шанс, что боги попытаются нанести контрудар, прислать диверсионную группу или даже одного из своих — и Сильдибедан здесь, чтобы сбить их на подлете.

В Тсалистере царила абсолютная тишина, и даже легчайший шорох прозвучал в ней громом с ясного неба. На белоснежный пол опустился еще один демон… еще один демолорд. Возник он как будто из ниоткуда, и Сильдибедана его появление удивило — он-то полагал, что все, кроме него и Мазекресс, сейчас поглощены битвой.

— Почему ты здесь? — спросил он, не прекращая обозревать Чашу. — Тебя прислали мне на замену?

Сильдибедан бы не отказался. Он был прежде всего гохерримом, и его не радовало оставаться в стороне, не разделять с братьями упоение боем.

— Есть мнение, что к нам могут прибыть гости, — произнес Фар’Дуватхим.

— Из-за Кромки? — оживился Сильдибедан, готовый кликнуть вексиллариев.

— Нет, из бескрайней Тьмы. Ты смотришь туда, Судья?

— Я смотрю везде, — сказал Сильдибедан, переключая обзор.

Тьма. Она окружает Паргорон со всех сторон. На нее нельзя слишком пристально смотреть даже демону. Сильдибедан увидел ее сейчас всю разом, взглянул будто с каждой точки внешней стороны… и ничего особенного не увидел. Обычный спокойный негатив.

— Не вижу ничего…

А потом он увидел. В одном месте беспросветная гладь разомкнулась, исторгая из себя… механизм. Уродливую черную машину со множеством лап — и Сильдибедан сразу понял, что это. Он прекрасно помнил Десять Тысяч Лет, прекрасно помнил долгие войны с…

— Ла-ционне! — ахнул гохеррим.

Он вскочил. Он выхватил молот. Он послал зов вексиллариям… он не успел послать зов. Прежде, чем мысль оформилась, изо рта выплеснулась кровь, а Фар’Дуватхим сказал:

— Вы отвыкли от нашей скорости.

Он был спереди. Он переместился прежде, чем Сильдибедан успел моргнуть. Фар’Дуватхим застал Судью, когда тот перенаправил всю демоническую силу в наблюдение.

И он убил его одним ударом.

Очень редко удается убить так другого демолорда. Слишком много факторов должно сойтись. Но Фар’Дуватхима не просто так прозвали Посланцем Погибели — и он выбрал идеальный момент.

Молот со звоном ударился об пол. Сильдибедан тоже начал падать — и упал на руки Фар’Дуватхима. Тот взглянул в гаснущие глаза Судьи Паргорона и сказал:

— Я помню. Я всегда помнил.

Теперь предстояло действовать на пределе скорости. Гибель Сильдибедана заметят очень быстро, долго такое скрывать невозможно. Первым тревогу поднимет его бушук, и Банк Душ насторожится… да, времени очень мало.

Но Фар’Дуватхим все рассчитал. У врат Тсалистера остался паргоронский конь — нактархим его проигнорировал. Сам быстрее молнии, он помчался вниз, мимо пустующего Центрального Огня, прямо к огромной башне.

Там уже проявился Сорокопут. Он оставил в Сальване свои Тернии, разрастил их так, чтобы казалось, будто хозяин все еще внутри. В том шторме, что сейчас там бушует, отлучку сурдита заметят не сразу.

И в то же время к Пекельной Чаше несся коллективный демолорд ла-ционне. Суперкомплекс Террор, их боевик-убийца. Бурлящий Кровью Древнейшего, он опустился на раскаленный песок, как злобное насекомое.

Тут все еще стояли два кульмината, а совсем рядом квартировал Третий легион, что возглавляет вексилларий Эсветаллила. Но кульминаты даже не повернули голов, а в легионе не поднялась тревога — ведь ла-ционне нес в себе тот же самый дух Древнейшего, и его сопровождали двое из повелителей Паргорона, носителей верховной власти.

Фар’Дуватхим уже подошел к дверям. Коснулся и молвил:

— Мажоритарный акционер Фар’Дуватхим желает проверить свой счет.

Разумеется, дверь распахнулась. Банк Душ не имеет права не впустить члена своего правления.

В то же самое время вдали от этого места, в предгорьях Ледового Пояса, ссорились два вексиллария. Мантафарэд и Звастагладон. Они остались на страже рубежей вместе с Эсветаллилой — но она-то вызвалась сама, ее уже сейчас прозывают Ключницей.

А вот двух других выбирали жребием, и короткие косточки вытянули Мантафарэд и Звастагладон.

— Значит, вот так, — скрестил руки на груди Звастагладон. — Значит, ты решил: не получу трофеев на поле битвы, так хоть украду у соседа!

— Мы не соседи, — холодно ответил Мантафарэд. — Твой легион квартирует в Днище. Мой — в горах. И что значит «украду»? Это не вещь. Я предложил вакансию, мы сошлись на условиях — теперь это мой легионер.

Звастагладон сжал кулаки. Серокожий гохеррим с парой витых рогов гневно уставился на вексиллария Восьмого, этого напыщенного ублюдка, считающего себя лучшим после первородных.

И да, конечно, любой легионер может перейти в другой легион, если его желают там принять… но считается хорошим тоном испросить разрешения своего вексиллария. Или хотя бы уведомить его.

А хорошим тоном среди вексиллариев считается не сманивать завидных легионеров!

— Дай-ка мне с ним поговорить! — потребовал Звастагладон.

— Зачем?

— А я тоже условия предложу! Пойду-ка я сам его найду!

— Нет, подожди, — положил руку на рукоять шпагу Мантафарэд. — Я вызову тебя на дуэль, если ты помешаешь ему готовить.

— Ярыть, я-то думал, к чему он ведет, — спрятал лицо в ладонях Бельзедор. — А это Янгфанхофен опять выдумал эпизод во славу себя.

— Я его не выдумал, — проворчал Янгфанхофен.

— А давай спросим у его участников… ах да, они же оба давно мертвы, и не могут тебя опровергнуть!

Джулдабедан расхохотался, колотя кулаком по столу.

Возможно, вексилларии все-таки устроили бы дуэль. Но тут перед ними появился щеголеватый банкир в ярком костюме — и вид у него был такой, что краше в гроб кладут.

— Господа мои!.. — срывающимся голосом сказал он. — Чем вы заняты?! Чем вы заняты в такой ужасный момент?! Немедля проводите меня к моему господину!

— Сильдибедан здесь?! — переглянулись вексилларии.

— Сильдибедан на пляжном отдыхе! — заорал бушук. — Проводите меня к наследнику, к господину Янгфанхофену! Я… я принес ему горько-сладкую весть…

В первый миг вексилларии даже не поняли, о чем толкует этот коротышка, этот бумагомаратель Садим. А потом поняли — и в ужасе выпучили глаза.

Потому что если Сильдибедана убили… а никак иначе он погибнуть не мог!.. то это случилось не в Сальване, а здесь! То есть пока они делили какого-то полкового кашевара… пусть и божественно искусного!.. на Паргорон напали!

- [цензура] [цензура]!.. — только и сказал Звастагладон.

— Поднимай свой легион! — бросил ему Мантафарэд. — И зови Ключницу!

— Госпоже Эсветаллиле я уже сообщил, — скорбно сказал Садим. — Она тоже теперь демолорд.

— Ну [цензура], - вздохнул Звастагладон. — Теперь придется ждать, пока один убьет другого.

Исчезновения Сорокопута действительно никто не заметил. Поле битвы растянулось на необозримые расстояния. Гигантским ковром вытянулся Мизхиэрданн, и маршировал по нему неуязвимый гигант Агг.

Он просто уничтожал все на своем пути. Все спешили уйти с дороги Столпа Паргорона. С гибелью Гегга Агг остался последним первородным — но Гегг погиб триста веков назад, когда они оба были намного меньше и слабее.

Кульминаты растут всю жизнь. Агг прожил сорок восемь тысячелетий, и он, изначально крупнейший и сильнейший из Костей Древнейшего, за такой срок стал абсолютно неуязвим. Даже боги могли его только задержать, приостановить — но не ранить.

Особенно сейчас, когда их все еще трясло от лучей Согерахаба.

Агг двигался, как лавина. Сходящий с гор ледник. Руки кульмината выстреливали то туда, то сюда, вытягивались на невообразимую длину, хватали целые дворцы и раздавливали в пыль. Мерно покачивались гудящие от напряжения рога, и водоворотами закручивались вокруг них мелкие духи. Агг ловил на лету лунов, длиннотелых сальванских драконов, и втягивал их с довольным хлюпаньем.

Так он и шел, не видя преград, пока перед ним не появился Цидзуй. Вечно Молчащий выглядел нелепым и безобидным — но то был древнейший из богов Сальвана. В его руке возник посох — и посох этот в мгновение вырос от неба до неба.

Размерности. Цидзуй лучше всех умел с ними обращаться. Когда-то именно он возвел здесь Облачную Вершину — тоже просто увеличив свой старый шест. Теперь он навис над Аггом, ударил его легонько палкой и строго спросил:

— ЧТО ТЫ ТУТ ДЕЛАЕШЬ, МАЛЫШ? А НУ-КА, ИДИ ДОМОЙ.

Аггу вдруг стало стыдно. Он почувствовал себя маленьким и потерявшимся. И задумался — а правда, что он вообще делает? Зачем ходит тут и ломает домики?

Он замер… он развернулся… он поплелся было обратно…

— Возьми себя в руки! — раздался гневный окрик. — Бог лезет в твою башку!

Агг моргнул. Привычный голос Худайшидана развеял морок. Столп Паргорона увидел, что не так уж и громаден Цидзуй, что это в значительной мере обман — и рассердился.

Лапы кульмината сграбастали Вечно Молчащего. Колоссы сошлись грудь в грудь, древнее божество против древнего демона. Клюка Цидзуя вновь врезалась в Агга — и теперь без шуток, в полную силу… но что была та сила для того, кто служил опорой Древнейшему, кто нес на себе весь Паргорон?

Худайшидан глянул на Цидзуя со злобой, с ненавистью — и достал уж клинок, хотел вспороть богу жирное брюхо, пока Агг его колотит… но тут и ему сыскался противник.

Кефринекс. Он врезался в Худайшидана рогами, вскинул и отшвырнул. Демолорд полетел вниз, к Блаженному Океану, но тут же затормозил, оттолкнулся от воздуха и ринулся обратно, крутя своим ужасным Душеедом. Под маской вновь запульсировала вечная боль, внутри начала нарастать ярость… тот гнев, что с рождения жил в глубинах Худайшидана, что остался от неисцелимого яда, отравившего Древнейшего.

— Ты столько страдал, что воистину милосердием будет это прервать, — сказал Кефринекс, принимая свой облик древнего эльфа и тоже извлекая меч.

И вот теперь Худайшидан особенно разозлился.

Жалость?.. Он смеет жалеть его?.. Считает, что вправе решать, когда страданию Худайшидана закончиться?

— Я сам решу, когда это прервать, — произнес демон, скрещивая клинок с богом.

Он успел еще бросить быстрый взгляд на Агга — и заметил, что Кефринекс так же быстро глянул на Цидзуя. Две громады толкались, словно два континента — и совсем крошечные на их фоне дрались Оленерогий с Гниющим Князем.

Тем временем Гиалиса достиг Мистлето. Оставив Центральный Огонь, он не покинул его вовсе — Мистлето принес свое пламя с собой. Божество низшего пошиба — но владыка целой звезды. Самые сильные из феттиров мало уступают богам истинным — а пламя Мистлето еще и раздувалось счетом в Банке Душ.

И пылал небесный град, и горели чудесные чертоги, и бежали прочь их обитатели. Со всех сторон хлестали Потоки Марекса и бушевали анирнисиаки Гласитариды, но Мистлето едва замечал эту мелочь.

Он искал Солару, он желал добраться до богини солнца. Ему обещали ее. Древний дух, угасшее божество, Мистлето когда-то сам был таким же, как она. Не просто владыкой комка плазмы, согревающего аркал в Темном мире, но истинным солнечным богом. В незапамятные времена он пал, с трудом даже помнил того себя — но к Соларе его тянуло, влекло, как мотылька на огонь.

Солара была там, вдали. Сражалась с Мардзекаданом и его легионами. Обернулась столбом всесжигающего света, и любой смертный ослеп бы от одного взгляда.

Жгло это и гохерримов, а разврагов и аргеров превращало в живые факелы. Для демонов Солара была страшнейшим противником, ибо несла в своих очах ту сторону Света, что выжигает Тьму.

Мистлето очень хотелось присоединиться к этому колоссальному пожару. Но его уже накрыло бушующим ледяным морем. Марекс и Гласитарида возвысились по обе стороны, и насмешливо воскликнул бог морей:

— Понимаю тебя, но она уже занята!

Мистлето гневно взревел. И так ему захотелось поразить Солару, поразить всех, кому он когда-то был равен — что вспомнил падший бог прошлое. Вспомнил молодость миров, как молодость собственную. Вспомнил о неоформившихся раскаленных планетах и звездах, что их нещадно сжигают.

Какая там тектоническая активность! Они сами по себе — словно недра вулканов!

Такие миры были раем для Мистлето. Космический холод не мог погасить их тепла, а проливающаяся влага не могла даже достигнуть земли.

Он собрал кусочки былого, забытого — и полыхнул жаром сверхновой. Спалил все в золу, разметал светлых духов и отшвырнул Марекса с Гласитаридой. Гиалис исчез во вспышке, а ближайшие облацы пролились кислотными дождями.

— Ты помнишь творение! — искренне обрадовался Марекс. — Ты помнишь!

— Идем к нам, — протянула руку Гласитарида. — Мы примем.

И на какой-то миг Мистлето заколебался. Ему нестерпимо захотелось снова… к свету, к солнцу… но тут его взор пал на Ксаурра. Смеющемуся Коту приходилось нелегко, его окружили сотни алайсиаг, и сама Вената поливала его стрелами. Тотемы Кефринекса рвали синюю шкуру, и уже с трудом держался Ксаурр, кружился бешеным клубком.

Глупые мечтания. Мистлето здесь не за этим. У него уже есть дом, уже есть те, кто его принял.

Он обогревает целый мир — и в этом его удел! Он давал клятву!

Огненный феттир опалил руку Гласитариды, ударил столбом пламени по Венате, защитил Ксаурра — и вновь разгорелась битва.

Тем временем Космодан сошелся в схватке с самим Гламмгольдригом. Сегодня Темный Господин не разыскивал Люгербеца, он решил оставить это лакомство на потом. Желудок Древнейшего сразу же ударил по сильнейшему из богов — он желал сожрать Космодана, пока тот ослаблен, пока не иссякло действие луча Согерахаба.

Поглотить Отца Богов! Даже Гламмгольдрига такая трапеза насытит надолго!

— Я СОЖРУ ТЕБЯ! — прогрохотал демолорд. — СОЖРУ ВСЕ, ЧТО ТЕБЕ ДОРОГО!

Он раздувался все сильнее. Превращался в живую черную дыру, втягивал в себя само пространство. Космодан швырялся молниями, изливал какие-то безумные энергии — Гламмгольдриг пожирал все. Облацы летели в его брюхо сотнями, проскальзывали меж рук и ног Космодана.

Этот безумный хаос творился по всему Сальвану. Громадным покрывалом распахнулся Мизхиэрданн и заполонила все мошкара Кхатаркаданна. Мчались на паргоронских конях гохерримы и поглощали всех гхьетшедарии. Гиалис уже превратился в пепел, и многие из светлых духов не смогут вновь возродиться.

Мирные небожители искали спасения в божественных дворцах, скрывались в Блаженном Океане и Роще всех Миров. Лилейна, прекрасная богиня любви, создала вокруг Грухтахена нерушимый заслон, окружила благим мерцанием.

К нему все ближе подплывал Мизхиэрданн. Этот безразмерный, похожий на колоссального ската демон был даже более неостановим, чем Агг. Его пронзали небесными клинками и прожигали лучами, но все мгновенно затягивалось, а неосторожно ступившие на поверхность — прилипали намертво и становились частью Мизхиэрданна. Он не был таким абсолютным пожирателем, как Гламмгольдриг — но он поглощал всей поверхностью тела.

В то же самое время для демонов он был безопасным укрытием. На нем они брали передышку, на нем перегруппировывались легионы. Словно передвижной плацдарм, Мизхиэрданн все ближе подплывал к центру Сальвана — и вокруг бушевал Кхатаркаданн.

Клубились душистые дымы — на Кхатаркаданна наседали павахтуны. Властители ветров и воздушных потоков, они выдыхали благовония, наполняли все сальванскими ароматами — и в них дохли насекомые Кхатаркаданна. Поверхность Мизхиэрданна это тоже разъедало, но он не мог хватать павахтунов — слишком быстро те двигались.

Вместо него это делали гохерримы. Вылетая из насекомой пурги, они скрещивали клинки с небесными гвардейцами, и оскверненный металл звенел о рассекающие порывы ветра. Когда чуть быстрей оказывался демон — вскрикивал павахтун, и душа его пополняла клинок. Когда опережал небожитель — распадался гохеррим надвое.

Вспышки молний. Со стороны это выглядело вспышками молний. Сотни пересекающихся лучей, подсвечивающих неумолимо ползущую вперед тучу.

Это была уже густонаселенная область. Мистлето уничтожил Гиалис и продолжал что-то там жечь, но остались другие облацы, и остались дворцы богов. Мимо проползал самый огромный и прекрасный из всех — Диамполид, резиденция Космодана… о, сколько жадных взглядов на него устремилось!

Гохерримы — не бушуки. Их не привлекают материальные ценности, им неинтересен простой грабеж. Но во дворце Отца Богов должны найтись такие сокровища, каких нет больше нигде… причем сам Отец Богов сейчас помешать не может, он сцепился в смертельной схватке с Гламмгольдригом.

Тем более, что павахтуны отступили, они тоже перегруппировывались. Не сговариваясь, сразу полсотни гохерримов отделились от остальных — и эскадрон во главе с вексилларием ворвался в бриллиантовые врата.

Здесь не было низших демонов, простого мяса для клинков. Только элитные легионеры, центурионы. Без труда расправившись с арканом-привратником, они вступили под алмазный свод и довольно заулыбались.

Чертоги богов таковы, какими их ожидают видеть. Космодан — верховный бог Сальвана, Бриллиантовый Император, и от него невольно ожидают великолепия. Смертные представляют его дворец таким же, как дворцы своих земных владык — только больше, красивее, богаче. Средоточием сокровищ, хранилищем всех возможных ценностей.

Но он все-таки бог, и ему не нужна мишура в виде золота и самоцветов. Они есть в изобилии — но только как украшение, глаз радовать. А истинная добыча — сокровища духовные, небесные реликвии и артефакты. Многими из них жаждут обладать даже демолорды — и гохерримы такого не пропустили.

Застывшие в камне идеи. Коллекционное оружие, воплощающие чаяния смертных клинки. Несущие возмездие, несущие справедливость. Поражающие чудовищ.

У гохеррима только один клинок. Именной, выкованный своими руками. Если гохеррим создает новый, то избавляется от старого. Но свой всегда можно перековать, добавить в него что-то, улучшить… и сейчас гохерримы видели целую гору бесценного материала.

И перед этой увешанной оружием стеной стояли павахтуны. Всего-то семеро. Небожителям было не до того, чтобы стеречь побрякушки. Вексилларий просто шагнул вперед… пожалуй, он справится с ними всеми в одиночку.

— Они мои, — насмешливо кинул он легионерам. — Разбирайте эти железки — а я накормлю клинок.

Лица павахтунов не изменились. Облаченные в разноцветные одежды из струящихся ветров, они стояли неподвижно, сжимая Клинки Пустоты. Лишь один явно трусил и нервно мял угол занавеси.

Кстати, сквозь нее что-то проступало. Легкие флюиды в ауре… не спрятано ли там что-то особо ценное? Личные вещи Космодана, атрибуты кого-то из прежних богов?..

Вексилларий вынес из ножен клинок. Вексилларий метнулся вперед.

И в то же мгновение павахтун рассек занавесь порывом ветра и перерезал… нечто. Шесть остальных разом возникли перед вексилларием, встали бушующим смерчем — а окна и двери стали захлопываться. Громадный зал оказался закупорен, превратился в бриллиантовый капкан — и из щелей заструился дым.

Дым был не просто дымом. Павахтуны мгновенно в нем рассеялись, а у гохерримов заслезились глаза, начало есть кожу. То тут, то там свистали Клинки Пустоты, небожители наносили удары из ниоткуда — и демоны падали мертвыми.

— Это вас душит не дым, — раздался голос над ухом вексиллария. — Это вас душит ваша алчность.

Он успел обернуться, он успел вскинуть клинок. Успел отразить первый выпад. Он был гохерримом, он возглавлял целый легион — и он сумел отринуть питающие этот дым мысли.

— Пусть от моей алчности страдают другие! — сказал вексилларий.

— А звали-то его как? — поинтересовался Дегатти. — Ты ему довольно много времени посвятил — уж поименуй.

— Наверное, этот вексилларий сам не помнил, как его зовут, — насмешливо предположил Бельзедор.

— Корчмарь всегда так делает, когда не помнит имя, — проворчал Джулдабедан. — А мог бы помнить. Это был доблестный Шодоровагг.

Доблестный Шодоровагг успел убить двух павахтунов. Рассек бы и третьего, но тот исчез, переместился, взмахнул рукавами — и висящее на стенах оружие ринулось к вексилларию.

Его нашпиговало, как подушку для иголок. Большую часть он отбил просто демонической силой, но тут были клинки, что его превозмогли — и Шодоровагг упал мертвым.

— Теперь у тебя полно трофеев, — сказал павахтун, смахивая несуществующий пот. — Только вряд ли ты их унесешь.

Соломенные волосы упали на глаза. Он еще отчетливо помнил бытие смертного, он выглядел вполне человеком. При жизни он был слугой одного степного царька, его возвысили из простого бродяги, потому что господин углядел в нем смекалку и добродетель. И он не раз пригождался господину, не раз сочинял хитроумные планы засад и взятия крепостей… а когда враг ворвался в крепость самого царька, слуга придумал, как его людям спастись.

Всем, кроме него. Кто-то же должен был активировать детонатор?

— Ладно, а павахтуна как звали? — спросил Дегатти.

— Да не знаю я! — всплеснул руками Янгфанхофен. — Меня там не было!

— Ваздур Ган, — снова проворчал Джулдабедан. — На его родном языке это означает «суховей».

Юный небожитель поглядел на демонический клинок. Надо его разбить, освободить поглощенные души… но это терпит. Сейчас важнее помочь тем, кто еще сражается. Это была всего лишь одна удачная ловушка, в нее попалось всего полсотни гохерримов — капля в море.

Но шляпу он поднял. Одежду павахтунам заменяют воздушные потоки, они буквально облачены в ветер и ветром же сражаются, но у них есть небольшие вещицы, не дающие забывать жизнь живую. Вентуарий настаивал, чтобы каждый имел такой духовный якорь. И Ваздур Ган носил шляпу — ту самую, что нахлобучил когда-то на глаза голодному мальчишке степной владыка.

Это заняло одну секунду — но на эту секунду павахтун вышел из состояния живого ветра, частично материализовался. Его увидели другие гохерримы — и сразу трое их ринулись к убийце вексиллария. Даже сквозь душащий их дым — увидели, бросились.

Ваздур Ган сразу исчез. Прокатился под их ногами дымным клубом, рассеялся жарким суховеем. Горячий воздух обдал гохерримов — и свистнул снова Клинок Пустоты.

Их все-таки было слишком мало. Они устроили хорошую ловушку, и большинство гохерримов погибли, включая вексиллария. Но в конце концов дым рассеялся, и демонов осталось еще шестеро — а Ваздур Ган только один.

Но гохерримы не успели его убить. Прогремел гром, ударила волна энергии — и одна из стен рухнула. Обломки тут же испарились, исчезли в никуда, ибо и не были материальны. А в пролом шагнула рослая гохерримка с палашом — и при виде трупа вексиллария она приподняла бровь.

— Жалкое зрелище, — проронила Руналодана. — Это ты убил Шодоровагга?.. Покажись.

У Ваздура Гана не оказалось выбора. Воля демолорда просто заставила его воплотиться, сковала невидимыми нитями.

Он возник из воздуха. С размаху полоснул гохерримку по лицу, приземлился ей на голову меж рогов и сразу прыгнул дальше… но Руналодана оказалась быстрей.

Она схватила его похожей на бычий окорок ручищей и с размаху саданула о стену.

— Внушительная дама, — оценил Бельзедор, которому как раз подали бычий окорок.

Убивать Ваздура Гана быстро Руналодана передумала сразу же. Она вообще решила его не убивать. Будь он смертным, она бы отпустила его восвояси — кодекс гохерримов уважает тех, кто сумел дать отпор.

Но это небожитель, а с ними у демонов разговор короткий. Их души дорого стоят… а этот был еще и весьма смазлив.

Руналодана даже облизнулась. Она многих сегодня уже убила, и стояла теперь, перемазанная ихором. В алых очах боролись кровожадность и похоть. Не хотелось отвлекаться, битва еще далека от завершения, но Руналодана всегда любила живые трофеи.

Она снова саданула павахтуна о стену. Сломала ноги. В ее руках он сейчас был не духом ветра, не призрачным воителем, а вполне материальным юнцом… и из него лилась кровь.

Руналодана заставила небожителя вспомнить, каково это — когда ты кровоточишь.

— Пошли вон, — приказала она гохерримам, оглядывая дворцовое убранство и рассыпанные повсюду реликвии. — Тут все мое.

Они не стали спорить. Не с Налетчицей. Последняя из Резцов возражений не терпит.

Павахтун отползал, утратив всю свою скорость, а Руналодана неторопливо шагала следом, поигрывая палашом. Минуты ей хватит — а потом она вернется к Коже и Волосам.

— Сейчас мне некогда, милый, — сказала она, хватая небожителя за волосы. — Но дома я найду аргументы.

Она лизнула Ваздура Гана в лицо и сформировала энергетический шар. Светлого духа необязательно запихивать в клинок и перерабатывать на условки — можно взять и живьем, а дома освободить.

Надо его просто немного… скомкать.

— Она хотя бы красивая была? — спросил Дегатти.

— Красота в глазах смотрящего… — замялся Янгфанхофен, поглядывая на супящего брови Джулдабедана.

— Ох уж этот Дегатти, все бы ему мордашку посимпатичней, — хмыкнул Бельзедор. — Я думаю, Ваздуру Гану было неважно, красивая она или нет.

Руналодана не успела этого сделать. Издали донеслось хлопанье крыльев. Шум нарастающего урагана. Налетчица ускорилась, добавила энергии, спеша запечатать добычу… но она не успела. Прежде, чем Ваздур Ган исчез в демонической клетке, ее схватили за руку.

Вентуарий возник, как порыв ветра. Бог воздуха, быстрейший из обитателей Сальвана, он одним движением заставил демоницу разжать пальцы, а другим — отшвырнул назад.

Мгновением спустя сверкнул палаш. Тут же забывшая о каком-то павахтуне, Руналодана снова облизнулась. О нет, взять живым Вентуария она не надеялась… но какая же ценная добыча!

Вряд ли даже бушуки сумеют пересчитать на условки душу божества!

Она сразу вылетела наружу, выбросила себя из Космоданова чертога. Там, под божественной крышей, демоница чувствовала себя скованной… там семеро павахтунов расправились с полусотней гохерримов, в том числе вексилларием!

Другое дело — под открытым небом. Окружающий Сальван океан Света по-прежнему полыхал миазмами скверны, от Банка Душ по-прежнему шли волны поддержки.

Пока Мараул держит рычаги — божок ветра ей не противник.

Мизхиэрданн успел уйти очень далеко и сейчас захлестывал островок безопасности, что создала Лилейна. Там же Джулдабедан сражался с Алемиром, а Кхатаркаданн окутывал неустанно возрождающейся тучей Савроморта.

Кипели повсюду и другие схватки. Марекс и Гласитарида бились с Мистлето и Ксаурром, Цидзуй и Кефринекс противостояли Аггу и Худайшидану, Солара сдерживала легионы Мардзекадана, Часкет напал на Бекуяна, а ларитры сражались с тремя богами разом.

Просперина, Скогарох и Йокрид стояли против Све Роага и Лиу Тайн. Это походило на огромное дымное облако, в котором лишь кое-где сверкали молнии. Трое против двоих… и ларитры явно побеждали.

Эти твари — самые опасные противники что для демонов, что для небожителей… да и для богов тоже. Они блокируют и пожирают любые разновидности духовной силы, поглощают высшие энергии, перекрывают астральные каналы. Им очень сложно противоборствовать, ведь они сами — чистая демоническая сила.

Ожившее дыхание древнего божества.

Другие демолорды не имели такого преимущества. Но у них были другие. Те же гхьетшедарии покинули свои гхьеты — но их внутренние анклавы отобрать никто не мог. Аркродарок, Кошленнахтум и Гариадолл штурмовали Эрреберету — самое необычное в Сальване облаце, окаймляющее громадный железный остров.

Обитель Тостакора, Великого Прогрессора.

Не так уж давно этот необычный бог вошел в сальванский пантеон. И трех тысяч лет не прошло с тех пор, как возникла над Блаженным Океаном Эрреберета. И как часть пантеона Тостакор стоит в последних рядах, покровительствуя в большинстве миров лишь часовщикам, да стеклодувам, да мельникам, да строителям метательных машин.

Но в одном техногенном мире у него есть собственный культ, единоличный. Адепты Тостакора бороздят там космос, строят станции на орбитах сотен планет. Они обожествляют прогресс, расширяют свою державу во славу эволюции материи.

Их религия — не такая уж и религия, они просто верят, что бог — это материя, и материя организуется в живое, а живое — в разумное, и они сами несут в себе частицы Тостакора. Исполняют его волю, упорядочивая хаотичную вселенную, придавая ей все новые сложные формы, пока не достигнут Замысла.

Лучшие из таких эмиссаров становились в посмертии машинными ангелами, продолжая нести слово божие к далеким звездам. В Эрреберете была их штаб-квартира, отсюда они возвращались в свой родной мир, незримо участвуя в жизни живой.

Но сегодня Тостакор призвал их на защиту Сальвана, призвал помочь союзникам — и окружила Эрреберету сфера духов в боевых скафандрах. То было, разумеется, лишь внешнее, иллюзорное — в этом виде воплощалась их духовная сила, такой она являла себя миру. Машинные ангелы палили лучами смерти и активаторами пространственных искажений, отбивались от возникающих повсюду гхьетшедариев, защищали свою крепость.

И с ними был их бог. Вот чудовищный импульс разворотил грудную клетку кульминату — то Тостакор выстрелил из своего атрибута, божественного рельсотрона. Другой кульминат взревел и саданул ручищей… и даже броня Тостакора треснула, даже его пробрало от космической мощи Кости Древнейшего. Но он тут же взметнулся вновь, и зажужжал в его деснице божественный пиломеч.

Убить или хотя бы ранить бога несказанно сложно — но способы все же существуют. И Паргорон ни за что бы не затеял эту войну, если бы не имел таковых.

Тем более, что убить или хотя бы ранить демолорда тоже очень сложно… даже для бога.

Воздух нестерпимо гудел — целая армия гхьетшедариев втягивала все сущее в свои анклавы. Они разрушали Эрреберету, разрывали на миллионы частей. Тостакор уничтожал демона за демоном, и уже два барона погибли от его стальных рук… но они не заканчивались. Гхьетшедарии мелькали целым роем, они переносились с места на место, исчезали и появлялись, мгновенно телепортировались… но то и дело очередной импульс находил цель.

— Неважно, насколько быстро вы бегаете, — молвил Тостакор. — Важно, насколько быстро я стреляю.

А потом Аркродарок и Гариадолл заняли позиции.

Простые гхьетшедарии должны были только расчистить пространство. Вымести всех лишних, всех этих мелких небожителей. Чтобы занять при этом Тостакора, им были приданы семь кульминатов — и они сумели на какое-то время затруднить даже бога.

А потом два демолорда повисли на двух концах треугольника, а в третьем распахнулся портал — и высунулось… нет, не очередное щупальце. Высунулся центральный стебель Кошленнахтума, невероятной толщины хобот с клыкастым зевом.

Аркродарок и Гариадолл тоже перешли в истинные облики. Громадный дракон и гигантская обезьяна тоже распахнули пасти…

— Кстати, Дегатти, извини, что прерываю рассказ, — обратился к волшебнику Янгфанхофен. — Когда я рассказывал эту байку Лахдже, она почему-то на этом моменте начала смеяться, как гиена. Ты не знаешь, почему?

— М-м-м… нет, — пожал плечами Дегатти. — Вроде ничего смешного.

Они скрутили его втроем. Сразу три всепоглощающих потока, сразу три демолорда разом — и Тостакора растянуло, как канатами. Со свистом исчез в пасти Гариадолла пиломеч, вырвало и унесло из руки бога рельсотрон.

Самого Тостакора они убить все равно не могли. Даже их пожирающей мощи на него не хватало. Но в задачу гхьетшедариев входило только удержать, не дать сопротивляться… а финальный удар нанес другой.

Четвертая пасть. Прямо под Тостакором разверзлась четвертая пасть. Бекуян и Согерахаб обстреляли Космодана издали, и всего на две секунды того ослепило, заставило прикрыть глаза… и Гламмгольдриг воспользовался этими секундами!

Он провалился сквозь пространство, высунулся в другом месте — и сомкнулся клыкастый кратер.

А потом еще раз. И еще. Гламмгольдриг откусил Тостакору ноги, откусил половину туловища, сожрал по самую шею… и проглотил окончательно. Желудок Древнейшего сокрушил несокрушимую броню, разгрыз божественные кости… и вот, не стало Тостакора.

Не стало одного из самых молодых — но и самых сильных богов.

Мигом спустя на Гламмгольдрига обрушился Космодан — но было уже поздно. Демолорды-гхьетшедарии исчезли, а Темный Господин издал торжествующий хохот:

— ПРОСТИ ЗА ПЕРЕРЫВ, МНЕ НУЖЕН БЫЛ ПЕРЕКУС! ПРОДОЛЖИМ?

Янгфанхофен и Эсветаллила стояли друг против друга. Алебарда пока была опущена к земле, тесак не покинул пояса.

Но напряжение меж братом и сестрой можно было резать ножом.

На счету Сильдибедана было чуть-чуть больше двух процентов общего капитала Банка Душ. Настолько чуть-чуть, что практически незаметно — два целых и две тысячных процента. Разделенного пополам, счета хватило на двух демолордов — но у них обоих теперь на какой-то волосок больше заветной доли. Любой более-менее крупный расход сбросит их ниже черты.

Оба это понимали. И также оба понимали, что они друг другу ближайшие родственники. Так уж вышло, что ни у кого из двоих не было здравствующих детей. Гибель одного автоматом удвоит капитал второго.

Кого угодно это сделало бы смертельными врагами.

Эсветаллила была в своем боевом облачении. Будучи вексилларием, она возглавляла Третий легион — тот, что охраняет Банк Душ. Достойная дочь своего отца, она тысячи лет занимала этот пост, несла знамя с мечом, пригвождающим к земле ключ. Герб Третьего легиона, символ несокрушимого запора на главной сокровищнице Паргорона.

Янгфанхофен, наоборот, был в старом засаленном фартуке. Садим принес ему весть прямо во время стряпни… и он закончил готовить, пока слушал своего нового бухгалтера.

Хотя о смерти отца Янгфанхофен узнал даже до того. Поскольку их с Эсветаллилой двое, счет переключился с некоторым запозданием — но это все же случилось раньше, чем на поварню ворвался завывающий Садим. А не заметить того, что ты теперь демолорд… нужно быть невероятно рассеянным, чтобы такое пропустить.

И теперь между наследниками Сильдибедана висело тяжелое молчание. Ни тот, ни другая не касались клинков. Ни тот, ни другая не собирались нападать первыми.

И в то же время каждый боялся, что второй окажется… менее щепетилен.

Пальцы Эсветаллилы дрогнули. Она взялась за рукоять алебарды… приподняла ее… взгляд не отрывался от брата, но брат стоял неподвижно. Гохерримка вскинула именной клинок… и швырнула наземь.

— Хочешь — нападай, — сказала она. — А я не буду.

— И я не буду, — пожал плечами Янгфанхофен, не касаясь тесака. — Знаешь, это наследство… я вполне состоялся и как повар. Если это означает, что мы будем врагами… так я уж лучше вернусь к котлу.

Плечи Эсветаллилы облегченно опустились. Она сделала шаг — и протянула руку.

— Несколько дополнительных акций не стоят потери брата, — сказала Эсветаллила.

— Ну тогда давай помянем отца, что ли? — достал пузатую бутыль Янгфанхофен.

— И отметим наш новый статус, — улыбнулась Эсветаллила.

Раздались оглушительные рыдания. Садим, этот старый прожженный банкир, ревел в три ручья, глядя на своих новых хозяев. Все это время он топтался в сторонке, тоскливо ожидая, когда один убьет другого… он ведь даже не смел надеяться, что в живых останутся оба.

— Как я вас люблю! — всхлипнул он, обнимая ноги гохерримов. — Семья — это самое главное, я всегда это говорил и буду говорить!

— Так все бушуки говорят, — усмехнулась Эсветаллила.

— Обещаю служить вам так же верно, как служил вашему отцу! — пообещал Садим. — Буду воровать ровно столько, чтобы это вам не вредило!

— Спасибо, Садим. Мы это ценим.

Донесся бесшумный хлопок. Янгфанхофен и Эсветаллила машинально схватились за клинки — но то оказался всего лишь гхьетшедарий… гхьетшедарийка. Женщина редкой красоты.

— Мои господа, — чуть наклонила она голову. — Кажется, мы незнакомы. Мое имя — Совита.

— Старшая жена Фар’Дуватхима? — узнал ее Янгфанхофен.

— Единственная жена Фар’Дуватхима. И я… я не знаю, с чего начать…

Лик прекрасной демоницы омрачился. Она все еще колебалась, видно было. До последнего не была уверена, долго взвешивала все «за» и «против».

Но в конце концов она открыла рот и рассказала о визите в их крепость божества и случайно подслушанном разговоре.

— Ха, случайно! — фыркнул Джулдабедан. — Эта стерва всю жизнь продавала всех, кого могла! Но начала с Фар’Дуватхима…

Нет, она действительно колебалась очень долго. Но дело, конечно, было не в любви. Просто Совита никак не могла решить, при каком раскладе больше выиграет. Но когда ее муж связался с ла-ционне и убил Судью Паргорона, она поняла, что дело пахнет жареным и надо срочно определяться в симпатиях.

Увы, из-за того, что она тянула до последнего момента, ей некому стало доносить. Все оставшиеся в Паргороне демолорды либо участвуют в войне удаленно, либо Бго. Совита не надеялась объяснить что-нибудь Тому, Кто Кричит В Ночи.

И потому она бросилась к свежеиспеченным наследникам Сильдибедана.

Она не знала и не могла знать конкретного плана Фар’Дуватхима. Только то, что удалось подслушать. Но хватило и этого, чтобы все стало очевидным.

Янгфанхофен и Эсветаллила переглянулись — и поняли друг друга без слов.

Банк Душ — самая охраняемая часть Паргорона. Бушуки давным-давно защитили его от чужаков, завязали все на духе бога-творца Паргорона. Двери открываются только перед демолордами, а внутри может находиться только тот, кто несет частичку Плоти Древнейшего.

Но именно демолорды сейчас туда и вломились. Два своих и один чужой… но этот чужой тоже был носителем Плоти Древнейшего. Не первородным, у ла-ционне давно не осталось первородных. В отличие от большинства других демонов, их бессмертие — распределенное, их тела недолговечны, и души постоянно переселяются из одного в другое.

Но они остаются Кровью Древнейшего — и сегодня Кровь Древнейшего вступила в Банк Душ.

Сорокопут уже взял все внутри под контроль. Его тернии протягивались по древним коридорам, высовывались из точек, которых касался повелитель. Он приказывал — и повсюду распускались цветы, источая душные ароматы. Они тянулись в глубины, проламывали трещины, присасывались к душехранилищам… но до самого главного пока не добрались.

Сейчас, именно сейчас Банк Душ был максимально уязвим. Бушуки перенаправили всю энергию к Мараулу, пустили ее на поддержку легионов в Сальване. Да, оставались защитные печати, рядом стояли кульминаты, а с небес смотрел недреманным оком Сильдибедан… но печати и кульминаты не тронули демолордов, а Сильдибедана Фар’Дуватхим убил.

И когда они ворвались в центральный зал, где кипел астральный туман и переливались миллиарды нитей… это стало для бушуков шоком. Мараул восседал в кресле, и от него прямо к Согерахабу уходил полыхающий хобот, настоящая бездна энергии, что позволяла демонам свободно бесноваться в Светлом мире.

Ему ассистировали четыре брата — но то были всего лишь банкиры. При появлении аж трех демолордов они выпучили красные глазенки, опешили, растерялись…

Они ведь в первый момент не поняли, что происходит. Фар’Дуватхим и Сорокопут — из владык Паргорона. При других обстоятельствах бушуки приветствовали бы их со всем почтением.

Но над ними возвышался многорукий железный истукан. Незнакомый… и знакомый. Сыновья Мазеда родились задолго до бегства ла-ционне, они помнили их технологии.

— Карау-у-у-ул!.. — заверещал Мараул.

Зедан, Дворк, Измиор и Каген закрутили руками… но они среагировали слишком поздно. Фар’Дуватхим исчез — и появился, приставляя когти к горлу Мараула. Террор выставил все свои клешни — и накрыл банкиров смертельным шквалом.

А тернии Сорокопута проросли сквозь трещины и потянулись к энергетическим потокам, окутывающим Мараула. Шипы жадно впились в проложенный сквозь миры Канал, принялись точить его и высасывать, перехватывая поток темной ба-хионь, втягивая бессчетные условки.

У Сорокопута ведь тоже есть счет в Банке Душ. Всего один и две десятых процента — но это его неоспоримый пакет акций. Он мог распоряжаться им по своему усмотрению — и сейчас он подключился непосредственно к источнику.

— Фар’Дуватхим, ты что… ПРЕДАТЕЛЬ?! — истошно завопил Мараул, глядя на когти у своего горла. — ПАМАГИ-И-И-ИТИИИИ!!!

Он послал ментальный клич, воззвал о помощи ко всем, кто мог услышать. К тем, кто все еще оставался в Паргороне, и тем, кто был сейчас в Сальване… пусть бросают все, пусть вернутся, спасут Мараула!.. и свои счета!

— Не получится, — сказал Фар’Дуватхим, вышвыривая Мараула из кресла, в стальные объятия Террора.

И канал прервался. Окно в Сальван закрылось.

Сальван — громадный мир. Но из каждого его уголка было видно, как гаснет и исчезает этот фонтан чистой Тьмы, как прерывается астральная пуповина… и начинают исчезать помехи, что укрепляли демонов и разрушали стабильность светлых духов.

— МАРАУЛ, ЧТО ПРОИСХОДИТ?! — гневно взревел Гламмгольдриг.

Но ответа не было, Мараул молчал. Зато Космодан широко улыбнулся, расправил плечи и вдохнул полной грудью.

У Громовержца наконец-то перестало шуметь в голове.

— Не в буквальном смысле, Дегатти! — сказал Янгфанхофен прежде, чем волшебник его перебил. — Конечно, у богов не шумит в голове, как у вас, человечков! Но если б я сказал «у него закончилось нарушение интеграции божественной оболочки и аспектных надстроек в первостихийный спектр атманического поля», то это не дало бы нужной эмоциональной окраски!

И вот теперь Гламмгольдригу пришлось несладко. С потерей поддержки Паргорона баланс резко сместился… а боги вновь обрели полный контроль над своим миром. Сполохи Тьмы не погасли мгновенно — они просто не могли погаснуть мгновенно! — но они принялись стремительно таять, растворяться в бездонном космосе.

Первым это прочувствовал Согерахаб. На него уже несколько раз нападали, но пока сохранялась поддержка Банка Душ — Десница успешно отбивался. А теперь она исчезла — и до него добралась Юмпла.

Двуликая богиня, единственная в Сальване с полноценной темной ипостасью, она имела схожие с Согерахабом силы. Тоже владела первостихийным обращением — и она его применила.

Ее ипостаси разделились. Бабушка с одной стороны, Старуха с другой. Одна создала точку концентрированного Света, другая — Тьмы.

А потом они устремились друг к другу.

Взаимная аннигиляция первостихий. Бахнуло так, что замерцало на весь Сальван. И хотя Согерахаб выжил, уцелел… из битвы он выбыл сразу же. Похожая то ли на паука, то ли на кошмарную руку, древняя тварь потеряла часть конечностей и безвольно поплыла, оставляя кровавый след.

— Защищайте Согерахаба! — взревел Мардзекадан, с трудом отбивая удар Алемира. — Группируемся!

Гохерримы стали собираться вокруг демолордов. Они оставили в покое Грухтахен, забыли о собравшихся под экранами Лилейны небожителях, и отступили к Эрреберете. Тостакор погиб, и никто не был властен в этой части Сальвана.

Машинных ангелов уже рассеяли. Бекуян замерцал над главным пиком, Ге’Хуул и его кэ-миало выставили ментальный заслон. С потерей Банка Душ и Согерахаба атака стала захлебываться, и демоны отступили на занятые позиции, стали создавать крепость.

Покинул Гиалис и Мистлето. Он не мог себе позволить быть отрезанным от Центрального Огня. Извергнув особо мощную вспышку, он опалил Гласитариду и вместе с Ксаурром тоже отступил к Эрреберете.

Медленно отступал и Кхатаркаданн. За него взялся не кто-нибудь, а сам Савроморт… или, точнее, Кхатаркаданн взялся за Савроморта. Состоящий из мириадов отдельных тел, он был сложным противником для бога смерти.

Будучи всего лишь Волосами, Кхатаркаданн отличался удивительной неубиваемостью. Савроморт сеял смерть — но смерть бесплотную. Кхатаркаданн умирал миллионами себя — но из этой смерти рождалась новая жизнь. Они мгновенно проходили все стадии, его мошки — откладывали яйца, становились личинками, взлетали в воздух… и все повторялось вновь. И без того краткоживущие, пожирающие буквально друг друга, они не боялись смерти — и Савроморту было тяжело иметь дело с таким противником.

Но потом к нему присоединился Херем — и с двоими разом Кхатаркаданн связываться не стал. Бог времени вызывал у него даже большие опасения, чем бог смерти — и Смрадный Господин тоже отступил к Эрреберете.

А вот Мизхиэрданн отступить не смог. Он слишком близко подплыл к Грухтахену, слишком широко расплылся — и оказался без поддержки. Один из сильнейших демонов, в одиночку против всех он продержался недолго. Вената, Елегиаст и Люгербец насели на него втроем, со всех сторон ударили алайсиаги, эйнхерии и даже повара-гастроны.

Мизхиэрданна пригвоздили к тысячам облац. Пронзили в тысячах мест, лишили возможности двигаться. Он продолжал жить, он рвался на волю и источал скверну — но его прижимали все крепче.

— Матерь, что там у вас происходит?! — крикнул Джулдабедан.

— Нас предали, — бесстрастно произнес Ярлык Мазекресс, глядя на происходящее. — В Банке Душ ла-ционне.

Ее порталы оставались активны. То тут, то там прорывались мясистые хоботы, забирая раненых демонов и исторгая подкрепление, новорожденных орущих тварей. Активен был и Кошленнахтум, его щупальца полностью закрыли Эрреберету с одной стороны, не подпускали никого. Кому-кому, а ему потеря поддержки оказалась безразлична — он и так телом оставался в Паргороне.

Но Сорокопут?.. Где Сорокопут?.. Джулдабедан пронизывал пространство взглядом — и не видел нигде его порталов. Только плавали кое-где обрывки ядовитых терний, но они уже разлагались под нестерпимым Светом.

А Фар’Дуватхима не было с самого начала…

— Предатели! — стиснул кулаки гохеррим. — Я должен был это предвидеть!.. И ты тоже!..

Бекуян ничего не ответил.

К Эрреберете отступали все. Со свистом неслась к обители Тостакора Руналодана, которую преследовал Вентуарий. Быстрейший из богов двигался так, что невозможно уследить — но и Руналодана ускорилась до невозможного.

С ревом сходились в кольцо кульминаты. Худайшидан отбивался от кошмарного трехглазого оленя и защищал Агга. Из-под его маски струился дымок.

— Не вынуждай меня!.. — взялся за нее Гниющий Князь.

Демоны стягивались к взятой крепости. Но сейчас, когда положение ухудшилось, их единство поплыло. Каждый стал сам за себя — гохерримы месились отдельно, гхьетшедарии и кэ-миало отдельно.

Плохи стали дела и у ларитр. Они не могли отступить, их заблокировали. Весь этот громадный дымный клуб окружили Светоносные, окружили хронеры… и с ними были сразу четыре бога. Солара и Просперина с одной стороны, Йокрид и Скогарох с другой.

И сфера смыкалась.

Ларитры тянули дымные протуберанцы. Пытались вырваться, объединив демоническую силу, фактически став единым существом. Вместо десяти колен тут стало считай два — мужское и женское, Све Роаг и Лиу Тайн.

И Лиу Тайн сейчас многократно превосходила Све Роага. Его колено было сильнейшим из всех — но оно было единственное. А Лиу Тайн возглавила целых девять.

Неудивительно, что со стороны Све Роага защита просела, там общий строй оказался слабее — и именно туда ударили боги.

Йокрид и Скогарох были с этой стороны. Не самые известные из Двадцати Двух. Всего лишь бог смеха и бог страданий. Узкие аспекты, немногочисленные адепты, противоречивое отношение. Все славят солнце на небе и преклоняются перед неумолимым роком — но чье воображение поразят весельчак и мученик?

Им приносили жертвы, их просили о покровительстве и снисхождении. Они получали свою долю ба-хионь. Но их всегда называли в числе последних.

А зря.

Йокрид и Скогарох воплощали те силы, что относятся к активным волевым усилиям. Скогарох помогал преодолевать страдания, смиряться перед неизбежным и довольствоваться нынешним. Йокрид утишал грусть, снижал стресс и улучшал настроение. Скогарох давал силу подниматься, когда тяготы бытия слишком велики. Йокрид снимал часть этой печальной тяжести, позволяя над ней посмеяться.

Трудно было представить двух более непохожих. Йокрид был в своем размалеванном трико, шутовском наряде и колпаке с бубенцами. Лицо скрылось под клоунской маской — и только глаза оставались серьезными и даже жестокими.

Скогарох же… на нем были вериги. Облаченный в простые одежды, изможденный и покрытый шрамами, он воплощал в себе всю боль этого мира, все муки… но глаза его светились состраданием.

Цепи Скогароха растягивались. Окружали Све Роага. Запечатывали. Все прочнее отделяли от Лиу Тайн, ее Дочери и шестнадцати Дам. Отделяли от всех женских ларитр.

Те не могли прийти на помощь. Их жгло пламя Солары и скручивала воля Просперины. У них хватало сил противостоять — но только на это и хватало.

— Прекрасная возможность истребить все это племя! — прокричала Солара, создавая солнце в своих ладонях.

Тишина была ей ответом. Зловещая тишина. В стане ларитр что-то происходило. Этот живой дым явно пришел к какому-то решению — и колено Све Роага перестало сопротивляться отделению.

Напротив — оно само рванулось навстречу. Сжатое до невозможности, скрученное в луч, в тончайшую черную нить, оно ударило ломаной, рассекая пространство, прорезая божественные заслоны.

Све Роаг нацелился на Солару. Сильнейшую среди четверых — и опаснейшую для демонов. Пожалуй, даже Космодан не столь опасен для них, как богиня солнца. Уничтожить хотя бы ее — и можно отступать.

Все свое естество Све Роаг сосредоточил в этом желании. Уничтожить божество. Они с Лиу Тайн уже убили одного недавно — смогут и снова.

Хоть всех — дай только возможность.

Вспышка! Удар! Воплощенная демоническая сила выстрелила точно в Солару, Све Роаг с шлейфом из тысяч ларитр вонзился в щит Солары… расколол!.. пронизал доспехи!.. прошел сквозь ее ауру Света… поразил в самую суть!..

Так же, как Экезиэля. Демоническая сила стала проникать в истинное тело богини, расходиться по коже черными трещинами… но взгляд Солары остался тверд. Она могла уклониться, могла развоплотиться — но не стала. Светлая Госпожа была абсолютно уверена, что скверное создание не сможет ей навредить — и ее воля оказалась сильней воли Све Роага.

В этот раз он был один, без Лиу Тайн. И один вступив в противоборство… он не справился. Солара запечатала его в собственной груди, взмахнула копьем, отрезая от дымного шлейфа, отрезая от всех прочих ларитр… а потом она засияла особенно ярко.

Их битва длилась мгновения. Закончилась за один удар сердца. Лиу Тайн не смогла прийти на помощь — ей противостояли остальные трое богов. Све Роаг пытался преодолеть Солару, поразить ее изнутри, но сами попытки жгли его, расточали… и через один удар сердца Дыхание Древнейшего прервалось.

На груди Солары осталось дымящееся пятно. Даже ей нелегко далось убийство подобной сущности. Но она вновь вскинула копье, целясь в остатки колена Све Роага. Их надо уничтожить срочно, сразу же — пока не перешел счет, пока кто-то в этом клубе не стал новым демолордом.

Разом ударили и Светоносные. Остатки мужского колена корчились и извивались, гибли один за другим. Ларитры теряли единство, вновь рассыпались на отдельных демонов… и Лиу Тайн по-прежнему не могла прийти на помощь.

— Их всегда двое! — вскричала Солара. — Найдите сына!

На самом деле здесь было не одно колено. Этот клуб состоял из остатков всех девяти мужских колен. Утрачивая одно за другим своих Кавалеров, они сплотились под тенью Све Роага — и сейчас им угрожало окончательное истребление. Все новые ларитры исчезали, развеивались, отправлялись на Кровавый Пляж — но продолжали клубиться вокруг…

— Вступаю в наследство, — донесся голос из самого центра.

И клуб со свистом начал втягиваться в одну точку.

— Нас слишком мало для колена, — сказал Глем Божан. — Станьте мной.

— Назад!.. — велела Солара.

Но было поздно. Все мужские ларитры слились в одну. Не так, как они сливаются обычно, временно смешиваясь в дымной туче. Полностью, окончательно. Бесповоротно.

Будучи газообразны по самой природе, они даже не стали концентрироваться. Просто разом отринули самость — и продолжили жить в Глем Божане.

И к нему уже перешел счет Све Роага. Одна-единственная ларитра, уже не клуб, не колено — но он стал чистой смертью. Дымные щупальца хлынули к Соларе, хлынули к Просперине, поглотили ближайших небожителей и разметали остальных…

А потом этот вихрь демонической силы полоснул наотмашь.

Он сделал вид, что бьет по Соларе. Все ожидали именно этого. Что сын пожелает отомстить за отца, закрепить успех. Солара тоже ожидала — и Солара была готова.

Но Глем Божан внезапно ударил в противоположную сторону.

Детская уловка. Вот так просто. Неожиданность для всех — и эта неожиданность дала одно мгновение. Всего одно — но больше не потребовалось.

Глем Божан всей сутью разрезал вериги Скогароха — и его самого. Бог страданий просто оказался в самой удобной точке. Наследник Све Роага полыхнул всей мощью, истратил еще часть дыма — но нанес смертельную рану. Скогароха отбросило, закрутило… и безумный ливень женских ларитр вырвался из котла. Возглавляемые Лиу Тайн, сопровождаемые Глем Божаном, они ринулись к остальным, ринулись к основному войску.

Но было поздно. Космодан только что одолел Гламмгольдрига. Тот вырос до невообразимых размеров — но Громовержец стал еще больше… и вскинул этот мясной куль над головой. С какой-то невообразимой силой бог швырнул демолорда — швырнул в космос, в бездну чистого Света.

Прямо к центру аркалического скопления. Туда, где полыхал сальванский квазар.

— Посоревнуйся с ним, — бросил ему вслед Космодан.

И в то же самое время Джулдабедан попался в паутину Часкета. Бог-паук опутал ею половину Сальвана, этими тенетами пространства и времени. Угодив в его сети, демоны теряли ориентацию в пространстве, теряли самих себя — и даже для мозга демолорда это было мучительно.

Обычные нити демоны и тем более демолорды все-таки разрывали. Но Джулдабедан угодил в самый центр, переплетение главных линий — и сам Часкет тут же появился рядом, стал затягивать добычу в астральный кокон, превращать в огромный матерящийся клубок, отрезая от легионов, отсекая от остальных гохерримов…

— Так, — резко поднялся Джулдабедан. — Про то, как я ранил Алемира, ты не рассказал. Про то, как я спас Ге’Хуула, ты не рассказал. Про то, как я прорвал цепь анирнисиаков и вывел целый легион из окружения, ты не рассказал. Про то, как мы с Мардзекаданом заблокировали и нанесли контрудар Марексу, ты не рассказал. А вот про то, как меня взяли в плен — это, конечно, пожалуйста.

— Я не могу рассказать про каждый эпизод той битвы, — пожал плечами Янгфанхофен. — Я рассказываю про ключевые.

— Это все были ключевые эпизоды!

— Для тебя. Но я вот их пропустил — и что изменилось? Ничего.

— Изменилась моя роль в той битве! Я выгляжу каким-то простофилей!

— Извини, Учитель. Это был единственный важный эпизод с твоим участием.

— Все остальные тоже были важными! Если бы мы не организовали оборону, потери…

— Можно, мы просто дослушаем историю? — устало спросил Бельзедор.

Мараул дрался, как лев. Крохотный бушук мелькал молнией, появлялся и исчезал, окутывал все миражами и искажал реальность. Он был в самом центре Банка Душ, в его командном центре — и он готов был сдохнуть за свои… за паргоронские богатства.

Два его брата лежали мертвы. Зедан и Измиор… у них остались дети, внуки, правнуки!..

Дворк и Каген живы… но помощи от них можно не ждать. Террор изрешетил их, проклятый ла-ционне превратил двух банкиров в еле дышащие комки плоти!

Мараул сражался один. Один против трех демолордов. Когти Фар’Дуватхима, тернии Сорокопута, огненные грады Террора… они не давали ему продыху! При любых других обстоятельствах Мараул предпочел бы отступить, покинуть заведомо проигрышный бой… но не здесь, нет, только не здесь!

Он бы призвал детишек, призвал всю свою несметную родню… но что это изменит? Террор уже лишил его двух братьев, уже осиротил два клана!

Кровожадные ублюдки! Это же не бушуки истребили нактархимов и выдавили сурдитов с ла-ционне! Это гохерримы!

— Как это оказалось легко, — раздался голос у самого уха. — Даже смешно.

Фар’Дуватхим наконец его опередил. Оказался именно там, куда переместился Мараул. Его когти разорвали кожу, располосовали мясо… Мараул завизжал от боли.

— Паршивые ублюдки!.. — процедил он. — Вы можете убить меня, но условки вам не… нет, нет, не убивайте!!!

Его, в общем-то, и не собирались убивать. Директор Банка Душ был нужен живым… пока что.

Террор уже выпустил одного из ла-ционне в туманный бассейн, и тот носился там, считывая духовные частоты, пока основной коллективный демолорд высился на краю, развернув множество стальных рук. В корпусе клубились ла-ционне, многие тысячи ла-ционне, спрессованных до полной нематериальности.

Сорокопут тоже пронизал все своими терниями, и разделял счета, отключал свой и Фар’Дуватхима пакеты акций. Но этого было недостаточно. Требовался еще и сам директор. Его подтверждение.

Он не владелец Банка Душ, этот бушук, ему никто не дал бы такую безраздельную власть. Он просто один из крупнейших акционеров с доверенностью на управление механизмом. Каждый вкладчик имеет полный контроль над своим счетом, может пополнять и тратить его как заблагорассудится… но не может изъять. Не может перевести в другую душехранительную систему. Что попало в Банк Душ — остается в Банке Душ.

Однако Сорокопут искал долго — и нашел одну лазейку. Прямо сейчас у Мараула есть общая доверенность. На время военных действий ему выдали согласованный карт-бланш. И если он просто подтвердит перевод…

— Думаете, вы победили?! — шипел Мараул, пока Фар’Дуватхим выкручивал ему хвост. — Думаете, вы уйдете безнаказанными?!

— Боги сейчас вырезают гохерримов, ларитр и гхьетшедариев, — холодно сказал Фар’Дуватхим. — Флот ла-ционне ждет на границе. У тебя есть выбор, Мараул. Ты присоединяешься к нам или остаешься на стороне проигравших.

Взгляд бушука заметался между нактархимом, сурдитом и ла-ционне. Последние отродья вымерших народов, почему они не могли просто сгинуть в эпоху Десяти Тысяч Лет?!

— Ты и вся твоя родня, Мараул, — надавил Фар’Дуватхим. — Ла-ционне не испытывают вражды именно к бушукам. Я тоже. Новому порядку вы пригодитесь.

— А я останусь директором Банка Душ? — дрожащим голосом спросил Мараул.

Фар’Дуватхим посмотрел на Террора. За неимением головы тот не мог кивнуть, но по металлу прошли лиловые искры, и суперкомплекс изрек:

— Финальное решение — за Кровотоком. Но тот склоняется оставить за каждым его функции.

— Видишь, Мараул, — сказал Фар’Дуватхим. — Все останется по-прежнему. Мазекресс никто не тронет. И кульминаты будут гулять по паргоронским просторам. Кэ-миало продолжат поддерживать кэ-сеть. Даже ларитр с гхьетшедариями оставят на прежних местах… тех, что уцелеют.

— А Сальван?!

— Что Сальван? С ними мы договоримся. Открой глаза, Мараул — эта война нужна только гохерримам… да еще Гламмгольдригу. Без них мы будем мирно жать души и торговать.

— А кто нас защитит?!

— Кульминаты продолжат гулять по паргоронским просторам, — повторил Фар’Дуватхим. — А в отсутствие гохерримов Мазекресс пойдет мне навстречу.

— Ты не торопись, Мараул, подумай как следует, — сказал Сорокопут. — Мы никуда не торопимся. Но помни, что пока ты колеблешься, за Кромкой продолжают гибнуть наши друзья.

Друзья. У Сорокопута все друзья. Мараул почувствовал сухость во рту, ему захотелось исчезнуть, оказаться где угодно в другом месте.

Если он примет решение прямо сейчас, демонов погибнет меньше. Но когда они вернутся… они вернутся в Паргорон, захваченный ла-ционне. Если те получат контроль над Банком Душ, то возьмут демолордов за яйца. Мараул представил, какими глазами они все будут смотреть на него, и аж похолодел.

И он не верил посулам Фар’Дуватхима. Ла-ционне не такие дураки, чтобы оставить бушуков сидеть на управлении капиталом. Они-то, в отличие от гохерримов и гхьетшедариев, смогут взять его в свои руки.

— В общем-то, нам не так уж нужно твое содействие, — опустил пальцы в туман Сорокопут. — Пока остальные в Сальване, а тебя мы держим за горло, ла-ционне и так возьмут Паргорон голыми руками. Просто с твоей помощью это было бы быстрее и бескровнее. Все бы остались тебе благодарны, Мараул.

Кого другого его слова бы обманули. Но Мараул был таким же демоном. Более того, он был бушуком, первородным сыном Языка Древнейшего — и он прекрасно видел, как тернии Сорокопута прорастают сквозь пространственные трещины, как тянут из душехранилища потоки условок.

Цель Террора — захватить Чашу. Цель Фар’Дуватхима — отомстить гохерримам. А вот цель Сорокопута… сильнее всего Мараула нервировал Сорокопут.

Какие-то секунды он еще колебался. Но потом зло ухмыльнулся и отчеканил:

— Хер вам, ублюдки! Вы не получите ни-че-го!

Фар’Дуватхим и Сорокопут переглянулись. Повелитель Терний пожал плечами и промолвил:

— Запасной план.

Фар’Дуватхим хмыкнул, с жалостью глядя на Мараула. Ладно, бушук сам напросился.

И мигом спустя в директора Банка Душ вонзились десятки острых шипов. Тернии Сорокопута хлынули к нему все разом, опутали, скрутили в колючих объятиях.

Всю Башню Душ заполнил истошный визг. Мараул изогнулся в агонии и взмыл в воздух, удерживаемый со всех сторон лианами. Крохотное тельце стиснули теперь ручищи Сорокопута — огромные и твердые, как камень. С другой стороны обрушилась демоническая сила Фар’Дуватхима, а с третьей — ментальное давление Террора.

Террор равнодушно наблюдал, как Сорокопут ломает сопротивление жертвы, как внедряет собственную волю, собственные мысли. Бурлящие в железном корпусе ла-ционне, возможно, испытывали какие-то чувства, но будучи совокупностью, искусственным демоном-коллективом, они не знали ничего, кроме поставленной задачи.

— Есть доступ, — довольно сказал Сорокопут, крепко удерживая лиану.

Одним концом та тянулась к Мараулу, другим погружалась в ядро Банка Душ… а посередине был Сорокопут. Он не получил полного контроля, у него не было общей доверенности демолордов… но со своим счетом он теперь мог сделать что угодно, без ограничений.

Двери трещали под напором извне. Сотни бушуков, вся дальняя и близкая родня Мараула пыталась прорваться — но демолорды все заблокировали.

Двери… дверями это было только в переносном смысле. Центр управления Банка Душ находится в точке пересечения пространственных узлов, и проникнуть в него даже сложней, чем во дворец Гламмгольдрига. Только другие демолорды могут войти когда вздумается — а все до единого демолорды сейчас слишком заняты в Сальване.

— Почти закончил! — сказал Сорокопут. — Теперь Посланец…

И тут дверь слетела с петель… в метафорическом смысле. Мясницкий тесак разрубил заслоны, как бумагу, тяжелая алебарда распахала теневые завесы, и в центр управления ворвались два гохеррима.

Они были похожи, как брат и сестра, и даже их ауры пылали одинаково… причем то были ауры демолордов! Несомненных демолордов, но совершенно новых, никому тут не знакомых!

У них было ровно одно мгновение форы. На один всего миг захватчики Банка Душ замешкались, но вот уж Фар’Дуватхим начинает двоиться, вот уж Террор вскидывает пушки… и вот уж Вестник Резни врубается в металлическую плоть!

Янгфанхофен чувствовал в руках новую, незнаемую прежде мощь. Для Эсветаллилы разница оказалась не так огромна, она уже была вексилларием. Но Янгфанхофен, до этого простой гохеррим… ему словно заново пришлось учиться ходить. Слишком все стало легко, слишком доступно.

Мощь — и давление. Он стал близок к Тьме, как никогда прежде. Миллионные потоки душ теперь протекали через его разум и бессмертное начало. Они давали громадную силу — но они же угрожали захлестнуть, раздавить при малейшей слабине.

Кровь пульсирует в висках. Глаза светятся алым. Источая скверну, Янгфанхофен рубил Террора в какой-то лихорадочной эйфории — и не хотел это сдерживать.

Он не видел, как одновременно с ним Эсветаллила принимает удар Фар’Дуватхима на алебарду, отталкивает — и проносится к Мараулу… и терниям Сорокопута. Она со свистом рубанула, словно заправский дровосек — и с шипением отшатнулся сурдит.

Янгфанхофен этого не видел. Его противник был сильнее Фар’Дуватхима или Сорокопута. Ла-ционне парировал механической конечностью, оттолкнул гохеррима силовым импульсом — и ударил с другого манипулятора.

Мощный энергетический разряд. Скафандры ла-ционне работают на демонической силе, они способны исторгать импульсы, разящие даже других демонов. Террор выстрелил из кварк-глюонной пушки — и все утонуло в плазме. Даже неуязвимые ни для чего стены Башни Душ потрескались… а Янгфанхофена на секунду просто развоплотило.

Но пока Террор был занят Янгфанхофеном, Эсветаллила рассекла цепи Мараула. И сразу же развернулась, вновь полыхнула алебардой — на одно мгновение опередила Фар’Дуватхима, не дала Посланцу Погибели себя пронзить.

Она не увидела, какими глазами глянул на нее Мараул. Он узнал эту гохерримку. Третий легион исполняет роль стражи при Башне Душ, и Мараулу частенько приходилось общаться с его вексилларием… а в последнее время он искал поводы делать это еще чаще. У него сладко ныло сердце, когда он видел эту рослую воительницу с ее огромной алебардой. Старый бушук даже стал недавно прикидывать, не заслать ли сватов к дочери Сильдибедана… а что, прекрасная бы вышла пара!

Кто мог подумать, что однажды этот прекрасный цветок спасет ему жизнь?!

И что еще важнее — его деньги! Эти гнусные предатели покусились на его деньги!

Глаза Мараула заволокло яростью. Теперь, когда его прикрывают два гохеррима… о, теперь совсем другой расклад! Теперь изменники заплатят за все!

С процентами!

Он перенаправил энергетические потоки. Удвоил силы Янгфанхофена и Эсветаллилы. Навел мороки. Изогнул пространство, приоткрыв Зазеркалье.

Сенсорные системы Террора стали сбоить. А Фар’Дуватхим на мгновение потерял себя в пространстве, утратил свою скорость нактархима… и в его панцирь врезалось лезвие.

Сорокопут же… Сорокопут взялся за свои лозы. Поглядел на Мараула, поглядел на новеньких демолордов… и разверз в воздухе трещину.

— Прости, Фар’Дуватхим, — раздался тихий голос.

Он получил, чего желал. Мог бы получить и больше, но Сорокопут быстро оценил изменившуюся ситуацию.

— Договор был не таким! — прогремел ему Террор.

Но было уже поздно. С самого начала оставшись в стороне, Сорокопут ускользнул сквозь Кромку — и запечатал остаточный канал.

И с ним утекли его тернии, а с ними — один и две десятых процента капитала Банка Душ.

О, как истошно завыл Мараул! Да лучше бы Сорокопут еще тысячу лет рвал его своими шипами! Бушук попытался схватить, задержать утекающие условки — но поток уже ускользал, уже уносился бушующим астральным хвостом.

И в то же самое время Янгфанхофен нанес удар. Террор отвлекся, Мараул сбил его системы — и взметнулся огромный тесак, и брызнули во все стороны ла-ционне.

Янгфанхофен раскроил металлическое чрево, как картонную коробку.

Теперь расклад полностью изменился. Если раньше Мараул был один против троих, то теперь один против троих остался Фар’Дуватхим.

Один против директора Банка Душ… и двух гохерримов.

— Ладно, подходите, — насмешливо сказал он. — Добейте того, кого не добили ваши отцы.

Сполохи Тьмы в небесах Сальвана окончательно угасли. Контроль над Кромкой был восстановлен — и вышвырнувший Гламмгольдрига Космодан запечатал аркал.

Все порталы закрылись разом. Хоботы Мазекресс и щупальца Кошленнахтума перерубило. Тернии Сорокопута испарились задолго до этого.

Живых и активных демолордов осталось всего тринадцать. Тринадцать против девятнадцати. Среди богов есть раненые, но есть они и среди демолордов.

И они потеряли остатки своего преимущества.

Именно в этот момент погибла Руналодана. Она почти достигла Эрребереты, почти соединилась с Мардзекаданом и Худайшиданом — но бушующий ветер ударил ей в спину. Могучую демоницу сбило с курса, повлекло прочь — и впечатало в огромное облаце.

А Вентуарий настиг ее в облике урагана.

Есть народы, что считают его злым богом. Ветра в их краях так жестоки и неумолимы, что несут только зиму, холод и голод. Вентуарию приносят жертвы, чтобы он не убивал их детей… но он все равно убивает.

Бог не может быть богом только части своего аспекта. Марекс — не только теплое море, но и ревущие шторма, но и смертельные пучины. Солара — не только ласковое солнышко, но и смертельная радиация.

А Вентуарий порой разрушает города ураганами.

Руналодана зарычала. Мускулы напряглись… но ее рык потонул в вое торнадо. Обессилевшая, ослабленная вновь льющимся отовсюду Светом, она перестала быть противником вернувшемуся в полную мощь богу.

И ее рассекло сразу сотней Клинков Пустоты. Режущими воздушными потоками, в каждом из которых была божественная сила.

Но она не сразу это поняла. Ей казалось, что по лицу бьют сухие ветки и острые камни. Так гибнет в непогоду вышедший на промысел смертный, а его соплеменники шепчутся, что бедняга прогневил Владыку Ветров, и теперь останки лягут под полом пещеры, чтобы он продолжал греться у семейного костра.

Руналодана не сразу поняла — но она была уже мертва. Вся демоническая сила не помогла. Ей казалось, что плоть восстанавливается от повреждений… но нет. Сначала она развоплотилась — а потом погибла.

И когда она поняла — то увидела его. Вентуария в истинном облике. Посланец богов, проводник душ, он склонился над уже отлетающей душой, и пронизал взглядом каждую частичку ее существа, и коснулся ее божьей дланью, и тихо изрек:

— Я направлю тебя. Ты переродишься смертной.

— Нет!.. — взмолилась Руналодана. — Нет, нет, нет!.. Я не хочу, я хочу снова гохерримом!.. не-е-е-ет!..

— Иди в туманы Лимбо, — молвил Вентуарий, призывая бхавачакру. — Ступай на свет родительского очага. Проживи в этот раз жизнь лучше.

Если бы Йокрид был тут, он бы стал потешаться над Вентуарием. Не упустил бы возможности ввернуть, что атаманша гохерримов теперь наверняка снова станет атаманшей — только разбойничьей.

Но Йокрида тут не было. Йокрид был далеко. Йокрид смотрел на умирающего Скогароха.

Его божественное начало получило слишком глубокие повреждения. Он распадался, бог скорби и страданий. Не мог больше поддерживать целостность. Не мог соединиться с коллективным бессознательным своей паствы. Его образ не сформируется в религиозный символ и перестанет вдохновлять ищущих утешения.

И сидящий подле него на корточках Йокрид сказал:

— А мы ведь очень похожи, Мученик. Только ты не такой смешной.

— Легко смеется плач… — прошептал Скогарох уже почти беззвучно, — …и плачет смех…

— Хотя, возможно, ты даже смешнее меня, — хмыкнул Йокрид. — Знаешь, что говорят о несчастнейших? Что они одновременно счастливейшие.

И Йокрид протянул руку гибнущему брату — а Скогарох ее принял.

Два бога слились в одного.

Йокрид распрямился. Он немного изменился. Самую чуточку — но он перестал быть просто небесным шутом, богом веселья и проказ. У него появилась новая ипостась — и новые аспекты.

— Раз они стали несчастнейшими, то они потеряли счастье, — сказал Скогарох устами Йокрида, сказал Йокрид устами Скогароха. — А значит, оно у них было — и было велико.

А тем временем Мардзекадан и Худайшидан осознали гибель Руналоданы — потому что их счета резко возросли. Каждый стал сильнее примерно на треть — и случиться это могло только одним образом.

Они заключили пакт перед этой кампанией. После гибели Росканшидана оставшиеся первородные гохерримы составили завещания — чтобы больше их счета не ушли тем, кто того не заслуживает, чтобы другие демолорды больше не обогащались за их счет.

Сильдибедан завещал все своим детям. Старшим из здравствующих. Мардзекадан — самому достойному и храброму среди гохерримов. Худайшидан — гохерриму без изъянов, безупречному, что лучше всех станет служить Паргорону.

А Руналодана — своим братьям. Тем, что живы.

— А Джулдабедан? — повернулся к Джулдабедану Бельзедор.

— А Джулдабедан еще жив и помирать не собирается, — ответил ему старый гохеррим.

С ее гибелью демолордов в Сальване осталось двенадцать. Тех, что продолжали сражаться. И стало окончательно ясно, что счастье им изменило, что боги их уничтожат.

Что Паргорону пришел конец.

Худайшидан уже коснулся маски. Снять — и пусть придет со смертью смерть. Он поймал растерянный взгляд Агга, коснулся распределенного сознания Кхатаркаданна, посмотрел в огромный зрачок Бекуяна…

— Повремени с этим, Князь, — покачал головой Мардзекадан. — Мы еще живы.

Гохерримы выставили клинки. Кульминаты встали живыми крепостями. Поднялись в воздух гхьетшедарии и заклубились выжившие ларитры. Они все были детьми Древнейшего, и раз уж им суждено погибнуть — они погибнут красиво.

Но тут прямо под Эрреберетой распахнулся портал невиданных размеров. Вернувший контроль над Банком Душ Мараул вытянул рукояти на полную, предельно усилил Кошленнахтума — и тот проломил блокировку Сальвана, разорвал печати Космодана. Из разверзшейся червоточины вылетел небывалых размеров хобот, окруженный тысячами щупальцев — и все это схватило громадную стальную крепость, рвануло на себя…

А паргоронское войско полилось следом. Гохерримы полыхнули напоследок клинками, Ге’Хуул и его кэ-миало издали ментальную вспышку — и демоны отступили.

— …Я предлагаю на этом официально закончить боевые действия, — бесстрастно произнесла Лиу Тайн. — Мы в очередной раз убедились, что в Паргороне сильнее Паргорон, а в Сальване сильнее Сальван.

— На нейтральной территории мы тоже сильнее вас, — скрестил руки на груди Космодан.

— Сильнее, спору нет, но с потерей любого из пантеона вы теряете огромный кусок своей силы. А мы просто тут же создаем нового демолорда. И можем продолжать так сколько угодно.

Взгляды богов обратились к Глем Божану, Янгфанхофену и Эсветаллиле. Да, Паргорон быстро залатал прорехи в своих рядах… в отличие от Сальвана.

Встреча высоких особ состоялась в Лимбо — и на сей раз тут были почти все. Львиная доля богов, львиная доля демолордов. Воевать до полного взаимного уничтожения никому не хотелось, видеть свои миры сгоревшими в пламени калакуты никто не желал. Битва в Сальване остудила даже самых горячих.

И начались переговоры. И состоялась в итоге встреча на нейтральной территории. Все предварительное обсуждение уже произошло, черновой договор был уже составлен. Его оставалось только утвердить и объявить незыблемым.

С одной стороны стояли Лиу Тайн, Мараул и Ярлык Мазекресс. С другой — Космодан, Алемир и Просперина. Остальные сверхсущности окружали их двумя полукольцами, и туманы Лимбо клокотали от напряжения.

— Гарантии взаимного ненападения, — развернул длинный свиток Алемир. — Вы обязуетесь соблюдать обговоренные правила и держаться впредь в пределах дозволенного.

— А вы обязуетесь не трогать нас, пока мы соблюдаем правила и держимся в пределах дозволенного, — эхом повторила Лиу Тайн.

Лимбический договор был пространным. Целые сотни пунктов. Ларитры, бушуки и некоторые представители гохерримов и гхьетшедариев многими днями обсуждали каждый из них, а кэ-миало искали любые двусмысленности и возможности неоднозначного толкования.

С другой стороны тем же самым занимались боги, в первую очередь Алемир и Просперина. Богиня судьбы вообще наложила вето на казалось бы безобидный пункт, сказав, что в будущем он может погубить целый мир. Про другой же сказала, что он принесет немалые беды, но и немалые блага, так что его оставить можно.

Сальван и Паргорон остались врагами. Вряд ли между ними вообще возможна дружба или хотя бы нейтралитет. Но с врагами можно взаимодействовать тремя способами — воевать, игнорировать или договариваться. Ни игнорирование, ни война не привели ни к чему хорошему — и боги с демонами решили испробовать третий путь.

— Мы клянемся, что в Паргороне властен только Паргорон и нет законов, кроме законов Паргорона, — произнес Космодан. — Клянемся не вмешиваться в ваши дела, пока вы соблюдаете Лимбический договор.

— Мы клянемся соблюдать его буква в букву и даем вам дозволение на карательные меры в случае нарушений, — кивнула Мазекресс.

Все боги и все демолорды устно принесли клятву — и в их лице клятвы принесли сами их миры.

— Теперь о возвращении пленных, — произнес Мардзекадан.

— Какое еще возвращение пленных? — изобразил изумление Йокрид.

— Вы убили троих наших, а мы — троих ваших. Это равноценный размен. В знак добрых намерений верните тех, кого взяли в плен.

— Согерахаба, Мизхиэрданна и Джулдабедана, — произнес Савроморт, глядя своими глазами насекомого. — Вы желаете, чтобы мы выпустили из Хиарда Согерахаба, Мизхиэрданна и Джулдабедана.

— Да. В знак добрых намерений.

— Этого не будет, — отрезал Космодан. — Мы потеряли троих из Двадцати Двух, и нас теперь только Девятнадцать. Вы же просто создали новых демолордов. Возможно, создадите еще.

— Да уж создадим, — фыркнул Мараул.

— И что с того, что создадим? — нахмурился Худайшидан. — Первородных это вернет? Нет. Новые демолорды не будут настолько же опасны для вас, как те, что плоть Древнейшего.

Боги переглянулись. Они тоже прекрасно это понимали. И именно поэтому не собирались идти демонам навстречу.

— Нет, — повторил Космодан. — Мы не вернем пленных… но и не убьем их. Они будут пребывать в Хиарде. Бессрочно.

— Вы запечатаете там часть нашего могущества, — процедил Аркродарок. — Десница!.. Кожа!.. Последний Зуб Мудрости!..

— Мы бы охотно совершили обмен, если бы вам было что предложить, — молвила Солара. — Но вы не взяли пленных. Вы не пытались их брать.

— Как насчет другой замены? — тихо предложила Мазекресс. — Демолорда на демолорда.

— Вы пожертвуете кого-то взамен? — удивился Космодан. — Это ваше право, безусловно, мы не можем ему препятствовать.

— Но это должен быть первородный демолорд, — добавил Марекс. — Из плоти Древнейшего. И мы сами выберем, кого из троих за него отдадим.

— Мы согласны, — кивнула Мазекресс.

Демолорды расступились, и перед богами предстал Фар’Дуватхим. Последний нактархим был изрублен и скручен тугими вервиями, его удерживали щупальца Кошленнахтума, а Ге’Хуул подавлял волю — но он был жив, и он оставался демолордом.

Вентуарий поморщился. Но слова были произнесены, и их все слышали.

А Посланец Погибели, безусловно, из плоти Древнейшего.

— Мы согласны, — эхом повторил Космодан, обменявшись мыслями со всем пантеоном. — За Фар’Дуватхима мы вернем вам Джулдабедана.

Гламмгольдриг не присутствовал на той встрече. На самом деле иные полагали, что он уже не вернется, что Желудок Древнейшего тоже навсегда потерян для Паргорона.

Но он вернулся на следующие сутки. Вернулся обожженный и ослабевший — но живой. Даже чистый Свет в высокой концентрации не сумел убить того, кто родился отравленным ядом Ралеос, кто тысячелетиями страдал от неисцелимой язвы.

Не все пункты Лимбического договора Гламмгольдригу понравились — но он его одобрил. У него не было выбора, мажоритарные акционеры проголосовали в его отсутствие. Когда их снова возглавил Темный Господин, война была уже закончена, установился официальный мир, и остались только формальности — утвердить новых демолордов.

Глем Божана утвердили сразу же. Оставшийся последним из мужских ларитр, воплотивший в одном себе всю их линию, он лишился колена, стал парией. Такое порой случается с их народом — когда один из «выдохов» утрачивает связь с коленом, становится единоличником.

Правда, обычно причина не в том, что все остальное колено уничтожено.

Вероятно, Глем Божан сможет порождать других мужских ларитр. Даже скорее всего. Но на полноценного сына его дыма не хватит, восстановить колено не получится.

Только создать еще несколько «выдохов», еще несколько таких же парий.

— Какой же у вас все-таки уязвимый вид, — произнесла Мазекресс. — Каждый раз внутри я обливаюсь кровью, когда вы теряете очередное колено.

— Спасибо за эти слова сочувствия, Матерь, — ответила Лиу Тайн.

— Если бы я могла, то исправила бы вашу проблему, но вы даже не плотские создания.

Счет Руналоданы достался Мардзекадану и Худайшидану. Джулдабедан, бывший на тот момент в плену, вступить в наследство не сумел — а от передела отказался. Учитель Гохерримов чувствовал себя опозоренным и не желал принимать треть счета погибшей сестры.

— Я прав? — уточнил Янгфанхофен. — Ты ведь именно поэтому отказался?

Джулдабедан ничего не ответил.

Но предстоял еще один вопрос. Согерахаб, Мизхиэрданн, Фар’Дуватхим. Гнусный выродок Сорокопут свои один и две десятых процента ухитрился вырвать из Банка Душ, сбежать с ними — но счета троих остальных нетронуты. В Хиарде им нет от своих условок никакого проку, так что всем очевидно, что предстоит перераспределение.

Постепенное, конечно. Просто взять и лишить демона акций невозможно, будь он хоть трижды предателем. Это одно из ключевых правил Банка Душ. Однако возможно пометить его счет как первично-растратный — и тогда все иссякающие условки будут принадлежать именно к нему. Остальным демолордам это, безусловно, выгодно… но демолордов заметно поубавилось, и многие считали, что следует возместить потери.

Первая кандидатка стояла прямо здесь. Жена и единственная наследница Фар’Дуватхима, баронесса Совита. Ее почти единогласно утвердили в качестве распорядительницы счета мужа — и всем было понятно, куда со временем перетекут с него все условки. Возможно, уже через век-другой Совита предстанет перед остальными в качестве полноценного демолорда.

— Гхьетшедарии пострадали в этой войне меньше всех, — проворчал Худайшидан, глядя на Аркродарока и Гариадолла. — И теперь они единственные в выигрыше.

— Не тебе об этом говорить, — процедил Повелитель Сущего. — Ты взлетел до третьего места.

— Хватит считаться, — лениво произнес Гариадолл, бесцеремонно разглядывая Совиту. — Давайте лучше придумаем нашей новой сестре официальный эпитет.

— Чего тут думать? — пожал плечами Аркродарок. — Царица Суккубов.

— Но она же не только суккубами занимается. Она много еще чем увлечена.

— Тогда Кровавая Царица.

— И что же такого кровавого она сделала?

— Ну… как все мы.

— И этого достаточно, чтобы как-то особенно ее в этом выделить?

— Роковая Царица.

— Не звучит. Роковая Женщина звучит. А Царица — не звучит. И почему ты вообще зациклился на «царице»?

— Королева Шлюх.

— Тогда уж лучше Царственная Блудница.

— А вот это красиво. Мне нравится.

— Не хочу, — впервые подала голос сама нарекаемая.

— Совита, но это же твой основной талант. Красивая моська и умение раздвигать ноги.

— А можно Принцесса Тьмы?

— Совита, тебе же не десять лет. Ну какая ты Принцесса Тьмы?

— А можно отложить это до лучших времен? — полюбопытствовала Мазекресс. — На повестке дня есть и более важные вопросы.

— Да, счета Согерахаба и Мизхиэрданна, — потер ладошки Мараул. — В чью пользу они потекут?

— ВСЕХ НАС, — громыхнул Гламмгольдриг. — РАВНОМЕРНОЕ РАСПРЕДЕЛЕНИЕ В СООТВЕТСТВИИ С…

— Подождите, — перебила Лиу Тайн. — Давайте посчитаем. Нас было двадцать пять. Мы потеряли восьмерых и получили четверых. Нас стало всего двадцать один, причем мы утратили Часового и Судью, потеряли Десницу и Покров. Кроме того, у нас больше нет Посланца Погибели…

— Вот уж кого не жаль! — скрипнул зубами Мардзекадан. — Все из-за него и вышло!

— Речь не об этом. Фар’Дуватхим исполнял важные функции, был нашим эмиссаром-карателем. Теперь его нет. Последнее мужское колено ларитр тоже уничтожено.

— К чему ты клонишь, Сумрак? — спросила Мазекресс.

Из тени выступила стройная девушка, похожая на юную копию Лиу Тайн.

— Я Дорче Лояр, — сказала она, бесстрашно глядя на всесильных демолордов. — Дочь моей матери.

— Мы знаем, как вы размножаетесь, — раздраженно произнес Мараул.

— Знаете, — кивнула Лиу Тайн. — А еще вы знаете, что с гибелью Све Роага мы получили Глем Божана — но только его. Именно потому, что он был простой ларитрой.

— Он не был простой ларитрой, — поправил Бекуян. — Он был Кавалером. Как твоя Дорче Лояр — Дама.

— Дама. Всего лишь Дама. Све Роаг погиб — и его колено уничтожено. Глем Божан его не возродит. Что если погибну я? Мы не можем снова так рисковать. Должен быть кто-то, кто сможет в случае чего меня заменить. Второй действующий демолорд из моего колена.

— То есть ты предлагаешь…

— Сейчас у нас много вакансий. Большие потери, хватит на всех.

— Ха!.. — усмехнулся Гариадолл. — Лиу Тайн хлопочет о дочурке?

— Ага, конечно! — сварливо фыркнул Мараул. — А давайте уж тогда еще и моих братьев демолордами сделаем! Дворк и Каген остались последними детьми Мазеда, кроме меня!

— ГОЛОСУЕМ, — прогудел Гламмгольдриг усталым голосом.

— Я не имею ничего против, — промурлыкал Ксаурр, отдавая свой голос за предложение Лиу Тайн. — Мы потеряли восьмерых, вакансий много. А ларитры — хороший выбор, на них всегда можно положиться.

— Пу-у-усть их ста-а-ане-ет трое-е, — провыл скрутивший себя в сверхплотный ком Мистлето. — Э-это справедливо — три-и лари-итры, три-и гохерри-има, три-и гхьетшеда-ария…

— Четыре гхьетшедария, — желчно сказал Мараул, глядя на Совиту. — И всего один бушук.

— Ах да-а-а…

— А гохерримов у нас тоже не три, — заметил Гариадолл. — У нас их теперь пять.

— Ах да, дети Сильдибедана… — повернулся к ним Аркродарок. — Наши герои… Его счета хватило на двух демолордов?..

— Впритык, — сказал Мараул. — Еле-еле. Они оба балансируют на роковой черте… особенно после той стычки.

— Я предлагаю разделить между ними часть счета Руналоданы, — сказал Худайшидан. — Архистратиг?..

— За, — кивнул Мардзекадан.

— ЕЕ СЧЕТ УЖЕ ПЕРЕДАН НАСЛЕДНИКАМ, — проревел Гламмгольдриг. — ВАМ ДВОИМ.

— Я не позволю их счетам упасть ниже черты, — проворчал Худайшидан.

— Никто из нас этого не хочет, — согласился Мараул. — Но незачем передавать уже переданное. Я предлагаю выделить им часть убыточных счетов.

— Согерахаб и Мизхиэрданн?

— Да. Часть перераспределенного пойдет на создание демолорда из Дорче Лояр, часть — на увеличение счетов Янгфанхофена и Эсветаллилы… до хотя бы одного и одной десятой. Ну а остальное…

— ОСТАЛЬНОЕ РАЗДЕЛИМ МЫ ВСЕ! — жадно облизнулся Гламмгольдриг.

Предложение Мараула было принято большинством голосов.

Столетняя война Сальвана и Паргорона наконец закончилась, и вновь воцарился мир. Пеклеполис, один из двух великих городов, был уничтожен, и все стали стекаться в его сумрачный близнец — Мпораполис. Светились повсюду окна, виднелись за ними силуэты демонов, а кое-где слышалась и музыка. Паргорон устал от сражений, его население снизилось почти вдвое, и в ближайшие годы даже гохерримы собирались отдыхать, накапливая жирок и восстанавливая популяцию.

И никто, конечно, не огорчился, когда на одной из главных улиц Мпораполиса, в чуть ли не самом его оживленном месте выросла новая корчма. Не очень пока большая, но обещавшая многое, поскольку открыл ее не кто иной, как один из свежеиспеченных демолордов, Янгфанхофен.

Большой зал работал уже неделю, и с каждым днем народу в нем только прибавлялось. Но сегодня в «Соелу» появился второй зал, малый. В нем Янгфанхофен затеял обслуживать посетителей сам, лично — и первый из них только что вошел в дверь.

— Добро пожаловать, — сказал хозяин, наливая крепленого пива. — Получила мое приглашение?

— Получила, — сказала Эсветаллила, крутя в руке золоченый квадратик. — Ты всем такие разослал, братец?

— Всем из пятого и четвертого сословий.

— Уютная атмосфера, — огляделась гохерримка. — Только не очень в нашем стиле.

Янгфанхофен усмехнулся. Да, он не стал вешать на стены оружие и отрубленные головы, как это любят гохерримы. Ему нравились более спокойные декорации. Стены из некрашеного кирпича, цветные витражные окна, потрескивающие в камине поленья, стеллажи с причудливыми бутылями… и немного цветов, для антуража.

Эсветаллила как раз пришла с пышным букетом. Янгфанхофен достал вазу с водой, втянул дивный аромат и с любопытством спросил:

— Кто-то из твоих воздыхателей, сестренка?

— Прислал кто-то утром, — пожала плечами та, беря с блюдечка оливку. — Без записки и аурического следа.

— Красивые, — одобрил Янгфанхофен. — Думаю, теперь станет еще больше желающих ввести тебя в свой дом.

— Ты знаешь, как я к этому отношусь, — фыркнула Эсветаллила, кладя алебарду прямо на воздух.

— Да уж знаю, — улыбнулся Янгфанхофен. — Итак, мы теперь демолорды. Чем думаешь заняться? Займешь место Росканшидана?

— Кто-то должен охранять границы, чтобы к нам не вламывались непрошеные чужаки. Тебе бы тоже стоило подумать о чем-то, кроме своего трактира.

— Право, сестренка. Ты можешь представить меня водителем легионов? Я недостаточно рассудителен, чтобы занять место отца, и недостаточно жесток, чтобы делать массовые налеты вместо Руналоданы.

— Ну не знаю, Террора ты зарубил лихо. Тебе бы пошло что-то вроде Паргоронского Атамана.

— Предпочитаю Паргоронского Корчмаря.

Космодан и Савроморт стояли у врат Хиарда. Темница бессмертных создавалась, чтобы удерживать в том числе богов — и даже богам было непросто извлечь кого-то из ее узников. Сверкнул один из двух ключей, на мгновение стих бушующий черный смерч — и предстал освобожденный Джулдабедан.

И в то же самое время вниз летел Фар’Дуватхим. Он упал в серо-белый туман и оказался посреди ледяной пустыни. Вдали виднелись горы, и там корчилось что-то вроде гигантской отрубленной руки… с содроганием Фар’Дуватхим узнал Согерахаба.

А прямо перед ним восседал со скрещенными ногами атлет с огромным мечом за спиной. Один из этого народа космических скитальцев, титанов… и еще бог. Титанорожденный, но бог.

Здесь, в Хиарде, его божественность опала мокрыми крыльями, но она была, она ощущалась.

— Добро пожаловать в Хиард, — раздался спокойный голос. — За что тебя?

— Восстал против своих, — горько произнес Фар’Дуватхим.

— Аналогично, — осклабился бог.

Интерлюдия

Джулдабедан ушел сразу по окончании истории. Сослался на неотложные дела, поблагодарил Янгфанхофена за гостеприимство и удалился. А вот Дегатти и Бельзедору Янгфанхофен подлил еще — те пока что уходить не собирались.

— Итак, ты с сестрой спас Банк Душ? — откинулся на стуле Бельзедор. — Каждый день узнаешь о тебе что-то новое.

— Не только Банк Душ, но и весь Паргорон, — заметил Дегатти.

— Кто-то же должен был, — скромно сказал Янгфанхофен.

— И, значит, после той войны у вас появилось сразу четыре новых демолорда?

— Да. Четверо наших погибли, трое попали в Хиард и один сбежал, но появились новые. Мы с Эсветаллилой, Совита, Дорче Лояр и Глем Божан. Мы пятеро обязаны своим статусом Лимбическому договору.

— Минус восемь демолордов за один день… — покачал головой Дегатти. — Да уж…

— Росканшидан погиб немного раньше остальных, но в целом да, мы разом потеряли треть тогдашнего совета директоров. Нам угрожал полный распад. Но мы выстояли.

— Благодаря тебе, — усмехнулся Бельзедор.

— Я внес свой вклад.

Дегатти что-то записал в блокнотике и почесал горлышко сидящему на плече попугаю. Загнув несколько пальцев, волшебник сказал:

— С мертвыми все понятно. Что сейчас поделывает Сорокопут, ты рассказывал. А вот те трое… они сейчас там?.. В Хиарде?

— В Хиарде.

— Уже… двадцать тысяч лет?

— Всего восемнадцать с половиной. Не преувеличивай.

— Восемнадцать с половиной тысяч лет… От них там хоть что-то осталось?

— Их счета в Банке Душ давно выдоены, конечно. Но Хиард… он особый случай. Он как бы замораживает твою силу. Там она… не иссякает. Во всяком случае, заключенные туда боги выходили потом во всем прежнем величии. Насчет демолордов не уверен, мы все-таки слишком зависим от Банка Душ… Не знаю уж, что там с ними сейчас.

— Любопытно, как бы выглядели наши миры, не окажись вы с Эсветаллилой такими хорошими братом и сестрой, — усмехнулся Бельзедор.

— Судьбы целых миров иногда зависят от казалось бы пустяков, — согласился Янгфанхофен. — Но я думаю, Паргорон бы все равно оправился, просто многое бы в нем было сейчас иначе. Экономическая система бы точно изменилась, если бы домой вернулись ла-ционне.

— Кстати, о экономике, — прищелкнул пальцами Дегатти. — В Темных мирах ведь бывает самое разное государственное устройство, так?..

— Ну да. Мы все разные, как и вы. Где-то монархия, где-то демократическое правление, а где-то и полная анархия, постоянные клановые войны.

— А первобытный строй бывает?

— Спрашиваешь. Куча Темных миров живет в полной дикости и разрозненности. Каждый там сам за себя, общества и законов нет.

— А расскажи про какой-нибудь. А то что только про Паргорон, да про Парифат?

— Мы сейчас в Паргороне, и сам я паргоронец. А вы оба — парифатцы. Естественно, мы рассказываем в основном о том, что нам близко. Но для разнообразия можно коснуться и других миров, хорошо. Сейчас, дай подумать… вот, знаю. Вы ведь слышали про Мамбию?

— Один из Темных мир-ров, соседствующих с Пар-рифатом! — раскатисто произнес попугай Матти. — Имеет кр-райне дур-рную славу! Запр-рещен к посещению! Запр-рещен к пр-ризыву обитателей!

— Да уж, у Мамбии-то слава похуже, чем у Паргорона, — подтвердил Янгфанхофен. — Задолго до столетней войны Сальвана и Паргорона в нашем секторе бушевала другая война Света и Тьмы, еще более разрушительная. Не настолько глобальная, как та, в которой родился Космодан, но все-таки уничтожившая несколько миров. В том числе и один Темный, Мамбию.

— Так это уничтоженный мир? — удивился Дегатти.

— Да, но по-прежнему источающий скверну. Тьма остается Тьмой, живет в ней кто-нибудь или нет. И вас-то соседство с Мамбией не очень задевает, а вот есть рядом с ней другой мирок, зовущийся Эккебемом… между ними Кромка опасно истончена, и из-за этого… впрочем, давайте с самого начала.

Поглощенный Тьмой

1503 год Н.Э., Эккебем, Южное Предлесье.

Все Темные миры разные, и во всех свои условия. Кто-то блюдет букву общемировых законов беспрекословно, а кто-то соблюдает только пока за ними пристально наблюдают. А есть миры, которые вообще плюют на всех — в первую очередь миры дикие и агрессивные.

Такие, как Мамбия, демоны которой безумны, кровожадны и мало отличаются от хищных животных. Просто эти хищники пожирают не только плоть, но и души.

— Проры-ы-ы-ыв! — раздался пронзительный крик набатчика.

И сразу после — набат. Оглушительный грохот барабанов. Сидящий на вышке безногий старик лупил в них что есть мочи, дубасил так, словно пытался расколотить.

В этот раз трещина разверзлась почти у самой земли. Словно кто-то чиркнул бритвой — и разошлась кожа, и побежала темная кровь.

Сначала — та субстанция, которую мудрецы называют «гнилью изнанки». Она расплескалась во все стороны, похожая одновременно на жидкость и густую плесень. Все, чего гниль касалась, стремительно портилось, загрязнялось — и многие месяцы потом на этом месте будет невозможна никакая жизнь.

Но это бы еще полбеды. Гниль изнанки не распространяется далеко. Остается пятно в полмили — и если бы на том все и заканчивалось, это было бы не страшней лесного пожара.

Но вслед за жидкой гнилью выступил серый пар — целое облако серого пара. И вместе с ним явились… они.

Сверкнули клыки. Сквозь дымные клубы проступила уродливая длинная голова. В три ряда подрагивали широкие ноздри — и они жадно втягивали чистый воздух. Вееры чувствительных жгутиков затрепетали, ощущая самый сладкий для исчадия запах.

Раздалась череда щелкающих звуков. Они отдавались острой болью в голове каждого, кто их слышал.

— Всего лишь скаут, — пренебрежительно произнес командор. — Думаю, будет как обычно.

Повсюду уже поднимались щиты. Пушкари заряжали орудия. Загонщики седлали коней, готовились выманивать исчадий.

Место прорыва было рассчитано полгода назад, и орден успел как следует подготовиться. Перебросить силы, возвести укрепления, разогнать местных жителей. Шесть деревень в округе сейчас пустуют, и невозможно сказать, вернутся ли в какие-нибудь из них люди. Останется ли вообще, куда возвращаться.

Вслед за первым скаутом из трещины появились другие. Их были целые полчища, кровожадных исчадий Мамбии. Словно рой злобных насекомых, они топтались по оскверненной почве и еще неуверенно глядели на ярко-синее небо, но они очень быстро опомнятся, ринутся — и задачей загонщиков будет заставить их бежать в нужную сторону.

Это, к счастью, обычный прорыв. Просто очередной выплеск, принесший гниль и толпу безумной скотины. Они могут принести немало бед, уничтожить целые города — но это если им это позволить.

А орден для того и существует, чтобы не позволять.

Когда прорывы начались впервые, они были страшными бедствиями. Возникающие тут и там исчадия выкашивали целые царства, опустошали огромные территории. Целые народы переставали существовать.

Тогда казалось, что беда может прийти в любой момент и где угодно. Можно было проснуться от криков — и увидеть, как из черного облака вываливаются орды исчадий.

Но потом арифметики по всему миру стали замечать закономерности. Оказалось, что новые прорывы можно предсказывать, как затмения. Рассчитывать место с точностью до десяти миль, рассчитывать время с точностью до десяти дней.

И в то же время то тут, то там стали обнаруживать, что исчадия смертны. Их очень сложно убивать, они неуязвимы для обычного оружия — но некоторых вещей они страшатся.

С тех пор минули целые века, и сейчас целые сонмы мудрецов занимаются тем, что рассчитывают точки разрыва. Заранее сообщают, где и когда в следующий раз раскроется трещина.

Единственное, что предсказать пока не выходит — насколько страшное зло через нее просочится.

В этот раз вроде бы обошлось. Прорыв самый обычный. В набате слышно злое облегчение — созывать подмогу не нужно, одной хоругви хватит с лихвой. Одна хоругвь — это как раз столько, чтобы без труда справиться с обычным, самым часто случающимся прорывом.

А вот в редком случае крупного прорыва лучше сразу ожидать серьезных потерь.

Они всегда непредсказуемы, подготовиться заранее просто невозможно. Сама трещина может оказаться настолько громадной, что пожрет все в пределах видимости — и в этом случае лучше потерять одну хоругвь, чем все. Исчадие может вылезти такое, что уничтожит целое войско — и в этом случае опять-таки лучше потерять только одну хоругвь.

Каждый рыцарь понимает, что очередной прорыв может стать для него последним. И поэтому все так радуются, увидев небольшую трещину и прорву тупых скаутов.

К такому орден готов всегда, и потери обычно незначительные. Орудия уже заряжены. Коней седлают. Факелы вспыхивают один за другим, и чародеи сейчас воспламенят руны.

Свет и огонь. Сильнее всего исчадий пугают свет и огонь.

А еще — святыни. Повсюду плескались знамена с ликами Пресветлого, истинного бога Овзеса. Когда было обнаружено, что в их присутствии исчадия цепенеют, теряют часть сноровки, божницу стали малевать на всем подряд.

Одно такое знамя держал и Кетиш. Один из рыцарей Геона, молодой сквайр вышел сегодня на второе свое стояние. Он пристально следил за командором, ловил каждый того жест, каждое движение. Кетиш наизусть знал порядок действий, но сейчас мысленно их повторял, напряженно сжимая древко.

Вначале грянут орудия. Громовые котлы исторгнут алхимическое пламя и хорошенько проредят скаутов. Пока их будут перезаряжать, загонщики на специально обученных конях вылетят наперерез, выманят исчадий на стопорящие руны и огненный заслон, а сами брызнут в разные стороны.

Когда исчадия добегут, громовые котлы выстрелят снова — но этот залп будет последним, на вторую перезарядку времени не хватит. Тех скаутов, что уцелеют, пройдут через руны и факельницу, встретят мастера щита. В этот момент Кетишу следует вонзать знамя в землю и хватать рогатину.

Он много месяцев отрабатывал удар тяжелой пикой. Размахнуться — и колоть. Размахнуться — и колоть. Точно в промежуток. У щитов есть выемки слева и справа — морда скаута не пролезет, а вот пика войдет отлично. Наконечник освящен и смазан алхимической пастой — убьет исчадие одним ударом.

Потом еще расплох. Какая-то часть скаутов ускользнет от загонщиков и разбежится по округе — их будут вылавливать конные отряды, в том числе и Кетиш. Но это уже не так страшно и даже задорно — поодиночке исчадия Мамбии не так уж опасны, если знаешь, как с ними справляться.

Сегодня все же нагрянули не только скауты. Над ними клубились шумелки, на спинах некоторых сидели кусаки, а кое-где Кетиш заметил кабанищ. Но это все тоже простые исчадия, кровожадные изнаночные звери. Они убивают и пожирают всех, кого видят, но если принять их сразу у трещины, разом нанести удар, пока не опомнились — беды не случится.

Великое солнце коснулось горизонта. Малое пылает прямо над головой, но с него и толку мало. По-настоящему исчадий страшит только великое солнце — полным и ярким днем они не так напористы, сильнее робеют перед оружием.

А вот тусклым днем и ночью они нападают во всей ярости. И лучше разобраться с ними, пока полный день не превратился в тусклый.

— Ого-о-о-онь!!! — взмахнул факелом командор.

И ударили громовые котлы. Алхимический пламень ослепил всех, кто не успел отвернуться, а исчадия истошно завизжали. Со страшным ревом рухнуло одно из кабанищ, прыснули искрами шумелки.

Но тут источающая гниль трещина сверкнула мертвенно-синим — и у Кетиша замерло сердце. Светящиеся исчадия гораздо хуже обычных, и синим светятся шесть из них. Если выпадет анчоус, жижа или пузырь, то еще туда-сюда, но если это долгохвост, клыкач или…

— Фонарщи-и-и-и-ик! — завопил с вышки набатчик.

Милосерд будь, Пресветлый. Фонарщик, одно из самых ужасных исчадий. Вот оно уже, струится своими призрачными щупальцами, помахивает сияющим синим шаром. Расходятся на покрытой роговым шлемом башке щупала-усики, зияют двумя безднами рваные дыры вместо глаз.

Фонарщик в одиночку может ополовинить хоругвь… и сегодня их нагрянуло четверо. Аж четырех разом извергла трещина — и вот уже полный день похож на сиреневую ночь. Так светит в звездном небе Аххедала, луна мертвецов… и таким же стал дневной свет, поглощаемый шарами фонарщиков.

Кетиш с надеждой взглянул на командора. Граф Бода уже девятый год водитель хоругви, это двадцать пятое его стояние — и наверняка у него есть тактика на такой случай. Четыре фонарщика одновременно — случай неслыханный, но ведь бывали исчадия и похуже, бывали… правда, мало кому удавалось выжить, чтобы о них рассказать.

Командор вскинул руку. Набатчик уже все видел сам — с вышки взметнулись четыре синих вспышки, а с ними сверкающая буква «Ф».

Сигнал подан. Его увидят, на него откликнутся. Орденские ясновидцы уже, должно быть, бьют тревогу — трое из них всегда наблюдают за прорывами. Сюда направят резервные хоругви, возможно даже проведут ритуал телепорта… но до этого еще нужно продержаться.

И умрут сегодня многие.

Геспетцер пробирался сквозь вязкую тьму. Броня привычно холодила и одновременно будто обжигала кожу. Хотелось спать, но уснуть было невозможно. Только остыть ненадолго, позволить броне жить за себя — но сейчас и это непозволительная роскошь.

Совсем рядом заскрежетало. Рука коснулась твердого… камень, металл?.. Геспетцер не был уверен, что в этот раз возникло на пути.

Физика и пространство здесь не такие, как в нормальном мире. Все постоянно меняется. То тут, то там появляются червоточины и аномалии, старые места пропадают или перемещаются.

Геспетцер давно перестал и пытаться сориентироваться, начертить карту или хотя бы определить направление. Лабиринт не отпускает в него попавших.

Одно неизменно — повсюду эти твари. Рыщут. Преследуют. Прячутся. Наблюдают.

А потом нападают.

В последнее время они, впрочем, перестали так живо реагировать на его присутствие. Может, начали бояться. Может, он настолько сроднился с этим местом, что его принимают за своего.

Вокруг клокотала живая темнота. Первое время она была еще хуже, чем обитающие в ней твари. Геспетцер не мог сомкнуть глаз, сердце стучало отбойным молотком, все существо пронизывал ледяной ужас. Тогда Геспетцер мечтал умереть, лишь бы не ощущать пробирающего до костей страха, окутывающего разум отчаяния. Он был уверен, что сойдет с ума… возможно, уже сошел.

Но потом он привык. Желание выжить оказалось сильнее, а броня каким-то образом адаптировалась к новым условиям. В некотором смысле она стала даже эффективней — Геспетцер чувствовал систему как продолжение собственных мыслей.

И лабиринт он теперь тоже чувствовал. Ощущал тех, кто живет в этой кошмарной среде, охотится и размножается. Прямо сейчас, за темной завесой… на грани восприятия будто возник туманный силуэт…

Геспетцер вскинул руку — и выстрелил.

Со страшным криком чудовище проявилось. Маскировка слетела, и гадина предстала отчетливо, во всем своем безобразии… великолепии… обитатели лабиринта каким-то образом были одновременно гармоничны и отталкивающи.

На Геспетцера разоблаченный хищник бросился сразу же. Но тот вскинул вторую руку — и отработанным движением вонзил резак.

Крик захлебнулся. Кровь хлынула на грязный камень, а на Геспетцера навалилась тяжелая туша. Он отшвырнул ее и с отвращением стал смотреть, как стремительно та гниет. Живая тьма нахлынула со всех сторон, как… как… как живая. Геспетцер много раз уже видел этот процесс, но все не мог привыкнуть.

И отвернуться тоже не мог. Это загадочным образом манило. Притягивало.

Тьма одновременно питает свои порождения и нещадно пожирает. Это странно и непонятно. Пока труп не утратил форму, Геспетцер взял образец плечевым щупом. Тот скрылся в гнезде, и анализатор довольно пискнул.

Данные понемногу накапливались. Получая новые биоматериалы, Геспетцер собирал информацию. Собирая информацию — узнавал больше об этом мире.

Далеко впереди сверкнул свет. Синий! Четыре огонька сразу — целое звено. Прорываясь сквозь живую тьму, Геспетцер ускорил шаг, понесся к мельтешению огней, ко все усиливающемуся шуму… а потом почувствовал вскрывшуюся червоточину.

Не глазами. Он не увидел ее, а будто ощутил поверхностью кожи… брони. Это как свежий воздух из форточки, вдруг распахнутой в душном помещении.

Действительно свежий, а не как часто бывает — такой же затхлый, просто чуть иной. Значит, червоточина сквозная, а не внутренняя. Значит, выход.

Может, в этот раз повезет.

Фонарщики расползались, помавая синими шарами. А скауты не мчались бестолково и слепо, как обычно. Вместо обезумевшего стада они предстали сворами охотничьих псов, с рыком шли, будто на невидимых поводках. На загонщиков даже не глядели — тщетно те гарцевали на грани досягаемости.

Двое от отчаяния даже подъехали слишком близко — и жестоко поплатились. Шумелки взвились целыми клубами, мгновенно облепили и всадников, и коней, вонзились тысячами голодных зевов.

Для шумелок есть столбовые руны, а какие пролетят насквозь — тех ухлопают лучники. Они уже стоят за щитами, готовятся стрелять навесом, обрушить град взрывных стрел. Вместо наконечников у них алхимические колбы, внутри каждой — жидкое пламя.

Укрощенные фонарщиками, скауты двигались куда медленней. Громовые котлы перезарядили раньше, чем они прошли треть пути. Но когда те грянули — шары в руках фонарщиков ожили, засветились нестерпимой синевой… и вобрали пламя. То устремилось в них, как вода в трещину — с хлюпаньем, со свистом.

А потом вернулось обратно.

Уже не в виде пламени. Шары фонарщиков испустили синие лучи — и те заплясали сотнями ломаных. От щитов, кольчуг и шлемов, от громовых котлов, вообще от любого металла они отражались, а исчадиям не вредили, но касаясь кожи людей… люди вспыхивали мгновенно. Просто исходили страшным криком и разваливались на куски, превращались в дымящиеся кучи, сожженное до углей мясо.

Захлебнулись барабаны набатчика. Дерево лучи фонарщиков тоже отлично жгли, и вышки запылали в первую очередь. Сгорели вместе с конями не достигшие стены щитов загонщики.

Фонарщики. Будь проклят этот день. От иных исчадий еще хотя бы возможно уйти. Отступить, перегруппироваться, дождаться подкрепления. Но фонарщики живыми не отпустят, слабины не дадут. Без них исчадия-звери — тупая лавина, в брызги разбиваемая правильной тактикой, но с ними — организованное войско.

И оно уже расходилось надвое. Щитоносцы стояли дугой, готовились принять скаутов в окружение, когда тех приведут загонщики — но вот, загонщиков нет, загонщики мертвы. Выпускать новых бессмысленно — никто на них больше не клюнет.

— Ни шагу назад! — гаркнул командор. — Замкнуться! Щиты не опускать! Знамена выше!

Да, это было единственным вариантом. Встать «коробочкой», защититься холодным железом и святыми ликами, огрызаться пиками — и выпустить побольше огня, когда подойдут вплотную. Только так.

Вот — хлынула лавина! Синий свет придал скаутам ярости — подойдя вплотную, они бешено рванулись вперед, налетели тушами на щиты… те держались на врытых в землю укрепах, но все равно пошатнулись, едва не вылетели из пазов! Со спин передних прыгнули кусаки… один прямо на соседа Кетиша! Молодой сквайр упал и закричал, отрывая от горла исчадие.

Кусаку тут же прикончили. Но не Кетиш — он смотрел только на проем меж щитов и что есть мочи стискивал древко.

В свое первое стояние он не сплошал. Убил четырех скаутов — больше всех в хоругви, хоть и новичок. Но тогда были только скауты, да немного шумелок с кусаками, да еще громадье, но оно глупое и медленное, хотя и с толстой шкурой.

В этот раз… в этот раз все совсем не так! Вместо горстки скаутов, уцелевших после залпов громовых котлов и огненных рун — бессчетное стадо!

Кетиш молча пырял и колол, снова и снова отводил и втыкал пику. Вонзал ее в жесткие шкуры, в слюнявые пасти, в черные дыры, что у исчадий вместо глаз… туда бить лучше всего, там они уязвимы!

Фонарщики вперед не лезли. У них тоже была тактика. Они бросили вперед обезумевших скаутов и гнали на щиты кабанищ. Огромные визжащие исчадия обещали проломить стену щитов, разорвать хрупкий заслон… и фонарщики возьмут их голыми руками.

— Коли-и-и-и!..

Чей это крик? Кетиш не разобрал. Кажется, командора. Зачем он кричит колоть — разве кто-то не колет? Кетиш колол. У него болели руки, перчатки почти проела едкая кровь, но он вновь и вновь разрывал пикой вонючую плоть. Он видел перед собой только два щита — и проем между ними.

Сердце колотилось как бешеное.

Треснули укрепы правого щита! Сосед Кетиша навалился на него, врылся в землю всем весом… но его просто раздавило! Рядом упал мертвый скаут — один из убитых прежде… сколько Кетиш их уже прикончил?.. Семь?.. Восемь?.. Пресветлый, сжалься, их еще сто раз по столько, а половины хоругви уже нет!..

Второй щит рухнул! Стена превратилась в решето, лавину скаутов сдерживает только вал их собственных трупов! Далеко слева в него ворвалось кабанище — мясная туша разметала мертвых и живых, подняла на клыки двух рыцарей… и снова вспыхнули шары фонарщиков!

— …не смотреть!.. — откуда-то едва слышно. — …не!.. смотреть!..

Кетиш и не смотрел. Кетиш колол. Пика едва держалась в стертых до крови ладонях. Но он колол ожесточенно и надеялся услышать перед смертью вой трубы, знаменующей подход резерва.

А потом он увидел, как трещина снова вспухает, как изрыгает еще… что-то. Нечто. Кетиш наизусть знал «Книгу изнанки», мог посреди ночи перечислить пятьдесят девять простых исчадий и двадцать три светящихся… но это он не опознал.

Оно было раза в полтора больше человека, с матово-черной шкурой. Ног две, руки тоже две — и обе оканчиваются страшными шипами. Головы же нет вовсе — одно только туловище, даже без глаз.

Оно не светилось. Оно хотя бы не светилось. Все самые опасные исчадия светятся.

И тут оно засветилось.

Кетиш не успел ничего понять — безголовый просто расплылся… и удлинился. Превратился в длиннющую цепочку призрачных себя. Был только что у самой трещины, в пяти минутах быстрого бега от стены щитов… и вот уже здесь, прямо здесь… с другой стороны! За стеной! Прямо рядом с Кетишем!

Сердце замерло. Кетиш смотрел на гладкое, мерцающее лиловым исчадие. То, кажется, тоже смотрело на Кетиша, хотя и без глаз.

За одну секунду Кетиш в подробностях рассмотрел исчадие, и многое передумал. Особенно его влекла правая рука — что с зазубренным шипом. На нем все еще пузырилась кровь… исчадие уже успело кого-то убить… но оно ведь только что нагрянуло?..

Одну секунду оно просто стояло вот так и смотрело на Кетиша. А потом… снова расплылось и удлинилось. Ушло обратно — но не к самой трещине. Достигло только одного фонарщика… и появилось прямо на его месте!

Синяя вспышка! Такой силы, что Кетиш едва не ослеп! Безголовый просто… разорвал фонарщика, разорвал изнутри, разбрызгал в кашу, в фарш! Сам при этом замерцал, покачнулся… но выстоял, остался цел… а фонарщик сдох, фонарщик сдох!

— …фонарщик сдох!!!

Кетиш не сразу понял, что это кричит он сам. Кричит, как оглашенный… но и продолжает пырять копьем! Вместо щитов по обе стороны валы трупов, скауты лезут сквозь них, перебираются напролом… от хоругви еще хоть кто-то остался?!

Юноша рывком выдернул пику из очередного скаута… и наконечник остался в жесткой шкуре. Растерянно глянув на сломанное древко, сквайр отбросил его — и схватился за знамя. Лик Пресветлого полыхнул будто пламенем, святыня отпугнула исчадий, чей фонарщик сдох, и Кетиш попятился, подался назад.

— Командо-о-о!.. — завопил он, тут же осекаясь.

Граф Бода лежал навзничь, и кровь стекала по подбородку. Изгрызенный, порванный когтями, он не бросил меча. Вокруг громоздились мертвые скауты… но живых было куда больше.

Остатки хоругви собрались здесь. Уцелело меньше четверти — полсотни щитников, тридцать пять лучников, двадцать два рыцаря Геона, шесть заряд-алхимиков и всего один чародей, да и тот выжил случайно. Фонарщики именно к чародеям тянулись в первую очередь, а их руны почти не помогали.

Вот, снова синий свет!.. Один фонарщик подплыл совсем близко, поднял шар, сбирая скаутов, указывая на последнего чародея… но замер. Он вдруг раздвоился, расплылся, замерцал… а потом лопнул точно так же, как первый! На его месте опять оказался безголовый… он убил второго фонарщика!

Теперь их осталось только двое. И эти двое забыли о хоругви, переключились на это новое загадочное исчадие. Часть скаутов продолжала безумно нападать, но других фонарщики призвали к себе, стали бросать на безголового.

А тот продолжал носиться по полю своим странным манером. Расплываться, на миг становясь длиннющей шеренгой призраков, проходить сквозь скаутов, горы трупов и громовые котлы.

Даже гниль изнанки ему не была преградой! А ведь ее стараются не касаться и сами исчадия!

Рыцари Геона воспрянули духом. Даже если безголовый им не друг — он точно враг их врагов!

И пока фонарщики с ним сражались, остатки хоругви вернулись к правильной тактике. Восстановили стену щитов, отпугнули скаутов ликами Пресветлого, сожгли остатки шумелок, а чародей запалил столбовые руны. Пока безголовый ускользал от синих вспышек, сам шваркал чем-то вроде алхимического пламени и одно за другим разрывал исчадий своими шипами, рыцари Геона снова перешли в наступление.

— Держим позицию! — выкрикнул Кетиш, который каким-то образом стал главным, хотя были здесь сквайры и поопытней. — Щитники — сдвинуться!.. коли!.. к громовым котлам!

Лопнул третий фонарщик. Безголовый достал еще одного. На его черной шкуре появились опалины, странные потеки — но неведомое исчадие продолжало свою одинокую битву.

Одинокую?..

— Поможем ему! — вскричал Кетиш, размахивая знаменем. — Вперед, рыцари Геона!

Щитники зашагали тяжелой поступью. Их набирали из самых рослых и крепких парней. Тех, кто и без укрепов мог выдержать натиск скаута, остановить рвоту плевуна и устоять перед напором чурок. Сейчас они шли, пригнув головы, ничего перед собой не видя — а из проемов раз за разом вылетали пики.

Это была безумная, кровавая сеча. Совсем не похожая на обычные стояния, когда большую часть работы делают руны и громовые котлы, когда большую часть исчадий истребляют на расстоянии. Четверо фонарщиков разом — дело небывалое, и они спутали все карты… но и рыцарям Геона Пресветлый послал небывалого союзника!

Великое солнце давно уже закатилось, полный день сменился тусклым. В свете малого солнца безголовый убил последнего фонарщика, а остатки хоругви расправились с остатками исчадий. Несколько скаутов все же разбежались по окрестностям, но их придется отлавливать уже потом — кони мертвы, да и всадники толком не держатся на ногах.

Их выжило всего девятеро. Девять рыцарей Геона из сотни. Страшные потери понесла хоругвь, почти перестала существовать… но они все-таки победили.

Рыцари медленно обступали стоящего посреди поля безголового. Когда погибло последнее исчадие, великан просто замер, опустив руки. Перестал светиться, снова стал матово-черным… и пугал он сильнее, чем пугали фонарщики.

Люди сначала и не смели к нему приблизиться. Даже рыцари Геона, храбрейшие из храбрых. Заряд-алхимики даже принялись снаряжать единственный уцелевший громовой котел, торопливо наводить на стоящего истуканом безголового. Все напряженно ожидали — не обернется ли это исчадие теперь против них, не окажется ли врагом пострашнее фонарщиков?

Страх этот обуревал и Кетиша. Он понятия не имел, кто перед ним. Хотелось либо развернуться и бежать, пока безголовый будто замерз на месте, либо обрушить на него все оставшееся алхимическое пламя, уничтожить непонятную чуждую тварь.

Но Кетиш не взмахнул рукой, не дал сигнала. Безголовый сражался на стороне ордена, на стороне людей. Он нагрянул в Эккебем не с ужасом, не с гибелью — он принес спасение. Сжимая плотно челюсти, Кетиш подошел на расстояние одного шага и вытянутой руки, сглотнул и молвил:

— Не знаю, кто ты, но я благодарю тебя, сын благородного отца. Я Дерем Кетиш, сын Ирмина Кетиша, рыцарь Геона, сквайр. Если ты меня понимаешь — назови свое имя и свой славный титул, если имеешь его, чтобы мы знали, кого чествовать.

Несколько секунд безголовый не шевелился. Он как будто окаменел. Кетиш даже заподозрил, что это вовсе не живое существо, что перед ним один из тех передвижных котлов, что начали не так давно делать алхимики запада.

Но потом исчадие все-таки ответило. Издало невнятный звук, подняло руки с шипами… и верхняя часть его туловища стала исчезать.

Нет, она не исчезла полностью. Просто из черной стала прозрачной. Открыла то, что скрывалось под толстой броней — и рыцари Геона изумленно ахнули.

Человек. Внутри безголового оказался человек. Наполовину седой, очень бледный, покрытый застарелыми рубцами. Исчадие действительно оказалось чем-то вроде передвижного котла… только его владелец носил его, как доспехи.

Он посмотрел на малое солнце. Перевел взгляд на шеренгу рыцарей, на стоящих поодаль щитников и лучников, на перешептывающихся заряд-алхимиков… их выжило только двое. Еще несколько секунд безголовый молчал, а потом разомкнул уста и сказал:

— Я Дар Геспетцер Тандария, рейнджер корпуса «Звездные скитальцы». Рад, что сумел помочь.

Исчадие говорило на правильном аккарейском. Оно не нападало. Более того — оно согласилось пройти с рыцарями в то, что осталось от лагеря, от временного военного городка.

И там, пока эккебемцы перевязывали раненых, пока чудом уцелевший кухарь тушил в большом котле макаловку, а малое солнце клонилось к закату, безголовый рассказал свою историю.

1487 год Н.Э., Клео, трансгаруновый объект 3128 ФА.

Солнце отсюда казалось просто яркой звездой. Даже Гаруна занимала больше места на небосводе, эта крохотная ледяная планета. Но лучи далекого светила все-таки рассеивали мрак, озаряя нагромождения скал, глубокие трещины и огромный промерзший кратер, предполагаемый криовулкан.

Геспетцер сделал несколько шагов, привыкая к сверхмалой силе тяжести. Мимо прошел Тшеварка, за ним — итрисса Яр’Еань Джань. Межпролет длился восемнадцать часов, рейнджеры устали лежать в тесных ячеях и спешили размять ноги, пусть и в скафандрах.

— По-моему, никакой это не криовулкан, — раздался голос Джама.

— А что же тогда? — спросил Геспетцер.

— Сливное отверстие греоников.

Общий канал наполнился усталыми стонами. Джам в своем репертуаре, не может без дуракаваляния.

Разношерстная, конечно, подобралась команда, интернациональная. Сотварк, лептианин, сегемка, дуртибедийка, а сам Геспетцер — метрополический хварх.

И главное, все, кроме него — в легких скафандрах.

Тшеварка уже спускался по склону. Медленно и аккуратно, точно по инструкции. Но его, конечно, обогнал Джам — врубил фазирование и пролетел прямо сквозь породу. А по выключении едва не остался кончиком сапога в почве… Геспетцер аж похолодел, представив такое.

— Что за лихачества?! — раздался возмущенный голос Ибзиэвих. — Джам!..

— Двадцатая экспедиция, — пренебрежительно ответил тот. — А у тебя?

Ибзиэвих смолчала. Она новенькая, 3128 ФА — ее первый трансгарун. Скамьи Академии еще помнят тепло ее ног… весьма длинных ног. Джам еще на притирке положил на девушку глаз, но та сходу его отбрила — и Джам оскорбился.

Несносный он тип, конечно. И правилами почти демонстративно подтирается. Иссиловы звезды, если бы Джам не был таким блестящим фазировщиком и диверсантом, Геспетцер давно бы поставил вопрос об отчислении.

Где он, кстати?.. а, уже спустился, шлейфует к самому жерлу. Геспетцер проверил спектр, убедился в отсутствии помех — и загрохотал следом. Единственный тут в тяжелом скафандре, он шел позади всех, не желая шлейфовать без особой нужды.

Впрочем, «загрохотал» — неверное слово. У 3128 ФА нет атмосферы. Безжизненный маленький трансгарун, температура за бортом — пятнадцать сотниц сверх предел-минимума.

Без скафандра — мгновенная смерть.

— Тебе надо это увидеть, Тандария, — раздался изумленный голос Джама. — И вам, девчата.

Когда Геспетцер наконец добрался, четверо остальных уже были там. Стояли полукругом и дивились.

Многие считают, что трансгаруны, эти бесчисленные планетоиды, появились из-за столкновения Гаруны и погибшей тринадцатой планеты. Другие полагают, что это была не тринадцатая планета, а странник, явившаяся из открытого космоса бродяга, которая опять же столкнулась с Гаруной. Некоторые думают, что и сама Гаруна — просто крупнейший осколок этой гипотетической планеты-бродяги, а столкнулась она с чем-то еще.

Так или иначе, многие трансгаруны богаты редкоземельными элементами, а на некоторых даже найдены следы искусственных сооружений. Когда-то здесь была разумная жизнь.

Конечно, это не криовулкан. Криовулканы извергают воду, аммиак и метан. И жерло — никакое не жерло, а просто расщелина, отверстие на дне кратера. На дне же его — природная полость, огромная пещера… или не совсем природная.

Тут было чуть теплее, чем на поверхности. Совсем чуть-чуть — приборы регистрировали восемнадцать сотниц сверх предел-минимума. Для человека без скафандра — разница неощутимая, смерть все равно будет мгновенной.

И в этом адском холоде, в миллионах архилиг от ближайшего поселения, окаймленное кристаллами застывшего аммиака, возвышалось нечто, явно произведенное человеческими руками… нет, не человеческими. Люди точно не имеют отношения к этому объекту.

Геспетцер посмотрел на итриссу Яр’Еань Джань, но обладательница Золотой Звезды, которую даже в мыслях не получалось поименовать по одной фамилии, лишь дернула подбородком.

— Это какая-то дверь? — с сомнением произнесла Ибзивиэх.

Ей не ответили. Никто, разумеется, не знал, что это за реликт чужих. Загадочного народа, вымершего за миллионы лет до того, как человечество узнало, что за алым небом скрывается черный космос, что кроме Отца и Дядьев есть еще мириады звезд, а кроме Матери — еще целых одиннадцать планет.

Но это и вправду походило на дверь. Точнее, дверной проем, высеченный в промерзшем камне. И в отличие от всех прежних трансгаруновых находок, эта дверь… активна?..

Археологи понятия не имели, как выглядели чужие, что собой представляли, насколько были развиты. Они строили искусственные сооружения, это все, что удалось узнать. Находили какие-то насечки на камне, надписи… слишком мало, редко и неразборчиво, чтобы расшифровать. Прошли миллионы лет, на обломках погибшей планеты сохранились жалкие крохи.

Но судя по этим полоскам, по этим будто струям лиловой воды… они не были дикарями. Если только это не природное явление, у чужих были свои технологии… очень, очень свои. Ни Тшеварка, ни итрисса Яр’Еань Джань не брались даже предположить, что за чернильство они тут видят.

А что еще важнее — этой дверью находка не ограничивалась. Лиловые струи перекрывали проем в каменной толще, но не наглухо — между ними оставались зазоры, и за этими зазорами виднелось еще нечто.

Еще некие реликты.

Лучи прожекторов рассеивали тьму, но все равно расстояние было великовато. Всем хотелось рассмотреть находки вблизи, все надеялись, что тогда они станут хоть чуточку понятнее.

Но никто не решался коснуться этих таинственных лиловых струй. И шлейфануть сквозь них тоже никто не смел.

Скафандры рейнджеров корпуса «Звездные скитальцы» — это вершина инженерии Клео. Технология фазирования позволяет находиться в любой, сколько угодно враждебной среде. Даже в центре звезды не погибнешь.

Однако это природные среды. А что собой представляет защитная система чужих? У рюонов Древнего Ашада были, говорят, особые слуги, араматы, что исполняли задания ценой собственной жизни… но в те времена жизнь вообще не очень-то ценилась.

Никто из рейнджеров о карьере арамата не мечтал, поэтому даже бесшабашный Джам следовал инструкциям и не приближался к незнакомому объекту. Только фиксировал все и анализировал техсредствами.

Итрисса Яр’Еань Джань подняла руку и отделила запястный модуль. Крохотный дискообразный дрон был как раз нужной величины, чтобы пролететь в зазор. На другом запястье научницы засветился круглый экран… но тут же погас. Едва дрон достиг двери, как лиловые струи сомкнулись… и модуль исчез.

Не рассыпался, не расплавился — просто исчез. Рейнджеры переглянулись. Джам смущенно втянул в рукав щуп.

— Можем на этом и закончить, — предложила робко Ибзивиэх. — Доложим о находке, получим…

— …Сто тысяч, — проворчал Тшеварка. — Минималку. Сто тысяч на пятерых.

Тшеварка всегда был жадноватым парнем, но в этот раз все молча с ним согласились. Конечно, в рейнджеры идут не ради денег — много в этой профессии не заработаешь. В рейнджеры идут те, кто одержим духом романтика, кто ищет приключений и риска, кому нравится адреналин в крови. Те, кому скучно на благополучной Клео, и он отправляется на дальние рубежи.

Но все-таки финансовый фактор никто полностью не отбрасывает. Рейнджеры на самоокупаемости, каждая команда сама себя поддерживает на плаву, получая вознаграждения за находки. Причем за следы чужих, хоть они и несравнимо интереснее, платят куда меньше, чем за месторождения тех же актиноидов. Их-то оплачивают добывающие корпорации, а вымершие аборигены трансгарунов нужны только археологическим обществам.

Но то обычные находки — полустертые надписи и выветрившиеся каменные поделки. От них никакого прока. Здесь же команда впервые в истории отыскала действующий образец чужой технологии… и за этим образцом может скрываться гораздо большее!

Четырьмя голосами против одного решили попытаться пробиться. Итрисса Яр’Еань Джань выпустила щуп и включила сканер. Лучи света прошли сквозь лиловые струи беспрепятственно, и научница принялась формировать трехмерную карту.

Тем временем Тшеварка, Джам и Ибзивиэх выпустили щупы и частичным фазированием картографировали скальную породу. Быстро выяснилось, что к северу и востоку от этого провала ничего нет, только промороженная насквозь гранитная толща. А вот к западу… к западу обнаружилась полость. Возможно, соединяющаяся с другой — той, что перекрыта энергетической решеткой.

Эта полость была просто трещиной в породе, материализовываться в ней было опасно. Так что пришел черед и Геспетцеру поработать — он запустил бур в левой руке, запустил лазерный отбойник в правой, и приступил к прокладке обходного тоннеля.

— Приятно смотреть на работающего человека, — раздался голос Джама.

— Да заткнись ты, — чуть раздраженно ответил Геспетцер.

Он бы тоже предпочел легкий скафандр. Они куда мобильнее, у них более дружелюбный интерфейс. Но он единственный в команде проходил курсы горных работ и обращения с оборудованием класса Д.

— Да ладно, ты за это надбавки получаешь, — насмешливо сказал Тшеварка. — Как там, кстати, твой личный особняк? Строится?

— Уже присмотрел себе курортный астероид? — не отстал и Джам.

— Ребята, с вами любой астероид — как курорт, — сказал Геспетцер, проламываясь на воздух. — С назойливыми аборигенами.

Лучи прожекторов забегали по стенам. Шедшая позади всех итрисса Яр’Еань Джань выпустила еще одного дрона — тот пролетел мимо Геспетцера, одновременно освещая помещение и сканируя каждый уголок.

Да, тут пахло кушем пожирнее минимальных ста тысяч, положенных за находку любого следа чужих. Впервые перед клеянами предстали остатки их технологий и на удивление хорошо сохранившееся помещение.

Даже с телом. У самого входа, у того коридора, который заканчивался энергетической дверью, лежало нечто вроде окаменелости. Остов, когда-то явно бывший живым существом.

Уцелело немногое. Панцирь и несколько высохших трубок. Адский холод и полное отсутствие воздуха сохранили их в целостности — но только их.

Однако и это было огромным шагом для археологии чужих. Впервые стало возможно хотя бы приблизительно представить их облик.

— Не прикасаться! — сразу выставила руку итрисса Яр’Еань Джань.

Никто и не собирался прикасаться. Они не знали, что стало причиной смерти, и даже не были стопроцентно уверены, что чужой мертв.

Они вообще ничего о них не знали.

Тем более, что малейшее прикосновение может просто уничтожить останки, за которые им отвалят кругленькую сумму.

Вообще, по инструкции им следует сейчас возвратиться на корабль и сообщить о находке. Ничего не трогать, оставить все специалистам. Однако никто об этом не заговорил, поскольку не только у Тшеварки перед глазами стояли числа со множеством нолей.

К тому же им было банально любопытно. Работа рейнджера на самом деле не так уж богата приключениями — по большей части это монотонное сканирование и картографирование космических скал. Подобные находки — огромная редкость… возможно, они вообще нашли нечто уникальное, единственное в своем роде.

И если они сейчас отступятся и вызовут спецов — их больше сюда и не подпустят. Исследовать будут другие, а им останется только слава первооткрывателей.

— Кто-нибудь… вообще слышал… чтоб находили что-то подобное? — спросила Ибзивиэх, рассматривая причудливую сеть узоров на потолке.

У нее замирал голос. Самая молодая в команде, до этого она всегда стояла за соблюдение инструкций, но теперь и до нее дошло, насколько беспрецедентный случай пришелся на ее первую экспедицию.

— Нет, — ответил Геспетцер, неподвижно стоя в центре помещения. — Если что-то и находили — в открытый доступ не поступало.

— Оно мертво, — подытожила итрисса Яр’Еань Джань, закончив сканирование останков. — Остался в основном кальций.

— Тогда пусть полежит еще часок-другой, — предложил Джам, подступая к темному тоннелю. — Ничего страшного, если мы сначала сами тут оглядимся.

Все молча с ним согласились. В самом деле — эта гробница ждала миллионы лет, потерпит и еще немного. Зато уж потом они пятеро будут с полным правом зваться первопроходцами, а их имена появятся в самых больших пузырях обсуждатеров.

В тоннеле нашлись останки еще нескольких чужих. Все в таком же состоянии — пустые панцири, трубки конечностей. Все примерно в одной позе — вытянувшись в сторону выхода.

— Мне это не нравится, — сказала Ибзивиэх. — Что у них случилось?

— Да ничего особенного, планета на куски развалилась, — с сарказмом ответил Джам.

Геспетцер с сомнением цокнул языком. Конечно, планета чужих сгинула в глобальном катаклизме, но конкретно эти вряд ли погибли из-за него. Помещение же в отличном состоянии, стены почти не повреждены, обломков нет.

Воздуха, правда, тоже нет. Может, он просто мгновенно улетучился, и все бросились к выходу, один за другим задыхаясь и падая? Не исключено.

Но это только одна из возможностей. И примерять на инопланетные формы жизни причины смерти людей как минимум самонадеянно. Они могли погибнуть от чего угодно.

Не факт даже, что им был нужен воздух. Фауна Ирпеберга, например, прекрасно обходится без кислорода — вместо него животные поглощают звездное излучение, естественный радиоактивный фон. Вместо цитратного цикла в их митохондриях происходит сложная цепь ионизации… собственно, у них вообще нет митохондрий.

Люди для них, само собой, несъедобны. Но все равно приближаться к этим тварям смертельно опасно — они фонят, как реактор без изоляции.

— А нам точно стоит идти туда, откуда они бежали? — с беспокойством спросила Ибзивиэх, когда прожектор выхватил впереди конец тоннеля.

— Прислушайтесь! — поднял руку Джам.

— Что?! — напрягся Тшеварка. — Что такое?!

Геспетцер невольно вскинул лазерный отбойник. Остальные потянулись к разрядникам на поясах.

— Вы слышите?! — повторил Джам.

— Ничего мы не слышим, — сказал Геспетцер, усиливая восприятие. — А ты что слышишь?

— Ничего я не слышу. Ни-че-го. Никакой тревожной музыки. Значит, бояться нечего.

— Какой еще… да заткнись ты!

Джаму все поставили недовольные отметки. Но его дурацкая шутка все-таки разрядила атмосферу. Рейнджеры спокойно вошли в огромный зал и принялись изучать обстановку.

— Хочу сувенирчик, — наклонился над овальной емкостью Джам.

— Мы ничего не будем отсюда брать, — сухо сказала итрисса Яр’Еань Джань. — После этой ходки мы пройдем полный курс дезинфекции и сканирования.

— Как и после любой другой, — хмыкнул Джам. — Я знаю, знаю.

Этот зал осветить оказалось посложнее. Дрон засиял на полную мощность, но углы все равно тонули во мраке. И рейнджеры с любопытством оглядывались, разглядывали на удивление хорошо сохранившуюся… что собой представляет это помещение? Не в самом же деле гробницу.

Вдоль стен высились те самые овальные емкости, которые с таким интересом рассматривал Джам. Пустые, только на дне следы какой-то субстанции, крошечные черные кристаллики.

Итрисса Яр’Еань Джань просканировала их, но ничего особенного не нашла. Обычные минеральные вещества, соединения углерода, натрия и хлора. Зато в центре зала… вот это и в самом деле интересно.

Как и «входная дверь», этот объект… функционировал. Продолжал действовать спустя миллионы лет. И он тоже был похож на дверь — но дверь из ниоткуда в никуда. Громадная каменная арка — и энергетическая завеса. Она пульсировала и подрагивала, словно водная поверхность. Рейнджеры осторожно двинулись к ней, готовые отпрянуть при малейших признаках…

И тут заиграла тревожная музыка. Все разом вздрогнули, Тшеварка споткнулся и едва не потерял равновесие… а Джам рассмеялся.

— Я когда-нибудь тебя убью, — пообещал Геспетцер. — Это не смешно.

— Ладно, ладно, — хмыкнул Джам, делая шаг. — Что это за штука?

— Неизвестно, — сказала итрисса Яр’Еань Джань. — Могу предположить, что это какой-то компьютер или источник питания, но прикасаться воздержусь. Мы не знаем, как это работает и как отреагирует на нас.

— А я предлагаю на этом завершить экспедицию, — сказала Ибзивиэх. — Мы нашли достаточно, чтобы запросить по максималке. Пусть дальше работают спецы.

— Мы сами спецы, — проворчал Тшеварка. — У Яр’Еа Золотая Звезда.

— По минералогии, — сухо сказала итрисса Яр’Еань Джань. — А это технологии чужих. Я похожа на ксенолога, программиста или специалиста по альтернативной инженерии?

Все невольно посмотрели на бесстрастное бледное лицо за щитком скафандра. Геспетцеру захотелось сказать, что итрисса Яр’Еань Джань похожа на специалиста вообще во всех науках… а вот на человека не очень-то. Но он смолчал, не захотел уподобляться Джаму.

— Ладно, ладно, сворачиваемся, — наконец вырубил музыку Джам. — Только давайте фиксанемся на фоне. Потом нас сюда уже не пустят.

С этим не стала спорить даже Ибзивиэх — ей тоже хотелось получить красивый фикс для СпоХваНа. Звездочки точно потекут миллионами, люди очень любят всякое про чужих.

Геспетцер встал в центре, как самый массивный. Слева и справа от него — девушки, по флангам — Джам и Тшеварка. Джам выпустил дрона, тот заметался, комбинируя ракурсы, вырисовывая самый убедительный трехмер-фикс.

— Потом запишем сопроводительные слова, — сказал Геспетцер.

— М-м-м, предложения потекут миллионами, — ухмыльнулся Тшеварка. — Все компании будут зазывать нас в штат.

— Не думаю, — возразила итрисса Яр’Еань Джань. — Это была совершенно случайная находка. На нашем месте мог оказаться кто угодно.

— Но оказались мы. Ну и потом — ты недооцениваешь нас…

Тшеварка не договорил. Энергетическая завеса вспучилась, ее поверхность вздулась пузырем. Стоявшие к ней спиной рейнджеры увидели это в отражателях, резко развернулись — и попятились. Включилась защитная система, подумал Геспетцер…

Он не успел сказать это вслух. Все мысли улетучились, когда пузырь лопнул — и из него высунулось… что это за дерьмо?! Нечто живое, кажется, нечто живое, но абсолютно неописуемое, невообразимое! Не похожее ни на какое реальное животное!

И при виде него у закаленных космических рейнджеров по спинам забегали мурашки. Их словно обдали ледяной водой, такой невыразимый ужас вызывала эта тварь.

По сине-черной поверхности будто что-то растеклось и повсюду раскрылись трещины, обнажая пучки отростков мертвенно-серого цвета. Они протянулись к людям, порозовели, затрещали…

Ибзивиэх упала и забилась. Звук был вроде и обычным, но вызывал дикую головную боль, путал мысли, заставлял неровно биться сердце…

И он каким-то образом распространялся безо всякого воздуха! Проникал под шлемы, звучал непосредственно в мозгу… и от этого было еще страшнее.

По телу прошли судороги. Геспетцер увидел, как Джам нашаривает за спиной резак, как палит из разрядника Тшеварка, как один отросток хватает ближе всех стоящую итриссу Яр’Еань Джань…

Он вскинул руку. Лазерный отбойник выдал сноп жгучего пламени. Тварь дернулась всем телом, итрисса Яр’Еань Джань врубила фазирование и шлейфанула прочь, прямо сквозь отростки… а потом один из них снова сомкнулся на скафандре.

Он каким-то образом схватил ее в фазирующем режиме!

Джам метнулся вперед. Пока они с Тшеваркой прикрывали огнем, Джам тоже врубил фазирование, но шлейфанул вперед, прямо в гущу отростков… и там сверкнул резак.

Существо содрогнулось. Отростки исчезли в одном месте и вспухли в другом. Какой-то миг они дрожали… а потом сомкнулись вокруг Джама. Он оказался словно в центре хищного растения… резак смахивал эти наросты, из них брызгало что-то серое… и оно растворяло скафандр!

— Хватайте девчат и бегите, — раздалось на общем канале.

Геспетцер переглянулся с Тшеваркой. Тот подхватил всю еще бьющуюся Ибзивиэх, сделал синхрон — и шлейфанул вместе с ней прямо сквозь камень. За ними хлынули отростки твари… но их перерубило очередью из отбойника. Геспетцер удвоил мощность.

А потом загудел еще и бур. Он был геологом по специальности, Дар Геспетцер Тандария, и у него тут был самый прочный скафандр, самое лучшее оборудование. Он шлейфанул в самую гущу, он вонзил алмазную головку в это сине-черное — и итрисса Яр’Еань Джань снова упала.

Ее скафандр уже сильно поврежден. Возможно, она мертва.

Геспетцеру некогда было об этом думать.

Он рубился дальше, пытаясь добраться до Джама, который все еще… задней камерой он увидел Тшеварку. Тот вернулся, схватил теперь итриссу Яр’Еань Джань, приладил к лицевому щитку герметик и шлейфанул назад.

— Проваливай, Тандария, — прозвучал насмешливый голос. — Сейчас тут все рванет.

Для споров не было времени. Джам всегда был упрямым придурком… а тварь каким-то образом блокировала фазирование. Геспетцер всадил в нее бур и шлейфанул задним ходом… попытался шлейфануть.

Ну да, она же блокирует фазирование…

— Я свалил, Джам, — услышал себя будто со стороны Геспетцер. — Взрывай.

— Нет, стой, он вре-е-е!.. — донесся стихающий голос Тшеварки.

Но было поздно. На общем канале в последний раз прозвучал противный смешок Джама… и все исчезло.

…А потом Геспетцер очнулся. Вокруг было темно — и осталось темно, когда он включил прожектор. Он все еще был в своем тяжелом скафандре — перемазанном какой-то мерзостью, но целом.

Вершина клеонских технологий выдержала взрыв, а вот неведомая тварь — нет.

Только вот… похоже, перед смертью она затащила Геспетцера туда, откуда явилась сама. Он больше не видел зала чужих, не видел недр планетоида 3128 ФА, а на общем канале царила тишина.

Гробовая, холодная тишина.

…снова 1503 год Н.Э., Эккебем, Южное Предлесье.

— Я провел там много лет, — закончил Геспетцер. — Поначалу было непросто, но со временем я приноровился. У меня очень хороший скафандр.

Рыцари Геона почтительно смотрели на человека под удивительной броней. Из его рассказа они поняли от силы половину, но этой половины вполне хватило.

— Удивительное дело, — сказал за всех Кетиш. — Наши мудрецы утверждают, что есть и иные Пространства Людей, и говорят, что кое-кто даже сумел туда уйти… но я впервые вижу того, кто оттуда вернулся.

— Я не вернулся, — возразил Геспетцер. — Я здесь впервые.

Малое солнце зашло за горизонт, и на небе высыпали звезды. Рейнджер из сказочного мира Клео отдал пустую плошку, поблагодарил и с надеждой посмотрел вверх.

Надежда из его глаз улетучилась сразу же. Геспетцер устало покачал головой и сказал:

— Не то. Не то.

— Не то?.. — не понял Кетиш.

— Совсем другие созвездия. Не то.

Ему налили еще сидровухи. Крепкой, почти прозрачной, пахнущей яблоками так, словно в каждый стакан выжали целый мешок. Геспетцер выпил уже три кружки, но его глаза оставались трезвыми… настолько трезвыми, какими люди вообще не бывают.

Он по-прежнему стоял. Все вокруг сидели на чем попало, а он стоял. Он просто не мог сесть в своем огромном доспехе, этом передвижном котле. Стоя он ел, стоя он пил, стоя и рассказывал свою историю.

— Ты можешь его снять, — предложил Кетиш осторожно. — Ты среди друзей.

— Не могу, — ответил Геспетцер. — Я слишком долго был там… в живой темноте. Скафандр прирос к коже.

Молодые сквайры зашептались. Они знали, что гниль изнанки иногда странно влияет на окружающее — уродует животных, становится началом мора, — так что не удивились, что пробывший в ней так долго человек слился с собственной броней.

Он еще дешево отделался — большинство жертв гнили просто умирает.

— А как ты ходишь в отхожее место? — спросил один из щитников.

Они в основном парни простые, из крестьян. Многие даже читать не умеют.

— А… ну… там есть отводник, — неохотно ответил Геспетцер. — Система утилизации… теперь скафандр часть меня и, честно говоря, я не очень хочу об этом…

— И не надо, не надо, — сердито покосился на щитника Кетиш.

— Не, это-то несложно, — заверил Геспетцер. — Вот есть и пить оказалось потруднее. Там было не так много съестного.

— И что же ты там ел?

— А вы видели тех уродов, которые вывалились вместе со мной? Вот их и ел.

— Они… съедобные?..

— Они же сразу разлагаются, как погибают, — недоуменно сказал один из алхимиков.

— Там — не сразу. Чем, думаете, они сами там питаются? Друг другом.

— Что ж они тогда к нам прут? — недовольно проворчал кто-то.

— Да мы послаще!

Прокатилась волна нестройного смеха. Шутка была не очень-то и смешная, но попала в нужное настроение. Хоругвь потеряла сегодня большую часть состава, но сидящие здесь выжили, сидящие здесь победили. Их стояние закончилось победой, они дали отпор очередному прорыву — и обрели удивительного друга.

Трещина тем временем уже почти закрылась. Все, кто мог и хотел сквозь нее пройти, сделали это сразу же, но сама трещина все еще мерцала, все еще истекала гнилью изнанки. Но оставалось ей недолго — еще минут пять, от силы десять, и прорыв окончательно завершится.

— Пора мне, — обернулся к трещине Геспетцер. — Не поминайте плохим.

— Ты… ты что, обратно?! — поразился Кетиш.

— Обратно, — опустил лицевой щиток рейнджер. — Искать другую кротовину. Они там часто раскрываются.

— А не хочешь остаться у нас? Нам бы пригодился парень вроде тебя.

— Нет. Я буду искать дорогу домой.

Дерем Кетиш почтительно склонил голову. Один за другим рыцари Геона поднялись на ноги — и тоже склонились в поклоне.

Дар Геспетцер Тандария вытянул руку. Кетиш на миг замешкался, но потом сделал так же. Геспетцер усмехнулся, коснулся его ладони своей — и рыцари из разных миров пожали руки.

Интерлюдия

— Когда ты стал описывать мамбийского гремучника, я решил, что им всем конец, — поделился Бельзедор. — Ан нет, трое из пяти спаслись. Молодцы.

— А этот… Геспетцер… что, нашел он дорогу домой? — с надеждой спросил Дегатти.

— Может быть, нашел, — вздохнул Янгфанхофен. — А может быть, ищет по сей день.

— Во Тьме.

— Вечно во Тьме. Это очень жутко и неприятно.

— Ну демонам-то это не страшно, думаю.

— Тьма для нас не полезна, мэтр Дегатти, — покачал головой Янгфанхофен. — Мы устойчивы к ней, но когда ее слишком много, нам тоже дурнеет. Мы тоже можем погибнуть или покалечиться. Помнишь того же Худайшидана? А некоторые… некоторые сходят с ума. Вот как раз и живой пример… заткните-ка уши лучше.

В этот раз вздрогнул даже Бельзедор. Даже Темный Властелин послушался Янгфанхофена и зажал уши ладонями, когда в малом зале появился тот, кто даже по меркам Паргорона загадочен, кошмарен и смертоносен.

Бго.

Дегатти знал, что в «Соелу» даже всемогущие не так уж и могущественны. Здесь нейтральная территория, здесь властен только Янгфанхофен. Паргоронский Корчмарь защищает своих гостей, не позволяет им убивать друг друга.

И все же внутри похолодело. Крик Бго… он проникал сквозь любые затычки, просверливал мозг и оставлял в душе кровоточащие раны. Волшебник невольно вцепился в табурет, надеясь лишь, что Янгфанхофен все-таки достаточно умерил смертоносную силу этого своего посетителя.

Странно было вообще видеть его в баре, этого демолорда и Темного бога. По полу со скрипом катилась повозка на четырех колесиках, а на ней высилось что-то вроде уродливой абстрактной скульптуры — не то вешалки, не то корявого дерева. На самой верхней пике… ветке… штыре сидела отрубленная голова — причем абсолютно мертвая, с распахнутыми глазами и разинутым ртом. Она не росла там, а была насажена, воткнута.

Тот, Кто Кричит Во Тьме даже не подъехал к стойке. Он просто описал круг по залу — и сидящие за одним из столиков демоны выглядели напуганными. Потом Бго остановился, уставился мертвыми глазами на Янгфанхофена, поглядел на Бельзедора, встретился взглядом с Дегатти и несколько секунд стоял неподвижно.

А потом убрался так же, как появился.

— Это что сейчас было? — спросил Дегатти, осторожно вынимая пальцы из ушей и судорожно втягивая воздух. — Он что, тоже заходит к тебе в бар?

— Очень редко, — заверил Янгфанхофен. — Очень-очень. Только когда в нем пробуждаются воспоминания. В такие минуты он не кричит и иногда с ним даже можно поговорить.

— Может, он еще и твои байки слушает? — хмыкнул Бельзедор.

— Нет. Но было так, что он сам рассказал мне одну.

— Бго рассказал тебе байку?! — поразился Дегатти.

— Да. В один из своих редких периодов просветления.

— Расскажи! — потребовал Дегатти.

— Ну я не знаю, он со мной по большому секрету поделился…

— Да я не проболтаюсь, клянусь!

— Знаю, что не проболтаешься, знаю, — ухмыльнулся Янгфанхофен. — Ладно, расскажу.

Крик во мраке

80390 год до Н.Э., Орротоб, Несравненное Царство Аммарилиутхайя.

— Этот презренный пес настолько преисполнился дерзости, что осмелился выдавать себя за пророка… нет, не просто за пророка, за мессию! Он посмел лживо называть себя живым воплощением Всеблагого! Посмел утверждать, что дарованные нам касты есть зло и все имеющие речь равны друг другу! Даже нечистые, даже грязееды! Да что там, даже проклятые нелюди! Каковым должно быть наказание за подобное богохульство?!

Крик разносился на всю площадь. Огромную площадь, полную народа. Древние здания обступали ее со всех сторон, и словно тоже были судьями, словно тоже грозно смотрели на неверного, чьи уста не только изрыгнули хулу на милостивых владык царства сего, но и посмели проронить, что вся прекрасно-правильная система каст неверна, что ее нужно разрушить.

Гневом пылали очи судей живых. Было их пятеро, как заповедано Всеблагим, из пяти благословенных каст. Монмоша, богослужитель; рудвей, носящий оружие; асвантеб, торгующий и дающий в рост; лиуша, служитель закона; гоцве, превзошедший науки. Жрец, воин, купец, чиновник и ученый — пять столпов общества, пять достойных мужей.

Они мерно кивали в такт речи обвинителя. Ни один не собирался высказываться в пользу кастопреступника, ни у одного не нашлось добрых слов для этого негодяя и подлеца.

В передних рядах тоже стояли в основном разъяренные благословенные. Нищий проповедник ухитрился настроить против себя весь город… всех его жителей, кто чего-то стоил.

Раньше-то он нищим не был. Он родился в богатой семье, сыном уважаемого человека. Ему прочили место квартального блюстителя, и до определенного времени он казался обычным благовоспитанным мальчиком.

Однако в какой-то момент он перестал учиться полезным наукам и стал заниматься бестолковыми вещами. Полюбил бывать наедине с собой, задавал странные и глупые вопросы… а потом вдруг перестал их задавать и совсем замкнулся в себе.

Когда умер отец юноши, он отказался занять его место. Отрекся от своей касты, не пожелал принять наследство и ушел в неизвестность. Отправился странствовать, избрал путь низшего из низших — эмбекеши, бездомного нищего. Так двадцать лет он бродил по дорогам Несравненного Царства, и в конце концов вернулся домой — но только для того, чтобы смущать умы и расшатывать скрепы.

Четыре года негодяй выступал на площадях и ступенях храмов. Четыре года учил людей, что все их ценности и дарованные свыше законы — ложь. Четыре года власти и благословенные касты закрывали глаза на жалкого эмбекешу, милосердно дозволяли юродивому трепать языком.

Но всякое терпение истекает. Этот проповедник оказался слишком возмутителен в своем красноречии, и слишком многие из низших каст его слушали. Даже кое-кто из благословенных стал жертвой яда из его уст, преисполнился пагубы, что источал злокозненный речеплет. У кознодея появились ученики, за ним следовали толпы — и все с большим беспокойством смотрели на это почтенные люди.

Не можно было бесконечно этому потворствовать — и эмбекеша был взят под стражу. Ему было предъявлено обвинение, и много дней длился честный беспристрастный суд. По улицам ходили глашатаи, возвещая о том, что каждое слово проповедника есть ложь, и повторяющий его окажется здесь, с ним же рядом.

— Слушай меня, Бгодей Аммари Авталогиданна, если таково твое настоящее имя! — провозгласил обвинитель. — Встань и держи ответ за все свершенное тобой, ибо ты грешен перед Всеблагим и преступен перед людьми!

Оборванец покорно поднялся. В свои сорок пять лет он выглядел на все шестьдесят, и хотя в темнице его побрили и остригли голову, это лишь отчетливей выделило преждевременные морщины, потухшие усталые глаза. Полгода проповедник провел в заточении, пока благословенные судили и рядили, определяя степень его вины.

Первые месяцы он еще на что-то надеялся. На справедливость, на милосердие. Потом надежда исчезла. Правда никого не интересовала — все просто хотели, чтобы Бгодей сломался, чтобы признал себя обычным человеком. Признал свои слова ложью, выдумкой.

В общем-то, он уже готов был это сделать. Он уже и сам сомневался, что в самом деле представляет собой воплощение Всеблагого. Все те его сны, видения, тот голос в голове… не самый ли он обычный безумец, не мерещилось ли ему после долгих странствий в пустыне? Бгодея взяло отчаяние, он усомнился в избранном пути, усомнился во взятой на себя миссии…

Но от него требовали не только это. От него требовали еще и отречься от всех прочих своих слов, отречься от своего учения. Провозгласить, что воистину касты дарованы небесами, что люди изначально сотворены неравными, что волею Всеблагого одни рождены повелевать, а другие ниже грязи, и никакими усилиями этого не изменить.

И этого он провозглашать не пожелал. Полгода провел в узилище, полгода сносил холод, голод, побои и пытки — но через себя не переступил. Когда они окончательно убедились, что этого из Бгодея не выдавят, то назначили день казни — и вот он, наступил.

Поскорей бы уж все закончилось…

— Пусть народ скажет свое слово! — окинул судей рукой обвинитель.

Один за другим благословенные вытягивали руки — и их ладони были опущены вниз. Смерть. Смерть. Смерть. Не изгнание, не телесное наказание — только смерть могла их удовлетворить.

Толпа потихоньку начинала шуметь. В ней все-таки присутствовали и те, кого тронули проповеди Бгодея. Кажется, он увидел в задних рядах своих учеников.

Но судьи сказали свое слово. И отрепетированная заранее сцена продолжилась — с Бгодея сорвали лохмотья и швырнули на давно приготовленную плаху. Взметнулись розги — и обрушились на голую спину.

Над площадью разнесся крик боли.

Ему не дали последнего слова. Как будто потому, что незачем зря тратить время, но на деле — из затаенного страха. Благословенные хотели показать нарушителя спокойствия всем и каждому, продемонстрировать его жалким и униженным, никчемным и слабым. Хотели, чтобы люди всех каст увидели — он страдает, он простой человек. В нем нет ничего особенного.

Но в то же время они опасались, что если дать ему открыть рот, позволить заговорить — он зажжет людские сердца, как зажигал не раз. Избитого, голодного и сломленного — они по-прежнему его боялись.

Бгодея хлестали, пока он весь не превратился в сплошную рану, в облитое кровью месиво. Никаких речей, никакого последнего слова — из его горла вырывались только хрипы.

— Может ли быть таковым рождение Всеблагого?! — прокричал обвинитель, указывая на Бгодея. — Смотрите, смотрите на него!

Они смотрели. Смотрели на истощенного, окровавленного человечка. Да, он совсем не был похож на громадные статуи, что стоят в храмах. Вокруг его главы не было сияния, не было солнечной короны. Он не держал в своей деснице планету.

Из необычного в нем были только глаза разного цвета. Зеленый и синий, яркие как звезды.

И когда палач поднял меч, ничей голос не прорезал тишину, никто не вымолвил в защиту проповедника. Даже те, кто ему сочувствовал, побоялись привлечь внимание, испугались, что их головы лягут рядом.

Свистнул меч — и боль Бгодея умножилась тысячекратно. Палач отрубил ему не голову, а руку — кисть правой руки. Ее подхватил обвинитель — и показал толпе, продемонстрировал, что вот — мертва десница, что претендовала на десницу божью. Кровоточащий обрубок дергался, Бгодей хрипел… но это, к счастью, стало последней его мукой. Второй удар нес милосердие.

Он не принес его. Палач не сумел перерубить шею одним ударом — приговоренный все еще был жив, и корчился, беззвучно разевал рот, страшно пучил глаза… но это длилось недолго. Меч тут же свистнул снова — и голова отделилась от тела, навечно оставшись с распахнутым ртом. Обвинитель схватил ее за волосы и тут же насадил на кол, воткнутый в тележку. Старую и кривобокую, с заржавленными колесами.

Судьи повелели, чтобы эту голову провезли через весь город, по всем улицам. Чтобы каждый убедился воочию — злокозненный Бгодей мертв и более не будет смущать умы своими лживыми речами.

Так они и сделали. Несколько часов тележку с окровавленной, искаженной в агонии головой Бгодея катали по всему городу. Одни встречали ее насмешками и глумлением, другие провожали мрачными взглядами. Но равнодушных не было, потому что за четыре года его слова достигли сердец и пробудили то, что в тех содержалось.

Уже под вечер, на закате тележку привезли обратно на площадь. Здесь ей предстояло стоять, пока голова не сгниет.

При ней оставили двух стражников. Но им было не очень-то интересно стеречь отрубленную голову, и к полуночи оба крепко уснули. Именно тогда к тележке прокрались три человека — ученики мертвого проповедника. Спасти своего учителя они не сумели, не сумели и избавить тело от поношения — но они решили хотя бы выкрасть и похоронить голову.

Но когда Тходак протянул руки, а Требен взялся за кол, из темноты их окликнули.

— Пустым делом занимаетесь, — раздался спокойный голос. — Оставьте эту плоть, ведь и воронам нужно есть.

Они вздрогнули, ученики Бгодея. Они затрепетали. В первый момент — от страха, ибо решили, что их застигли стражники. Во второй — от изумления, ибо узнали голос.

Но это был еще не страх. Страх они испытали, когда повернулись — и узрели человека. Из ночной мглы выступало лицо, которое Тходак, Требен и Загней только что видели в совсем другом состоянии.

— Учитель!.. — ахнул Загней, чувствуя дрожь в коленях.

Это и в самом деле был казненный сегодня Бгодей… и в то же время не он. Этот Бгодей был облачен в легкий струящийся хитон, его глаза явственно светились, и исходило от него нечто такое… неописуемое, непередаваемое, но воистину удивительное. Охвативший учеников в первые секунды страх быстро прошел, а взамен пришло спокойствие, умиротворение… и тихая глубинная радость.

— Ты говорил правду, — рухнул на колени Тходак, прижимаясь губами к краю одежды учителя. — Ты говорил правду.

До рассвета пробыл учитель со своими учениками, а потом ушел — и на этот раз окончательно. На рассвете кривую тележку с отрубленной головой вновь стали возить по улицам, и вновь были те, кто плевал в ее сторону — но Тходак, Требен и Загней затаенно улыбались.

Несколько дней ходили они потом по домам и говорили с теми, кто хотел их слушать, а потом тоже ушли. Ушли из города, ушли из Несравненного Царства. Направился один на север, другой на запад, а третий на юг — и только на восток ни один не направился, поскольку на восток и до самого океана простирается только Аммарилиутхайя.

Проклятое царство, в котором во имя Всеблагого убили Всеблагого.

Прошли годы. Прошли века. У учеников Бгодея появились свои ученики, а у тех свои. Обновленный культ Всеблагого разлетелся по всей планете, приобрел неслыханный размах. Не стало уже и Несравненного Царства, распалось оно на сотни княжеств и впало в ничтожество. А слова явившегося к людям бога продолжали жить, и миллионы носили на груди священный символ — тележку с отрубленной головой. Разве что кол, на который ту насадили, постепенно видоизменился, превратился в некое подобие дерева…

— Подожди, — перебил Дегатти. — Ты серьезно утверждаешь, что они сделали символом своей религии отрубленную башку на повозке?.. И стали носить это на груди?..

— Символами религий часто становятся самые неожиданные и странные вещи, — развел руками Янгфанхофен.

Но мы забегаем вперед. Вернемся к моменту, когда погиб Бгодей — и посмотрим со стороны самого Бгодея. Когда его голова отделилась от тела, он умер… и холодно осознал, что умерло только смертное его тело, временная оболочка для божественного духа.

То, что принято называть аватарой.

Все воспоминания вернулись разом. Бгодей… нет, какой же он Бгодей? Это имя он носил всего-то сорок пять лет, а большую часть предыдущих его звали иначе… хотя смертные редко использовали его истинное имя, предпочитая называть Всеблагим.

Сейчас он незримо возвышался над городом и с жалостью смотрел на тех, кто его убил. Просматривал ту жизнь, что провел в мире вещественном, среди смертных, и видел, что не всегда принимал безупречные решения.

Возможно, стоило оставить аватаре чуть больше памяти или даже какие-то частицы божественной силы. Возможно, если бы проповедник Бгодей мог творить чудеса, он зажег бы больше сердец и не закончил жизнь так горестно.

Нет, все правильно. Без чудес даже лучше. Без чудес они живут большую часть жизни. Если бы Бгодей начал их творить, то, безусловно, впечатлил бы людей, но это был бы эфемерный триумф. Они бы записали это в хроники, чудеса обрастали бы всякими небылицами, и в итоге жизнь Всеблагого превратилась бы в миф, сказку. И эта сказка в итоге заслонила бы суть того, что он говорил, что пытался донести.

Более того — люди очень скоро начали бы спорить, приходил ли он вообще. Не выдуман ли такой человек — Бгодей Аммари Авталогиданна.

У богов не принято часто подкреплять веру людей чудесами. Да, так проще и эффективнее, да и люди будут благодарны, но они очень быстро привыкнут и начнут воспринимать как должное. А значит, чудес придется совершать все больше, удивлять все сильнее.

А чудо, любое чудо — это нарушение законов мироздания. Мироздание само по себе чудесно, само по себе результат грандиозного божественного творения — и боги существуют именно для того, чтобы вселенские шестерни вращались без скрипа.

Это попросту неприятно — без нужды вмешиваться в отлаженный механизм. Всеблагий сам сотворил эту звездную систему, когда был еще совсем юн. Все рассчитал, все продумал. Уравновесил космические тела, чтобы все было устойчиво. Создал газовый гигант, чтобы тот принимал на себя залетные астероиды. Стабилизировал звезду. Долго выверял экосистему, чтобы его первый и самый любимый мир мог жить самостоятельно, без постоянного пригляда.

И нет ничего проще, чем явиться сейчас во всем величии, прогреметь с небес божьим гласом. Дать добрые заповеди и приказать жить праведно. Все рухнут на колени и преисполнятся страха, все будут слушаться и повиноваться.

Слушаться из страха. Повиноваться из страха. Смертные трепещут, когда боги им являются, и они в самом деле покорно следуют данным таким образом заповедям — но не принимают их сердцем. Следуют, поскольку боятся кары, боятся наказания.

Боятся, что их раздавят, как вшей.

И Всеблагий оставил их жить своим умом. Только наведался еще перед отбытием к тем, кто был дорог ему в годы жизни аватары, и успокоил их, и в последний раз провел с ними время. Попросил не горевать и не держать сердца на тех, кто его казнил, потому что свершили сие по незнанию.

— Учитель, но как же… — растерянно сказал тогда Загней. — Они ведь тебя… не призвать ли к отмщению?..

— Ужели думаешь, что не смогу отмстить сам, коли пожелаю? — покачал головой Всеблагий. — И ужели думаешь, что не придут ко мне все в свой час?

— Но надо ведь всем рассказать, что суд был неправедный!

— У кого есть глаза, тот и сам все видел. А у кого нет — тому их и не раскроешь. И разве в том дело, что я и в самом деле был тем, за кого себя выдавал?

— Я понял, — сказал Требен. — Дело не в том, кто ты есть, учитель. Дело в том, чему ты нас учил.

— Истинно. Мы приходим к источнику не за источником, но за водой.

И много еще о чем было переговорено в ту тихую ночь, но пред рассветом Всеблагий распрощался со своими апостолами — и навсегда уже теперь.

Даже богам не всегда ведомо, что несет будущее, ибо оно не предопределено, и потому Всеблагий тогда не подозревал, что именно этому только что народившемуся культу суждено стать самым большим и известным из тех, что у него есть, были и будут. Не подозревал, что именно эта нелепая тележка с отрубленной головой затмит все прочие его символы.

Его ведь тогда уже почитали во множестве миров под множеством имен. Многие пантеоны предлагали ему их возглавить, и четверо богов гордо звались его сыновьями и дочерьми.

Когда Всеблагий вернулся домой, то сразу поспешил к Аэссе, своей супруге. Она была богиней морей, богиней океанов — и во всей круговерти миров не было никого прекрасней. Лик Всеблагого просветлел, когда он явился к полосе прибоя и ощутил присутствие возлюбленной.

Сам он все еще был в облике смертного и шагал ногами, словно человек. С каждым шагом из песка выкапывались крабы, расползаясь разноцветным ковром. С тихим шумом набегали на берег волны, и пена клубилась у морской травы, точно разметавшиеся волосы. Аэсса тоже ощутила его присутствие — и она просыпалась.

Первая волна омыла ноги Всеблагого, и вода покрыла ступни тысячей поцелуев. Поднялись к поверхности медузы, натягивая поверхность своими куполами. Послышался заливистый щебет дельфинов. В других мирах запели киты, а из самой пучины донесся рокот гигантского кракена.

Аэсса постепенно оставляла другие точки своего присутствия, концентрировалась здесь, в их любимом месте. Это был их маленький рай, их уголок уединения. Сюда не было доступа никому, кроме них двоих, и здесь бог и богиня могли отрешаться от всего, просто наслаждаясь обществом друг друга. В этот раз Всеблагий отсутствовал дольше обычного, он почти полвека провел в мире смертных, но для богов целая человеческая жизнь — что один день.

Вот поднялась особенно высокая волна — и с ее гребня осыпался криль. Миллионы микроскопических рачков слились воедино — и сформировались в женскую фигуру. Вздулись пышные волосы, протянулись белоснежные руки, озарился улыбкой прекрасный лик. На лбу возник коралловый венец, в пальцах появился перламутровый гребень.

Выходя из воды, Аэсса причесывалась, и были ее движения так просты, так искренни, словно она в самом деле в этом нуждалась, словно в самом деле ее волосы могли запутаться. Словно не всемогущая богиня шла к Всеблагому, а простая женщина — и сам он в такие мгновения тоже становился простым мужчиной. Не уходя в аватару, не прекращая помнить, кто он есть — и потому это было особенно ценно.

— Что поделать, — сказала Аэсса, заключив мужа в объятия. — Смертные склонны не узнавать своих богов.

— И это к лучшему, — ответил Всеблагий.

Она уже все знала, конечно. Закономерный исход. Аватары редко проживают жизнь безоблачно — большинство становятся героями либо мучениками… а зачастую то и другое разом.

— Ты был учителем, а стал мучеником, — произнесла Аэсса, будто всматриваясь вдаль. — Смертная плоть не заставила тебя изменить себе?

— Было мгновение душевной слабости, и были сомнения, — признал Всеблагий. — Я чувствовал страх. Я чувствовал боль.

— Ты ведь был смертным, — ласково коснулась его щеки супруга. — Теперь ты вспомнил, каково ими быть.

— Полезно иногда напоминать себе это, — согласился Всеблагий.

— И тем ценнее то, что ты остался собой.

И вновь Всеблагий согласился. Легко нести истину, когда окрылен божественной мощью, когда ничем не рискуешь и ничего не боишься. Совсем иное — когда ты чувствуешь боль, когда охвачен сомнениями и терзаниями.

— Через пятнадцать-двадцать лет проверю, что проросло из посаженного зерна, — молвил Всеблагий. — Новое учение я создал — посмотрим, как оно повлияет на людские судьбы. Провижу, что теперь кастовое общество ожидает крах. Их ожидает смутное время. Возможно, войны.

— Пусть лучше воюют и страдают в движении к новому, чем закостеневают в одних и тех же пороках.

Всеблагий улыбнулся. Эти слова хорошо отражали нрав Аэссы — бурный и переменчивый, как море, как океан. В иных мирах ей поклонялись не как владычице водной стихии, но как богине перемен, богине движения и прогресса… а иногда и разрушения.

И оттого лишь сильнее любил ее он, бог-творец, бог-строитель. Она всегда знала, как сделать его творение еще лучше, как развить его и усовершенствовать.

Иногда они расходились во мнениях, и Аэсса безжалостно ломала творение мужа, чтобы доказать, насколько оно непрочно, насколько хрупко. Что сказать — прогресс иногда нуждается в разрушениях, нуждается в сломе старого и обветшавшего.

И Всеблагий в такие минуты сердился на нее, гневался, но потом отходил. Он соглашался, что уж лучше пусть его творение погибнет в самом начале существования, чем потом — когда по-настоящему расцветет жизнь, когда появится разум.

И кстати о творении. Всеблагому уже хотелось вновь к нему вернуться, вновь заняться тем, ради чего он существовал.

Но еще не сразу, еще не сегодня. Вначале он побыл с возлюбленной, позволил себе краткий отдых. Насладился уединением вместе с Аэссой, успокоил сердце и разум. Затем приступил к осмотру своих аспектур, окинул взором все миры, где было его присутствие. Проверил, как они поживают, насколько изменились за эти полвека.

В общем-то, повседневные дела богов не сильно и отличаются от повседневных дел духов-хранителей, всех этих ками, нимф и домовых, что по факту тоже мелкие божки. Разница только в масштабах, да еще в том, что Всеблагому не нужно лично пребывать в своих владениях.

Владениях. Какое неверное слово, когда речь о богах. Всеблагий не властвовал над своими мирами, он был их дыханием и сердцебиением. Пронизывал божественным духом и чувствовал, как продолжение себя самого.

В общем-то, у него и не было миров в единоличном владении. Ни одной планеты, аркала или иного космического объекта. Богов много, их сферы влияния постоянно пересекаются и взаимопроникают.

Даже те миры, что Всеблагий сам же и сотворил, не принадлежали ему полностью. Однако в них у него было традиционное преимущество, право на присутствие и первоочередность выбора.

Двадцать следующих лет он разминался мелким творением. Возжигал одиночные звезды, запускал свободные планеты, сгущал туманности и наводнял пустоту межзвездным водородом. Придавал форму Хаосу, наполнял космос материей, насыщал и обогащал Упорядоченное. Делал ту рутинную работу, что боги именуют «закрашиванием фона».

Это не самое увлекательное занятие, но Всеблагий любил и его тоже. Получал удовольствие от того, как разрастается мироздание, расцветает новыми красками эфир и становится громче музыка сфер.

Космическими объектами дело не ограничивалось. Боги не только творцы, но и механики. Реальность сложна и чувствительна, над ней нельзя издеваться, просто грубо внедряя новую планету или звезду. Точнее, можно, но тогда ее жизнь может стать недолгой. Гравитационные поля, траектории небесных тел, гиперпространственные возмущения — все это следует учитывать.

Каждую песчинку надо встраивать бережно, не нарушая общей гармонии. Нужно заботиться о балансе на всех уровнях, всех измерениях. Не только четырех внутренних, но и восьми внешних. Не должна быть задета Кромка, не должно быть потревожено ничто уже существующее.

Всеблагий работал тихо и аккуратно. Словно опытный часовщик, он легонько касался механизмов мироздания. Мягко приостанавливал физические законы, чтобы реальность расширялась безболезненно. Сшивал ноосферные облака и упрочнял сотворенное своим дыханием.

Приглядывать за другими своими мирами он тоже не забывал. Время от времени наведывался и на Орротоб — мир, в котором казнили его аватару. Там история шла своим чередом, ученики Всеблагого обзавелись своими учениками, а приверженцы обновленного культа все чаще называли себя бгодеитами. Как и ожидалось, многие из них добавляли что-то свое, и появилось уже множество толкований, но стержень учения пока еще сохранялся.

Нет, все же хорошо, что он решил обойтись без чудес. Книга, написанная по мотивам его жизни, содержала только то, что он говорил. В ней не было ничего, что потом даст повод сказать: выдумка, чепуха, сказки древних народов.

Хотя, возможно, в будущем появятся другие версии этой книги. Возможно, реальная биография Бгодея Аммари Авталогиданны еще обрастет мифами и небылицами.

Но на это Всеблагий уже не мог повлиять.

Бгодеиты разносили по миру идею того, что все рождаются равными, что Всеблагий любит всех одинаково — и многих эта идея увлекала. Словно свежий ветер, она растормашивала сонные цивилизации, разгоняла кровь по жилам устаревшей социальной системы.

Они развивались, народы Орротоба, с каждым поколением становились чуть взрослее — и Всеблагого это радовало. Но еще сильнее его радовали новые миры, новые планеты и аркалы, что регулярно рождались в его дланях. Размявшись на «закраске фона», он взялся за сложный творческий проект.

Творение поистине затягивает. Вкусив его, остановиться уже не сможешь.

Большинство миров создается по шаблону. Похожими на уже существующие в данной вселенной, соответствующими общей «цветовой гамме». Это правила хорошего тона — ты творишь не вещь в себе, а часть единого мироздания, и будет некрасивым вдруг вылепить планету в форме чайника или нарисовать горными цепями свое лицо.

— То есть Космодан не очень-то этих правил придерживался? — припомнил Дегатти.

— Космодан на тот момент был очень молодым и неопытным богом, — сказал Янгфанхофен.

Часто миры создаются и простым повторением. Если не любишь работать с нуля, можно продублировать уже существующую планету. Либо как есть, без изменений, либо взяв одну из точек ее прошлого, либо внеся определенные корректировки. Это может показаться самым примитивным и безыскусным, но многих больше увлекает именно такое творение. Многие предпочитают не тратить время на «фундамент», сразу начинать с «шаблона».

К тому же для этого нужна огромная мощность. Ведь дублируется не просто шар твердого вещества, не просто рисунок островов и континентов. Полностью воспроизводится экосистема, флора и фауна. А если в мире есть разумная жизнь — то и разумная жизнь. Каждый смертный получает точную копию, мириады новых душ разом обретают тела, причем сразу взрослые, с историей и памятью.

Реальность меняется поистине глобально. Дубликат начинает свой путь «с середины» и встраивать его следует так, чтобы ни у обитателей, ни у соседей не возникало сомнений, что он всегда тут и был. Следует позаботиться о нематериальном «шлейфе», что есть у каждого мира — астральном, ментальном и промежуточных слоях. А некоторые вещи скопировать и вовсе невозможно даже богу.

Нет, миры-дубликаты — это совсем не что-то примитивное.

Впрочем, Всеблагий этим и не увлекался. Он предпочитал оригинальность. Даже в россыпях астероидов старался избегать повторений, хотя не всегда получалось.

А в этот раз он решил изваять нечто совсем особенное. В этот раз он решил дать старт новой вселенной.

Обычно под «миром» имеют в виду не весь мир, а отдельную планету или аркал. Определенный обособленный участок четырехмерного континуума. Большинство таких континуумов сами по себе немыслимо древние и огромные, старт им был дан в незапамятные времена, и они успели разрастись до размеров поистине… вселенских. Но новые продолжают появляться, новые продолжают создаваться — и Всеблагий решил добавить еще одну «ячейку».

Не типовую вакуумную гиперсферу. Он взялся за один из самых непростых вариантов — каменный мир. Выбрал точку координат, вступил в Лимбо и… сложно описать этот процесс, слишком уж глобальные механизмы тут действуют. Это как вложить еще один лист в стопку бумаги… громадную, неподъемную стопку.

Очень тяжело. Даже для бога — это очень тяжело. В основном такое делают демиурги, у обычных богов просто не хватает мощи. Но Всеблагий был богом творения, он уже сто тысяч лет строил, ваял и конструировал. И сейчас он сосредоточил всего себя в одной точке, разомкнул Кромку, надавил на все двенадцать координатных осей… и расширил Метавселенную.

Всего на одну точку. На минимально возможную пространственную единицу, не имеющий размерностей околонулевой пункт. Бесконечно малый по отношению к соседним мирам, но бесконечно великий — по отношению к самому себе.

Впрочем, бесконечно великим ему стать еще только предстоит. Сейчас он размером с комнату — и в центре этой комнаты Всеблагий. Уставший, но довольный собой.

Другие этим бы и удовлетворились. Для обычного бога это уже немалое достижение — дать старт новой вселенной. Как и любая другая, она будет теперь расти, она будет расширяться — ибо это естественный процесс.

Но каменные миры расширяются медленней любых других, поскольку их наполнитель чрезвычайно плотен. Его требуется очень много, а он не появляется сам по себе, но впитывается понемногу из Хаоса. Это миры вакуумные расширяются с буквально взрывной скоростью, ибо пустота и есть пустота.

А еще по мере разрастания каменный мир будет усложняться. Прямо сейчас он очень горяч и в нем каскадами происходят ядерные реакции.

Вокруг бурлил Хаос, и Всеблагий его упорядочивал. Задавал физические законы и константы для целой вселенной, задавал ее эволюцию и содержание.

Таблица элементов. Их свойства. Процентное содержание в разные этапы. Это была уже не комната, а огромный зал, вокруг вспухала твердая порода, и Всеблагий продолжал направлять этот взрывной рост. Там, где только что было ничто, появлялся камень, кипела раскаленная магма, материя создавалась и застывала.

Многие годы бог провел за этой работой. Многие годы формировал свое детище, расширял его и обустраивал. Целые века, возможно. Когда занимаешься любимым делом, время течет незаметно. Когда Всеблагий закончил, его вселенная была уже вполне приличных размеров, в ней могло поместиться небольшое звездное скопление.

Новый мир был похож на затвердевшую пену. Бессчетное множество воздушных пузырей в бесконечной каменной толще. Многие слипались, не имели общей стенки, другие были совершенно обособлены — но в будущем жизнь наверняка проделает между ними проходы.

Жизнь. Всеблагий избрал для нее самый большой пузырь. Точнее, девять слипшихся пузырей разного размера. И часть их была заполнена жидкой субстанцией… водой, но сильно минерализованной, с большим количеством щелочей. Всеблагий решил, что раз в этом мире царит кремний, то и жизнь будет на кремнии же основана.

Конечно, он начал с простейших организмов. Сотворил их, взяв за основу шаблонных существ, населяющих большинство миров… в конце концов, тут сложно придумать что-то радикально новое. По божьей воле воды стали кишеть одноклеточными… и теперь можно просто позволить им развиваться естественным образом. Эволюция сделает свое дело… только вот очень уж медленный это инструмент.

Можно ускорить время, конечно. Сейчас этот мир только его, он абсолютно властен над каждой частичкой и может менять их по своему усмотрению.

Но хочется в этот раз немного… сюрприза. Чего-то неожиданного, непредсказуемого.

И Всеблагий применил другой божественный инструмент. Хаос. Этот бесконечный источник стройматериала, бездонную копилку, из которой вышло все Упорядоченное.

Всеблагий выпустил его совсем чуть-чуть и под строгим контролем. Дай Хаосу полную свободу — и уж он покуражится. Мир станет интересным, кто спорит, но при этом абсолютно безумным. А самые мощные выплески могут обрести сознание, стать хтоническими чудовищами.

Под действием направленного Хаоса жизнь эволюционировала с колоссальной скоростью — и уже через несколько поколений начала выбираться из воды. Сначала — в виде причудливых многощетинковых червей, забавных созданий с лапками-лопастями. Потом стали появляться инсектоиды, бурящие породу подвижные актинии и летающие создания.

Один вид получился особенно интересным. Моллюскоподобное создание, изначально бывшее крохотным паразитом. Словно ползучий клещ, оно прицеплялось к чужим панцирям и частично врастало в них… и на этой стадии совсем не было интересным.

Но его развитие пошло в нетипичном направлении. Не в сторону упрощения, как обычно у паразитов, а наоборот. Совершенствуя свою стратегию, оно пришло к почти полному слиянию с носителями — и утратило возможность их менять. Теперь судьба хозяина и паразита оказалась связана — и паразит стал заинтересован в том, чтобы хозяин жил как можно дольше, был как можно эффективнее.

Именно эти существа оказались господствующим видом в юном мире. Совершенствуя метаболизм и нервную систему носителей, они одновременно приобретали над ними все больший контроль. Сознания хозяев и паразитов постепенно сливались, это все больше походило на многоуровневый симбиоз.

На этом этапе Всеблагий прекратил искусственно подстегивать эволюцию. Жизнь расцвела и достигла большого разнообразия — творение можно считать завершенным. Всеблагий в этот раз решил не создавать разум — пусть он со временем разовьется сам или проникнет извне.

Лучше — если сам. Такие самобытные миры и разум порождают самобытный. Всеблагий запечатлел в нем свое присутствие и наложил печати, закрыл от случайного проникновения.

Если кто-то как следует постарается, то сможет войти, конечно, но те, кому такое под силу, обычно не интересуются мирами, где даже нет высшей жизни.

— Тебя не было шестьсот лет, — укорила Аэсса, когда супруг вновь явился ее навестить.

— Правда?.. — улыбнулся Всеблагий. — А мне показалось, дней шесть.

Шестьсот лет. Для большинства смертных это срок, много превышающий жизнь. Да и бессмертные не назовут его кратким. А Всеблагий и впрямь толком не заметил, как все эти годы пролетели.

Конечно, он не переставал присутствовать в других своих мирах, какие-то его части всегда занимались повседневными хлопотами. Но основное сознание было сосредоточено там, в новорожденной каменной вселенной… интересно, под каким именем она станет известна? Боги обычно не дают имен своим творениям, предоставляя это их обитателям.

Отдыхая от трудов, проводя время с Аэссой, Всеблагий одновременно навещал Орротоб, свой любимый мир. Эта скромная, ничем не выделяющаяся планета пятьсот сорок семь раз облетела вокруг своей звезды… да, ее год чуть длиннее того усредненного временного отрезка, что принимается за эталон высшими сущностями. Два с лишним десятка поколений успело смениться, и давно уж не осталось в живых даже правнуков тех, кто знал когда-то Бгодея Аммари Авталогиданну.

За столько веков там многое изменилось. Несравненное Царство Аммарилиутхайя еще двести лет назад рухнуло, рассыпалось в пыль. На его месте образовалась целая россыпь мелких княжеств, и сейчас они занимались в основном грызней, бесконечными войнами за обломки павшего величия. Одни из этих княжеств по-прежнему поклонялись Всеблагому на старый манер, другие приняли бгодеизм, третьи вовсе отвергли обе формы праотеческой религии и славили нового бога, какого-то недавно сформировавшегося мальчишку… надо будет с ним встретиться, обсудить правила совместного присутствия.

За пределами же бывшего царства бгодеизм набрал неслыханную силу. Уже сорок пять больших и малых держав приняли его каноны, уже сто с лишним миллионов человек носили на груди тележку с отрубленной головой на колу… теперь уже, правда, скорее корявом дереве.

Разумеется, с увеличением количества ожидаемо снизилось качество. Пока бгодеиты были гонимыми и отверженными, их ряды пополнялись лишь теми, кто искренно проникался учением Бгодея. Когда же его ради выгоды начали принимать сильные мира сего, за ними последовали и те, кто безразличен к вопросам веры… а таких везде большинство.

Теперь повсюду стояли храмы, в которых молились то изможденному лику с разноцветными глазами, а то и вовсе искаженной в агонии отрубленной голове. Все чаще слова Бгодея повторяли ханжи, лицемеры и пустосвяты, все чаще ими прикрывались те, кто не верил ни в каких богов и во имя Всеблагого творил неслыханные мерзости.

Такова уж природа разума — искажать и обращать во зло любое учение.

Всеблагий даже провел на поверхности Орротоба двенадцать дней — ходил среди смертных во плоти и бесплотно, говорил с людьми, заходил в дома и храмы. Особенно в храмы.

— …И спросил Загней, Любопытником прозванный: но не правда разве, что к северу у нас враги, и к западу враги, и к югу тоже враги? Разве не больше врагов у нас, чем друзей? И ответил Бгодей, чьи слова истина: коли видишь врагов, то враги и будут. Не следует считать врагом всякого, кто тебе не друг, а следует считать другом всякого, кто тебе не враг. Видь в людях друзей — и будет друзей у тебя много.

Голос у проповедника был звучный, красивый. Всеблагий ностальгически улыбнулся, вспоминая свою бытность аватарой, и не заметил, как его сердито толкнули в бок. Церковный служка обходил слушателей, потрясая кувшином — и не отступал, пока туда не бросали хоть самую мелкую монету.

Опустил медяк и Всеблагий. По крайней мере, они точно цитируют его слова. Толкуют уже очень по-разному, приписывают порой довольно неожиданные смыслы — но хотя бы все еще не искажают.

Хотя в будущем лучше бы у них хватило соображения внести определенные изменения. Некоторые изречения Бгодея уже начинают устаревать — все-таки минуло шесть с половиной веков, общество ушло вперед.

Конечно, Всеблагий старался давать вечные ценности, актуальные и понятные для любого времени и разумного вида. Но их изрекала аватара, смертная оболочка, и слушали ее такие же смертные. Бгодей не всегда ведь проповедовал, иногда он просто общался с друзьями. И у него не было божественного разумения, он не мог знать, каким мир может стать через века и тысячелетия.

Например, Всеблагому было очень неудобно за случайно появившийся запрет на моллюсков. Бгодея просто как-то раз ими угощали, очень навязчиво потчевали — а он попросил хлеба. Сказал, что не любит моллюсков, считает их грязной пищей, поскольку они переносят червей.

И что в итоге? Его случайные слова не просто услышали, но и запомнили, но и записали. Его личные предпочтения в еде стали каноном, стали заповедью. Превратились в пищевой запрет — и уличенного в поедании моллюсков заставляют каяться, заставляют отмаливать грех.

Хорошо хоть не бьют.

Всеблагий сидел на ступенях храма, когда из него вышел очень жирный, очень краснощекий жрец и принялся ругаться, что побирушка пятнает своим задом крыльцо божьего дома. Всеблагий внимательно на него посмотрел, но спорить не стал, поднялся и отошел.

Про себя лишь подумал, что в итоге все пришло к тому же, что было призвано исправить. Снова наверх вылезли те, кто всегда горазд примазаться к любому делу, способному дать власть или барыши. К религии направлены стремления и надежды людей, а где стремления и надежды — туда несут деньги.

А где деньги — там неизбежны те, кто их желает. Горланя во все горло, они распихивают локтями скромных и совестливых, занимают самые теплые места и тащат туда своих друзей, создавая круговую поруку.

Но все же новая мораль лучше старой. Жрецы хотя бы больше не каста. Нет более урожденных богослужителей монмоша, дети которых тоже богослужители, и их дети тоже, и невозможно ни для кого иного стать жрецом, а для них самих — кем-то иным, кроме жреца. Бедных и больных больше не считают проклятыми с рождения, наказанными Всеблагим за некие проступки их предков.

Да и человеческие жертвоприношения сошли на нет… их дым было не очень приятно обонять. У Всеблагого не было темных ипостасей, и он уж точно не входил в число «серых» богов, которые лишь условно являются Светлыми или Темными. Он даже не имел разрушительного аспекта, как возлюбленная Аэсса — его делом было исключительно творение и прогресс.

Может, потом, если он все-таки решит основать демиуржество… его не раз уж навещали боги, предлагая стать стержневой ипостасью, ключевой составляющей Вседержителя. Всеблагий давно был достаточно для такого могуществен, он мог возглавить по-настоящему крупный пантеон или достичь окончательного взросления, перейти в конечную стадию божественности… но он все еще не чувствовал себя готовым.

И возглавлять пантеоны тоже не хотел. Усыновлял иных богов и удочерял, имел побратимов и супругу, но большего себе не искал. Слишком сильно желал он творить, всего себя отдавал рождению новых миров — и не хотел поступаться этим ради забот административных и политических.

Оставив Орротоб, он вновь занялся рутинным трудом. Сварганил полсотни звездных систем — из них почти все безмолвные и безжизненные, и лишь в двух посеял прокариотов, а еще в одной — примитивных эукариотов.

Одна из систем оказалась в области существования высокоразвитых космиков — пришлось немного подкорректировать реальность, чтобы по обнаружении сотворенного мира ему никто не удивился. Чтобы посчитали, будто он всегда тут и был, просто прежде никого не интересовал.

А в пятьдесят первой звездной системе Всеблагий сотворил земной рай.

Очередная попытка. Он неоднократно творил и такие миры — счастливые и спокойные, лишенные горестей и конфликтов.

Сегодня на свет появился еще один.

Это была прекрасная планета. С идеальным климатом, сбалансированным и уравновешенным. Не знающая жары и холода, с вечной теплой весной. Выверенная до микрона, без землетрясений, вулканов и ураганов. Вообще без бедствий и страданий.

Все живые существа на ней поглощали солнечный свет, воду и минеральные вещества. Не было ни хищников, ни паразитов, никто не конкурировал за пищу и территорию. Жили они настолько долго, насколько вообще могут смертные — теоретически вообще неограниченно. Необязательно быть подлинно бессмертным, чтобы не знать старости и болезней.

На этот земной рай Всеблагий потратил больше времени, чем на пятьдесят предыдущих систем, вместе взятых. Триста лет он отшлифовывал каждую молекулу, каждую шестеренку этого идеального механизма.

— Они все равно вымрут или начнут жрать друг друга, — раздался ироничный голос Аэссы. — Рано или поздно.

— Я знаю, — ответил Всеблагий, любуясь своим творением.

— Это просто очередной замок на песке. Его смоет первой же волной.

— Я знаю. Не ломай.

— Тебе самому придется все время его охранять и корректировать.

— Аэсса Штормовая, я был богом за десятки тысяч лет до того, как твой отец затащил в пещеру твою мать, — повернулся к ней Всеблагий. — Я все знаю сам.

— Ха! — фыркнула Аэсса. — Кичиться возрастом — последний аргумент. Делай как знаешь — но от того тебе лишь будет больнее, когда наступит неизбежное.

Всеблагий ничего не ответил, продолжая смотреть на счастливый мир, счастливую планету. Он не стал в этот раз зарождать здесь разум. Без разума эта идиллия все-таки какое-то время просуществует.

Раньше он творил и разумных. Раз за разом, раз за разом. Всеблагий очень хотел дать смертным все хорошее и оградить от всего плохого, сделать счастливыми и беззаботными. Одарить живым бессмертием и исполнить все желания. Найти идеальное сочетание, создать поистине безоблачный и в то же время гармонично развивающийся мир.

Совместить несовместимое.

К сожалению, утопии недолговечны. Они слишком хрупки, такие совершенные экосистемы. Просто не способны противостоять реальным невзгодам, не выдерживают испытаний на прочность. Как только случается серьезный кризис, как только в раю появляется что-нибудь зловещее, он сразу же рушится.

А даже если искусственно оградить его от всего, даже если Всеблагий сам денно и нощно будет оберегать свое творение — оно все равно погибнет. Просто само по себе.

Просто потому, что все слишком счастливы.

Увы, успешные разумные виды не могут долго существовать в идеальном мире. При полном отсутствии невзгод они либо начинают проявлять беспричинную агрессию, либо потихоньку теряют интерес к жизни и вымирают. По-настоящему продолжительный, устойчивый рай возможен только в астральном состоянии, в Светлом мире среди светлых духов.

При тщательно отобранном контингенте.

Но даже там периодически случаются падения, бунты, попытки разрушить систему. Даже небожителей приходится загружать какой-то работой, даже им необходимы цели, необходима борьба с какими-то бедами или врагом.

Конечно, еще можно сотворить совершенно новых существ. Искусственно запрограммировать их менталитет, поставить жесткие рамки. Сделать добрыми, неагрессивными, всем довольными. Полностью счастливыми и не ищущими себе иной судьбы.

Заставить их оставаться такими вечно, запретить саму возможность какой-то перемены.

Можно. Так неоднократно делалось, и подобные существа действительно живут вполне счастливо. Но это очень искусственная жизнь и очень несамостоятельный разум. Божественные питомники со специально созданными видами. Колыбельки с неспособными их покинуть младенцами.

И, разумеется, там нет и не может быть никакого развития, никакого прогресса. Зачем он, если все и так всем довольны?

Счастье, увы, отрицает прогресс. Если у тебя все есть — к чему еще стремиться? А если ты все же к чему-то стремишься — значит, есть у тебя не все. Замкнутый круг.

А без прогресса нет смысла жизни. Можно быть растением и просто день за днем радоваться солнышку, но высокоразвитое существо этим не удовлетворится. Можно сотворить умных, добрых, ласковых и миролюбивых существ, можно любить их и вечно заботиться — но они будут не более чем питомцами Всеблагого.

А Всеблагому не нужны были питомцы. Ему нужны были дети.

Минуло четвертое тысячелетие с тех пор, как на планете Орротоб родился Бгодей Аммари Авталогиданна, полное имя которого уже могли назвать только эрудиты. Большинство даже верующих именовали его просто «Бго» — «просветленный». Само это слово в современных языках Орротоба произошло от «Бгодей», но об этом спустя четыре тысячи лет тоже помнили только лингвисты.

Да, Всеблагий был прав, предполагая, что со временем жизнь его аватары обрастет сказками. Сейчас он сидел в темном зале, окруженный детьми и их скучающими родителями, а на огромном белом полотне бегали разноцветные фигурки. Рисованная фильма, забавная детская история «Бго и его друзья».

Очередная из множества. С тех пор, как на Орротобе появилась эта технология, они каждый год выпускают две-три новых фильмы про Бгодея. Иногда серьезных, но чаще — сугубо детских, не имеющих абсолютно никакого отношения к его реальной жизни.

На Орротобе принято шумно отмечать день смерти доброго Бго. Закатывать пиры, ходить друг к другу в гости, обмениваться подарками, украшать дома и расцвечивать небо салютами. В этот день все поют и пляшут на площадях, а по улицам ездят повозки с разукрашенными бгодическими деревьями, на вершине которых вращает разноцветными глазами улыбающаяся голова.

И это, в общем-то, все, что осталось от культа Всеблагого. Да, он все еще господствующая конфессия планеты, почти половина орротобцев именует себя бгодеитами, и в каждом городе стоят храмы… но это давно уже просто привычка, культурная традиция. Верующих всерьез очень мало, и относятся к ним с легкой иронией и даже жалостью. Смотрят, словно на впавших в детство.

Нет, нынешний бгодеизм — это разукрашенное дерево на повозке, сказки про Бго, да пустые ритуалы над новорожденными, новобрачными и покойниками.

Всеблагий шел по улице. Широкой и светлой, окаймленной высотными зданиями, то и дело прерываемой гигантскими водосборными шестернями. Меж домов протягивались тросы контейнерной доставки и прозрачные трубы пневмопочты, окна в этот вечерний час сияли алым. Вся планета справляла наступление нового, 4248 года.

4248 год от Смерти Бгодеевой.

Смерти. Не рождения, а именно смерти. Дату рождения его аватары мало кто даже знает — это тоже религиозный праздник, но малозначительный… они все теперь малозначительные, кроме Дня Смерти. Его казнили самым мучительным образом, а теперь целая планета радуется по этому поводу, веселится, запускает фейерверки. Сегодня у всех хорошее настроение, семьи сплачиваются, люди и нелюди вспоминают о том, чему учил их Бго Просветленный.

Что ж, история порой выкидывает и не такие коленца.

Подумать только, четыре тысячи лет… почти пять, если считать не в орротобских годах, а в усредненных, общемировых. А кажется, будто вчера. Для богов время летит стремительно, века мелькают, словно спицы в колесе. Именно поэтому так хочется иногда притормозить, остановиться, пожить хоть несколько десятилетий в обычном смертном теле.

Медленно поднимаясь над планетой, Всеблагий оглядывал ее своими разноцветными глазами. Правый смотрел в прошлое, левый — в будущее. Он проглядывал альтернативные ветки событий, смотрел на то, каким Орротоб был, каким стал, каким мог стать, каким еще, возможно, станет… и радовался тому, что видел.

Все было не зря. На Орротобе все еще полно проблем, у него все еще куча недостатков — но он проделал огромный путь и стал гораздо лучше. Его обитатели стали гораздо лучше. Они повзрослели, они поумнели. Они все больше прогрессируют. Им уже почти не нужны боги, чтобы направлять их и утешать, они вполне справляются сами.

Почти не нужны. Кое в чем Всеблагий все еще может им помочь. Выйдя за пределы звездной системы, он коснулся гиперболического астероида. Через восемнадцать лет тот столкнется с Орротобом и уничтожит девяносто восемь процентов жизни… уничтожил бы, если бы Всеблагий не отклонил его в сторону. Теперь его появление заметят только астрономы.

Придет время — и Всеблагий перестанет быть нужен и для этого. Придет время — и жители Орротоба сами выйдут в космос, сами научатся отражать такие угрозы. Возможно, еще три-четыре столетия, и Всеблагий сможет окончательно их отпустить.

От этой мысли ему было чуточку грустно — но он чувствовал и гордость. Радовался за тех, чьи детские годы подходят к концу, кто уже вот-вот вырвется из своей колыбели.

Смотрел вслед идущему уже по другой траектории астероиду — и радовался.

Радовался — и с ностальгией вспоминал, как сам был когда-то смертным… изначально, а потом еще несколько раз аватарой. По сути боги — это ведь и есть просто окончательно позврослевшие смертные. Финальная стадия развития. И отношения смертных и богов тоже похожи на отношения детей и родителей.

Как и родители, боги бывают строгими или ласковыми, заботливыми или безразличными. Иногда чрезмерно заботливыми. Иногда абсолютно безразличными. Иногда настолько строгими, что это кажется жестокостью. Все боги разные, и все смертные тоже разные — а потому и отношения между ними бывают самыми разными. Иные боги портят и развращают свою паству, иные полностью бросают на произвол судьбы. Иные смертные навечно остаются молящимися пням дикарями, иные проклинают и ненавидят своих богов.

Но обычно рано или поздно они все-таки взрослеют — и приходит пора расставаться. Одни при этом оставляют в душе крохотный уголок для веры предков, другие лишь смеются над глупыми древними сказками… это не имеет значения.

Главное, что рано или поздно они все-таки взрослеют — и боги становятся излишними.

И это хорошо. Пока смертные надеются на богов, пока их оберегает незримая небесная длань, они не поднимутся к истинным высотам. Останутся хрупкими и нежными тепличными растениями, не способными существовать самостоятельно.

Поэтому самое лучшее на определенном этапе — полностью оставить их в покое. Окончательно исчезнуть из их жизни и позволить развиваться самим.

Иногда они не справляются. Погибают. Самоуничтожаются.

Но эти — еще не сегодня.

Орротоб был первым и любимым миром Всеблагого. Но он не забывал и о других местах, где о нем знали, где сильно было его присутствие. Из множества измерений шел сливающийся гул молитв, миллиарды душ произносили имя Всеблагого — и он слышал каждую.

Очень нравился ему Ицеллион, жемчужина в короне возлюбленной Аэссы. Этот мир стал чем-то вроде ее приданого — когда они заключили священный брак, то знание о том было явлено пастве, и кроме богини моря ицеллионцы получили бога неба. Покрытый в основном водой, Ицеллион тоже в последние века переживал научно-техническую революцию — его обитатели, крохотные амфибии, научились строить удивительные корабли, осваивали глубины, пробовали летать.

Не меньше Всеблагий любил и Воджекедар, мир ведущих бесконечные войны варваров. Могучие и яростные, они дробились на тысячи кланов, и без устали резали друг друга во славу Всеблагого… но они делали бы это в любом случае. В этом было счастье воджекедарцев, они не мыслили себя вне битв и Всеблагий не пытался их этого лишить. Даже приносимые ими кровавые жертвы были полны восторга, даже сами погибающие испытывали радость, что гибнут от руки сильного противника.

А в мире Токка Всеблагий был лишь одним богом из множества. Токканцы, высокоразвитые магикалы, прекрасно знали о существовании богов и относились к ним предельно прагматично. Они заключали сделки со всеми, до кого могли достучаться, расчетливо отдавали свою ба-хионь и торговались за то, что получали взамен. Вассально-религиозные отношения с богами были основой их энергетической системы, и токканцы в буквальном смысле варили на чудесах похлебку.

Почти столь же расчетливые отношения были у Всеблагого и с народом мира Ол’тень’Т-е. Его населяли бессмертные — достигшие бессмертия миллионы лет назад и отринувшие все технические средства за ненадобностью. Представляющие собой по сути чистый разум в сверхплотных физических оболочках, ол’тенны веками лежали неподвижно в земных глубинах, направляя вовне лишь свои мысли. Больше сорока тысяч лет назад их разумы вступили в контакт с Всеблагим — и был заключен дружественный союз.

А в мире Госсак Всеблагий появился совершенно случайно. Три тысячи лет назад один из орротобцев, самый обычный человек, угодил в стихийный Канал и переместился в соседнее измерение. Там не было людей, этот удивительный мир населяли огромные, вечно растущие разумные деревья. Двуногое мыслящее существо произвело среди них фурор, они узнали от пришельца немало нового — и многие заинтересовались концепцией бгодеизма.

Все эти удивительные создания тоже были частью Всеблагого. Он дышал их ба-хионь, и та оставляла слепок в его сознании, в его сущности.

Ему требовалось много ба-хионь, при его-то могуществе. Божественный дух — мощнейший источник энергии, но без совокупности духовной силы паствы, без их коллективной психической поддержки он рано или поздно утратит стабильность и начнет распадаться. Фактически смертные и формируют Всеблагого таким, каков он есть, вплоть до внешнего облика.

Все больше миров входило в его сферу влияния. При таких масштабах они то и дело добавляются просто сами собой — как тот же Госсак. Иногда и отпадают, конечно — по самым разным причинам.

Иногда приходилось разбираться лично. Бывало это нечасто — не так уж много событий заставляют бога сконцентрироваться и воплотиться в одной сущности. Всеблагий старался налаживать свои территории так, чтобы его вмешательство не требовалось, чтобы все работало само по себе.

Даже когда где-то появлялись чудовища, случались катаклизмы или эпидемии — смертные обычно справлялись с ними сами, и это давало им полезный опыт. Сознание собственного могущества, гордость за свою победу. Решимость сражаться с тем, что сильнее тебя.

Всеблагий помогал лишь самую малость — посылал видения, давал подсказки. Иногда раскидывал кое-где божественное оружие, которое могут поднять лишь истинные герои и короли. Обычно в них и не было никакой особой силы — просто символ, придающий уверенность в себе.

Ну вы знаете, как это бывает. Скажи кому-то, что оружие в его руках может держать лишь милосердный, справедливый и бесстрашный человек — и он неожиданно отыщет в себе эти качества.

А что еще важнее — другие их тоже найдут.

Но иногда все же случается то, с чем смертные не могут справиться в принципе. У них просто нет шансов. Например, когда, как сейчас, Кромку разрывает глобальной катастрофой, и миры… обрушиваются друг на друга.

Они все очень разные, эти миры, но при этом почти сливаются. Разделяющая их Кромка — это фактически несуществующий микрослой, околонулевое расстояние по одной из старших осей.

Но это самое околонулевое играет роль непроницаемой стены, не позволяющей смешаться несмешиваемому.

Миры очень разные. Светлым и Темным, например, вообще невозможно соседствовать — они сразу начинают взаимоуничтожаться. Их даже никто не творит специально, Светлые и Темные — они единственные возникают сами по себе, когда реальность где-то достигает критической массы, и из Хаоса ударяет первостихийный гейзер.

Но и другим мирам нельзя напрямую перетекать друг в друга — ведь у них часто различны даже физические законы. Это всегда кавардак, дикая бездна аномалий, возвращающая Упорядоченное обратно в Хаос, разрушающая все с таким трудом выстроенное. Пятнающая великое полотно творения грязными проплешинами.

А хуже всего — когда Кромку прорывает не в соседний мир, не по одной из осей, а… в ином направлении. Непредставимом и необнаружимом. Присутствующем везде и одновременно нигде.

Вы же помните, что кроме Упорядоченного есть еще и Хаос?

Поддержание стабильности Кромки — одна из главных задач богов. Всеблагий был богом-творцом — и это значило, что он владыка Хаоса… и одновременно борец с Хаосом.

Сейчас его захлестывало со всех сторон. Божественное начало рвалось на части. В одном из миров смертные затеяли глобальную войну, создали ультимативное оружие неслыханных масштабов… и ухитрились не только уничтожить свою звездную систему, но и повредить структуру мироздания, нарушить саму ткань реальности. Кромка лопнула по швам, сразу три континуума стремительно обменивались своим содержимым… и со всех сторон лился Хаос.

Его реальность была ничтожна мала, она почти не превышала ноль. Хаос — это Несуществующее. Но открываясь Сущему, он стремительно обретал форму и свойства, мгновенно повышал уровень реальности — и непредсказуемо влиял на все доступное.

Кавардак. Неукротимое буйство творения. Мир на глазах превращался в полухаотический, безумно-нестабильный. Время ускорялось и снова замедлялось, пространство колебалось и дрожало, измерения комкались и ломались. Уже слышались дикой мощи ментальные волны — то рождались хтонические чудовища, возникала из небытия самая необузданная жизнь во вселенной.

Сегодня Всеблагий предстал не в воплощенном виде, не в облике человека или иной сущности. Он простирался сквозь космос, пронизывал саму ткань реальности, и сам в ней был своеобразным узлом, источником Порядка. Окутанный высшими энергиями, источающий божественную силу, он без устали сшивал Кромку, скреплял пространственные разрывы, укрощал потоки Хаоса. Восстанавливал целостность мироздания, пока не началась цепная реакция.

Он был здесь не один. Еще шестеро божеств занимались тем же самым. Вот возник и молча присоединился седьмой. Без лишних слов боги тушили вселенский пожар — и с каждой минутой порывы Хаоса ослабевали, а реальность восстанавливалась. Миры возвращались в безопасное состояние.

— Пересотворяем, — произнес Всеблагий, и другие боги подкрепили его волю своей.

В черной пустоте возникла новая планета. Совсем свежая, хотя и в точности такая же, что была уничтожена. К ней сразу устремились оформленные хаотические потоки — врезаясь в твердь, они окончательно обретали форму, поднимались на ноги, издавали рев и шипение.

— Ну началось, — прожужжал бог, похожий на громадную муху. — Предлагаю уничтожить, пока не укрепились.

— Согласна, — пошла рябь по огромному скоплению кристаллов. — Слишком уж огромные и могучие.

— Такие не дадут жизни остальным, — проревела бесформенная туша.

— А разве они сами не жизнь? — спросил Всеблагий. — Они уже существуют.

— Предлагаешь так и оставить?

— Почему нет?

— Хтоники слишком непредсказуемы и опасны, — произнесла бесформенная туша.

— А разве ты сам не из хтоников? — насмешливо произнес бог, похожий на сияющую запятую.

— Да, и поэтому я знаю, о чем говорю.

— Можно их оставить… — произнесли кристаллы. — Но с их первозданной мощью они рано или поздно сами все тут разрушат. И что — снова пересотворять?

— Те, кто все тут разрушил, не были хтониками, — напомнил Всеблагий. — Они даже бессмертными не были.

Несколько мгновений боги молчали, глядя с орбиты на остывающие комья сверхреальной материи. Их мир пылал, их планета была раскалена добела — но в этой адской колыбели уже бурлила жизнь. Дикая и необузданная, порожденная самим Хаосом, опасная даже для богов — но это была жизнь, и она хотела продолжать жить.

— Я стабилизирую звезду, — вздохнула громадная муха.

— Я укреплю Кромку, — сказала запятая.

— Я свяжу ноосферу, — произнесли кристаллы.

— А я оформлю первичную экосистему, — принял свою обычную форму Всеблагий.

Будь это один из его миров, он просто не позволил бы Хаосу воплотиться в виде чудовищ. Пресек бы это еще в зародыше. Но в этот раз они возникли сами — и их оформило коллективное бессознательное. Осколки ментального плана, разумы миллиардов погибших смертных — их совокупность задала Хаосу вектор.

Теперь по юной планете шествовали громадные монстры. Искаженные образы прежних животных этого мира и химер, что порождало воображение ушедших навсегда разумных. Исполинские змеи, многоногие рептиленасекомые, огнедышащие колоссы, мохнатые клубки когтей и клыков…

Одно такое чудовище медленно подступало к Всеблагому. В огромных желтых глазах словно пылало пламя. Хтоник с любопытством разглядывал бога, что пребывал в самом центре творения — остужал почву, поднимал из нее гранатовые деревья и виноградные лозы, мириадами рассеивал микроорганизмы.

Когда чудовище подошло совсем близко, Всеблагий воплотился четче и улыбнулся. Хтоник издал шипящий звук и отпрянул.

— Изначально я был всего лишь богом виноделия, — сказал ему Всеблагий, выпуская все новые лозы. — Веселья, пьянства и кутежа. Очень, очень давно. Потом смертные решили, что я способен на большее — и оказалось, что я действительно способен. Я стал богом удовольствий. Потом — богом счастья. Теперь вот творю миры. А еще говорят, что выпивка до добра не доводит, а?

Хтоник ничего не ответил. Всеблагий не был уверен, понимает ли тот. Способен ли говорить. Иные из этих порождений Хаоса обретают разум сразу при рождении, другие — со временем, третьи же так и остаются просто сверхсильными животными.

Под когтистой лапой вздулась почва — проклюнулся очередной росток. Хтоник чуть подвинулся, и к небу взметнулось раскидистое дерево. Могучий лавр. Везде прорастали виноградные лозы, распускались розовые кусты. Всеблагий не стал мудрить с таксономическими категориями — он просто шагал по планете и вокруг расцветала флора. Пышная растительность окутывала ноги хтоников, и даже самые буйные из них как будто умиротворялись от этого ликования жизни.

Один из них так и продолжал следовать за Всеблагим. В желтых глазах все еще пылало пламя — но теперь это было пламя восторга. Он смотрел на работу бога зачарованно, трогал лапой свежесотворенное деревья, иногда восхищенно взревывал.

Он родился совсем недавно и, конечно, не умел отделить чудеса от обыденности. Для него все было внове, все было чудом. Но и он на глубинном уровне чувствовал, что происходящий акт творения — это священнодействие, которое можно увидеть лишь раз.

Кто-то из богов уже остужал раскаленные трещины и заполнял их водой, создавал сеть мелководных морей. Сияющая запятая спустилась на планету и обернулась подобием каракатицы с длинным змеиным хвостом. Она врезалась в землю, распахала ее живым плугом и стала прочерчивать лазурные реки.

Они создали и небольшой океан. Среди хтоников были те, что лучше смотрелись в пучине. Взметнули к небесам горы. Вырастили несколько колоссальных деревьев. Ввосьмером боги обустроили пересотворенную планету, и каждый внес свою часть, вложил частичку себя.

А потом они распрощались и разошлись. У каждого сохранилось право на присутствие в новом мире, но на владение никто не претендовал.

Да и какие там претензии? Это хтоники. В ближайшие тысячелетия здесь не будет никого, кому придет в голову поставить хоть маленький тотем. И у них достаточно силы, чтобы самим защищать свой мир, им не нужна опека.

Так что Всеблагий просто оставил этот мир за спиной, как оставлял большинство своих творений.

Но большинство других его творений просто существовали, ничем не давая о себе знать. А вот этот мир хтоников однажды о себе напомнил.

Это случилось очень нескоро. Шесть тысячелетий минуло с того дня, когда один мир погиб, а другой родился. Но в один прекрасный день Всеблагий вдруг услышал… мольбу. Зов о помощи.

Он слышал их очень много. Постоянно, круглосуточно. Молитвы и жертвоприношения, восхваления и хулу, даже просто упоминания — все это боги слышат. Но воззваний этих так много, что они сливаются в единообразный гул, фоновый шум на грани восприятия. Даже боги не могут отвечать на каждый зов, даже боги не могут отзываться на каждую молитву.

Они, вопреки чаяниям смертных, не настолько всемогущи.

Но некоторые выделяются в этом фоновом шуме. Те, чьи голоса знакомы богам, или просто особенно громки. Сейчас Всеблагий слышал мольбу из мира, в котором никто не мог к нему взывать, в котором никто не знал его имени… собственно, имени в мольбе и не звучало. Это было просто очень горячее, отчаянное желание, исходящее из мощнейшего источника. Оно дотянулось до Всеблагого сквозь миры и пространства, было услышано и понято… и он откликнулся.

Шесть тысяч лет. Планета сильно изменилась за этот срок. Вместо нескольких сотен хтонических чудовищ их тут были миллионы. Помельче, пожиже, а многие уже почти утратили бессмертие — но в массе своей это все еще были хтоники.

Семь основных видов. Изначально было больше, но не все сумели достаточно расплодиться, часть вымерла, была истреблена остальными. Для этих живых машин разрушения планета оказалась не так уж и велика — и не всегда они жили в мире.

А восьмой вид заканчивал существование прямо сейчас. Там, откуда шла мольба, случилась настоящая бойня. От горизонта до горизонта все было уничтожено.

Ни травинки, ни былинки. Земля зияла трещинами и кратерами. И повсюду лежали трупы.

Огромные трупы. Хтоники нескольких видов — но преобладал среди них один. Тот самый вид, представителю которого Всеблагий шестьдесят два века назад рассказывал, что в юности был богом виноделия.

Вот он, этот самый представитель. Лежит на боку, истекая кровью. Почти мертвый.

Мертвая. Это самка. Всеблагому не нужно было задавать вопросов — он проник в суть вещей и узрел всю картину произошедшего.

Они были царями местной природы, эти хтоники. Не самые крупные среди других, зато самые быстрые и ловкие, самые хитрые и коварные. Они были идеальными хищниками — и с каждым тысячелетием все сильнее доминировали над остальными, все активнее истребляли остальных.

В случае с обычными животными на том бы все и закончилось. Но даже самые тупые хтонические чудовища гораздо умнее обычных животных. Среди обитателей планеты не все в полной мере обладали разумом, но все были достаточно сообразительны — умели общаться между собой, умели сотрудничать.

И умели вести войны.

Они объединились против доминирующего вида — и одержали верх. Последняя из битв свершилась здесь и закончилась буквально только что. Хтоники громадны, могучи и неуничтожимы… но не когда против них выступают такие же хтоники.

Последняя живая самка смотрела на Всеблагого — а он смотрел на нее. Она ничего не говорила… они так и не научились говорить по-настоящему, эти существа. Вся залитая кровью, она была почти раздавлена тугими кольцами гигантского змея — и змей был мертв, а она все еще жива… но ей оставалось недолго.

И она ни о чем не просила Всеблагого. Ей просто стало страшно и одиноко — и она вдруг вспомнила того, кто когда-то столь многое дал им всем и ничего не попросил взамен. Вспомнила чувства, охватившие ее, когда она была в центре акта творения, когда вокруг оживала и расцветала планета.

И тому, кто был раньше богом хмельных лоз, а теперь творил миры, она отдала своего детеныша.

Только из-за него она все еще и цеплялась за жизнь — потому что он недавно родился и был еще совсем мал. Хтоник второго поколения, он произошел не из Хаоса и явился на свет не взрослым. Обещал вырасти ужасающим монстром с убийственными когтями и клыками, но сейчас у него даже не открылись толком глаза.

Всеблагий взял этот крохотный комочек — и по телу матери прошла дрожь облегчения. Бог хранил молчание, но она почувствовала невысказанное обещание. Всеблагий дал клятву позаботиться о ее малыше — и дал он ее не столько матери, сколько самому себе.

А такие клятвы крепче любых других.

— …Это будет благородный и сильный зверь, — одобрительно сказала Аэсса. — Хочешь вырастить из него вахану?

— Вахану?.. — усомнился Всеблагий. — Зачем мне вахана?

— У всех должна быть вахана, — наставительно сказала супруга, играя с детенышем хтоника. — Это традиции.

Всеблагий задумался. Да, многие боги обзаводятся ездовым животным или личным транспортом. В этом нет никакой реальной нужды… но ее нет и в божественных чертогах, и в телесных обликах, и в нисхождениях аватарами. Все это лишь зримые воплощения, символика, за которую может зацепиться глаз. Без них божество постепенно утрачивает свою знаковость, превращается в безличную природную силу.

Но Всеблагий был из тех богов, что не придают значения подобной мишуре. У него не было атрибутов, он не создавал Эмблем, у него не было подчиненных небожителей и пышного дворца в райской обители. Загробную жизнь своей паствы он отдавал на откуп другим, позволял им самим искать свои пути после смерти, как искали они их при жизни.

Всеблагий учил, что само творение должно стать райской обителью, где пребывает божество. И возможно это только сознательными усилиями всех разумных существ. Превозмоганием духа над суровыми законами природы.

В конце концов, зачем еще создавать жизнь, если все, чего она может ожидать от будущего — облегчения в посмертии? Почему тогда изначально не ограничиться загробьем, не творить одни лишь астральные миры?

Но Всеблагий не был принципиальным противником символики. В конце концов, это действительно нужно не только ему, но и смертным. Он просто позволял таким вещам появляться самим, не обзаводился ими специально.

И что ж… возможно, у него действительно теперь есть вахана. Только ей сначала нужно подрасти.

— Как его назовешь? — спросила Аэсса.

— У него уже есть имя, — ответил Всеблагий. — Я услышал его в мыслях матери. Его зовут Метеор.

В отличие от своей матери, Метеор родился не взрослым. И взрослел он довольно медленно. Первые несколько десятилетий не Всеблагий ездил на нем верхом, а он сидел у Всеблагого на плече.

Они быстро привыкли друг к другу, становились все неразлучнее. Новый образ божества постепенно проникал в ноосферу, распространялся в коллективном бессознательном — и Метеора все чаще изображали у ног Всеблагого, все чаще в культах появлялась концепция священного животного.

Это ведь действует в обе стороны. Представления паствы влияют на облик и личность бога, но и бог непроизвольно передает знания о себе тем, кто хочет их воспринимать.

Несмотря на то, что Метеор рос в божьей обители, в райском и цветущем месте, где всего было вдоволь, в его жилах бурлил первозданный Хаос. Он оставался хтоническим чудовищем — и ему подсознательно хотелось крушить и разрушать. Порой он буйствовал, порой пытался сбежать… но недалеко. Он всегда возвращался.

Время от времени верх брала природа идеального хищника, и Метеор нападал даже на Всеблагого, вцеплялся зубами и когтями. А будучи хтоником, он мог причинять богу боль, мог наносить раны — хотя и не такие сильные, как сумела бы его мать.

Но на Всеблагого он нападал все-таки не всерьез, больше играл. А вот охотился еще как серьезно. Когда Всеблагий нисходил с ним в иные миры, Метеор сеял вокруг ужас, проявлял всю свою чудовищную натуру, и его приходилось усмирять.

Вот взметнулся фонтан брызг. Мелькнула страшная лапа — и на берег вылетела бьющаяся рыбина. Метеор хищно зашипел — и Аэсса рассмеялась. Возлюбленная Всеблагого стояла на дне морском, и волны колыхались у ее живота, а вокруг бушевали тайфуны и возникали все новые рыбы, все новая живность.

Она тоже иногда участвовала в творении, Аэсса Штормовая. Этот новый мир создавала она, а Всеблагий в основном наблюдал. Метеор с восторгом носился по берегу, нырял в воду, смотрел на бурлящие серебристые косяки… желтые глаза горели огнем, грива топорщилась.

Ему нравилось, ему ужасно нравилось. Волнения в эфире, бурлящий повсюду Хаос, захлестывающая все божественная сила — и первозданная мощь творения. На глазах рождался новый мир, и это будоражило молодого хтоника, достигало глубин его подсознания.

А Всеблагий любовался женой. В такие моменты она была особенно прекрасна — полностью в своей стихии, с искрящимися на солнце волосами и мириадами брызг вокруг. Ее лицо светилось изнутри, на устах играла улыбка, и было с удивительной ясностью видно — воистину пред тобою богиня.

Это было не просто лицо женщины. Сознание смертного при взгляде на нее помутилось бы. Бесчисленные образы присутствовали здесь одновременно. Блики света в ее глазах переходили в блики солнца на воде, пляшущую на дне сеточку отблесков.

Вспышки чешуи резко отвернувшего косяка — и хищная тень, летящая вдогонку. Переливающаяся всеми цветами глубоководная рыбина — и слепой взгляд в окружающую темноту. Огонь спасительного маяка — и разбивающийся о скалы шторм. Горящий корабль на фоне сверкающих молний.

Она безупречно воплощала представления народов о том, какой должна быть богиня морей.

Впервые Всеблагий уселся на Метеора верхом, когда тому исполнилась сотня лет. Тому это не очень понравилось. Всеблагому тоже — но его образ уже включал вахану, переигрывать назад было неудобно.

А Аэсса расхохоталась, и где-то вдали заиграли дельфины, послышался рокочущий шум прибоя. Великая богиня заливалась смехом от того, какой нелепый вид у ее мужа, всемогущего творца миров.

Это действительно смотрелось потешно. Метеор и его сородичи совершенно не вязались с образом ездового животного. Всеблагий был абсолютно незашоренным богом, он не придавал значения внешним атрибутам, но ему все же показалось, что стоит с этим что-то сделать.

Он был творцом миров. Он создавал планеты щелчком пальцев. Он наполнял их жизнью и каждый день укрощал Хаос. Конечно, он без труда придал своей вахане более подходящий образ.

Метеору это не понравилось еще сильнее. Став светящимся белым конем, он взрыкнул, зашипел — и сбросил фальшивую шкуру.

Он был хтоником второго поколения, он был реален немногим меньше, чем сам Всеблагий — и его не получалось видоизменить против его воли. То же самое случилось, когда бог обернул его самобеглой золотой колесницей, летающей моторизованной повозкой и открытым космическим катером.

Но со временем Метеор привык, почувствовал вкус к таким метаморфозам, стал с готовностью отзываться — а потом научился делать это и сам. Он стал очень самовольной ваханой, меняющей облик по собственному усмотрению — но обычно тот соответствовал окружению.

В остальном же все было как прежде. Всеблагий неустанно занимался делами творения, и оттого каждый день приносил что-то новое.

Краски жизни никогда не оскудеют, если ты сам пишешь ее полотно.

Несмотря на появление у него ваханы, большую часть времени Всеблагий проводил в рассредоточенном состоянии. Богам не требуется конкретная форма, когда они ни перед кем не предстают. У него было много аспектов, и его сродство с бытием уже почти не уступало тому, что имеют демиурги. Свои миры Всеблагий чувствовал, как продолжение себя, частично присутствовал в каждом из них. Каждый, кто о нем помнил и хоть изредка поминал, связан был душою с Всеблагим.

И те, кто давно уже не помнил и не поминал — тоже. Потому что о них помнил сам Всеблагий. Помнил — и иногда поглядывал в их сторону.

Орротоб, его первый мир. Пятнадцать тысяч лет минуло с тех пор, как на их материнской планете родился Бгодей Аммари Авталогиданна. Какой огромный путь прошло с тех пор человечество. Вместо отсталого кастового царства и вечно дерущихся рабовладельческих стран — межзвездная республика, раскинувшаяся на целый галактический рукав суперцивилизация.

Бгодеизм давно остался в прошлом. Он трансформировался, впитал другие религиозные учения, много раз переосмыслялся, столкнулся с научным мышлением, был разобран и отвергнут, отбросил мистическую составляющую и в итоге стал просто сводом моральных установлений, подтвержденных эмпирическим опытом человечества и умозаключениями ученых мужей, а затем искусственного интеллекта.

Последний храм Всеблагого перестал действовать почти пять тысяч лет назад. На самом Орротобе некоторые еще стоят, но уже исключительно как исторические памятники, музеи древней религии. Всеблагого в этом мире поминают только как отвлеченное понятие, потому что если вы хотите назвать что-то, что является всем и одновременно стоит над всем, есть только одно подходящее слово.

Бог.

К тому же даже в цивилизации такого уровня люди не отрекаются окончательно от романтизма одухотворенного мира, потому что без этого они перестают быть людьми. Или все же остаются людьми — но тревожными и несчастными. Потерявшими психическую защиту перед невзгодами тварного мира.

Всеблагий давно не получал от Орротоба ни капли ба-хионь. Но он все равно не оставлял свое творение, и мощная пульсация Орротоба вносила свою ноту в общую симфонию его миров.

Ему больше не требовалось даже отклонять астероиды — смертные без труда справлялись с этим сами. Они сами стали творцами, научились терраформировать планеты, менять их орбиты и окружать звезды искусственными кольцами. А триста лет назад они даже научились черпать энергию из Хаоса, хотя понятия не имели, что это именно Хаос.

Они называли его Потенциалом.

Это был фурор. Сначала это происходило только в научных лабораториях, на микроуровне. Но область применения Потенциала была настолько широка, что вскоре он озарил своим светом всю республику.

Настоящая бездна энергии. Не атомные, не квантовые, не нейтринные технологии — а то, что за ними. Первоисточник. То, что заставляет картину мира меняться под взглядом наблюдателя.

Орротоб приближался к апогею своего развития.

— Апогею, — задумчиво повторил Бельзедор. — Апогею или апокалипсису? То и другое начинается на «апо».

…Орротоб приближался к апогею своего развития. Триллионы его обитателей даже не подозревали, что их обнаружило нечто, миллионы лет спавшее в пространстве между галактик.

В этом отчасти была и их собственная вина. Столь безоглядно черпая из Хаоса, миллионами раскрывая микротрещины, они все сильнее… мерцали. Заставляли ткань реальности пульсировать — все чаще и чаще, все активнее и тревожнее. Это привлекало внимание множества сущностей — но с большей их частью орротобцы справлялись сами.

Однако против этого у них шансов не было. Из вечной космической мглы приближалась темная масса. Размером со звездную систему, оно отдаленно напоминало червя… колоссального галактического червя.

Пожирателями Звезд называют таких существ. Или Пожирателями Миров. Апофеоз разрушительной силы, они тоже происходят из Хаоса, и, в общем-то, даже не являются злом.

Это просто очень древние хтоники.

Хтонические чудовища не прекращают расти никогда. Хаос бурлит в их жилах, и из него черпают они свою безграничную мощь. Достигнув определенного возраста и размеров, многие из них просто прекращают активность — погружаются в бесконечный сон где-нибудь в земных недрах или на морском дне. Большинство никогда уже и не просыпается, становится еще одной частью мироздания, просто с дремлющим в ее недрах сознанием.

Но галактический червь Ллемедрин проснулся. Его разбудила все усиливающаяся хтоническая активность. Она исходила от плотного скопления звезд, она привлекла внимание этой седой громады — и Ллемедрин выдвинулся, дабы пожрать ее источник.

И он был воистину колоссален, галактический червь Ллемедрин. В отличие от тех хтоников, что спят под одеялом из воды или почвы, он миллионами лет покоился в открытом космосе, на абсолютном просторе — и за это время вырос до умопомрачительных размеров. Он мог глотать звезды, как кунжутные зернышки — и именно это он сделать и собирался.

Втянуть в пасть целое звездное скопление.

Ллемедрин никуда не спешил. Он приближался всего лишь со скоростью света. Еще сотня лет пройдет, прежде чем планеты Орротоба полетят в бездонную прорву.

Но Всеблагий, конечно, не собирался позволить ему подплыть вплотную, поскольку не надеялся выпроводить такое миром. Хтоники — народ очень несговорчивый, с ними редко удается поговорить на одном языке.

Если только это не язык насилия. Его понимают все.

Масштабы для богов некритичны. Всеблагий сравнялся с Ллемедрином в размерах и сам обернулся колоссальным драконом. В некоторых верованиях его представляли и в таком виде.

— Лучше бы тебе оставить сущее в покое, — раздался в ушах Ллемедрина беззвучный глас. — Я вижу, куда ты направляешься, но там все сотворил я.

Галактический червь медленно повернул голову. В кромешной тьме, в абсолютной пустоте он неожиданно обнаружил другого такого же исполина — и безмерно этому удивился.

И от этого существа исходила даже большая мощь, чем от того звездного скопления. А проспавший миллионы лет Ллемедрин чувствовал голод.

А голод словами не утолишь.

На сотню световых лет вокруг не было ничего. Ни единого сколько-нибудь крупного объекта, кроме самого Ллемедрина. И это очень хорошо, потому что одного его присутствия хватало, чтобы трещала ткань реальности, чтобы натягивались эфирные нити, а пространственные измерения сходили с ума. Даже время шло с разной скоростью, а кое-где обращалось вспять.

Это уже было очень опасно. Даже в абсолютной пустоте Ллемедрин ухитрялся нести разрушение. Галактический червь мог порвать мироздание так, что трещина будет только расходиться — и залатать ее будет гораздо сложнее, чем в тот раз, когда на свет появилась мать Метеора.

Он был словно громадной черной дырой — но черной дырой активной, уничтожающей сущее намеренно. Даже межзвездная сверхцивилизация не сумела бы его остановить.

И потому на его пути встал Всеблагий.

Описывать битву таких сущностей сложно. Там, в межгалактическом пространстве, творилось в тот день что-то непредставимое. Столкновение звезд смотрелось бы рядом с той схваткой чирком спички о коробок.

Давно уже Всеблагому не приходилось показывать всю свою мощь. Он сконцентрировался возле Ллемедрина полностью, направил на него всю божественную волю. Бог выдавливал Пожирателя Миров из Сотворенного, развоплощал, загонял обратно в Хаос.

Ллемедрин же истово сопротивлялся. Он только проснулся, он летел к свету и теплу, ему хотелось есть — и он тоже шарахнул в полную силу.

Пространство вокруг его тела тошнотворно задрожало. Запульсировало. Реальность скомкалась, как лист бумаги. Пластины на слепой морде разошлись — и Ллемедрин исторг… волну.

Антиматерия. Дезинтеграция. Нечто, разъедающее природу тварную и нетварную. Это была Тьма — но Тьма безумной мощи, клокочущая и хаотичная.

Творение — это в основном математика. Математика — и, может, немного философии для одухотворенных частей мира. Но в основном математика.

И Ллемедрин разрывал в клочья эту математику творения. Как собака рвет в клочья свиток с доказательством сложнейшей теоремы.

Волны расходились на световые годы. Пустота оставалась пустотой — но теперь это была смертельная пустота. Серое ничто, разреженная Тьма, в которой остается только эхо былого мира.

Оно не должно было достигнуть обитаемой вселенной. Всеблагий не мог этого допустить.

Бесконечных размеров божественный дракон распахнул крылья и разинул пасть. Сила столкнулась с силой, энергия с энергией. Оставив надежду разсотворить Ллемедрина, Всеблагий стал его преобразовывать. Раздроблять, обращать астероидным скоплением, тучей космических камней и пыли.

Не получалось. Слишком древняя и могучая противостояла ему тварь. Всеблагий вдруг осознал, что Ллемедрин сильнее его… впервые за много тысячелетий он встретил кого-то сильнее себя. Вся его безграничная божественная мощь разбивалась об эту тушу, как волны о скалы.

И тогда Всеблагий применил страшнейшее из своих Ме.

У него было их много. У всех богов есть. Они просто накапливаются за долгие годы, и большая часть используется редко… но иногда используется. Иногда случается так, что всемогущее божество обращается к особому средству, Сущности, которая суть узкоспециализированный концентрат божественной силы. Обращается к Ме, что способно делать лишь что-то одно, зато уж это — непревзойденно.

Страшнейшее из Ме Всеблагого звалось Пожиранием.

Драконья пасть разверзлась на весь космос. Против живой черной дыры, коей был Ллемедрин, Всеблагий выставил другую, выставил собственную.

Гигантский хтоник издал беззвучный полурев-полушип. Его не было слышно здесь, в безвоздушной бездне, но эфир раскололся от эманаций галактического червя. Колосс размером со звездную систему забился, заметался, втягиваемый в зев божества.

Когда Всеблагий был совсем юным и не слишком значительным богом, это было просто шутливое Ме для пирушек. Оно позволяло в один присест выпивать бочку вина, проглатывать целиком пиршественный стол. Бог виноделия создал его ради пущего веселья — но за сто тысяч лет Ме усилилось вместе с хозяином и стало абсолютным ультиматом.

Ллемедрина скомкало. Скрутило. Сжало в миллиарды раз и продолжало уменьшать. Его тянуло все сильнее — и по мере того, как уменьшался он, уменьшался и Всеблагий. Он возвращался к своему истинному облику, сокращался до существа, каким был изначально, каким был в момент богорождения. Человека средних лет, среднего роста, среднего телосложения — и этот средний во всем человек втягивал в рот Пожирателя Миров.

Напряжение было невероятным. Галактики словно замедлили свой бег. Вся вселенная на секунду замерла, ужаснувшись чудовищному коллапсу. Непредставимо громадный Ллемедрин схлопнулся до непредставимо малого… а потом Всеблагий закрыл рот.

Ничего еще не закончилось. Поглощенную сущность предстояло еще разрушить. Малейшая слабина — и Ллемедрин освободится, развернется до своих полных неописуемых размеров.

Челюсти сжались. Весь Всеблагий сейчас был здесь, в этой крохотной фигурке посреди космоса. Сосредоточивши внутри себя бездну материи, бездну энергии, он направил всю божественную силу на уничтожение, на прекращение жизни пожранного Ллемедрина.

Зубы сомкнулись. Одно мгновение. Доля секунды пролегла между Ллемедрином живым и Ллемедрином мертвым… а потом из него хлынул смертельный яд.

Всеблагого пронзило болью. Воистину кошмарной, охватившей все члены. Ллемедрин оказался слишком силен, слишком ужасен — и поняв, что умирает, он исторг свою ненависть. Сам разорвался на части — и уже разрушаясь, обращаясь в ничто, выплеснул то, что текло в его жилах.

А тек там яд Ралеос.

Несколько зубов пронзило огнем, язык обожгло. Но на них попали лишь несколько капель — большая часть ушла в глотку, в пищевод, в желудок.

Шея Всеблагого посинела, стала почти фиолетовой. Внутри все горело, пылало мучительным огнем. Уже мертвый, Ллемедрин терзал бога изнутри, причинял невыносимые страдания.

Яд Ралеос — это не щелочь, не кислота, не токсин. Это отравленный ихор, кровь некоторых древних хтоников. Он поражает бессмертную оболочку, наносит неисцелимые язвы, иссушает нутро. Он опасен даже в малых количествах, а уж та прорва, что выплеснул Ллемедрин… представьте, сколько его было в галактическом черве!

И он рвался наружу.

Всеблагий плотно сомкнул рот, стиснул кулаки и отчаянно пронизал собой сущее. Рядом возник Метеор. Вахана подхватила корчащегося бога, понесла сквозь миры, сквозь пространства. Понесла туда, куда подсознательно желал попасть Всеблагий — в его личный маленький рай, в крохотный анклав, где он всегда был так счастлив.

Всеблагий упал на траву. Его не слушалось собственное тело. Божественная сила жаждала выхода, но он сдерживал и ее, всю направил внутрь, на жгущие нутро язвы. В глазах застыло страдание.

Яд Ралеос не убивает. Он лишь калечит, уродует все, чего успел коснуться, Всеблагий обречен теперь на вечные муки… но он не умрет. Он сможет это перебороть, сможет запереть боль в глубине… ему только нужно время.

Просто побыть одному. Здесь, куда нет доступа никому, кроме…

Аэсса. Она сразу услышала бурю его чувств. Сразу бросилась к мужу, едва Ллемедрин исторг свой яд. На какое-то мгновение всего и запоздала, Метеор успел унести Всеблагого прочь.

Теперь богиня морей их догнала — и узрела.

Все аспекты ее мужа претерпевали разрушительные изменения. Он сразу отсек себя от связи с мирозданием и закрылся от паствы, чтобы не передать никому свою боль. Но от него все равно шли волны темной благодати, которая вонзалась в разумы невыразимой тоской, необъяснимой внутренней мукой.

Чем тут было помочь? Даже бог не может исцелить подобные раны.

И все же Аэсса попыталась. Она взяла руки мужа в свои и стала едина с ним божественным началом. Частично слилась, направила целительную волну… но Всеблагий отпрянул. Прежде, чем она дотянулась до его язв, Всеблагий разорвал контакт и оттолкнул жену.

Та обратила к нему свои мысли. Теперь не соединилась, но лишь сблизилась, коснулась одной лишь аурой. Без единого звука спросила, возможно ли извлечь то, что рвет его изнутри. Может ли она сделать хоть что-то, дабы облегчить страдания.

Всеблагий покачал головой. Яд Ралеос в теле бога — это не нефтяное пятно на воде. Свежим течением его не смыть, огнем не сжечь. Пытаясь ему помочь, Аэсса может навредить самой себе.

Лучше всего ей сейчас просто оставить его, покинуть. Позволить побыть одному, дать возможность самому укротить этот хтонический пламень.

Лучше всего… Всеблагий хотел послать Аэссе эту мысль, отослать ее прочь… но его пошатнуло. Желудок снова прорезало болью, ныли разъеденные ядом зубы, язык горел огнем, а пищевод и особенно горло… это не были в буквальном смысле желудок, зубы, язык и пищевод, это были скорее идеи желудка, зубов, языка, пищевода… калейдоскоп воззрений смертных на то, какими могут быть органы божества.

И в этих идеях что-то нарастало, разгоралось, пылало пламенем… и Всеблагий знал, что это.

Он утишал божественную силу до предела. Загонял в самую глубину, сдерживал как мог. Запечатывал все то, чем мог бы быть, становился словно изображением самого себя. Простым и косным, как если бы был смертным.

Но сила искала выхода. Отравленные ядом Ралеос, высшие оболочки Всеблагого источали безумную отраву. Она рвалась наружу, набирала мощь, питалась его собственной энергией.

Напоенный божественной мощью, яд Ралеос тысячекратно умножился. Он стал сильнее Всеблагого, сильнее, чем был Ллемедрин… и вот он исторгся вовне.

Калакута, гибель мироздания.

Она мгновенно заполнила окружающее. Смыла все, уничтожила все… и в том числе Аэссу. Изошедший из Всеблагого яд был мгновенной смертью — и она даже не успела ничего понять.

Тихая рощица. Их с Аэссой карманное море. Ротонда, в которой Всеблагий любил приводить в порядок мысли. Все это было первичного творения, все это они создали вместе — и все это теперь погибало, обращалось в ничто.

И это было только начало. Всеблагого охватило неизбывное горе — но упиваться им не было времени. Анклав разрушался, его заполняла продолжающая хлестать калакута. Гибель богини ее только усилила, наполнила безмерной энтропической мощью. Скоро она просочится сквозь Кромку, хлынет в другие измерения.

Смешавшись с божественной силой Всеблагого, для него самого эта дрянь стала безвредной. Иронично, но именно он теперь и не мог умереть.

Это же защищало и Метеора. Вахана — суть часть божества, его прямое продолжение. Хтонический зверь оказался единственным, кто уцелел, кого калакута не тронула.

Но все остальное умирало с ужасающей скоростью.

Всеблагий оставался богом. Терзаемым муками и с затуманенным сознанием — но богом. Он быстро принял решение. Не доверяя уже собственным силам, он оседлал Метеора и велел нести себя прочь. Туда, где нет жизни, где нет ничего.

Но его личный анклав лежал в средоточии обитаемых миров. Метеор выбирал самые пустынные пути — и все равно от них тянулся шлейф смерти, ужаса, разложения. Гибельная калакута расходилась веером, и Всеблагий мог только молить о прощении. Повсюду возникали младшие боги и духи, но не смели приблизиться, не смели коснуться этой раны на теле мироздания.

Они мчались сквозь Лимбо, неслись по космическим просторам. Метеор пожирал пространство, летел быстрее мысли, и сама шерсть его мерцала радугой. Но калакута распространялась и там, она разрушала все с ужасающей скоростью. Волна прошла по ни в чем не повинному миру… она в основном лизнула космос, но коснулась и одной из планет… четвертой планеты местной звезды…

Больше половины просто исчезло. Стерлось в порошок, втянулось в хлещущую из Всеблагого калакуту. Осталась вторая половина… но участь живущих там незавидна. Всеблагий содрогнулся от осознания произошедшего — и в последний раз пересек Кромку.

Темный мир. Метеор наконец ворвался в Темный мир. Пустынный и несотворенный, клокочущий жестокой, но спокойной Тьмой. Здесь Всеблагий смог наконец остановиться — он достиг цели.

Только здесь калакута ничему не могла причинить вреда. Только Тьма не боялась того, что источал Всеблагий. По сути калакута — это и есть Тьма, просто предельной мощности.

Безусловно, Тьма — величайший осквернитель. Но осквернить можно лишь то, что скверне подвержено. А у Тьмы есть замечательное свойство — она в том числе уничтожает любое страдание и любой его источник. Все скверное вытягивает наружу, делает его заметным, буквальным и подвластным суду. Все, что может быть испорчено, портится ею, а значит Тьма отделяет перед нашим взглядом годное от негодного.

Всеблагий стал негодным.

Калакута не перестала рваться наружу. Но здесь Всеблагий получил передышку. У него появилось время, он остался в одиночестве, вокруг не было ничего уязвимого — и он вновь попытался стабилизировать калакуту.

Один во Тьме, Всеблагий принялся загонять эту силу внутрь себя. В самые глубины, в самые недра. Сосредоточил там, откуда все началось — в уязвленных органах, в желудке, пищеводе, зубах и языке.

После этого калакута перестала исторгаться… и Всеблагого вновь охватило болью. Яд Ралеос напомнил о себе, вернулся неисцелимой мукой.

Она останется с ним навсегда.

Но теперь Всеблагий все же наконец смог замереть, остановиться — и услышал крик. Не звуком, не голосом — просто громкую мысль. Боль, панику, беспокойство… беспокойство о нем, о Всеблагом.

Метеор. Они много веков были вместе, бог и его вахана, они много чего пережили, но сейчас, когда так грубо и ужасно погибла Аэсса, когда Всеблагий остался в одиночестве в глубинах Темного мира… он оборвал все связи, отрезал себя от всех друзей, побратимов и названых детей… даже здесь калакута могла в любой момент снова исторгнуться…

— Метеор… — прошептал Всеблагий, обнимая верного зверя.

Он так и не научился говорить. Даже теперь оставался скорее просто умным животным. От ваханы большего и не требуется.

И он не уходил. Не оставлял того, кто заменил ему отца и мать, кто вырастил и возвеличил, вложил кусочек собственной души. Метеор кружился вокруг, а Всеблагий всячески пытался его спровадить — но зверь не уходил.

И бог понял, что тот не уйдет. Не покинет. Даже если прогнать силой — будет крутиться поблизости, останется даже если Всеблагий умрет.

В Темном мире. Посреди Тьмы.

Перебарывая рвущую душу боль, Всеблагий призвал божественную силу — и стал разгонять Тьму. Раздувать аркал, пузырь чистого пространства.

Было тяжело. Мысли путались. Приходилось сдерживать калакуту. Та норовила прорваться при каждом усилии, каждом акте контроля реальности. Всеблагий словно взвалил на плечи целую вселенную — а ведь он пока не приступил к собственно творению, он только расчищал пространство.

Аркал вышел не очень большим. Это не так просто, как кажется — ведь нужно не только создать пространственный пузырь, но и сделать его недоступным для Тьмы, создать мерцательную защиту. Иначе Тьма очень быстро сожрет все, что Всеблагий в нем сотворит… а он собирался сотворить многое.

Последнее его творение. Во Тьме… но миры во Тьме тоже нужны. Пожалуй, даже сильнее, чем в других местах. Если Темный мир не имеет аркала, если здесь только Тьма — она просачивается сквозь Кромку, влияет на соседние пространства. Это приносит не меньше, а даже больше вреда, чем демоны.

К тому же не все жители Темных миров вредоносны и губительны. Есть такие, что ничем не хуже жителей миров обычных.

У него наверняка получится.

Свет и тепло. Всеблагий всегда начинал со света и тепла. Радуясь чистому пространству, вокруг носился Метеор, а бог переместил себя в центр аркала, извлек из Хаоса первичную материю и запустил ядерные реакции.

Творение! Даже сейчас, даже пылая в агонии, Всеблагий наслаждался этим процессом. Он лепил в ладонях сгусток пламени, придавал ему форму и стабильность, и не сразу заметил, что за ним наблюдают.

Маленький и слабый дух, низшее божество. Кажется, когда-то оно было полноценным богом, но так сильно иссохло, что теперь тянуло лишь на феттира, божка-местника. Причем феттира бездомного, да еще и одемонившегося, веками скитавшегося во Тьме.

При его появлении калакута вновь дала о себе знать, изо рта Всеблагого потянулись пары погибели миров… и дух отпрянул. Но далеко не ушел, продолжал кружить, зачарованный тем, чего так давно не видел.

— Что это будет? — раздался тихий-тихий, почти угасший голос.

— Это будет… мой… Мист Лето… — с трудом ответил Всеблагий.

— Мист Лето?..

— Центральный Огонь… — перевел бог.

Он все больше слабел и терял ясность мышления. Боги могут говорить со всеми на их языках, но мозг Всеблагого пылал огнем, он мучился от боли и почти утратил свое всеведение. Он начал непроизвольно переходить на свое родное наречие… древнее и забытое, на котором говорил смертный юноша, которого никто тогда не называл Всеблагим…

По мере того, как разгоралось новое солнце, в духе тоже словно что-то сильнее мерцало. Он жадно смотрел на творение Всеблагого, и торопливо, сбивчиво вспоминал и делился воспоминаниями. Он почти плакал, этот иссохший божок, он отчаянно тосковал по тем временам, когда был настоящим богом, когда повелевал звездами…

— Позволь мне… — с надеждой произнес дух, когда Центральный Огонь разгорелся, полностью завершенный. — Позволь… я буду хранить!.. Беречь!..

— Бери… — прошептал Всеблагий. — Но обещай… позаботиться… о моем мире… и моем питомце…

— Я буду ему верным другом! Как его зовут?

— Ксаурр… Метеор…

Взметнулась лиловая грива, полыхнули желтые глаза. Метеор услышал, что о нем говорят, подлетел ближе и с подозрением уставился на нового владыку Центрального Огня. Тот уже сливался со своим юным светилом, распространял на него присутствие и сам на глазах набирался сил.

— А как зовут тебя, владыка? — еще спросил он у Всеблагого.

— Паргорон… меня зовут Паргорон… — с трудом назвал свое имя древний бог.

— Я клянусь тебе в вечной верности, Паргорон.

— Не клянись зря… Мне недолго осталось…

Всеблагий стремительно слабел. Калакута, которую он запечатал в себе, как в клетке, разъедала его нутро. Он на глазах утрачивал связь с аспектами бытия — но это лучше, чем если бы погибель затронула и их.

И потому он спешил завершить свое последнее творение. Если Ксаурр… Метеор все-таки останется тут, пусть у него будут вода, еда, места для охоты… пусть тут будут разнообразные ландшафты…

Он решил создать планету внутреннего типа. Сферу, окружающую крохотное, но сильное светило. Каменная броня и внешние слои атмосферы оградят ее обитателей от космоса Тьмы, от большей части ее миазмов.

Может быть, они даже не станут демонами.

А если и станут… что ж. Демоны — это тоже жизнь, и у этой жизни есть свои преимущества. Темные миры тоже должны быть населены, и их обитатели тоже играют свою роль в мультивселенской пьесе.

Материя воплощалась по воле Всеблагого. Он окружал Центральный Огонь плотной оболочкой, наполнял ее собственным духом, собственной жизнью. Щедро отдавал остатки себя, чтобы успеть сотворить последний мир, чтобы тот не оказался мертвой недоделкой.

Но он немного не рассчитал. Сил чуть-чуть не хватило — и сферу не удалось сомкнуть. Она осталась полусферой. Громадной каменной чашей — и Всеблагий понял, что это все. Хаос перестал ему подчиняться, он больше не мог создать ни капли вещества.

Тогда он уплотнил атмосферу. Вытянул по краям острые пики, усилил магнитные поля и мерцательный эффект Свет-Тьма. Создал облачную завесу и вдул в нее дикую жизнь, наполнил потоками микроорганизмов.

Вода. Океаны. Всеблагий понял, что на это его уже не хватит. Силы почти закончились.

Но Аэсса не оценила бы мир без воды. Не океаны, не реки, так хотя бы грунтовые воды. Это он еще сможет… но придется пожертвовать собой полностью.

В конце концов, живых существ он тоже все еще не создал. Метеор не должен остаться в одиночестве.

— Это последнее, что я совершу, — произнес Всеблагий, стоя в центре сотворенной чаши и почти упираясь головой в Центральный Огонь. — Прости, Ксаурр. Я все равно умираю.

Вахана заволновалась. Огромный зверь заметался, чувствуя намерения хозяина. Он знал, что этого не миновать, давно уже понял, но до последнего лелеял надежду, что еще не сейчас, а когда-нибудь потом… а там вдруг да что и случится, чудо какое-нибудь произойдет…

Ведь его хозяин — сам Всеблагий! Один из самых могущественных богов! Творец миров, создатель вселенных!

— Это мой последний мир, — прошептал Всеблагий.

Его голос растворялся в воздухе. Он вскинул руки и закрыл глаза. Перед ними замелькали видения.

Распадающийся разум выхватил из темноты образ Аэссы, ее улыбку. Она сидела на скале, погрузив ноги в море. Перламутровый гребень расчесывал волосы. Другую руку богиня протягивала к нему, звала к себе… и Всеблагий подался вперед. Он погрузился в объятия океана — и боль отступила.

Другой частью сознания он увидел, как рука с грохотом падает на землю. Как громадное тело разваливается на части, как пылает земля от кипящей божественной крови. Как растекается повсюду отравленный калакутой ихор — но с гибелью бога погибель стремительно теряла силу, пряталась в порожденных ядом Ралеос язвах.

Мысли разбегались бесплотными тенями. Часть разума как будто отделилась, оставила свой слепок в мозге, что уже обрел самость, уже трансформировался во что-то живое. Другая растворилась во всей этой колоссальной Чаше и безучастно глядела на происходящее.

Угасающим сознанием Всеблагий смотрел, как оживают его органы и конечности. Как вздувается чудовищный вулкан Желудка, как расползается во все стороны Сердце. Как поднимаются исполинскими колоссами Кости, как взлетают тучей мошкары Волосы, как расстилается безграничным покрывалом Кожа. Как раздуваются от его Дыхания Легкие и обретает сознание Тень, как чистая божественная сила становится ядовитым черным дымом.

Во все стороны ринулись несколько колоссальных драконов — Толстые Кишки, Тонкие Кишки, Прямая Кишка, Пищевод. Пищевод прожил недолго — стеная и крича, он испустил дух, отравленный хтоническим ядом.

Рассыпавшиеся Зубы поднимались прекрасными рогатыми существами. Одни — крепкими и стройными, другие — коренастыми и сутулыми. Некоторые кричали от боли — то были Зубы отравленные, кариозные. В самом центре корчился неуклюжий толстый Язык.

Ожили и одушевились не все части Всеблагого. Плазма крови просто ушла в землю и напитала ее собой, стала живительным подземным морем. То же случилось с другими телесными жидкостями, не ставшими частью новых существ. Жир не сумел обрести конкретной формы и обратился густым питательным веществом. Сосуды обернулись могучей растительностью, ушли в недра вслед за водой, а среди них остались крохотные создания с остроконечными макушками — бывшие кровяные клетки.

Это было что-то дикое. Фантасмагорическое. Новые формы жизни — агрессивные и растерянные, безумные и напуганные. Они рождались сразу взрослыми, как хтонические чудовища, и бог уже не мог направить свое творение, как-то наставить его. В центре Чаши кипел этот ужас, клокотали новорожденные страшилища — и среди них метался кричащий Ксаурр.

Когда он понял, что его бог окончательно погиб, что теперь он остается один, то поднял голову к бесконечной Тьме и исступленно заплакал.

Его крики, его неизбывное горе привлекли внимание Кишок. В них не осталось ничего от прежнего Всеблагого, в этих кошмарных драконах. Они родились даже не разумными — просто кровожадными голодными монстрами.

Но друг друга они пока не трогали. Органы только что разделились, они все еще чувствовали себя частями единого целого.

Однако тут они видели что-то стороннее. Что-то съедобное и кричащее. Ксаурр отшатнулся, рванулся прочь от исполинской Кишки — но сзади были уже другие. Повсюду волновалась эта безумная Плоть, везде вставали порожденные мертвым богом чудовища — и они уже не воспринимали Ксаурра как свою вахану.

Вот метнулось длинное туловище. Разверзся клыкастый зев, а рядом другой, третий…

Вспышка! Сверху рухнула настоящая лавина огня, и Кишки отпрянули. Ксаурра окружило кольцом пламени, и из него донесся гневный рокот.

Хранитель Центрального Огня дал обещание — и он его держал.

Так началась история нового мира. Так в круговерти миров возник Паргорон. Он начался с ужаса и безумия, он начался с крови и боли, он родился в агонии умирающего бога. Следующие десять тысяч лет в Паргороне не было никакого порядка, не было законов и власти — были только распавшиеся части Всеблагого, что бесконечно воевали и истребляли друг друга.

И все это время божественное начало их бога-породителя пребывало где-то там, в бесконечной Тьме. Оно ведь не может просто исчезнуть, это начало. Всеблагий перестал жить — но он не умер. Не весь, не целиком. У богов это очень сложный процесс, и заканчивается очень по-разному.

Иногда божественное начало остается с телом, и если это тело погребают, то спустя миллионы лет из него образуется адамант. Иногда оно каменеет, воплощаясь Сердцем Стихий — удивительным кристаллом, способным накапливать ба-хионь.

А иногда… иногда случается нечто особенно редкое и удивительное.

Спустя десять тысяч лет божественное начало Всеблагого наконец сумело стать чем-то зримым. Оформиться в виде его священного символа — и породить нечто вроде вторичного божества. Вся эта ба-хионь, которая продолжала в огромных количествах поступать мертвому богу — она придала ему внешний облик и заставила застыть в вечной агонии, безумном крике.

В Орротобе бгодеизм давно стал чем-то древним и неактуальным. Но за тысячи лет бгодеизм успел расползтись по другим мирам, открытым и закрытым. Он широко распространился, этот культ мертвой головы на тележке.

И подсознание миллиардов верующих сотворило… Бго.

Чистое божественное начало. Без остальных составляющих души. Божественность без бога.

Она была воистину кошмарна.

Интерлюдия

— Ты хочешь сказать, что ваш Древнейший был Светлым богом? — хмыкнул Бельзедор. — Демон… а не привираешь ли ты часом?

— Ни словечком, — заверил Янгфанхофен. — Паргорон был одним из величайших Светлых богов. И он был движим самыми благими побуждениями. Собственно, его лучшая часть, его честь и благородство сохранились в нас, гохерримах.

— Янгфанхофен, не перегибай. А то я решу, что ты и про все остальное набрехал.

— Забавно, — покачал виски в стопке Дегатти. — Вначале ты рассказываешь историю о Парифате, который оказывается простым смертным, слугой вампира. Потом о Паргороне, который оказывается всемогущим Светлым богом. Ты это нарочно? Для контраста?

— Если бы я хотел контраста, я бы рассказал их подряд. К тому же рыцарь Парифат лишь начинал как слуга вампиров — потом-то он поднялся до немыслимых высот и стал величайшим героем вашего мира.

— Но Всеблагий уже в начале твоей истории — бог. Он не был простым смертным.

— Был когда-то. Богами не рождаются. Но я понятия не имею, кем именно он был до начала моей истории — потому что этого не знает Бго. Он ведь не Древнейший, а всего лишь активная часть его божественного начала. По сути — точно такой же орган, как и другие демолорды, только не от плоти, а от духа. А поскольку он еще и воплощенный символ, его память начинается с момента, когда этот самый символ впервые зародился — и с этого я начал свой рассказ. О жизни Всеблагого до того дня Бго ничего не знает, так что и мне об этом узнать неоткуда.

— Так ты же еще и малость пророчествуешь, — напомнил Бельзедор.

— Малость. Изредка. И не докапывайся.

Янгфанхофен вновь наполнил всем бокалы. Дегатти опорожнил свой, закусил соленым арахисом и задумчиво сказал:

— Всеблагий в твоем рассказе предстает абсолютным воплощением добра. Необычно от тебя такое слышать. Обычно ты о богах не очень хорошо отзываешься.

— Просто Всеблагий — это Древнейший, — напомнил Бельзедор. — Янгфанхофен — сын одного из его Зубов. Его родной внук, можно сказать. Конечно, он хорошо о нем говорит.

— Да вот неправда, — возразил Янгфанхофен. — Во-первых, я не внук Древнейшего. Я скорее его… сын, потому что мой отец был непосредственно его плотью, а это, знаете ли… А во-вторых, я объективен. Стараюсь быть. Я признаю, что боги — существа благие… в целом. Не настолько, как считают некоторые, но в целом… понимаете, они просто другие. Мыслят иными категориями.

— Ты это уже говорил.

— Ну и еще раз скажу.

— Значит, он твой… дед, — сделал акцент на последнем слове Бельзедор. — Слушай… а вот этот портрет… про который ты сказал, что это старый клиент…

— Ой, ты догадался! — картинно взмахнул полотенцем Янгфанхофен. — Ну да, ну да, это не совсем клиент… хотя в каком-то смысле он заходит… вот только что заходил.

— Да, теперь вижу сходство, — пристально уставился на картину Бельзедор. — Если подретушировать и закрыть рот… Вот, значит, как выглядел Всеблагий.

— А как выглядела его жена? — спросил Дегатти. — Аэсса Штормовая?

— Да как хотела. Она была океаном, Дегатти.

— Ну по умолчанию как она выглядела? У богов же есть самые привычные облики?

— Слушай, то, как мы их видим, и то, как я их описываю в рассказе… я ведь тоже не могу рассказать о них то, чего не могу осмыслить. Я могу чуть больше, чем вы, но в этом случае не могу рассказать так, чтобы вы поняли. В вашем разуме просто нет механизмов, которые позволили бы подобное понять. Поэтому я описываю их в привычных вам категориях…

— Слушай, Янгфанхофен, ответь на простой вопрос. Портрет Всеблагого у тебя же висит. Значит, и у Аэссы был какой-то облик, который я могу представить.

— Ох… — вздохнул Янгхфанхофен. — Ты видел Ярлык Мазекресс?

— Нет. Где бы я его увидел?

— Хм… ладно, короче, ее Ярлык выглядит как жена Древнейшего.

— Серьезно? — удивился Бельзедор. — А откуда ей знать, как выглядела Аэсса?

— Потому что она Сердце ее мужа, Бельзедор. Ее образ продолжает там жить.

— Как поэтично… но это чушь какая-то.

— Бельзедор, я тебя сейчас тесаком рубану.

— Ну все, все, ты уже не способен на конструктив, я понял.

— Это не чушь, — недовольно повторил Янгфанхофен. — Органы Древнейшего не были его органами буквально… то есть в некотором смысле и буквально тоже. Но вообще они, в том числе мой отец — это воплощенные материально идеи. Идея Желудка, идея Зубов… идея Сердца. Они оформились в виде демонов, но остались Желудком, Зубами, Сердцем. Со всеми представлениями о них, правильными и неправильными. В том числе и чисто субъективными, как то, что Сердце — вместилище любви.

— Понятно, — вздохнул Бельзедор. — Странное у них существование. Слушай, Янгфанхофен, хватит драм пока что. Расскажи для разнообразия что-нибудь веселое. Про гоблинов, например…

— У меня есть веселая история! — торопливо перебил Дегатти, как раз принявшийся за говяжий язык. — Хотя как веселая… мне она тогда веселой не казалась.

— Еще что-то из твоей богатой приключениями жизни? — хмыкнул Бельзедор. — Расскажи.

— Расскажу, только… Янгфанхофен, а правила твоего заведения действуют в обратную сторону?

— В смысле? — не понял гохеррим.

— Если я возьму с тебя слово молчать, а ты нарушишь — мне можно будет забрать твою душу?

— Хочешь сделать меня фамиллиаром?! — изумился демолорд. — Ха! Ха-ха-ха! Ну хорошо, согласен. Но я не Хальтрекарок, Дегатти, я так не проколюсь. Рассказывай свою байку.

Конец пятого тома

Content

Александр Рудазов
Паргоронские байки. Том 5

Храк

Интерлюдия

Демоны и лабиринты

Интерлюдия

Властью пестрого фазана

Интерлюдия

Шут и волшебник

Интерлюдия

Дюжина и один

Интерлюдия

Как Астрид на свет появилась

Интерлюдия

Дикая Попойка

Интерлюдия

Похищение Хальтрекарока

Интерлюдия

Сущности в виде гномиков

Интерлюдия

Последний нактархим

Интерлюдия

Поглощенный Тьмой

Интерлюдия

Крик во мраке

Интерлюдия