Иллиес Флориан

Любовь в эпоху ненависти. Хроника одного чувства, 1929-1939

Флориан Иллиес

Любовь в эпоху ненависти

Хроника одного чувства. 1929–1939

До

Весной 1929 года юный Жан-Поль Сартр в парижской Ecole Normale впервые смотрит в глаза Симоне де Бовуар и впервые в жизни теряет рассудок. Через несколько недель, в начале июня, он договаривается с ней о свидании, но она не приходит. Сартр сидит в чайной на улице Медичи, сидит и ждет напрасно. В Париже в этот день царит блаженный зной, в высоком синем небе громоздятся облака, Сартр специально не повязал галстук, ведь после чаепития он собирается отправиться с ней в расположенный по соседству Люксембургский сад, чтобы пускать там кораблики — он где-то вычитал, что есть такой обычай. Когда он уже выпил половину чая, пятнадцать раз посмотрел на часы и тщательно набил и раскурил трубку, к нему подбегает молодая блондинка. Элен де Бовуар, представляется она, сестра Симоны, которая, к сожалению, не может сегодня прийти. «А как же вы, — спрашивает Сартр, — так быстро узнали меня среди такого количества людей?» Та отвечает: «Симона сказала, что вы маленького роста, в очках и страшно несимпатичный». Так начинается одна из величайших историй любви двадцатого столетия.

*

Поздним вечером, когда солнце в Берлине вдруг выглядывает из-за туч и стреляет низкими лучами по Аугуст-Штрассе, Маша Калеко щурит глаза и останавливается, наслаждаясь теплом.

Как всегда, она заканчивает работу ровно в шестнадцать часов, сбегает вниз по лестнице из своей конторы в еврейском Бюро попечительства о рабочих, где работает уже пять лет, и распахивает дверь. Маша Калеко, урожденная Энгель, просто стоит на улице. Солнце греет, мысли кружатся, до нее доносятся далекий звон трамваев, грохот повозок с пивом, крики играющих детей из дворов еврейского квартала у Александерплац и крики мальчишек, продающих вечерние газеты. Затем она закрывает уши ладонями, наслаждаясь одним лишь мягким и теплым светом. Солнце садится за высокие дома вокруг Фридрих-Штрассе, несколько последних лучей ловит золотой купол синагоги на Ораниен-Штрассе, и вот уже начинает темнеть. Но двадцатидвухлетняя Маша Калеко идет не домой, а в кафе на западе города, обычно она ходит в «Романское кафе» [1], там она сидит и спорит с друзьями, у нее такой ясный голос и чудесный берлинский акцент. Курт Тухольский, Йозеф Рот, Рут Ландсхоф — все пододвигают свои стулья поближе, когда приходит Маша Калеко, все любят ее каштановые кудри, мягкий смех и добрые шутки, от которых вспыхивают ее карие глаза. Попозже в «Романское» часто приходит ее муж, тихий Саул, тощий, как щепка, и ученый до мозга костей — железные очки, поредевшие волосы. Он журналист Еврейского обозрения и преподаватель иврита — и по уши влюблен. Он замечает взгляды других мужчин на свою неугомонную жену, замечает, что его пылкой Маше нравятся эти взгляды, и тогда тихий Саул становится еще тише и заказывает чай, пока остальные открывают первую бутылку вина. Потом в какой-то момент вежливо извиняется, надевает шляпу, берет портфель, откланивается и уходит домой. Когда Маша наконец тоже добирается до их общей квартиры на Гогенцоллернкорсо в Темпельхофе, он уже спит. Она смотрит на него, на благородные черты его лица, колеблющиеся в ритме дыхания. Маша Калеко идет к кухонному столу, берет лист бумаги, карандаш и пишет маленькое любовное стихотворение, одно из самых трогательных из всех, когда-либо написанных: «Другие — бескрайнее море, а ты как надежный причал. Можешь мне верить, всегда буду рядом, чтобы спокойно ты спал». Приписывает посвящение: «Кое-кому», кладет листок на его тарелку и забирается к мужу в постель. Утром она снова улетит в шесть, чтобы вовремя успеть на работу, на другой конец большого города. Саул чувствует спиной, что жена вернулась в родную гавань, на минуту просыпается, протягивает назад руку и, успокоившись, гладит Машу.

*

В 1929 году никто уже не надеется на будущее. И никто не хочет вспоминать о прошлом. Поэтому все так увлечены настоящим.

*

«Кто-то готов рискнуть и выйти замуж по любви? Я — нет», — убежденно заявляет Марлен Дитрих весной 1929 года на сцене Театра комедии на Курфюрстендамм, в пьесе Джорджа Бернарда Шоу «Родители и дети». Потом она с наслаждением затягивается сигаретой, опускает веки и демонстрирует себя — воплощенную томную элегантность.

Потом она едет домой к мужчине, за которого вышла не по любви, к Рудольфу Зиберу. У них дома — ежедневная постановка пьесы «Родители и дети». Она называет его «папочка», а он ее — «мамочка». Их дочери Марии пять лет. Няня по имени Тамара с некоторых пор спит в супружеской постели рядом с Рудольфом Зибером, и это очень большое облегчение для Марлен Дитрих. Она больше может не терзаться угрызениями совести из-за того, что ночами бродит по улицам, по барам, общается с незнакомками и незнакомцами. После выступлений на сцене, после съемок на студии UFA в Бабельсберге она часто сначала заходит домой, осматривается, ставит цветы в вазу в прихожей, целует в лоб спящую Марию, переодевается, выпивает стакан воды, освежает парфюм — и на высоких каблуках уходит из дома на теплые улицы ночного города.

*

Клауса Манна в двадцатые годы треплют жизненные бури. Ему всего двадцать три года и он еще только начинает жить, но часто ощущает себя совершенно конченым человеком. Он хочет, чтобы его любили. Но отец, скупой на эмоции Томас Манн, никак не может простить сыну, что тот так активно реализует свою гомосексуальность, в то время как ему самому всю жизнь приходилось искусно подавлять ее, и во всем ограничивает сына. А ведь еще в 1920 году Томас Манн писал, что «влюблен» в Клауса. Теперь он никак этого не показывает и вынуждает сына держаться в тени. В новелле «Непорядок и раннее горе» Томас Манн изображает своего сына «маменькиным сынком и пустомелей». Ужасно. Иногда жизнь — сплошное принуждение к воздержанию. Клаус в ответ пишет отцу письмо, жалуется на причиненную ему насмешками «травму», но не решается отправить письмо. Его отцеубийство реализуется только в литературе: в его «Детской новелле» мы безошибочно узнаём жизнь семьи Манн в Бад-Тёльце, в ней фигурируют все члены семьи, вот только отец в его книге совсем другой. Но литературное убийство — не выход для лишенного любви. В своей автобиографии Клаус пишет о Томасе Манне: «Разумеется, ни от кого я так не ждал аплодисментов, как от него». Но Томас Манн вместо аплодисментов только откашливается.

*

Пабло Пикассо пишет свою молодую любовницу Марию-Терезу Вальтер лежащей, стоящей и сидящей. Потом всё сначала. Специально для нее он снял маленькую квартирку на рю де Льеж, где может тайно писать и тайно любить Марию-Терезу. Он целует ее и спешит домой, к жене и ребенку. Пока никто ничего не замечает. Только картины потом выдадут его. Кисть — последняя волшебная палочка в эпоху, отменившую все виды магии.

*

Двадцатые годы были для него ужасным десятилетием. Всё в Берлине стало слишком громким, слишком быстрым, слишком вакхическим для этого любителя полутеней. Он спрятался в хмурые комнаты своей приемной на Бель-Альянс-Штрассе, 12, второй этаж, направо, в свой «дом престарелых», как говорит он сам. А ведь Готфриду Бенну всего сорок три года. Здесь он с восьми до восемнадцати занимается кожными и венерическими заболеваниями, но пациентки редко забредают к нему, и «звонок редко нарушает мои милые сумерки», как он пишет одной своей любовнице.

Вечером он обычно пьет пиво и ест «касселер» [2] в соседнем кафе «Рейхсканцлер», иногда он пытается написать стихотворение. Но получается плохо, все строфы по-прежнему из восьми строк, но слова беспомощны и ни одно издательство не хочет публиковать их. Ночами он встает у окна своей спальни, гасит свет и ждет, что к нему вернется вдохновение. Прислушивается к сентиментальным мелодиям, доносящимся из кафешантана во дворе, слышит, как внизу чересчур громко и беспричинно смеются пары, которым ужасно хочется, чтобы этот вечер не закончился так же грустно, как вчерашний. Бенн напивается кофе до одурения, не спит по две-три ночи, принимает кокаин — всё для того, чтобы пробудить в себе поэтическую силу. Но она продолжает прятаться. Его жена умерла, дочь он переправил к бездетной любовнице в Данию, ему пришлось съехать из огромной квартиры на Пассауэр-Штрассе, а его брата приговорили к смертной казни за участие в политическом убийстве. Вот такие у него получились «золотые двадцатые». Он регулярно заводил любовниц, в основном актрис или певиц, предпочитая при этом вдов, но его строгая выправка, его букеты фиалок, его офицерский аристократизм и его пронзительный голос не то чтобы сводили с ума современных женщин в «Романском кафе», в барах Шёнеберга или на Курфюрстендамм. Он кланялся, входя в помещение и покидая его, он не мог иначе. Это были скорее отчаявшиеся, несчастные женщины, которые надеялись получить хоть какое-то утешение от поэта в халате врача и от его непоколебимой меланхолии, утешение физическое или химическое, но на самом деле они искали всего лишь понимания для затянутых ряской болот своей тоски. Да, перед войной он прославился своими экспрессионистическими стихами о морге и «раковых бараках», но с тех пор прошло уже пятнадцать лет. Теперь каждый дурак говорит о смерти и сексе так же небрежно, как он в 1913 году. И вот в 1929 году доктор медицины Готфрид Бенн — всего лишь человек с богатым прошлым и с обвисшими веками, чей-то «предтеча».

Первого февраля в его кабинете звонит телефон, это Лили Бреда, его нынешняя любовница — безработная актриса, тоже отчаявшаяся женщина, ей сорок один год и она смертельно устала от своих несбывшихся надежд на Бенна и на жизнь. Она говорит, что собирается покончить с собой, потом утробно всхлипывает, сначала тихо, потом громче. Вешает трубку. Бенн выбегает из кабинета, мчится на такси к ней домой, но бездыханная и обезображенная Лили Бреда уже лежит на мостовой. Она выпрыгнула из окна спальни на шестом этаже. Пожарные накрывают простыней ее мертвое тело, которое Бенн еще недавно ласкал. Бенн публикует в газете BZ объявление о смерти Лили. Организует похороны. Никто из двадцати присутствующих на траурной церемонии не произносит ни слова, когда ее опускают в холодную землю в Штансдорфе под Потсдамом. Еще только полчетвертого, но уже смеркается. Бенн обращается со словами утешения к Элинор Бюллер, лучшей подруге Лили. Потом надевает свою темную шляпу, поднимает воротник пальто и тяжелыми, как свинец, шагами идет по тонкому снегу. На вокзал он приходит слишком рано, еще час до ближайшего поезда. Вечером в своем берлинском кабинете, в котором пахнет формальдегидом и безнадежностью, Бенн замечает, что разучился плакать. «Конечно, — пишет он тем же вечером своей подруге Софии Васмут, — конечно, она умерла из-за меня, прямо или косвенно». Всхлипывания в телефонной трубке — это было последнее, что он услышал от нее.

Ночью он не видит никаких снов, а наутро хватает трубку и звонит Элинор Бюллер, подруге Лили, которой он накануне жал руку у могилы. Они долго разговаривают. Она рассказывает, он слушает. Проходят две недели, они встречаются, идут на китайскую выставку, потом пьют вино в кафе «Пости». Потом направляются к Бенну домой и становятся парой. Как он скажет позже, он не может жить «без этого». «Венец творенья, свинья, человек», — когда-то лаконично сформулировал он в своем стихотворении.

Вскоре они решают пожениться, Элинор Бюллер в четвертый раз, Бенн во второй. Она заказывает визитные карточки — «Элинор Бенн, урожденная Бюллер». Ей не придется ими воспользоваться. Еще девять лет она будет: Элинор Бюллер, возлюбленная Бенна. «Детка, давай не будем жениться», — успокаивает он ее всякий раз, ведь брак — всего лишь «институт для укрощения полового инстинкта». А она ведь не собирается его укрощать, верно?

*

«Во многих произведениях викторианской эпохи, и далеко не только в английском искусстве, — пишет Теодор Адорно, — власть секса и родственного ему сенсуального момента ощущается именно в результате их замалчивания». Бывают моменты «такой покоряющей нежности, какую в состоянии выразить лишь тот, кто лишен этой нежности в жизни». Теодор Адорно, этот жизнелюбивый сын франкфуртского виноторговца с острой потребностью в нежности, в то время редко испытывал лишения. В двадцатые годы он был студентом во Франкфурте, Вене и Берлине, его жизнь была очень насыщенной — и учебными предметами, и диссертациями, и женщинами. В промежутках он писал музыку и музыкальные рецензии. Особенно сильное впечатление он произвел на доктора химии, дочь промышленника Маргарету Карплюс из Берлина. Они познакомились благодаря своим отцам, потому что отец Адорно поставлял в Берлин излишки танины, делавшие его вино таким терпким, а перчатки, которые производил отец Маргареты Карплюс, — более эластичными. Разве это не красивый символ? Всю свою жизнь Маргарета Карплюс, которая потом станет Гретель Адорно, будет делать более эластичными тяжелые танины в мыслях своего супруга — переспрашивая, исправляя и упорядочивая эти мысли на пишущей машинке.

Но в 1929 году это еще не очевидная перспектива, хотя она уже год как обручилась с Адорно. У этой высокой и красивой женщины из семьи ассимилированных евреев своя голова на плечах. Она близко дружит с Бертольтом Брехтом, с Ласло Мохой-Надем, с Зигфридом Кракауэром, с Куртом Вайлем и Лотте Леньей. А в своем сердце она разрывается между тремя гениями. С одной стороны, Адорно, ее жених, отношения на расстоянии во Франкфурте-на-Майне, но в Берлине есть Эрнст Блох и Вальтер Беньямин. С Блохом у нее еще и физическая, а с Беньямином только интеллектуальная связь, и, как это часто бывает, именно вторая в письмах почти похожа на любовь.

*

Двадцать седьмого марта 1929 года Коул Портер впервые задает великий вопрос: «What is this thing called love?» [3]

*

Дитрих Бонхёффер любит только Бога — не считая себя. Этот молодой и активный студент-теолог из хорошей берлинской семьи собирается в первую заграничную миссию в евангелической общине Барселоны и пишет тамошнему пастору Фрицу Ольбрихту, простодушному баварцу, чтобы узнать, как ему лучше подготовиться. Под подготовкой Бонхёффер имеет в виду гардероб. Дескать, он слышал, что погода в Барселоне жаркая, но переменчивая. И поэтому интересно, какой тип костюма Ольбрихт может порекомендовать и из какой ткани. Нужна ли форма для спортивных клубов? Какие костюмы и галстуки надевают на вечерние приемы? Пастору Ольбрихту понадобилось четыре недели, чтобы погасить свой гнев на юного теолога-модника из далекого Берлина. Потом он отвечает Дитриху Бонхёфферу, что никак не может помочь в выборе одежды, но советует ему, как священнику, положить в чемодан ризу.

*

Ах, какая весна у Бертольта Брехта. В пасхальную субботу в Театре на Шиффбауэрдамм — премьера пьесы «Саперы в Ингольштадте» его бывшей любовницы Марилуизы Фляйсер. В программке он пишет: «По этой пьесе можно изучать некоторые атавистические и доисторические эмоциональные миры». Например, доисторический мир эмоций самого Бертольта Брехта. В пьесе служанка Берта узнаёт, что ее возлюбленный Корль не только изменяет ей с другими женщинами, но имеет даже жену и детей. Именно этим однажды огорошил Марилуизу Фляйсер сам Брехт. И вот ее Берта заявляет: «Мы что-то упустили, что-то важное. Мы упустили любовь». А Брехт после премьеры незамедлительно приступает к следующему акту, потому что не хочет упускать вообще ничего. 10 апреля 1929 года он женится на Хелене Вайгель, от которой у него уже есть маленький сын. Брехт говорит, что она «благонравная, жесткая, смелая и непопулярная». Иными словами, полная противоположность своего супруга. Что делает супруг сразу после того, как говорит «да» в ЗАГСе Шарлоттенбурга? Едет на вокзал встречать любовницу. Вот только с букетом вышло глупо: у Бертольта Брехта в руке до сих пор вялые нарциссы с бракосочетания. На платформе вокзала Цоо он сообщает Кароле Неер, что полчаса назад женился на Хелене Вайгель, что это, мол, было «неизбежно», но «не так уж и важно», а она швыряет завядший букет ему под ноги и гневно шагает прочь. Ей пришлось проделать долгий путь в Берлин из Давоса, где она ухаживала за своим умирающим мужем, поэтом Клабундом, и всё только для того, чтобы узнать о том, что Брехт снова женился, и снова не на ней. Еще сильнее шокирована Элизабет Гауптман, ближайшая помощница и ближайшая любовница Брехта той весной 1929 года: когда до нее доходит весть о неожиданной свадьбе, она пытается совершить самоубийство у себя дома. Но не стоит беспокоиться. Едва выздоровев, она уже через шесть дней начинает писать новую пьесу и называет ее — без шуток — «Happy End».

А не мог бы ты написать для пьесы зонги, спрашивает она Брехта и обещает ему треть от будущих гонораров. Но для этого ему нужна помощь Курта Вайля, а пьесу он начинает переделывать, отправившись вместе с Элизабет Гауптман в творческий отпуск в Верхнюю Баварию. Когда в июле начинаются репетиции «Happy End», Брехт наглядно показывает, что лично он понимает под счастливым концом: главную роль в пьесе одной его любовницы исполняет другая любовница, Карола Неер, раз уж она приехала в Берлин, а жене досталась второстепенная роль с характерным названием «Серая Женщина». В главной мужской роли — Тео Линген, новый партнер бывшей жены Брехта Марианны Цофф и отчим его дочери Ханны (да, тут можно запутаться). Садистское желание Брехта одновременно видеть страдания всех своих женщин готово к постановке. Как раз в эти дни журнал Uhu спрашивает его об отношении к ревности. Брехт уверен: «Сегодня эта некогда трагическая черта характера осталась только у обывателей». Он пишет эти слова и, довольный собой, смотрит на гипсовый оттиск собственного лица, который установил на письменном столе. Если кружиться вокруг себя, можно потерять равновесие и получить травму. Но в случае Брехта травмы грозят только тем, кто пытается нарушить это кружение.

*

Совместные ночи с Асей Лацис, бесцветной коммунисткой из далекой Латвии, с которой Вальтер Беньямин познакомился на Капри, заканчиваются для него неудовлетворительно. Еще в полусне, на рассвете, с полуоткрытыми глазами, он хочет рассказать ей свой сон. Но Ася Лацис «слушала неохотно и перебивала, тем не менее он продолжал рассказывать». Ася Лацис, со своей стороны, просит его наконец развестись с женой Дорой. Ей снится только это. Потом они завтракают, настроение — как засохший ломоть ржаного хлеба.

*

Четырнадцатого марта двадцатичетырехлетний Кристофер Ишервуд, променявший медицину на литературу, садится в Лондоне на вечерний поезд в Дувр, на улице идет дождь, гремит гром, несутся тучи, на Ишервуде галстук из Кембриджа, его пальто Burberry промокло, Ишервуд вешает его сушиться на крючок. В Дувре, в темном тумане он садится на пароход до Остенде, в баре третьего класса шумят солдаты, командированные в Висбаден. Двое из них узнают галстук Ишервуда и чокаются с ним. В Остенде он садится на поезд в Кельн, а в Кельне поезд торжественно встречает чиновник на платформе с деревянной табличкой и указывает, с какого пути отходит поезд на Берлин, Ишервуд садится и дремлет, не замечая мелькающих за окном унылых зимних пейзажей, ни о чем не думает, но чувствует, что именно сейчас начинается его будущее. У него легкий чемодан и тяжелая тоска. Он думает о Берлине, потому что знает, что «Берлин — это парни».

Ишервуд живет совсем рядом с институтом сексологии Магнуса Хиршфельда. Он ходит туда почти каждый день, в пять вечера пьет чай с Карлом Гизе, спутником жизни Хиршфельда, основателя института, этого великого и ужасного «Эйнштейна секса». Когда Гизе говорит о Хиршфельде, импозантном ученом с окладистой бородой, на десятилетия старше самого Гизе, он благоговейно называет его «папа». А Ишервуд уважительно называет Гизе «неотесанным крестьянином с девичьим сердцем».

Папа Хиршфельд в своем эссе «Мое отношение к художественной литературе» 1928 года признал, что его «первой возлюбленной» была поэзия, и только потом он отдал свое сердце сексологии. Поэтому неслучайно в своих работах о гомосексуальности он постоянно ссылается на авторитет Шиллера и Гёте. А с таким соседом, как литератор Кристофер Ишервуд, ему исключительно повезло. Ишервуд часто приводит в музей института своих друзей из Англии, потому что это обязательный пункт программы для всех тех, кто «в теме», ведь Хиршфельд уже десятки лет собирает самые интересные артефакты, атрибуты и диковинки из серых зон секса. В 1929 году Хиршфельд трудится над своей новой книгой «Любовные средства. Обзор сексуальных стимуляторов», в книге будет четыреста страниц, в том числе сто иллюстраций с наглядными материалами. В «Эльдорадо», этом знаменитом берлинском гей-кабаре, люди взволнованно перешептываются, когда легендарный Хиршфельд после научных трудов заявляется в это заведение, чтобы перейти от теории к практике. Здесь его называют не «папа», а «тетушка Магнезия», как мы знаем от Кристофера Ишервуда.

*

Даже Альберт Эйнштейн, первооткрыватель теории относительности, знает, что в любви время и пространство играют очень важную роль, и их так просто не преодолеешь. «Писать глупо, — телеграфирует он своей жене с летней дачи на озере в местечке под названием Капут, — в воскресенье поцелую тебя устно». Стало быть, воскресенье равно поцелуй плюс время в квадрате.

*

В начале лета 1929 года Билли Вильдер [4] пишет сценарий фильма «Люди в воскресенье», одного из последних немых фильмов и, главное, настоящего берлинского фильма — то есть «бедный, но классный» [5], и пишет он его в «Романском кафе», выпивая огромное количество кофе в долг в лучах заходящего солнца. Дефектной пленкой AGFA поделилась студия UFA, съемки начались 12 июля 1929 год, но их приходится постоянно прерывать из-за нехватки средств. Четверо из пяти исполнителей главных ролей еще никогда не стояли перед камерой, сценарий написал танцор, он же журналист и авантюрист, ассистенты разбегаются, актерам приходится импровизировать. Съемки проходят сначала у вокзала Цоо, в оглушительном шуме прибывающих поездов, потом за городом, на Ванзее [6], на поляне, там люди едят сосиски с картофельным салатом, флиртуют под высокими соснами, камера ловит секунды, когда легкие летние платья озаряются солнцем, мужчины затягиваются сигаретами, когда забывают текст. Исполнители двух главных ролей хорошо справляются, потому что они и в жизни постоянно забывают свой текст, а Вильдер и его компаньон Курт Сиодмак сказали им, что нужно играть самих себя. Так что таксист, виноторговец, манекенщица и продавщица грампластинок могут оставаться собой, а фильм получается таким же небрежным и нелогичным, как сама жизнь — по крайней мере, жизнь в Берлине.

А у людей, ложащихся воскресным вечером спать в свете ночника, стремительные страсти «Людей в воскресенье» в тени высоких буков вызывают разве что слабую головную боль и сильную меланхолию. О любви в фильме нет ни слова, и не потому, что это немой фильм.

*

Как и два главных героя фильма «Люди в воскресенье», Курт Тухольский и Лиза Маттиас в эти дни валяются на милой лужайке у большого шведского озера. Но они не в немом фильме и поэтому могут непрестанно болтать друг с другом. Курт Тухольский и Лиза Маттиас занимаются этим с того самого момента, когда они познакомились на костюмированном празднике: Тухольский тогда только что вернулся без жены в Берлин из Парижа, чтобы стать преемником скончавшегося Зигфрида Якобсона на посту редактора журнала Weltbiihne, и за бокалом вина подробно рассказал любопытной Лизе о своих семейных проблемах, «как это часто делают на рассвете зрелые мужчины» — так написала потом об этом вечере Лиза Маттиас, судя по всему, знавшая толк в подобных вещах.

Итак, Лиза Маттиас, дважды замужем, двое детей, стрижка под мальчика, кабриолет, бесчисленные романы и оригинальные тексты о Хемингуэе и автомобилях — идеальная берлинка того времени, и за ней ухлестывали не только Тухольский, но и Петер Зуркамп, и Лион Фейхтвангер.

Поначалу Курт и Лиза видятся не слишком часто, в основном это короткие встречи во второй берлинской квартире Тухольского, зато Лотхен, как он называет Лизу, становится постоянным персонажем его фельетонов в качестве колоритной, непрерывно болтающей берлинки. Однако, поскольку Лиза Маттиас гораздо заметнее присутствует в газетных текстах Тухольского, чем в его жизни, постепенно она становится менее многословной — он видится с ней только для того, чтобы забраться к ней в постель. Она сетует подруге: «Многовато занимаемся любовью без настоящей любви. На нее у нас не хватает пороху». Но не беда: «Это в любом случае интересный роман». Интеллектуально она удовлетворена. А что касается чувств, то не стоит требовать слишком многого: «Не бывает любви без боли, говорит Папаша. И он прав».

Он для нее «папаша», а она? «Я была Лотхен Тухольского» — так она назвала свои мемуары. Из них мы узнаём, что ее диван называется «полем греха», а Тухольский так громко храпит, что она каждый раз примерно в два ночи перебирается в комнату для гостей. Но Лизе Маттиас этого мало, она хочет заполучить своего писателя целиком и полностью — без всех этих коллег из редакции, без других завсегдатаев кофейни, без этого гудящего, гремящего, нервного Берлина. Она хочет уехать с ним в отпуск. Но она еще не знает, что означает для женщины отпуск с Куртом Тухольским — а для него любовь важна как материал для следующей книги. После того, как он в свое время провел романтический отпуск со своей возлюбленной Эльзой Вайль в Райнсберге, появилась захватывающая «Райнсберг: иллюстрированная книга для влюбленных», а после путешествий по Пиренеям с Мари Герольд, тогдашней женой, нетрудно догадаться, вышла «Книга Пиренеев».

А когда он в апреле 1929 года отправляется с Лизой Маттиас в Грипсхольм в Швеции, то уже видит это название в кавычках. Они мчатся на север в роскошном кабриолете Лизы, «шевроле» с номером IA 47-407. И когда год спустя Тухольский добавит к своим романтическим приключениям в Швеции несколько фантастических подробностей и переформатирует их в книгу «Замок Грипсхольм», то напишет в предисловии посвящение некому «ІА 47 407». Это ни о чем не говорит его жене Мари в далеком Париже, а вот посетители кафе на Курфюрстендамм и в Шёнеберге всё понимают, глядя с террас, как Лиза Маттиас невозмутимо паркует свой громадный автомобиль прямо на тротуаре в любое время дня и ночи.

Лиза Маттиас, со своей стороны, тихо гордится, что вполне очевидно слывет любовницей великого Тухольского. Но не будем торопиться. Сначала им нужно доехать до Швеции! Так вот, они лежат на весьма зеленой лужайке в шведском местечке Леггеста, на озере Мел арен, напротив величественного замка Грипсхольм на другом берегу, и жмурятся в камеру. Из взгляды говорят: посмотрим, куда это приведет. Но это хороший, солнечный снимок. Вскоре они находят небольшую дачу, деревянный домик, окрашенный в замечательный красный цвет, и пробуют свои силы в качестве любовной пары, хотя Лиза опять записывает, что «особого эротического интереса не испытывает». Но он такой забавный, этот Тухольский, и она охотно позволяет соблазнять себя. А по утрам, когда на дворе щебечут птицы, когда солнце уже разбудило кошек, щекоча их своими лучами, а в этих лучах мелькает комнатная пыль, когда на кухне пахнет кофе и хорошим настроением, — в такие моменты они иногда даже считают себя счастливыми. Тогда они идут на озеро, купаются, брызгаются, смеются. Едят фруктовый мусс. Лиза трудится на кухне и готовит ванильный соус для своего «папаши». А сама она для него «мать, люлька, товарищ», — скажет потом Тухольский, и для него это звучит романтично. Вечером они занимаются любовью, Лиза снова идет искупаться на озеро, великолепно прохладное в эти часы, а Тухольский садится за импровизированный письменный стол и пишет своей жене Мари в Париж: «В остальном дела так себе — живу тут как отшельник». Ну-ну.

*

Иногда Пикассо приходится писать свою жену Ольгу. В последние годы он почти постоянно писал ее изящное тело балерины, но теперь главной его моделью стала Мария-Тереза Вальтер. «Как ужасно, что женщина сразу видит по моим картинам, что ей нашли замену», говорит Пикассо. И ощущение того, что тебя заменили, буквально сводит Ольгу с ума. Она кричит, скандалит, а потом снова на несколько недель уходит в депрессию и добровольно уезжает в клиники на тихих далеких озерах. А ее гнев питает творческие силы Пикассо, усиливаемые чувством вины и упрямством.

И вот 5 мая 1929 года Пикассо соглашается еще раз написать портрет Ольги. Если раньше позирование было для них игрой, соперничеством, эротическим состязанием, то теперь оно превратилось в холодную войну. Никто не произносит ни слова. Пикассо внимательно смотрит на нее и рисует. Она не чувствует восхищения с его стороны, она мучится от своей наготы и мерзнет, сидя в кресле. В ней копится ненависть к себе и к этому мужчине, которого она так любила и который теперь изменяет ей. Пикассо стоически продолжает писать. И вот наконец он заканчивает и ставит на еще влажном полотне подпись. Ольга надевает кимоно и заходит мужу за спину, чтобы взглянуть на картину, и в этот момент у нее подкашиваются ноги от ужаса. На картине изображена не женщина, а чудовище, с искаженным от ужаса лицом, с причудливо изогнутыми конечностями. Не говорят ни слова, она одевается и уходит.

Пикассо встает у окна, курит и думает о Марии-Терезе, которая собиралась зайти попозже. Когда Пикассо пишет Ольгу в 1929 году, это уже не портретные сессии, а изгнание бесов. Пикассо хочет такой живописью стереть ее из своей души. А что это значит для нее, ему безразлично. Он называет картину «Большая обнаженная в красном кресле». Это первый из заключительных актов долгой драмы.

*

Эрих Мюзам часто забывает о том, что он женат. Не то чтобы он не любил свою Ценцль, вовсе нет. Он любит ее. Подчеркнем — в первую очередь ее характер.

Но есть ведь столько неотложных дел: Мюзам, этот огромный, неутомимый социалист-революционер с мощной бородой, коммунистический пророк, пропагандист «дикой жизни» и более гуманной Германии, отсидел пять лет в тюрьме за свою деятельность в Мюнхенской советской республике, а теперь ежевечерне носится по городу, агитируя молодых рабочих за анархизм и призывая к борьбе за свободу. Еще он часто ходит в театр, любит выпить в богемных барах Берлина и Мюнхена, играет в шахматы, флиртует, пишет статьи для коммунистической газеты Красное знамя, ездит по стране, много выступает. А когда он встречает особенно интересных революционерок и революционеров, то приводит пять или шесть к себе домой, в революционный дом-подкову Бруно Таута [7], и поясняет Ценцль, что все эти люди пока поживут у них. Анархизм ведь не может заканчиваться на пороге квартиры, говорит он ей. Она ворчит и отправляется к плите, готовить придется на семерых или восьмерых вместо двоих. Она знает, что как минимум с одной из юных революционерок он уже бывал и в постели. Когда она плачет из-за этого, Мюзам смотрит на нее в растерянности: он же всегда говорил ей, что готов только на «свободолюбивый» брак. Никто не имеет права никого ограничивать. Разве она не помнит, что сама согласилась? Да, я помню, отвечает Ценцль, но теперь она больше не согласна. Она закатывает скандал, рыдает, кричит, и Эрих Мюзам спасается бегством, на несколько дней или на несколько недель. Это не шутки — быть женой анархиста. 1 мая 1929 года, в День труда, он шагает по улице, без Ценцль, которая предостерегала его. Он идет с колонной коммунистов по улицам района Трептов, выступает с пламенными речами, происходят первые мелкие стычки с полицией. На следующий день то же самое в Нойкёльне, там рабочие построили баррикады и ведут уличные бои с полицией. Заканчивается всё бойней, берлинским Кровавым маем, за этим следует запрет боевой организации немецкой компартии «Рот Фронт» (кстати, Бертольт Брехт наблюдал за уличными боями из окна квартиры своего друга Фрица Штернберга и, вероятно, под впечатлением от увиденного стал еще более фанатичным коммунистом). А 6 мая, когда еще не улеглись страсти по тридцати трем погибшим и 250 раненым, неисправимый романтик Эрих Мюзам идет в клуб молодых анархистов на Вайнмайстер-Штрассе, недалеко от Александерплац, и выступает там с докладом. Название — «К вопросу о свободной любви». Отправился ли он потом домой к своей Ценцль или занялся свободной любовью в другом месте — история умалчивает.

*

Единственное письмо, которое в 1929 году Владимир Набоков, будущий великий, а пока неизвестный писатель, написал своей жене, содержит только два слова и один восклицательный знак: «Таис поймана!» Может быть, он кладет это письмо ей на кровать, пока она еще спит в залитой солнцем комнате в Ле-Булу в Пиренеях — там, в маленькой гостинице, они проводят свой первый настоящий отпуск. А та, кого он поймал, — бабочка, редкий испанский представитель семейства парусников, и Вера улыбается, видя записку, она знает, что ее муж ничего не любит так сильно, как бродить ранним утром по лугам, когда ботинки намокают от ночной росы, и ловить белым сачком бабочек.

А саму Веру Владимир Набоков несколькими годами ранее поймал с помощью слов, которые адресовал ей через газету русских эмигрантов Руль в виде стихотворения под названием «Встреча (И странной близостью закованный…)». В нем были строки, понятные одной ей: «Еще душе скитаться надо. Но если ты — моя судьба…» Вскоре скитания неспокойного сердца закончились, и он понял, что его судьба — Вера. И Владимир Набоков написал: «Должен сообщить тебе одну вещь… Может быть, эту вещь я уже тебе сообщал, но на всякий случай сообщаю еще раз. Кошенька, это очень важно, — пожалуйста, обрати внимание. Есть немало важных вещей в жизни, например теннис, солнце, литература, — но эта вещь просто несравнима со всем этим, — настолько она важнее, глубже, шире, божественнее. Эта вещь — впрочем, нет нужды в таком долгом предисловии; прямо скажу тебе, в чем дело. Вот: я люблю тебя».

И Вера, эта яркая и редкая бабочка, поняла, что хватит порхать. Они поженились и стали пробивать себе путь в таком странном Берлине двадцатых годов. Большинство русских, бежавших в Германию после Октябрьской революции, давно уже перебрались в Париж. Вера занимается переводами и работает в адвокатской конторе, Владимир дает уроки тенниса, снимается в массовке на студии UFA, обучает смышленых мальчиков из Груневальда шахматам, а пожилых дам — русскому языку. Но, разумеется, больше всего он пишет. И этот замечательный отпуск на юге весной 1929 года они смогли позволить себе благодаря издательству Ullstein, которое действительно издало сначала фрагмент, а потом и целый роман «Король, дама, валет» и выплатило Набокову огромную сумму в 7500 марок. А тот, кстати, описал в книге свое с Верой счастье: «Он давно заметил эту чету, — они мелькали, как повторный образ во сне, как легкий лейтмотив, — то на пляже, то в кафе, то на набережной. Но только теперь он осознал этот образ, понял, что он значит. У дамы в синем был нежно-накрашенный рот, нежные, как будто близорукие глаза, и ее жених или муж, большелобый, с зализами на висках, улыбался ей, и по сравнению с загаром зубы у него казались особенно белыми. И Франц так позавидовал этой чете, что сразу его тоска еще пуще разрослась».

Вера и Владимир Набоков — очень необычная пара, потому что они счастливы вместе сейчас и останутся счастливыми в будущем.

*

Восьмого июля 1929 года Жан-Поль Сартр всё-таки встречается с Симоной де Бовуар, впервые вне стен Сорбонны. На этот раз в компании Рене Майо, в своей маленькой комнатке студенческого общежития. Всего 76 студентов со всей Франции допущены к «агрегасьон» [8] в Ecole Normale; тот, кто сдаст этот экзамен, может потом всю жизнь преподавать философию в высших школах Франции. Письменный экзамен позади, сейчас все готовятся к устному, который считается убийственно трудным. Обстановка накалена, кандидаты должны знать всю историю европейской философии. Когда Симона де Бовуар входит в комнату Сартра, ее смущают грязь, беспорядок и запахи, но она старается держать себя в руках. Все садятся, и она сорок минут излагает свое понимание метафизики Лейбница. Сартр и Майо не мучат гостью вопросами, они ожидали более неформальной встречи, особенно Майо, который весьма увлечен Симоной и теперь разочарован таким официальным визитом. Во время доклада она только раз сбивается, когда замечает, что абажур ночника сшит из красного дамского белья. Она не знает, что это подарок Сартру от Симоны Жоливе, его любовницы из Тулузы, элитной проститутки с литературными амбициями, — и хорошо, что не знает. После ухода Симоны двое друзей подыскивают для нее прозвище. Сартр хочет назвать ее Валькирией, потому что она показалась ему целомудренной нордической богиней войны. Нет, отвечает Майо, она похожа на бобра, который разгрызает древо познания и строит из него новые дома, поэтому она — le Castor. Оба согласны. И во время следующей встречи Симона де Бовуар получает титул «Бобёр». Этому имени она будет верна всю свою жизнь. Семнадцатого июля объявляют результаты письменного экзамена, Сартр и де Бовуар сдали и допущены к устному экзамену, а познакомивший их Рене Майо провалился. Он немедленно уезжает из Парижа. А Жан-Поль Сартр в этот вечер впервые приглашает Симону де Бовуар на ужин, заказывает хорошее вино и говорит: «Отныне я буду заботиться о вас, Бобёр». Но на следующее утро им нужно снова учить философию — в результате они не расстаются еще две недели. Только он и она, в обществе Канта, Руссо, Лейбница, Платона. Иногда чашка кофе, вечером бокал вина, потом вестерн в кинотеатре. И на следующий день она начинает заниматься в восемь утра. Никакими нежностями пока и не пахнет. Но с другой стороны, их мысли уже тесно переплелись. Тридцатого июля объявляют результаты устного экзамена. Первое место занял Жан-Поль Сартр, второе — Симона де Бовуар. Счастливая обладательница второго места на следующий день уезжает с семьей к тете в деревню, чтобы провести долгое лето среди полей и холмов Лимузена. Она бродит по лугам, думает о Сартре, но гораздо чаще — о его симпатичном друге Майо, и записывает в дневнике: «Я нуждаюсь в Сартре и люблю Майо. Я люблю Сартра за то, что он дает, а Майо за то, какой он есть». Но потом она неожиданно приглашает навестить ее в Сен-Жермен-ле-Бель не Майо, а Сартра. Тот сразу садится на поезд, заселяется в небольшую гостиницу поблизости, и они видятся ежедневно, лежат на поляне в каштановой роще, пьют сидр, едят сыр с багетом и философствуют. Тепло, август, с гор дует легкий ветерок. Они осторожно целуются. А когда темнеет, они мечтают об общем будущем. Это лучшие дни их жизни.

*

Когда танцующая обнаженной Жозефина Бейкер и итальянский граф Джузеппе Пепито Абатино собираются пожениться в Париже, они просто устраивают пресс-конференцию в отеле «Риц». Во всем мире пишут об этом событии, все рассматривают фотоснимки счастливой смеющейся пары, и с этого момента они считаются мужем и женой. История Золушки, родившейся в трущобах Сент-Луиса и покорившей сердце элегантного европейского графа. На этом всё. В ЗАГС жених идти не собирается, потому что там неизбежно выяснится, что он вовсе не итальянский граф из древнего рода и не прославленный лейтенант кавалерии, а всего лишь сицилийский каменотес.

Зато Жозефина Бейкер — это настоящая Жозефина Бейкер, раскованная двадцатиоднолетняя афроамериканка, которая не училась в школе, лишена ложного стыда и чувства времени, зато имеет безупречное чувство ритма и неподражаемый танцевальный талант. Но сначала каменотес Пепито превращает ее тело в абсолютно современную скульптуру. Еще в двадцатые годы стало понятно: он сделает это тело брендом. Он воспевает ее талант, подчеркивает ее причуды и уничтожает ее критиков. Жозефина Бейкер превращается в «Жозефину Бейкер» — она воплощает в танце не только свое имя, но даже кавычки, они так красиво порхают спереди и сзади, прямо как ее фирменный знак — юбочка из банановых листьев.

Когда ее менеджером и любовником еще был Жорж Сименон, великий, хотя что уж там, величайший автор детективов всех времен, он только следил за порядком в документах Жозефины, следил за тем, чтобы регулярно оплачивались счета за шелковое белье и чтобы она два раза в неделю вовремя являлась на свои ревю. Но Пепито этого мало, он желает не порядка, а богатства. И Жозефина Бейкер предоставляет ему такую возможность. Впервые белый мужчина не только ложится с ней в постель, но даже женится (ну, хотя бы на словах), и это дает ей моральную опору, которой так не хватало раньше. А Пепито не только обеспечивает ей стабильность, он разрабатывает для нее карьерный план. На афишах ее ревю в «Фоли-Бержер» теперь значится: «Josephine Baker, графиня Пепито Абатино». То есть он подарил ей не только титул, но и французский аксан в написании имени.

Пепито добился того, чтобы у женщин была возможность покупать дочерям кукольных Жозефин-Бейкер, а себе — косметику марки Bakerfix, солнцезащитное масло, лосьон для тела и знаменитый гель для укладки волос, которым любили пользоваться и сама Жозефина, и ее менеджер. А что для мужчин? Они могут, сходив на ее ревю, мечтательно вспоминать красоту и непринужденность чернокожей танцовщицы. «Un vent de folie», ветер безумия — так Пепито назвал шоу Жозефины Бейкер. Он знает свое дело, это именно тот ветер, которого в конце двадцатых годов жаждет весь Париж. Однако в какой-то момент Пепито замечает, что эффект начинает ослабевать. Тогда он первым делом велит Жозефине опубликовать автобиографию — серьезная задача, когда тебе немного за двадцать. Получается простодушно и эксцентрично, она пишет о косметике, о животных, о своем розовом халате и о Париже. Потом они решают построить в Париже дом по проекту Адольфа Лооса, великого венского модерниста. Этот дом стал бы сенсацией, символическим сооружением — снаружи полоски черного и белого мрамора, внутри только сцена для Жозефины Бейкер, первой афроамериканской звезды в Европе, а в центре здания бассейн, и Жозефина — плавающая Венера. К сожалению, ничего не получилось, потому что звезда Жозефины в Париже стала закатываться. Тогда Пепито организует ее крупномасштабное европейское турне. Оно станет необычным путешествием, в котором будет много триумфа и расизма.

Перед отъездом Жозефина должна попрощаться со своими животными. С тяжелым сердцем она оставляет в Париже своих попугаев, кроликов, котов и поросенка. С собой в поезд она берет только двух пекинесов, Фифи и Бэби Гёрл. Еще в поезд грузят пятнадцать кофров, в них 196 пар обуви, 137 костюмов и шуб. Становится понятно, почему мама Пепито пишет подруге, что вообще-то Жозефина могла бы оставить ей побольше платьев и туфель. Еще в таможенной декларации фигурируют шестьдесят четыре килограмма пудры для лица. Хитроумный менеджер Пепито благоразумно отказался от продажи этой пудры под маркой Жозефины — если бы в мире узнали, что Жозефина Бейкер перед выступлениями пудрится, чтобы стать белее, ее заклеймили бы позором все чернокожие. А для белых в Восточной Европе недостаточно даже шестидесяти четырех килограммов пудры. На ночных сценах Вены и Будапешта все рукоплещут сенсационной танцовщице из Парижа, а днем на нее обрушивается тяжелая артиллерия. Повсюду активизируются консервативные круги и церковь. Когда она прибывает поездом в Вену, на платформе ее встречает восторженная толпа, но слышен звон колоколов Пауланеркирхе, которые осуждают сладострастие и порочные танцы, предостерегают от «черного дьявола». На утренних воскресных богослужениях священники так настойчиво и образно живописуют опасность постыдных танцев, которые Бейкер исполнит вечером, что многие прихожане сразу после «Отче наш» идут за билетами. Жозефина Бейкер несколько недель собирает аншлаг в театре Иоганна Штрауса.

Потом она едет дальше по Европе, со своими пятнадцатью кофрами, двумя собаками и одним мужем. В Будапешт, Прагу, Загреб, Амстердам. Она выступает даже в Базеле, а вот в Мюнхене это невозможно, в Баварии в 1929 году уже не приветствуют нудизм. А сильнее всего протесты в Берлине — в том самом Берлине, где она в 1926 году имела грандиозный успех, где ее соблазнила Рут Ландсхоф и где ею восхищался граф Гарри Кесслер, написавший для нее балет… А она-то приехала, чтобы задержаться в Берлине как минимум на полгода, может быть, даже открыть филиал своего французского клуба «Chez Josephine» — таким хорошим она запомнила этот город, его блеск и стремительность, его толерантность. Но ветер безумия стих. Когда она выступила со светловолосой немецкой танцовщицей, один критик на следующий день возмутился: «Как вам не стыдно заставлять нашу красавицу-блондинку Леа Зайдль выступать с какой-то негритянкой?» Газета Volkischer Beobachter [9] называет ее «полуобезьяной». А те газеты, которые не публикуют расистских статей, публикуют антисемитские. Потому что организаторы турне — евреи, а сочетание обнаженной черной танцовщицы и еврейских устроителей — это уже чересчур для национал-социалистической прессы. Когда на одно из выступлений заявляется штурмовой отряд (СА) и разбрасывает зловония, Жозефина Бейкер прерывает программу, собирает вещи и исчезает. Шоу отменяется, а Жозефина и Пепито в начале лета 1929 года срочно возвращаются в Париж.

*

Когда Анаис Нин и ее муж Хьюго Гилер в двадцатые годы переехали в Париж, на рю Шёлыпер, 11, что рядом с кладбищем Монпарнас, еще никто не догадывался ни о том, что это окажется ключевым событием для истории города любви, ни о том, что спустя тридцать лет Симона де Бовуар поселится в той же квартире. А тогда Анаис Нин записала в дневнике, разочарованная и недавним замужеством, и Парижем: «Лучше бы я сюда не приезжала. Надо уметь видеть Париж в романтическом свете, а так это сплошное фиаско». Ее муж, банкир Хьюго, беспрестанно дарит ей новые издания «Камасутры», которые покупает в книжных лавках на набережных, но Анаис пишет в дневнике: «Я люблю чистоту». Кроме чистоты она любит только свои дневники, да, они для нее — единственный эликсир жизни. На каждом из них есть маленький замочек, а ключ она носит на шее, на золотой цепочке. И только иногда она снимает ключ, когда учится танцу живота, но преподавательница считает ее слишком бездарной. Ей приходится искать что-то новое. Анаис Нин иногда целыми днями лежит в постели, пишет в дневнике о своем подавленном настроении, не понимает, что такое любовь, и поэтому буквально проглатывает роман Д. Г. Лоуренса «Влюбленные женщины». Ее впечатляет то, как Лоуренс отдается на волю хаоса, и она записывает в дневнике, что «погружение в хаос — примета нашей эпохи». А скоро оно станет приметой всей ее жизни.

*

А в Нью-Йорке в то же самое время Генри Миллер лежит в кровати у себя дома на Клинтон-авеню в Бруклине и тоже читает «Влюбленных женщин» Д. Г. Лоуренса. Сам он в этот момент испытывает изрядный недостаток любви со стороны этой части человечества. Генри Миллер не может смириться с тем, что его жена Джун просто взяла и привела свою любовницу Мару Эндрюс в их общую квартиру — а ему, законному супругу, пришлось взять подушку и перебраться на диван. Две женщины каждую ночь кутят в барах, и в один из вечеров Миллер в отчаянии вешает свидетельство о браке на зеркало в прихожей, чтобы они сразу увидели этот документ, когда ввалятся в квартиру, спотыкаясь и хихикая. Но они проходят мимо, сразу в супружескую постель.

*

Рут Ландсхоф целуется только с открытыми глазами. Она буквально смотрит в рот тем, кто ей нравится. Как беспокойная птица, порхает она в конце тех самых двадцатых годов по Берлину, не переставая щебетать, от Жозефины Бейкер к Мопсе Штернхайм, к Клаусу Манну и Карлу Фольмёллеру [10], из кафе в клуб, из клуба в варьете, к вершинам и пропастям любого пола, и люди пугаются, когда она решает угомониться или даже замолчать. Но когда она улыбается, восходит солнце. Когда она не улыбается, кажется, что она плачет.

Сегодня она встречает в аэропорту Чарли Чаплина. Она должна показать ему Берлин. Но она покажет ему главным образом себя.

*

Шестого июля 1929 года пятидесятилетняя Альма Малер наконец выходит замуж за писателя Франца Верфеля, на одиннадцать лет моложе ее, за своего «мальчика», и теперь ее зовут Альма Малер-Верфель. Они уже десять лет прожили в «диком» браке, и Верфель очень благодарен за то, что сразу после женитьбы может вернуться в дом Альмы в Брайтенштайне. Дело в том, что они женятся в момент, когда они на самом деле на грани разрыва. Альма хочет, чтобы Верфель писал литературу «мирового уровня», а он хочет, чтобы его почаще оставляли в покое. Ведь Альма постоянно болтает только о сексе — у кого с кем сейчас отношения. Когда она входит в раж и жадно выпивает рюмку за рюмкой своего любимого ликера «Бенедиктин», стремясь к «сильным ощущениям», изнуренный Франц собирает чемодан, хватает шляпу и удаляется в тишину гор. Еврей Верфель стал бояться антисемитских выпадов своей жены. Поэтому ему нравится, что обычно она в отъезде. Когда она после свадьбы умчалась в Венецию, Верфель тайно вернулся в иудаизм — за месяц до свадьбы Альма потребовала от него выйти из иудаизма (и его родителей-евреев она на свадьбе тоже старательно избегала). Она записывает в дневнике: «Я пью, чтобы быть счастливой». А он пишет одну книгу за другой, чтобы не стать несчастным.

*

Он смертельно устал, едва появившись на свет в 1874 году. «Не властен я с век своих поблекших / Стряхнуть усталость племен забытых» [11], — написал Гуго фон Гофмансталь, будучи восемнадцатилетним вундеркиндом. В те годы Вена, наоборот, только просыпалась, мировой дух пробудил дикие творческие энергии — Эгон Шиле, Георг Тракль, Людвиг Витгенштейн, Зигмунд Фрейд, Артур Шницлер, Карл Краус и так далее. А Гуго фон Гофмансталь просто постоял рядом, беспомощная жертва модернистского урагана, в двадцать пять лет он уже стал легендой, а теперь, в пятьдесят пять, он элегантный динозавр, аристократ духа, невыносимый сноб, иногда сочиняющий либретто для Рихарда Штрауса. Иногда он позволяет себе немного прозы, столь же изящно закрученной, как кончики его усов. Он провозгласил, что главной целью двадцатых годов должна быть «консервативная революция». Для него это означает в том числе непрерывное утверждение института брака. Да, все его комедии и либретто — на самом деле пафосные гимны браку; своему другу Карлу Буркхардту он пишет, что в его пьесах сказано всё, что он думает по этому поводу. Но сказано, наверное, так завуалированно, что даже его собственной жене Герти приходится долго разбираться. Потому что большой теоретик брака не очень активен на практике. Кажется, его главное достоинство как мужа — терпение. Он находит совершенно правильным, что жена не интересуется темами, которые он обсуждает с друзьями. И что она уходит из комнаты, когда он собирается прочесть вслух что-то из написанного. «Брак состоит не в том, чтобы всё было общее», — полагает Гофмансталь.

В книгах он выражается несколько сложнее. Например, в «Ad me ipsum» он пишет, что брак разрешает «две антиномии бытия — времени и срока, одиночества и общности». Поэтому, с его точки зрения, жизнь без связи ведет к жизни без предназначения, и тот, кто не женится, влачит бесполезное «предсуществование». Ничего удивительного, что с такими теориями Гуго Гофмансталю приходилось нелегко в Берлине и Париже золотых двадцатых годов. Зато в Родауне, аристократичном пригороде Вены, куда он перебрался, и на театральных фестивалях в Зальцбурге супружеские пары с благосклонной улыбкой слушают арии с его тезисами, держась за руки.

А как часто сам Гуго фон Гофмансталь держит за руку свою Герти? Трудно сказать. В его прозе и письмах никогда не упоминаются два человека — Герти и он сам; даже друзья считают его молчуном в том, что касается его внутреннего мира, а также еврейских корней. Это относится и к будущему, уже в двадцатые годы он панически предостерегает всех от попыток написать его биографию, потому что это «нелепо», и обещает оставить после смерти необходимые распоряжения, чтобы «не допустить подобной дешевой болтовни».

Он наглухо закрыл свои внутренние, ранимые области, и над его сверхчувствительной душой властвуют телесность и эротика. Брак для него — умственное понятие, можно сказать, весьма убедительная концепция. Замечает ли он, что ее, как и многие хорошие концепции, довольно трудно воплотить в жизнь? Герти родила от него троих детей: в 1902 году Кристиану, в 1903 году Франца и в 1906 году Раймунда, но Гуго фон Гофмансталь каждый раз устраивает так, что роды происходят во время его длительных поездок и выступлений за границей. И он не спешит возвращаться домой. Да, всю свою жизнь он виртуозно уклонялся. От друзей, обязанностей, детей, работы. А от женщин? Этого мы не знаем. В юности он отверг ухаживания Стефана Георге, но среди его близких друзей много геев — Леопольд фон Андриан, Рудольф Александр Шрёдер, граф Гарри Кесслер. Именно прозорливый граф Кесслер однажды записал: когда Гофмансталь разговаривает с женщинами, он становится «похож на дипломата, на восьмидесятилетнего старика». А Гофмансталю тогда было всего тридцать.

После знакомства со своей будущей женой Герти Шлезингер он пишет ее брату и поясняет, почему выбрал ее в жены: «Она относится к жизни с доверием и совсем без тоски». Кажется, его это успокаивает. Герти «так удачно лишена всякой тяжеловесности». Или, иными словами и без обиняков: она обладает чудесной способностью «легко и радостно принимать факт некоторой ограниченности своего интеллекта и не претендовать на то, что ей недоступно». Причем такая ситуация ее полностью устраивает, и нет никакого смысла в том, чтобы «как-либо просвещать ее с помощью книг или разговоров». Вот так Гуго фон Гофмансталь представляет себе идеальную жену.

Да, когда Гофмансталь говорит, что «не может помыслить жизни без брака», то в этом громогласном пафосе слышится какое-то заклинание от дурного глаза. Тогда получается, что брак в его случае — это идеальная форма одиночества. Бесконечная попытка скрыть за красивыми словами свои гомосексуальные склонности. Автор либретто оперы «Кавалер розы» [12] как будто хочет предъявить публике блестящий образ «идеального мужа», чтобы защититься от самого себя. Создается впечатление, что с помощью непрерывного украшения фасада, под лирической оболочкой искусства он надежно спрятал от себя свои истинные желания. В его произведениях нет никого вроде Густава фон Ашенбаха, с вожделением наблюдающего за юношами на острове Лидо, нет ловкого официанта, бродящего по страницам дневников, как у Томаса Манна. С браком у Гофмансталя дела обстоят примерно так же, как с героизмом: во время Первой мировой войны он повсюду воспевает храбрость, волю к победе и мужественную жертвенность солдат, а сам из кожи вон лезет, чтобы добиться перевода с опасного для жизни фронта в теплый административный кабинет.

Однако ему не удается сбежать с самой страшной своей битвы. Летом 1929 года перемирие между ним и сыном Францем переходит в изнурительную позиционную войну. Потрепанный жизнью сын в двадцать шесть лет возвращается к родителям, в их дом в Родауне. Франц пытается выйти из тени знаменитого отца, сочиняет стихи, безответно влюбляется, бунтует против родителя, отдающего предпочтение его сестре. Но раз за разом он осекается, гневно молчит, как будто не может сформулировать то, что мучит его душу. А ночью 13 июля в комнате сына раздается выстрел. Гуго фон Гофмансталь и его жена Герти вскакивают в своих спальнях. Франц застрелился. Гуго фон Гофмансталь может только апатично сидеть в кресле. Пятнадцатого июля он хочет подняться, чтобы пойти на похороны сына, и умирает от инсульта. Нет — от разбитого сердца. «Имеющий сына имеет жизнь; не имеющий сына не имеет жизни» (1 Ин 5:12). Два дня спустя Гуго фон Гофмансталя хоронят на Кальксбургском кладбище рядом со свежей могилой Франца фон Гофмансталя. Поскольку он был близок ордену францисканцев, согласно последнему желанию его хоронят в одеянии францисканца. Так великий теоретик брака закончил свой путь целомудренным монахом.

*

Есть и еще один сын, прекрасно понимающий несчастного сына-самоубийцу, — это Клаус Манн. Он пишет некролог Гуго фон Гофмансталю, который на самом деле посвящен скорее Францу фон Гофмансталю. Он так хорошо понимает желание уйти из жизни, когда тебя недостаточно любят. Когда тебя подавляет слава отца: «Он умер, как один из нас, как наш брат. Там, где оступился он, могли оступиться и мы — едва ли мы сильнее его. И поскольку мы продолжаем жить, то мы несем часть ответственности за его смерть; а также за последующую смерть его отца». Какие пугающие слова один сын адресует другому — он признается и в том, что знает, как он мучит своего отца, Томаса Манна, своей демонстративной гомосексуальностью. Почти нет совместных фотографий Томаса и Клауса Маннов — а на тех немногих, где они вместе, мы видим не обычного Клауса-денди в элегантных позах, а зажатого человека с неуверенной улыбкой. Совсем скоро, в том же 1929 году, давление на Клауса Манна увеличивается еще сильнее — его отец получает Нобелевскую премию по литературе. После известия о премии Клаус Манн начинает помимо кокаина принимать морфий, чтобы заглушить свои чувства. Он не едет на церемонию вручения Нобелевской премии в Стокгольм. Отец не пригласил его.

*

Царит невероятный культ невозмутимости, того, что называется «cool», и когда у кого-то наворачиваются слезы, его сразу начинают убеждать в том, что сердце — всего лишь мышца. А романтизм — всего лишь художественное направление девятнадцатого века. «Все мы были обычными детьми Холодного Мира, хладнокровными ледышками, и большинство понимало, что вскоре нас ждут неприятности», — говорит Лиза Маттиас, многострадальная Лотхен Курта Тухольского. Послевоенные травмы, ужасы холода и темноты привели к тому, что многие мужчины сопротивляются любым сильным чувствам. Вальтер Гропиус в строгих костюмах и с неподвижным взглядом руководит Баухаусом в Веймаре и Дессау, у Макса Бекмана — «Автопортрет в смокинге», Эрнст Юнгер на обложке «В стальных грозах» — в меховом воротнике. Художники «новой вещественности» довели до крайности холодный снобизм по отношению к себе и к другим. Прежнему экспрессионистскому идеалу «аутентичности» теперь противопоставляется искусственность, художники смотрят на свои модели, как врачи: раздевайтесь, пожалуйста, но не раскрывайтесь передо мной.

Отто Дикс, любитель Ницше, называет себя «путешественником на Северный полюс», а Джордж Гросс хвастает своим «ледяным характером». Бертольт Брехт носит жесткую кожаную куртку, пишет «Хрестоматию для жителей городов», в которой требует, чтобы все застыли: «Восхваляйте холод!» Эрнст Юнгер требует «литературы ниже нуля». А что конкретно нужно делать для этого? Курт Морек в своем «Путеводителе по порочному Берлину» рекомендует новые бары на Курфюрстендамм: «Посреди ослепительной чистоты стекла и никеля можно охладиться изнутри с помощью восхитительных американских коктейлей со льдом».

*

Охлаждение — исключительно мужское занятие? Конечно же нет. Тамара де Лемпицка всю жизнь учится, рисует, экспериментирует с материалами и их эффектами и наконец находит свой стиль. Холодная кожа — гладкая, как эмаль, напоминающая кричащие краски рекламных плакатов; стройные изогнутые фигуры, как у итальянских маньеристов. Потом окажется, что эти фигуры идеально подходят к благородной элегантности французской мебели того времени, и живопись Тамары де Лемпицки назовут ар-деко, а еще позднее, когда ее поклонником станет Энди Уорхол, выяснится, что еще более точным определением было бы поп-арт-деко. Но сейчас, в 1929 году, это настоящий экстракт современности. И каждому, чей портрет она пишет, кажется, что он становится иконой. Тамара де Лемпицка, переехавшая в Париж из Польши, несет голову на плечах гордо, как трофей, а ее фигура так же пластична, как пеньюар, она — женское воплощение денди, воплощение новой эпохи, и портретируемые готовы платить бешеные деньги, в том числе потому, что одним портретом дело зачастую не ограничивается. «Для вдохновения мне нужны любовники», — говорит Тамара де Лемпицка. Мужчины вдохновляют ее так же, как и женщины.

А вот итальянский писатель и эротоман Габриеле д’Аннунцио обломал об нее зубы. Он пригласил Тамару де Лемпицку в свое имение, чтобы она написала его портрет. Но сначала он желает отправиться с ней в постель. В первый же вечер шестидесятитрехлетний д’Аннунцио заявляется к ней в комнату и раздевается (не буду смущать вас деталями). Она просит его одеться. Он не понял, что для нее первым делом — работа, а развлечения потом. А она не поняла, что ему нужны портреты только от тех, в чьем безусловном восхищении собой он уверен. Выставленный за дверь, он сразу находит утешение у служанки, которая вынуждена повиноваться. На следующий день Тамара де Лемпицка уезжает. И рисует саму себя: «Автопортрет в зеленом, бугатти“» — работа по заказу берлинского журнала Die Dame, оригинал такой же маленький, как обложка журнала, 35 на 27 сантиметров, тем не менее это одна из важнейших картин эпохи. Рука дамы в светло-коричневой перчатке на черном руле. Чувствуется, что ее нога на педали газа. Красные губы, глаза подведены, взгляд свеж и неудержим, потому что «взгляд вперед ничего не выдает нам» (Уильям Бойд).

Вообще-то у самой Тамары де Лемпицки тогда был всего лишь «Рено», но она понимает, что нужна постановка, и рисует на улице красивый «бугатти», стоящий перед «Кафе де Флор», а потом в мастерской садится в него на своем холсте. Когда Рут Ландсхоф, Аннемари Шварценбах, Эрика Манн, Мод Тиссен и Клеренора Штиннес увидели эту картину на обложке Die Dame, им всем показалось, что они смотрят в зеркало. Кстати, место в машине рядом с Тамарой де Лемпицкой на картине пустует. Новой женщине не нужны спутники.

Она сама знает, куда ехать. И где тормозить. В 1929 году к ней в мастерскую входит несметно богатый барон Рауль Куфнер, крупнейший землевладелец бывшей Австро-Венгерской монархии и любовник андалусской танцовщицы по имени Нана де Эррера, и она соглашается писать портрет его парижской пассии. Тамара де Лемпицка в ужасе оттого, как безобразно та одета, и поэтому просит ее раздеться. Теперь она приходит в ужас от того, как мизерна эротическая привлекательность этой женщины. И вот Тамара де Лемпицка впервые пишет свою визави именно такой, какой она ее видит, ничего не преувеличивая и ничего не сглаживая. За неслыханный гонорар от миллиардера она с почти демоническим наслаждением пишет картину, на которой его любовница выглядит страшной, зажатой и намного старше своего возраста. Когда барон снова приходит в мастерскую и видит на картине, как непривлекательна его возлюбленная и насколько симпатичнее художница, он сразу затевает роман с Тамарой де Лемпицкой. Получается, что она превратила заказной портрет в заказное убийство. Теперь она знает, что с помощью живописи можно получить что угодно и разрушить что угодно. В том числе любовь.

*

В 1929 году распадается брак Густафа Грюндгенса и Эрики Манн. Анализ фактов и эмоций неумолимо показывает, что это более разумное решение, чем их женитьба тремя годами ранее.

А дело было так: дочь Томаса Манна, открытая лесбиянка, писательница и актриса Эрика Манн познакомилась с актером Густафом Грюндгенсом, геем, в Гамбурге на репетициях пьесы «Аня и Эстер». Всего в пьесе четыре персонажа, две остальные роли исполняют Клаус Манн и Памела Ведекинд. Поначалу и Грюндгенс, и Эрика колеблются, не стоит ли им предпочесть Памелу, но потом всё же начинают встречаться, а некоторое время спустя обручаются и Клаус с Памелой — из-за разочарования, скуки или из хулиганских побуждений.

Вообще-то Грюндгенс в то время довольно счастливо жил с художником Яном Курцке: «Ян — мое альтер эго, — пишет Грюндгенс незадолго до свадьбы своим встревоженным родителям, — только гармония с ним дает мне силы для творчества». А затем он приветствует появление Клауса Манна на гамбургской сцене такими восторженными строками: «Молодое поколение нашло в лице Клауса Манна свой голос <.. > С безжалостной любовью он показывает свое поколение — его мудрое невежество, скованную раскованность, чистую порочность. Мы должны любить этих людей, у которых есть столько любви, которые понимают всю болезненность собственных заблуждений. И в первую очередь мы должны любить певца этих людей». Как бы то ни было, сам Грюндгенс не следует собственному призыву и вместо певца любит его сестру. Свадьба в доме Томаса Манна не лишена пикантности — свидетелем выступает Клаус Прингсхайм, брат Кати Манн, который во время свадебного застолья довольно открыто флиртует с женихом. А невеста, то есть Эрика, предлагает провести медовый месяц в том самом номере отеля во Фридрихсхафене, в котором она месяцем ранее жила с Памелой Ведекинд; оттуда она немедленно пишет страстное письмо «любимой Памеле, которую я люблю безмерно». Но вскоре в гостиницу на помощь к молодоженам, которым непросто вместе, спешат Клаус Манн и Памела Ведекинд. Кроме того, они зазывают к себе в компанию симпатичного легкоатлета по имени Герман Кляйнхубер, который в одиночестве нарезает круги перед гостиницей. С этим пробегавшим мимо случайным знакомым, Грюндгенс в 1930 году проведет отпуск на Лаго-Маджоре (у Памелы к тому времени уже будет роман с Карлом Штернхаймом, а Клаус и Эрика останутся сами с собой).

Мать Кати Манн, Хедвиг Прингсхайм, с присущей ей стоической мудростью подытоживает: «Современный брак настолько странен, что, наверное, только сам Святой Дух поможет мне испытать радости прабабушки». После того, как квартет снова собрался во Фридрихсхафене, Эрика Манн и Грюндгенс поселяются в Гамбурге, в квартире на Обер-Штрассе, 125, а чтобы не забыть двух остальных, они дают своим кошкам имена из пьесы — Аня и Эстер.

Очень кстати к ним вскоре переезжает и Клаус Манн, чтобы в новой квартире молодоженов писать пьесу «Ревю четверых». Свидетелю на свадьбе Клаусу Прингсхайму поручается написать музыку к пьесе, а оформлением занимается Мопса Штернхайм. А в главных ролях, без шуток, снова всё те же: Грюндгенс, Эрика Манн, Клаус Манн, Памела Ведекинд. «Навязчивое повторение», сказал бы Зигмунд Фрейд. Пьесу ждет полное фиаско. Грюндгенс сразу после премьеры находит себе замену, запланированное турне по Германии обернется катастрофой, и конец их общей сценической карьеры оказывается концом спектакля «Брак», который хотели поставить Эрика Манн и Грюндгенс.

Грюндгенс переезжает в Берлин, там он первое время живет в мастерской своего гамбургского друга Яна Курцке, а потом падает в объятия Франческо фон Мендельсона — наверное, самой яркой птицы из великого множества экзотических птиц в человеческом зоопарке Берлина конца двадцатых годов. Мендельсон, потомок великого философа и сын богатого банкира — виолончелист от Бога и эксцентрик по природе. Сиденья его кабриолета обтянуты мехом горностая, а на светских балах он любит скинуть шубу и продемонстрировать восхищенной публике свое тело. Они с Грюндгенсом каждый вечер бродят по барам Шёнеберга [13] в поисках адреналина. Перед этим Грюндгенс выступает в театре и вызывает овации. Он всё чаще играет роли бездушных злодеев, элегантных и порочных. Они ему особенно хорошо удаются.

Грюндгенс умывается после спектакля, и вместе с Франческо фон Мендельсоном они окунаются в гомосексуальную субкультуру Берлина — там Грюндгенсу впервые удается в полной мере реализовать свой нарциссизм и свои желания. В Берлине 1929 года, как писал тот же Кристофер Ишервуд, были подходящие места на любой вкус: главным местом оставался клуб «Эльдорадо» с его мускулистыми танцорами в меховом белье, гетеросексуальная богема тоже любит зайти сюда на первый или на последний коктейль, еще есть «храм усачей» для отцов семейств, есть бесконечные матросские балы во «Флориде», а в «Микадо» трансвеститы танцуют танго. Со времен Фридриха Великого моральный закон Пруссии гласит: каждый ищет счастье там, где хочет. Грюндгенс и Мендельсон больше всего любят ходить в уже тогда легендарный бар «Жокей» на Лютер-Штрассе и в «Силуэт» на Гайсберг-Штрассе — тесный, прокуренный танцевальный бар, в котором у стойки сидят юноши в платьях, с фальшивым жемчугом в плоских декольте.

Чем громче успехи Грюндгенса на сцене, тем более эксцентрично он живет: в доме мод «Герман Гофман» он покупает редингтон для верховой езды, пальто Burberry и смокинг, у венского портного Книце — фрак, шелковый костюм и утренний халат, а в автомобильном салоне Dello&Со (какое удачное название для автомагазина [14]) новехонький опель-кабриолет без всяких вмятин, кричаще-красный и блестящий, с обивкой из красной кожи. Продавцы часто жалуются, что он исправно забирает, но редко оплачивает свои заказы, поэтому их счета оказываются в суде и, к нашей радости, в исторических архивах.

Итак, в 1929 году расторгнут брак Эрики Манн и владельца единственного красного опеля в Берлине Густафа Грюдгенса, ведь этот союз изначально был бракованным. А самые лучшие шутки с нами играет сама жизнь: весной Густаф Грюндгенс заключает первый контракт с киностудией UFA, он играет главную роль в музыкальном фильме «Я больше никогда не поверю женщине». Вскоре после премьеры фильма из суда наконец-то поступают документы о расторжении брака, Густаф Грюндгенс и его друг Франческо фон Мендельсон открывают бутылку шампанского и начинают прихорашиваться для вечера в травести-барах Шёнеберга.

*

Материнское лоно — дорога с односторонним движением. Но Эрих Кестнер всю жизнь едет в противоположную сторону. Женщины в его постели меняются достаточно часто, и первой о переменах узнает его мать Ида Кестнер, «дорогая мамулечка». А вторыми — его читатели. Он с удовольствием ездит с мамой в отпуск на Лаго-Маджоре или на Балтийское море, чтобы хоть иногда отдохнуть от Берлина. Но на самом деле он наслаждается богемной жизнью в столице. Он сидит в кафе «Пости» в Шёнеберге, грызет карандаш и пьет кофе-меланж, чашку за чашкой. Однажды мимо проезжает девушка в очень необычной шляпе. На следующий день он снова в «Пости», снова третья чашка меланжа: девушка в шляпе на велосипеде. Он хватается за карандаш и начинает писать. Они еще не познакомились, а у него в блокноте она уже стала литературным персонажем, Пони-Шапочкой, легендарной кузиной легендарного героя из романа «Эмиль и сыщики» (хороший сын Эрих Кестнер и в этой книге не забыл о маме и увековечил ее в образе самоотверженной фрау Тишбайн).

В какой-то момент Кестнер знакомится с велосипедисткой, когда она в очередной раз проезжает мимо «Йости», ее зовут Маргот Шёнланк, и, когда он ей подмигивал, она направлялась на учебу в школу рекламы. Уже скоро он пишет «мамулечке» в Дрезден и докладывает: «Моя новая подружка — ужасно милый человечек. Но она тоже слишком влюблена. Потом всё оказывается бессмысленным». Потому что потом самой лучшей всегда оказывается мама. Ей же Кестнер жалуется на то, что кажется сам себе лишним, когда общается с современными берлинскими женщинами: из-за офисной работы, самоудовлетворения и самостоятельности они стали такими независимыми, «что могут вполне обходиться и без мужчин».

*

Женщинам больше не нужны мужчины. Такова тревожная новость для мужчин в конце двадцатых годов. Они не нужны, чтобы обеспечивать жизнь, — теперь женщины сами могут себя обеспечивать, по крайней мере, в Берлине и других крупных городах они работают в конторах. «С девяти до пяти к ним обращаются „барышня". А после пяти к ним возвращается имя», как пишет Маша Калеко. Для того чтобы попасть из точки А в точку Б, мужчины им тоже не нужны, потому что они сами водят свои машины, позируют на капотах и особенно наслаждаются ветром в пути, когда рядом сидит только маленькая собачка. Для секса мужчины женщинам тоже больше не требуются, потому что они прекрасно реализуют свои желания с подругами (или с собой). Когда же они всё-таки сходятся с мужчиной, то он понимает, что женщина выбрала его точно так же, как и он ее, и она может закончить роман в любой момент, как и он сам. «Спать с ним — да, но без лишней интимности», — как сформулировал Курт Тухольский, знаток современных женщин. Своим любовницам он обычно дает мужские прозвища, то же самое делают Эрих Мария Ремарк и Эрих Кестнер — мужчины пытаются участвовать в игре с половой неоднозначностью, но у них, разумеется, нет шансов. Женщины-денди сидят в барах на Курфюрстендамм в Берлине, они курят, они танцуют, они носят мужские костюмы с галстуком, как Марлен Дитрих, а еще они пишут. Статьи и фельетоны, остроумно и едко, в журналах Uhu, Die Dame, Querschnitt и во всех основных газетах Веймарской республики [15]. Но самое главное — женщины нового поколения пишут книги, в которых мерцает что-то непостижимое, и это не новая мораль и не фантазии, это жажда нового опыта, а мужчина для героинь этих авторок — что-то вроде гарнира. Шарлотта Вольф рассказывает, как она вместе с Дорой Беньямин, первой женой Вальтера Беньямина, ходила в клуб «Verona Diele» в Шёнеберге: «Лесбиянки зачастую приходили в свои заведения в сопровождении мужчин. Но внутри эти мужчины сразу оказывались на заднем плане, сидели за столиками как бедные родственники и только наблюдали за происходящим». Да, сидеть за столиком и наблюдать за происходящим — такова новая роль современного мужчины, и это роль второго плана. То же и в литературе. Новое поколение писательниц создает новое поколение героинь: «Девушка из искусственного шелка» Ирмгард Кейн, «Лирические стенограммы» Маши Калеко, «Люди в отеле» Вики Баум, «Многие и один» Рут Ландсхоф, «Сырное пиво» Габриэлы Тергит. То же самое наблюдается и в фотоателье вокруг Курфюрстендамм, там утверждается новый визуальный язык: женщины, избавленные от похотливого мужского взгляда, например, на черно-белых снимках Марианны Бреслауэр, на фотографиях Аннемари Шварценбах, Фриды Рисе и Лотты Якоби. Или на картинах Лотты Лазерштайн, которая изучала тело своей подруги Трауте Розе, находя всё новые углы зрения и не теряя свежести взгляда. Женщины, описанные и увиденные женщинами. Эстетическая революция, опоры которой — смелость и женственность. Всё лишнее сбрасывается с корабля истории, как Рут Ландсхоф избавляется от ненужной буквы h в написании своего имени Ruth, на обложках ее книг ее имя теперь стройнее — Rut. Иконами нового мышления становятся Марлен Дитрих и Марго Лион, воспевающие живительную силу лесбийской любви в ревю «Что-то носится в воздухе». В нем две женщины вместе покупают нижнее белье и поют: «Когда лучшая подруга с лучшей подругой». Когда лучшая подруга с лучшей подругой, им больше не нужны мужчины.

*

Хорошенькое начало: юная Ли Миллер переходит улицу в Нью-Йорке и чуть не попадает под грузовик, но ловкий мужчина в последний момент вытаскивает ее на тротуар. Его зовут Конде Монтроз Наст, он издатель журнала Vogue и самый влиятельный человек в мире моды. Через несколько недель Ли Миллер становится его любовницей. А через несколько месяцев ее уже можно видеть на обложке Vogue — это работа великого фотографа Эдварда Стайхена. Но она не хочет целыми днями только сниматься. Отец фотографировал ее с момента появления на свет, в основном голой, и он не перестал делать это, когда она стала девочкой и потом женщиной. А сейчас, теплым нью-йоркским летом 1929 года, Ли Миллер больше не желает быть объектом, она хочет стать субъектом, то есть фотографом. Эдвард Стайхен дает ей рекомендательное письмо к знаменитому Ман Рэю в Париже. Спустя два дня она садится на пароход.

Прибыв в Париж на поезде из Гавра, она сразу едет на Монпарнас и звонит в дверь студии Ман Рэя на рю Кампань-Премьер, 31. Но консьержка говорит, что звонить бесполезно, Ман Рэй уехал на всё лето. Удрученная, Ли Миллер берет свои чемоданы и переходит бульвар Распай. Солнце обжигает, и она заходит в маленькое кафе. На первом этаже слишком многолюдно и шумно, она поднимается по узкой лестнице наверх, заказывает кофе и грустно смотрит на летнюю уличную суету. Тут вдруг по лестнице поднимается Ман Рэй собственной персоной и садится за соседний столик. Ли Миллер не верит своим глазам. Он тоже с чемоданами — Ман Рэй явно решил выпить кофе перед отъездом в летний отпуск. Ли Миллер подходит к его столику. «Я ваша новая ученица», — говорит она ему. Он с недоумением смотрит из-под густых бровей на смелую и высокую красавицу, стоящую перед ним. Смотрит на ее губы, будто выведенные тонкой алой кисточкой. Опомнившись, он отвечает: «Нет, это невозможно, я не беру учеников. К тому же я как раз уезжаю на всё лето в Биарриц». У Ли Миллер даже не дрогнули ресницы: «Да, я знаю. Я еду с вами».

Когда они входят в поезд на Северном вокзале, она уже его ученица, когда они сидят в купе, она его модель, а когда они прибывают в Биарриц, она уже его возлюбленная.

*

Из всех великих немецких экспрессионистов только один пережил войну. Франц Марк и Август Макке погибли на фронте, а Эрнст Людвиг Кирхнер выжил там, вдали от Морицбургских озер и Потсдамер-Плац, где он писал когда-то свои знаменитые женские фигуры; однако он так до конца жизни и не оправится от последствий войны. Кирхнер прячется в Швейцарских Альпах, вместе с Эрной Шиллинг, своей берлинской спутницей из экспрессионистского логова в Вильмерсдорфе. После гранатных разрывов в окопах он не выносит никакого шума, кроме разве что звона колокольчиков на коровах, или горного ветра, беспокойно мечущегося около дома, или далекого крика орла, кружащего над вершиной. Здесь, чуть ниже Штафель-Альпа и чуть выше Давоса, он поселился в скромном крестьянском доме, с тяжелыми балками в полутемных комнатах, здесь его живопись стала совсем другой, форма — элегичней, а краски — причудливей: женщины и козы в запрещенном розовом цвете, в резком зеленом, в ярчайшем лиловом. Трудовые будни крестьян успокаивают Кирхнера — сенокос, стук молотков, мычание коров. Иногда он ездит на автобусе в Давос, сидит в кафе, как бывало в Берлине, но теперь всё иначе, он пьет кофе, листает газету и вскоре уезжает обратно, в свои альпийские луга. Он выживает. Он выпал из времени. Выходит каталог его гравюр, на крупных выставках демонстрируются его экспрессионистские картины. А его новыми работами никто не интересуется, кроме верной спутницы Эрны. В поездках он иногда регистрирует ее как «госпожу Кирхнер», она молча улыбается. Она часто болеет, страдает, врачи безуспешно пытаются помочь ей, она уезжает на лечение и возвращается такой же больной.

Эрнст Людвиг Кирхнер на всех этапах своей жизни пишет то, что наблюдает вокруг. Поэтому теперь он пишет горы, крестьян, ели, иногда Эрну и себя, обнявшихся, как инь и ян. Эскапизм привел к разочарованию. Или наоборот. У него довольно традиционные представления о мужчинах и женщинах: «Женщину, — полагает он, — формируют все мужчины, сексуально обладавший ею, каждый оставляет на ней свою тень». И ни слова о свете.

Эрну, сформированную в основном длинной тенью, которую отбрасывает на нее Кирхнер, он называет своим «верным товарищем». В книге американца Бена Б. Линдси «Товарищеский брак», вышедшей в Германии в 1929 году, он находит описание своей формы сожительства: это гимн браку без детей, совместной жизни без лишних претензий, но с ответственностью друг за друга. Здесь, в альпийских лугах, только такой вариант и представляется возможным Кирхнеру, травмированному войной, душа которого измучена долгими годами употребления морфия. Он жирно подчеркнул два предложения в книге Линдси: «На самом деле фантазия в сочетании с половым инстинктом была одним из важнейших рычагов, поднявших человеческий род над животными. Такие виды творчества, как музыка, живопись, поэзия, танец, любовь и даже религия родились из этого соединения полового инстинкта и фантазии». Прочитав книгу до конца, Кирхнер дарит ее молодой супружеской чете из Давоса.

*

Кельнский фотограф Август Зандер, педантично и хладнокровно создававший тот черно-белый мир конца двадцатых годов, что отпечатался в нашей визуальной памяти, осенью 1929 года собирается фотографировать дадаиста Рауля Хаусмана в его естественной любовной среде. То есть с женой и любовницей. Хаусман снимает рубашку и ботинки, гордо демонстрирует свой загорелый торс и обнимает правой рукой свою аккуратную супругу Хедвиг в юбке до колен. Она спокойно смотрит в объектив и как будто довольна, что избавилась от супружеских обязанностей. Левой же рукой ее муж Хаусман с наслаждением обнимает Веру Бройдо, свою любовницу, у той юбка на десять сантиметров короче, и это принципиальная разница. А ее взгляд на десять процентов непринужденнее, и это тоже принципиальная разница. Август Зандер нажимает на спуск. Этот снимок он называет «Творческая семья». Кажется, в те годы такие трио были устойчивее, чем классические дуэты. Это, например, протянет аж до 1934 года.

*

Франц Хессель, который работает редактором и переводчиком в берлинском издательстве Rowohlt, который сам перевел Казанову и Бальзака, а совместно с Вальтером Беньямином — «В поисках утраченного времени» Пруста, этот самый Франц Хессель нашел женщину — такую же неустойчивую, как его мысли. Дорис фон Шёнтан, мерцающую звезду берлинской богемы, в барах и кафе западной части города все называют Иориндой, а ее настоящая фамилия, как бы невероятно это ни звучало, — Эмаи [16]. Возможно, именно из-за фамилии ей никак не удается выйти замуж. Это тоже успокаивает Хесселя. Она журналистка, в журнале Die Dame она рекламирует шляпы нового фасона, она фотографирует и, в общем, порхает по жизни. Хессель летит ей вслед, и первый его текст о ней называется «Легкая весенняя лихорадка в Берлине». Следующий текст — «Дорис под дождем». Хессель пишет тексты о Дорис в ее комнате, о Дорис на берегу озера, о Дорис на улице. Наверное, это лучшие его тексты. Образ возлюбленной вдруг делает Берлин осязаемым, Дорис становится волшебной фигурой, стоящей спиной к нам, со времен Каспара Давида Фридриха вдохновляющей все немецкие романтические фантазии, он прямо так и пишет, что видит в основном ее спину, так быстро она ходит, и наш фланёр Франц Хессель старается не отставать. В результате появляется его главная книга — «Прогулка в Берлине».

*

Второго августа газета Le Journal de Dinard сообщает, что чета Пикассо снова поселилась в Бретани. Сначала в Hotel lе Gallic, а потом на аристократической вилле «Веі-Event». О том, что Пикассо опять привез с собой любовницу Марию-Терезу Вальтер, которая живет в маленьком пансионе «Albion», в газетах не пишут.

Во второй половине дня Пикассо обычно перебирается из широкого пляжного кресла, в котором сидят Ольга и его сын Пауло, на полотенце Марии-Терезы. Ольга прячется под зонтиком, культивируя благородную бледность. Мария-Тереза целыми днями жарится на солнце, она знает, что Пикассо любит ее загорелую кожу и светлые волосы, которые в сочетании с солью и светом становятся всё более золотистыми. Пикассо и Мария-Тереза наслаждаются своими тайнами и загадками. Она не собирается становиться мадам Пикассо. Она хочет остаться его музой.

*

Эрих Кестнер в августе 1929 года проводит отпуск с мамой на Балтийском море. А потом просит свою подругу Маргот, то есть Пони-Шапочку из «Эмиля и сыщиков», подыскать ему новую квартиру — и пишет своей «дорогой мамулечке»: «Пони придется побегать, но мой малыш это любит». Она находит симпатичную трехкомнатную квартиру в Берлине на Рошер-Штрассе, 16, четвертый этаж, задний флигель с видом на каштан, на котором могучие плоды топорщат свои ярко-зеленые иглы. Первого октября мама приезжает на новоселье из Дрездена в Берлин, привозит сыночку подушки и ложки. Потом Пони привозит и другие вещи из родительской квартиры, а еще мусорное ведро и поднос. Кестнер пишет матери: «Она чувствовала себя полезной и радовалась». Она регулярно готовит ему ужин и ухаживает за гостями. Иногда ей дозволяется даже переночевать у Кестнера. Однажды она утром, еще не совсем проснувшись, рассказывает ему свой сон. Через несколько дней она обнаруживает этот сон на страницах журнала Die Weltbuhne, в стихотворении «Хорошая девушка видит сон». Кестнер находит женщинам применение. Он их не любит. В его стихотворении такие строки: «Она бежала будто сквозь вечность. Она плакала. А он смеялся». Курт Тухольский, единомышленник Кестнера по части чувств и применения женщин, говорит, что «Хорошая девушка видит сон» — одно из любимых его стихотворений. Но он хорошо понимает, что в нем кроется: «Очень характерно для Кестнера, что нет никаких проявлений симпатии к этой мечтательной девушке. Я думаю, что Кестнер боится чувств. Он не бесчувственный, но он боится чувств, потому что так часто сталкивался с ними в виде самой сопливой сентиментальности».

*

Давайте немного переведем дух. Мы отправляемся на Средиземное море, в Испанию, там всё будет довольно запутанно и, ясное дело, очень горячо. Правда, с гор слетают сногсшибательные порывы трамонтаны [17], но они не приносят прохлады, а только усиливают сумятицу в головах и сердцах. В чьих? Это Поль Элюар и его жена Гала, Рене Магритт и его жена Жоржетта, Луис Бунюэль и, разумеется, Сальвадор Дали.

К сожалению, никто не предупредил Элюара, что его браку вряд ли пойдут на пользу поездки за границу к амбициозным сюрреалистам — вместе с женой. Когда в начале двадцатых годов они познакомились в Кёльне с Максом Эрнстом, уже вскоре Эрнст писал Галу с обнаженной грудью и начались их открытые отношения втроем, которые расстроили нервы сначала довольно жадной жены Макса Эрнста, а потом и довольно щедрого Элюара. Последний сбежал в Азию, но Макс Эрнст и Гала настигли его там, за несколько лет страстей они уже устали и хотели вернуться в родные пенаты и в брак. В кругу парижских сюрреалистов Гала представляет собой непрерывную провокацию — Андре Бретон говорит о Гале как о женщине, «на грудях которой тает град той самой мечты о проклятии». Элюар неустанно нахваливает художникам-сюрреалистам эротические достоинства своей жены и превращает ее в объект культа, но после года в Арозе, где он лечил легкие, и он сам, и она так активно ходят налево, что эта тема как-то теряет актуальность. Но по отношению к Гале он всегда остается настоящим рыцарем: «Нет жизни, есть только любовь. Без любви всё навсегда пропало, пропало, пропало».

Кстати, у них есть совместная дочь Сесиль, но Гала еще в раннем возрасте сдала ее своим родителям — ее, мол, воспитание детей не интересует, заявляет она неприятно удивленному супругу, а тот соглашается. А теперь, летом 1929 года, после выздоровления Поля Элюара, они хотят попробовать еще раз, Элюар даже покупает новую квартиру в Париже, обставляет ее дорогой мебелью и покупает красивые ковры. Потом они отправляются в путешествие и целый день едут, с бесчисленными чемоданами и в хорошем настроении, в забытый богом Кадакес, где, по слухам, чудаковатый Сальвадор Дали творит свои художественные бесчинства. Он снял с Луисом Бунюэлем фильм «Андалузский пес» и продемонстрировал автопортрет «Великий мастурбатор», теперь все хотят с ним познакомиться, а галерист Гуманс собирается обсудить с ним большую выставку — осенью, в Париже. Но пока еще лето. На небе светит солнце, ветер с грохотом расшибает волны о берег, высоко взлетает пена. Местные рыбаки с недоумением смотрят на великосветских гостей из Парижа и продолжают чинить свои сети. Они ничего не слышат и ничего не видят, чудесное неведение, как черные водоросли в глубине моря.

Уже на первом совместном ужине у Дали периодически случаются припадки истерического смеха, он не контролирует себя, смеется громко и пронзительно, встает и спотыкаясь идет к двери, а через пару минут возвращается, как будто ничего и не было. У него выбриты подмышки, а в волосах цветок герани. Сюрреалисты из Парижа и его будущий галерист, всегда благосклонные к человеческим странностям, сейчас предпочитают сосредоточенно разделывать прекрасных омаров, украдкой поглядывая друг на друга. Кажется, этот молодой человек слегка рехнулся?

Одна только Гала другого мнения. Она сразу поддается обаянию этого странного типа с загорелым торсом и черным пушком над верхней губой. Она видит его суть. Видит его навязчивые идеи, чувствует его страх перед сексуальностью, владеющий им подобно монстру. И просто берет его за руку. Сохранилась фотография из тех дней, слегка нерезкая, Дали и Гала лежат рядом друг с другом на галечном пляже, их руки тесно сплетены у него на груди, у обоих закрыты глаза, у нее на лице счастливая улыбка. А снимает их не кто иной, как Поль Элюар. Когда он видит эту улыбку, то сначала нажимает на спуск, а потом идет паковать чемоданы.

Луис Бунюэль тоже чувствует эту новую энергию. Еще вчера они вместе с Дали снимали новый фильм «Золотой век», а теперь художник постоянно занят, он тихо сидит рядом с Галой и восхищенно держит ее руку. В какой-то момент Бунюэль звереет, бросается на Галу, душит ее, пока Дали не принимается умолять его прекратить. На следующий день Луис Бунюэль тоже покидает Кадакес.

Остаются двое: Гала и Дали. «Гала стала солью моей жизни, она закалила мою личность, она мой светоч, мой двойник, она — это Я», — ликует Дали. Они только однажды займутся сексом, потому что Дали панически боится женских половых органов. Когда Гала познакомилась с ним, он в двадцать пять лет еще был девственником. Он может воспринимать женщин только со стороны попы, там ему нечего бояться, там никакой ужасный вид не разбудит его сексуальных демонов. Гала всё понимает и ласково гладит его черные волосы. С того момента, как он почувствовал, что его безумие находится в ее надежных руках, у него прекратились истерические припадки беспричинного смеха. После того как парижане, в том числе муж Галы, отбыли обратно в Париж, Гала и Дали сразу перебираются в маленький домик прямо у воды, в соседней бухте, вдали от мира. Там появляются только несколько рыбаков, с самыми симпатичными из них Гала иногда уплывает на лодке в море — когда ее сексуальные потребности обостряются. Дали всегда испытывает сильное облегчение, когда она выходит с кем-то из рыбаков в море, он желает ей добра, а сам садится к своему мольберту, чтобы уйти в мир своих фантазий и писать попу Галы. Солнце высоко на небе, время плавится и течет от жары. Когда Гала возвращается, они едят свежевыловленных омаров. И Дали говорит: «Красота должна быть съедобной или она не должна быть».

*

Баухаус хочет создать нового человека с идеальным телом и духом. Только по одному пункту там придерживаются традиций: «мастера», как там называют преподавателей, все сплошь мужчины, это Василий Кандинский, Марсель Бройер, Лионель Файнингер, Оскар Шлеммер и Иозеф Альберс. А над всеми царит патриарх — Вальтер Гропиус. Женщины предусмотрены только в качестве студенток, единственное исключение — Гунта Штёльцль. Спустя семь лет после того, как она начала учиться в Веймаре [18], она получила в Дессау титул «мастерицы» в ткацкой мастерской, но, в сущности, это небольшое изменение, ведь мастерам-мужчинам кажется, что ткачество так или иначе относится к классическим женским занятиям.

Гунта Штёльцль с самого начала в Баухаусе, первое время она была очарована волшебником цвета Йоханнесом Иттеном, потом внимает Паулю Клее, в конце концов становится ученицей Оскара Шлеммера. На самой известной картине Шлеммера «Лестница в Баухаусе» (сейчас в коллекции нью-йоркского МоМА) она в виде абстрактной фигуры поднимается по ступеням вместе со своими ученицами. Но это тернистый путь. Всё, чему она научилась у больших мастеров, перетекает в ее ткацкие работы, абстрактные произведения, полные мягкой и текучей поэзии. Но для Гунты Штёльцль такие представления слишком привязаны к клише о женственной эстетике. Нет, ее амбиции куда смелее: текстильная мастерская Баухауса под ее руководством становится экспериментальной лабораторией профессионального промышленного дизайна, она применяет в ткачестве целлофан, разрабатывает в своей мастерской металлическую пряжу для мебели из стальных трубок. Она воспринимает мастерскую как исследовательский центр: «Ткать значит строить. Конструировать упорядоченные структуры из неупорядоченных нитей». Гунта Штёльцль считает такой подход верным и в любви. Она конструирует упорядоченную структуру из неупорядоченных нитей своей жизни и в 1929 году выходит замуж за студента-архитектора Арье Шарона из Палестины — незадолго до появления на свет их дочери Яэли, которая родилась 8 октября. Она спросила своего брата Эрвина, не будет ли у нее юридических проблем из-за палестинского гражданства, которое она приобретает после замужества, но тот ответил, что никаких проблем нет.

Но потом Гунта Штёльцль, новоиспеченная мать и палестинка, вдруг понимает, где проходит граница прогрессивности Баухауса. Да, это место свободной любви. Но для детей там нет места. Она с замечательным упрямством пытается совместить руководство мастерской с материнством и кормит ребенка грудью в Баухаусе, но люди начинают недовольно роптать, и мужчины, и женщины. Мол, зачем это тут? Поначалу это только подзадоривает ее и придает уверенности. Ее муж Арье Шарон, сионист первой волны, которого послал учиться в Баухаус его кибуц, поддерживает ее в стремлении закрепить в Баухаусе новый образ работающей матери. Но времена становятся всё более неуютными и для самого Шарона. Он становится руководителем большой профсоюзной школы в Бернау, и там ему, так же как и в Дессау, всё чаще задают неудобные вопросы о гражданстве.

*

Все счастливые пары похожи друг на друга. А каждая несчастливая пара несчастлива по-своему.

*

В 1929 году неумолимо подходят к концу двадцатые годы — как и брак Фицджеральдов. Когда в 1921 году они прибыли из Америки в Европу на корабле «Аквитания», чета Фицджеральд воплощала собой новый блеск Америки, грохочущую эпоху джаза, жажду жизни, а не смысла, покорение мира в летнем костюме и коктейльном платье — очаровательно необузданная красавица Зельда с юга США и ее муж, вежливый пророк упадка Скотт, который пишет такие любовные истории, полные безвременной меланхолии и стилистического изящества, каких еще не читывал свет. Сначала «Прекрасные и проклятые», потом «Великий Гэтсби», это были сказки братьев Гримм двадцатых годов, грустные и жестокие своей правдивостью. Это было однажды в Америке. А скоро чета Фицджеральд стала яркой центральной звездой на англосаксонском небосводе Парижа, где кружили такие планеты, как Гертруда Стайн, Джеймс Джойс, Сильвия Бич и ее книжный магазин «Shakespeare&Company», Коул Портер и Жозефина Бейкер, Джон Дос Пассос и, конечно же, Хемингуэй. Казалось, что это вечная «Полночь в Париже» — правда, с убывающей луной. Потому что Фицджеральды сдают с каждым годом, Зельда всё чаще подолгу хихикает над чем-то своим, а Скотт всё чаще отличается грубыми выходками, когда выпивает слишком много, а слишком много он выпивает всегда.

Весной 1929 года, вернувшись из Америки в Париж в поисках надежд и гламура былых дней, они теряют друг друга. Как два акробата на трапеции, всегда наверху, под куполом, всегда в напряжении, один висит на другом, один держит другого, но внизу — бездна. В своем первом любовном письме Зельда писала Скотту, что никогда не сможет жить без него, что будет любить его всегда — даже если он ее возненавидит. Кажется, этой весной, что накрыла Париж теплым синим одеялом, такой момент впервые наступил. Зельда берет уроки балета, Скотт берет уроки морального падения. Она танцует весь день. Он пьет всю ночь. Когда журнал The New Yorker просит у него короткий автобиографический текст, Фицджеральд отправляет список всех алкогольных напитков за последние годы. Он пьет, чтобы ощутить всю глубину своего падения, чтобы стать таким же мерзким, каким он себя чувствует в трезвом состоянии. Ранним утром, когда такси отвозит его домой после тура по злачным местам Левого берега и он карабкается вверх по лестнице, Зельда как раз встает, чтобы сделать упражнения на растяжку перед занятиями балетом. Она наконец-то получила место у знаменитой мадам Егоровой, которая танцевала еще в «Русском балете» с Нижинским, а теперь руководит лучшей школой балета в Париже, в «Олимпии» на бульваре Капуцинок. Зельда преклоняется перед русской мадам, каждый день приносит ей белые гардении, раз в неделю дарит духи, а когда та трогает Зельду за щиколотку, чтобы поправить позицию, у нее бегут мурашки по всему телу. Она считает это любовью, но это скорее одержимость. Теперь для нее главное — нравиться мадам Егоровой, она продолжает занятия дома, пьет только воду, ночью привязывает ноги к стойкам кровати и спит со ступнями, вывернутыми на стороны, чтобы сделать их подвижнее. Но ее ступням уже двадцать девять лет, они уже не гнутся, как молодые ивовые прутики. Даже когда она пробует скандалить со Скоттом в те короткие моменты, когда он трезв и они оба дома, она выворачивает ступни в стороны и улыбается улыбкой балерины. Они терзают друг друга по всем правилам жанра. Брак как затянувшееся банкротство. Зельда теперь тоже пишет рассказы, как и Скотт, но журнал College Humor указывает авторство так: «Ф. Скотт и Зельда Фицджеральд», чтобы рассказы лучше продавались. Она негодует. Самолюбие Скотта уязвлено, и теперь он тоже пишет короткие истории за несколько сотен долларов. Единственная их тема — немота в браке. Этим летом Скотт больше всего любит проводить время с Хемингуэем, с ним так здорово пьянствовать и рассуждать о жизни, глядя в стакан. Одним из вечеров в июне 1929 года они сидят в ресторане «Мишо» и подавленный Скотт говорит, что Зельда заявила ему, будто у него слишком маленький член, меньше, чем у других мужчин. Хемингуэй сразу приглашает его пройти в туалет, чтобы снять точную мерку. Вывод эксперта: всё в порядке. Но Хемингуэй замечает, что Фицджеральд не очень-то рад таким результатам измерений: «Он ухватился за это оправдание своим неудачам и не хотел утешения». Хемингуэй предлагает безутешному другу сходить завтра вместе в Лувр и сравнить себя с особенностями античных статуй, но Фицджеральд отказывается, упиваясь своим мнимым ничтожеством. Так сказала Зельда, и для него это истина. Еще один повод крепко напиться.

В балетной школе летние каникулы, у всех летние каникулы, и Фицджеральды замечают, что им тоже надо бы отправиться на каникулы, чтобы не терзать друг друга в квартире на улице Палатен. Они едут на Ривьеру, двое утопающих на сухом песке, снимают на гонорары Скотта от рассказов виллу «Fleur de Bois», они хотят «купаться, загорать, стать молодыми», как пишет Скотт. Но в первую очередь они хотят отвлечься от самих себя. В этот раз им опять помогают Сара и Джеральд Мёрфи, сказочно богатая парочка американских светских львов, их вилла «Америка» в Антибе — идеальное место, чтобы забыть об окружающем мире. Коктейльные вечеринки под тяжелыми листьями пальм, на густом короткостриженом газоне. Сколько же здесь красивых, загорелых людей из Нью-Йорка и Парижа в белых одеждах, и это холодное шампанское, и тихий джаз, а внизу блестит на солнце Средиземное море, а спину греют лучи заходящего солнца — но на этот раз всё это без толку. Жизнь — это не красивый закат. Зельда целыми вечерами бессмысленно улыбается чему-то своему, как будто танцует у балетного станка в Париже, а не рядом с оградой, высоко над берегом моря. «С недавних пор, — пишет Скотт с Ривьеры, — часам к одиннадцати я всё чаще разваливаюсь, из глаз льются слезы, или, может быть, это джин поднимается до глаз и льется наружу».

«За это лето ты всего раз пришел ко мне в постель», — скажет она ему позже. «Я не помню тебя этим летом», — ответит он.

В последний день лета, в самом конце сентября, они едут в Париж, обратно к своим несчастьям, получив несколько новых ран. Скотт ведет машину вдоль скал, высоко над шумящим морем, слепящее солнце справа, и вдруг Зельда ни с того ни с сего хватается за руль, безумно хохочет и изо всех сил поворачивает в сторону пропасти, она хочет, чтобы они в машине рухнули в спасительную морскую пену. Но Скотт в последний момент вырывает у нее руль и поворачивает в другую сторону. И только несколько камней с краю дороги с грохотом падают в море.

*

Рут Ландсхоф несется через двадцатые годы в безумном потоке, меняя друзей, меняя автомобили, меняя собачек — но сохраняя свой шарм. Она внучка крупного издателя Самуэля Фишера и играет в крокет с Томасом Манном, студенткой она снимается у Мурнау в фильме «Носферату», а взрослой она общается с Чарли Чаплином, Артуро Тосканини, Оскаром Кокошкой, Гретой Гарбо, Жозефиной Бейкер и Мопсой Штернхайм. Ах да, еще Марлен Дитрих — с ней она недавно демонстрировала коллекцию купальников, и теперь, прекрасным летним днем 1929 года, в палаццо Вендрамин в Венеции, с бокалом холодного мартини в руке и с видом на Гранд-канал, она говорит Карлу Фольмёллеру, своему блестящему временному спутнику жизни: «Возьми на эту роль Дитрих, у нее такие ноги, их так и хочется погладить».

Фольмёллер уже несколько дней сидит в своем палаццо с Карлом Цукмайером и Рут, он работает над сценарием и подбором актеров для «Голубого ангела». Несколько лет он уговаривал Генриха Манна продать права на экранизацию романа «Учитель Гнус». Ему нужна исполнительница главной роли, та самая Лола-Лола, Голубой Ангел. «Дитрих?» — с недоумением переспрашивает Фольмёллер. Как же ему убедить Йозефа фон Штернберга [19], режиссера, и Эмиля Яннингса, исполнителя главной роли, что неизвестная танцовщица варьете должна сыграть главную роль в чертовски дорогом фильме студии UFA? «Ничего, как-нибудь устроим», — отвечает Рут Ландсхоф и смеется. Разумеется, они устроили всё наилучшим образом.

*

У Конрада Аденауэра [20] в сентябре 1929 года подходит к концу месячный отпуск с семьей на Тунском озере, он смотрит на итоговый счет, вздрагивает, и его жена Гусей чувствует — что-то не так. Вечером, в купе поезда, когда дети после одиннадцати изматывающих партий в «Приятель, не сердись» [21] наконец-то заснули, Аденауэр рассказывает ей о своих проблемах. В самых общих чертах. Конрад Аденауэр был из очень богатой семьи. Ключевое слово — был. В прошлом году он заразился американской биржевой лихорадкой, продал все свои солидные немецкие акции — машиностроение, химическая промышленность, газовые заводы — и вложил все деньги в загадочные американские компании с красивыми названиями и громкими обещаниями: Bemberg Shares и American Shares. Дело казалось настолько выгодным, что он продолжал покупать их акции уже в кредит. Но обе компании внезапно обанкротились. А Конрад Аденауэр летом 1929 года должен Дойче Банку невероятную сумму в миллион марок. Он боится, что его долги вскроются как раз в швейцарской гостинице. Но своей жене Гусей он таких подробностей не рассказывает. Он говорит только о временных финансовых затруднениях. Она не верит ни единому слову.

*

Четырнадцатого октября 1929 года Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар впервые проводят ночь вместе — в их новой парижской квартире на авеню Данфер-Рошро, 91, шестой этаж, направо. На стенах там невиданные ярко-оранжевые обои. Они им особенно запомнятся.

*

Чета Фицджеральд в сентябре прибывает в Париж, они не рухнули в море, но теперь рухнули все биржи. Они сначала шатаются, безуспешно пытаясь удержаться, а 25 октября 1929 года, в черную пятницу, летят в пропасть.

*

Она непрерывно курит, его это немного раздражает — иногда по три пачки за день. А в остальном баронесса Нина фон Лерхенфельд безупречна. «Я хочу, — говорит граф Клаус Шенк фон Штауффенберг в октябре 1929 года на светском балу во Франконии [22], внимательно глядя в глаза девятнадцатилетней баронессы, — я хочу, чтобы вы стали матерью моих детей». Она переводит дух. Она догадывается, что это самое страстное признание в любви, на которое он способен.

*

А вот как заканчивается один из самых загадочных романов двадцатого века: «Не забывай меня, и не забывай, как сильно и глубоко я знаю, что наша любовь стала счастьем моей жизни. Это знание ничем не поколебать, в том числе и сегодня», — а сегодня, 26 сентября 1929 года, Мартину Хайдеггеру исполняется сорок лет. Именно в этот день его еврейская возлюбленная Ханна Арендт, автор приведенных выше строк, выходит замуж за своего однокурсника Гюнтера Штерна. Она надеется, что замужество и такой выбор даты освободят ее от навязчивых мыслей о Хайдеггере. Разумеется, результат отрицательный.

*

Счастливое, беззаботное детство с лошадьми, в длинных анфиладах аристократических замков, посреди сочных лугов в той зеленой, таинственной части Нижней Саксонии, что начинается за Хильдесхаймом и где начинаются темные леса.

В деревенских прудах живут раки, в гаражах стоят автомобили, на террасах пьют земляничные коктейли, а на полях колосится рожь. Весь мир лежит у ног юной и взбалмошной баронессы Лизы фон Добенек, родившейся в январе 1912 года: уже в пятнадцать лет она попала на обложку журнала Elegante Welt, а в семнадцать, летом 1929-го, она играет в теннис с молодым Готфридом фон Краммом [23] на его кортах — и своим ударом справа завоевывает его сердце. После того как он между двух теннисных турниров в письме признается ей в любви, она отвечает в октябре 1929 года: «Я рада, что ты любишь меня, кажется, я почти готова ответить тебе взаимностью».

*

Когда певица и артистка кабаре Труде Хестерберг понимает, что главная роль в «Голубом ангеле» по роману «Учитель Гнус» ее нового любовника Генриха Манна достанется не ей, а проклятой Марлен Дитрих, она уходит от Генриха Манна.

*

Иногда наступает такой момент, когда вся жизнь вдруг идет под откос. И потом десятки лет ты скользишь на этом откосе, пытаешься вскарабкаться наверх, но снова и снова съезжаешь вниз. Жизнь Альфреда Дёблина пошла под откос, когда его отец Макс ушел из семьи, оставив его мать с пятью детьми в глубочайшей нищете. Отец с любовницей бежали через Бремерхафен в Америку. Альфреду Дёблину было десять лет, а Дёблин-старший накануне своего исчезновения просил сына завязать ему шнурки, потому что ему мешал нагнуться большой живот. И всю свою жизнь Дёблин будет стараться не пойти по стопам отца.

Ему постоянно хочется уйти от жены Эрны, которая тиранизирует его своей ревностью, молчит целыми днями, но он всё же остается или возвращается, потому что одному из четырех детей как раз исполнилось десять — и он хочет уберечь его от того, что пережил сам (сыновья потом скажут: хуже всего для них было то, что отец так и не развелся с матерью). Врач-невролог Альфред Дёблин, который в 1913 году, еще до войны, общался с Эрнстом Людвигом Кирхнером, с кругом журнала Sturm Герварта Валь дена и со всем экспрессионистским Берлином, теперь обосновался в восточной части города, на Франкфуртер-Аллее, 340. Там, в полутьме первого этажа, у него кабинет, где он принимает пациентов по страховке, приемные часы с четырех до шести, там же он живет со своей семьей, там стоит старая пишущая машинка, на которой его жена Эрна вечерами прилежно печатает то, что ее супруг написал за день своим неразборчивым для остальных почерком, — это будущий роман «Берлин, Александерплац». Почти каждый день он ходит от дома до этой площади, которая влечет его какой-то магией, всматривается в улицы и судьбы вокруг площади. Дёблин хочет, по его словам, «ощупать периферию этого могучего существа». И почти каждый день он зачитывает результат этого ощупывания в кондитерской «Унтер ден Линден» Иолле Никлас. Она фотограф и на двадцать лет моложе его. На самом деле ее зовут Шарлотта Никлас, она тоже еврейка, но он переименовал ее сразу же, как познакомился с ней на балу, а еще он в первую же секунду понял, что ждал именно ее. Она приняла новое имя так же преданно, как принимает всё, чего от нее требует Дёблин. В первый же вечер у нее появилось ощущение, что ангел взял ее за руку. Она летит с ним через двадцатые годы, прячась у него на спине. Когда он читает ей фрагменты «Берлин, Александерплац», у нее каждый раз наворачиваются слезы. Потом она садится на трамвай № 78 и целый час едет обратно на Шлютер-Штрассе в Шарлоттенбурге, она до сих пор живет там с родителями. Скоро она станет частой гостьей в квартире Дёблинов, ее будут представлять сыновьям как «тетю Поллу», а хозяйка дома Эрна будет бросать на нее злобные взгляды. Она начинает фотографировать писателя, всё более знаменитого, одного, с хитрым взглядом за толстыми стеклами очков, или играющего с сыновьями. Берлинские журналы охотно печатают эти живые снимки, так что возлюбленная Дёблина формирует его публичный образ своими фотографиями в изданиях Frankfurter Zeitung, Querschnitt, Die Dame, Magazin и Uhu.

Разумеется, он встретил Йоллу Никлас в том же возрасте, в котором его отец познакомился со своей любовницей. И он раз за разом пытается вырваться с ней из брачного ада. Он сбривает бородку, это нормально для кризиса среднего возраста, и даже на какое-то время съезжает в пансион в Целендорфе. Но жена пишет ему, что покончит с собой, если он не вернется. Когда он встречается с Йоллой Никлас, которая воплощает собой всё мягкое, элегичное и романтичное, что он так любит, он первым делом снимает очки. Его жена, воплощающая собой всё жесткое, практичное и прагматичное, что он так ненавидит, однажды сказала за столом в компании, что никогда не видела своего мужа без очков, чем изрядно удивила присутствовавших. Йолла с первого же момента была для Альфреда Дёблина духовным и природным созданием, телом и душой, по которым он тосковал. Но он не может взять и бросить всё ради нее. Нет, он просит ее, чтобы она принудила его выбрать между женой и ей. А сам он, мол, не в состоянии этого сделать. Слишком сложная задача для юной Йоллы, она не желает шантажировать своего кумира, она слишком сильно его любит. «Мы пойдем тем путем, который нам предначертали небеса, душа моя». А что же он? Он идет тем путем, который ему предначертала Эрна. Он выписывается из пансиона, покупает жене цветы, чтобы продемонстрировать свое раскаяние, и возвращается домой. Неделю ему приходится спать на диване, потом его пускают обратно в супружескую постель. И вот Эрна вечерами, когда сыновья спят, снова печатает начисто страницы о Франце Биберкопфе, герое романа «Берлин, Александерплац», которые ее муж утром зачитывал любовнице и в которых говорится о метаниях между желанием уйти и остаться, о расставании, о самопожертвовании и о бессилии, охватывающем человека, утратившего надежду.

В письмах Альфред Дёблин всё чаще называет возлюбленную «сестренкой», она в отместку называет его «братцем», они спасаются от реальности в безгрешном замке братства-сестринства. А что же Эрна? Эрна начинает маниакально коллекционировать кактусы. Скоро они заполняют все подоконники, а когда Йолла приходит к Альфреду в его приемные часы, Эрна уходит в комнату поливать растения.

В 1929 году выходит «Берлин, Александерплац». Альфред Дёблин становится мировой знаменитостью. И остается глубоко несчастным. Он пишет пьесу под названием «Супружество». Мы знаем, что в супружестве он разбирается не хуже, чем в окрестностях Александерплац. На премьеру в Лейпциг он едет на скором поезде, вместе с женой Эрной и любовницей Йоллой. Когда жена отлучается в туалет, он говорит Йолле, что очень разочарован тем, что она не сумела освободить его от супружества.

*

Сто раз, тысячу раз Альфред Дёблин ходил в двадцатые годы с Франкфуртер-Аллее на Александерплац. А этим весенним днем в обратную сторону, с Александерплац на Франкфуртер-Аллее, идет Вольфганг Кёппен. Он в восторге от романа Дёблина, не может поверить, что тот работает врачом, но убеждается в этом, когда видит табличку: «Д-р мед. Альфред Дёблин, приемные часы 4–6». Он хочет выразить ему свое восхищение. Но ему не хватает смелости предстать поклонником. Поэтому он решает зайти как пациент. Но и пациентом страшно. Он долго стоит у дома, ждет, когда уйдут последние посетители. А потом этот робкий поклонник так же неторопливо идет в сторону Александерплац. Потом шагает, шагает дальше на запад, в Шарлоттенбург, они так никогда и не увидятся, и это довольно печально. Хотя, с другой стороны, это так подходит человеку, вся жизнь и всё творчество которого так и остались надеждой и обещанием.

*

На Дюссельдорфер-Штрассе, 43 в Берлине осенью 1929 года разыгрывается любовная драма невиданного накала. Тея Штернхайм сняла тут две квартиры. В одной живет она со своей красивой и необузданной дочерью, «невестой ветра» Мопсой — та безнадежно зависит от обезболивающего средства «юкодал», которое принимает после мотоциклетной аварии на гоночной трассе, и от кокаина, с которым познакомилась благодаря Клаусу Манну и своей любовнице Аннемари Шварценбах. У нее были и мужчины, прошлым летом она пережила тяжелый аборт, отцом был предположительно Рене Кревель, писатель-гей, в которого так безнадежно был влюблен Клаус Манн и который нашел в Мопсе родственную душу. А то, что Мопса дважды спала с Готфридом Бенном, — этого Тея Штернхайм не может простить ни дочери, ни Бенну, потому что она сама чувствует с ним самую тесную связь с тех пор, как он расцветил своими реверансами и стихами дом Штернхаймов в Брюсселе, в котором можно было укрыться от пожара Первой мировой войны. А теперь мать пытается спасти дочь, поселив ее у себя и выслушивая от нее непрерывные оскорбления. Во второй же квартире, прямо напротив, она пытается спасти своего бывшего мужа. Она забрала его в Берлин из психиатрической клиники в Кройцлингене, у него сифилис в третичном периоде с параличом мозга, он буянит, бредит, он не в себе. Невзирая на это, в квартире Карла Штернхайма, где он проживает с санитаром Оскаром, вдруг объявляется его невеста Памела Ведекинд, бывшая подруга Эрики Манн и бывшая невеста Клауса Манна. Тея Штернхайм теперь выслушивает постоянные оскорбления от дочери, мужа и его невесты, квартиры которых она оплачивает, и она просит санитара Оскара делать ей инъекции опиатов, чтобы выдерживать этот дурдом. А Карл Штернхайм полностью теряет рассудок, когда парикмахер случайно сбривает ему усы.

Когда поэтесса Аннета Кольб решила навестить и утешить Тею Штернхайм, она сначала по ошибке позвонила не в ту квартиру из двух, на которых были таблички с фамилией «Штернхайм», и дверь ей открыла испуганная Памела Ведекинд. Из квартиры, из своей матрасной пещеры сыплет проклятиями безусый Карл Штернхайм. Аннета Кольб быстро извиняется и уходит к подруге в квартиру напротив. В смешанных чувствах они садятся пить кофе. Аннета Кольб не верит в происходящее, а Тея Штернхайм говорит ей: «А что, дорогая, это же новая вещественность» [24].

Близится вечер, и дамы выходят из дома, чтобы прогуляться, подальше от всех дочерей, невест и бывших мужей, и кого же они встречают на лестнице: д-р мед. Готфрид Бенн собственной персоной. Он кланяется, помахивает шляпой и говорит «Мое почтение». Карл Штернхайм вызвал его по телефону, он надеется, что специалист по венерическим заболеваниям поможет ему выбраться из безумия. Дамы лаконично и вежливо здороваются с Бенном, на лестнице темно и холодно, Тея просит его не перепутать дверь, чтобы не спровоцировать у ее дочери Мопсы приступов старой любовной лихорадки. Он понимающе улыбается в ответ. Впрочем, у Мопсы сейчас кипят другие страсти — и неизвестно, какая горючая смесь опасней. Она недавно познакомилась с Рудольфом фон Риппером, странным австрийским поэтом с некрасивым прикусом и перекошенными чертами лица, которого все называют «Джек Потрошитель». После Клауса Манна он теперь и Мопсу быстро превратил в морфинистку. И поскольку им так нравится вместе употреблять наркотики, они решают пожениться.

Тея Штернхайм ошеломлена, когда дочь сообщает ей о предстоящей свадьбе. Потом полномочия слагает Оскар, могучий санитар. Он признается, что не выдерживает, что тоска ее мужа «заела» его, как он выражается. Она чуть не плачет и отпускает Оскара на все четыре стороны. Когда Памелы однажды нет дома, она пытается наставлять бывшего мужа на истинный путь, складывает его руки для молитвы и говорит о любви Иисуса. Но он реагирует буйным припадком, прыгает с балкона и ломает себе ребро. И теперь уже Тея Штернхайм должна вызывать врача.

На следующий день она относит все акции и ипотечные закладные Мопсы на хранение к адвокату, чтобы их не потратили на наркотики. Потом Тея Штернхайм идет домой, пронизывающий осенний ветер срывает ржаво-коричневые листья с могучих дубов, а дома к ней в дверь звонит сосед, он же бывший муж. Полоумный Карл Штернхайм заявляет, что женится на Памеле Ведекинд. После его ухода Тее Штернхайм нужно не только успокоительное, но и рюмка шнапса. Вечерняя берлинская газета публикует компетентный комментарий к происходящему: «Получается, что Мопса Штернхайм будет теперь называть любовницу „мамой"». Вот такой смешной результат бесконечно серьезной человеческой драмы.

*

Лиза Маттиас знает, что у Тухольского, кроме жены Мари в Париже, с которой он раздумал разводиться, есть еще несколько дам в Берлине — вдовы или старые школьные подруги. После возвращения из «Замка Грипсхольм» в октябре 1929 года Тухольский поселился у нее, и она старается как можно шире расположиться в его жизни, чтобы в его постели не осталось места для других. Тухольский постоянно говорит ей, что у него «важные совещания». Но вот конфуз, однажды он забывает на столе свой раскрытый блокнот, и теперь Лиза Маттиас знает, что «важное совещание» 6 ноября зовут Муш, 7 ноября — Хеди, 8 ноября Грета, 10 ноября Эмми, 11 ноября снова Муш и 12 ноября Шарлотхен.

После разоблачения такой регулярной изменчивости он просит на коленях прощения и дарит сто красных роз. Лиза Маттиас пишет подруге о Тухольском: «бедный сумасшедший, его сексуальность начинает превращаться в эротоманию». Она начинает догадываться, что нет смысла мечтать о браке с этим мужчиной. Когда Маттиас ложится спать, Тухольский пишет жене в Париж душевное письмо и прикладывает солидный чек. Потом садится к пишущей машинке и сочиняет стихотворение «Идеал и действительность», которое выходит в еженедельнике Die Weltbuhne 19 ноября, то есть одновременно с его повышенной сексуальной активностью и слезным примирением:

Глухая ночь. На моногамном ложе Мечтаешь ты о том, чем жизнь бедна. Хруст нервов. Сожаления, что всё же Нас дефицитом мучает она. [25]

*

После того как турне по Европе превратилось для Жозефины Бейкер в пытку, Пепито, ее менеджер и муж, хочет попытать счастья в Южной Америке. Но и там активизируются католические круги, они бьют тревогу из-за деградации нравов. Расистские нападки напоминают Жозефине Бейкер о всех унижениях, пережитых в детстве, но она всё равно каждый вечер выходит на сцену и танцует с надеждой на лучший мир, танцует, чтобы забыть о мире вокруг. Но с Пепито это не очень хорошо получается. Чем горячее становится ее менеджер, тем быстрее остывает их любовная связь. Зато она познакомилась в Рио-де-Жанейро с французским архитектором Ле Корбюзье, который впечатлил ее своим миссионерским рационализмом. Она же соблазняет его той танцевальной легкостью, с которой осваивает пространство — так эффективно, как он хотел бы делать это в архитектуре. Они решают вернуться в Европу на пароходе «Лютеция». Днем они наматывают круги по палубе, Пепито не желает присоединяться, у него морская болезнь. Девятого декабря 1929 года корабль на пути через Атлантику пересекает экватор, вечером переход в другое полушарие отмечают в танцзале, Жозефина Бейкер надевает одежду Ле Корбюзье, а Ле Корбюзье одевается, как Бейкер. Когда под ясным звездным небом они перемещаются в Северное полушарие, на мгновение им обоим кажется, что они куда-то падают и ничто их не держит. Оркестр как раз сделал перерыв, за их столиком совсем тихо. Они обмениваются взглядами, и вот трубач снова начинает играть, это чарльстон, они идут танцевать, немного неуклюже в непривычных ролях, но смех выручает. Пепито, ее муж, прощается и уходит в каюту, ему нехорошо. Жозефина Бейкер и Ле Корбюзье танцуют и танцуют, пока пол не уходит у них из-под ног. Потом они вместе идут в душ, и Жозефина Бейкер с удовольствием смывает черную краску с белой кожи великого архитектора. Теперь всё на своих местах. Потом он рисует ее обнаженной. Она позирует на кровати в его каюте. Вообще-то она могла бы и побольше восхищаться мною, думает Ле Карбюзье. И тут она берет гитару и поет своим чудесным девичьим голосом: «I am a little blackbird looking for a white bird…»

*

Готфрид Бенн напишет в двадцатые годы строку, которая переживет и это десятилетие, и его самого: «Жизнь — это мостов наведенье над потоком, что всё унесет» [26]. Может быть, впервые он написал эти слова 17 декабря 1929 года на бирдекеле. В тот день Мопса Штернхайм выходила замуж за странного морфиниста Рудольфа фон Риппера. В ЗАГСе присутствуют родители, то есть буйный сифилитик Карл Штернхайм и Тея Штернхайм; на месте и Готфрид Бенн. Бенн, в которого Мопса до сих пор безумно влюблена, три года назад порвал с ней и потом промывал ей желудок после того, как она пыталась покончить с собой передозировкой веронала, тот самый Бенн теперь ее свидетель на свадьбе. Когда Мопса, едва соображающая под кайфом, говорит в ЗАГСе «да» Рудольфу фон Рипперу, Бенн вздрагивает. У Теи Штернхайм, матери невесты, наворачиваются слезы. Уже через десять дней Мопсу, совершенно невменяемую, отправят в клинику на реабилитацию. Людям двадцатых голов очень пригодилось бы больше любви (или хотя бы психотерапии). Но вместо этого они получали допинг.

*

Бывают браки, говорит Томас Манн, возникновение которых не может представить себе даже самая изощренная художественная фантазия.

*

Эрнст Юнгер сидит у себя дома на Штралауэр-Аллее, 36, в малорадостной восточной части Берлина, и почти каждый вечер дискутирует с национал-революционными друзьями. На дворе зима, он разрубает и бросает в печь старую мебель. Юнгер пишет свою загадочную, почти сюрреалистическую книгу «Сердце искателя приключений», в которой пересказывает свой сон: торговец овощами рекомендует ему к фиолетовому салату-эндивию хорошо выдержанную в подвешенном состоянии человечину. Свое сердце Юнгер держит в холоде, при температуре чуть выше ноля. Его жена Грета могла бы спеть об этом песню. Он всю жизнь будет хранит ей неверность. А когда он вечерами рассказывает ей о своих романах, то надеется на понимание, потому что творческий человек не может иначе, он должен время от времени получать аффекты вдали от домашнего очага. Грета не проявляет достаточного понимания, и он переезжает обратно к Карлу Шмитту, блестящему берлинскому профессору общественного права, который женат вторым браком на либеральной Душке из Сербии, с которой он четко разделяет семью и эротику. Душка должна утешать Шмитта, когда тот возвращается в печали после сексуальных приключений со студентками или проститутками. И она утешает, в отличие от Греты Юнгер. Шмитт, так же сформировавшийся на войне, как и Юнгер, ищет на полях любовных баталий непрерывной драмы, панически боясь штиля в родной гавани. Да, секс стал необходимым допингом Шмитта, он требуется ему перед выступлениями или написанием важных работ, жене он говорит, что ему нужно «ощущение силы после сексуальной оргии». И она должна понять, что он не может получить это ощущение в супружеской постели, с лекарствами на тумбочке, с тапками у кровати и прочими бытовыми заботами. А задача жены, по мнению Карла Шмитта, состоит прежде всего в том, чтобы стабилизировать его состояние перед внебрачными эскападами и после них. Он не видит ее слез, зато их видит Грета Юнгер, с которой они часто проводят темные берлинские вечера, когда мужья уходят на охоту за своими бессердечными приключениями.

*

Во время съемок «Голубого ангела» на студии UFA в Бабельсберге Фридрих Холлендер пишет для Марлен Дитрих песню «Я создана только для любви» [27]. В строчке «Я умею только любить, больше ничего» он прекрасно описал должностные обязанности Лолы-Лолы из фильма. Холлендер написал эту песню в тональности фа-мажор, но из-за низкого голоса Дитрих в фильме он играет ее в ре-мажоре. На протяжении всей жизни Марлен Дитрих мужчины будут готовы приспосабливать к действительности свои идеалы и тональности.

*

Лиза и Готфрид фон Крамм объявляют о своей помолвке в сочельник 1929 года в замке Бургдорф в присутствии обеих семей. Лизе семнадцать, у нее глаза и волосы молодого хищного зверя, Готфриду двадцать и он уже обладает обаянием элегантного джентльмена всех эпох. Совсем скоро он станет лучшим теннисистом в истории. Такая ранняя помолвка стала шоком не для родителей, а для тех, кто имел виды на их сердца. В Лизу изрядно влюблен Бернхард цур Липпе-Бистерфельд, который потом вместо нее женится на голландской кронпринцессе Юлиане. Сначала он ошеломлен, но, кажется, приходит в себя: «Бернило прислал мне благоразумное письмо, он пишет, что ничего с собой не сделает и что давай останемся друзьями и т. д.». Так Лиза описывает своему жениху реакцию соперника. А по Готфриду больше всего страдает мужчина, его зовут Юрген Эрнст фон Ведель, его брат женился на сестре Лизы, поэтому он входит в число ближайших друзей молодой пары. Лиза пишет Готфриду, который уехал на турнир в Венецию: «Юрген больше не сердится на тебя. Как-то раз он разволновался и признался мне, что ты ему по-прежнему очень, очень нравишься. Его чуть удар не хватил от твоей фотографии с Лидо. Сегодня вечером он специально зашел к нам, чтобы еще раз посмотреть на нее». И вот невеста с ближайшим другом жениха сидят в замке Бургдорф и вместе благоговейно рассматривают фотографию великолепного Готфрида фон Крамма, загорелого, с зачесанными назад темными волосами, в костюме из светлого льна.

*

Что-то пошло не так. Вальтер Гропиус, бывший директор Баухауса в Дессау, всегда руководит — и в любовных делах тоже. После распада брака с Альмой Малер, которую он отбил у Оскара Кокошки, со второй женой Изе у него всё складывалось хорошо, она помогала ему организовать и Баухаус, и жизнь в целом. В Кёльне она почти убедила Конрада Аденауэра открыть Баухаус в Рейнской области, и Гропиус написал ей в полном восторге: «Моя дорогая фрау Баухаус, ты мастерица на все руки, ты можешь по праву гордиться. Мы все здесь преклоняемся перед твоими достижениями. Я глубоко тронут, ты моя путеводная звезда, я люблю тебя всё сильнее и сильнее».

Но спустя несколько бурных лет в Баухаусе путеводная звезда перебирается на другую орбиту. Хотя им так хорошо на новой директорской вилле в Дессау — там есть и тостер, и утюг, и фен, и пылесос, и электрический ощипыватель гусей, то есть всё, что нужно в современном мире.

Но Вальтеру Гропиусу надоело. Он уходит из Баухауса. Можно назвать это кризисом среднего возраста. Или самореализацией. Он хочет снова стать просто архитектором. Изе и Вальтер Гропиус переезжают в Берлин, в большую квартиру на Потс дамер-Штрассе, 121а. Портрет Изе Гропиус выходит в журнале Она и он под заголовком «Творческие браки наших архитекторов», еще там написано, что Изе воплощает собой «новый тип спортивной женщины, уверенной в себе и молодой». Граф Кесслер характеризует ее как «очень симпатичную девушку». В июне 1930 года они с Гропиусом проводят отпуск в Асконе, в тени Монте Верита. Там они вместе со старыми товарищами по Баухаусу Марселем Бройером и Гербертом Байером арендуют домик «Casa Hauser», часами сидят на солнечной террасе, играют в шары, Гропиус — в строгом костюме, а Байер — с загорелым обнаженным торсом и в льняных белых штанах.

Когда в июле Гропиусу приходится срочно уехать в Берлин, между фрау Баухаус и мастером Баухауса Гербертом Байером начинается роман. Можно назвать это кризисом среднего возраста. Или самореализацией. Изе Гропиус хочет снова стать просто женщиной. Гропиус пишет ей из Берлина на озеро Лаго-Маджоре, он чувствует, что жена отдаляется: «Люби меня, даже если я сейчас такой серый и потрепанный». На дворе сентябрь. Она не отвечает. Он пишет, что хочет впредь больше заботиться о ней, что уделял ей мало внимания. Но Изе Гропиус не отвечает. Он звонит ей по телефону и потом опять пишет: «Что с тобой? Ты так холодно и строго говорила по телефону. Почему ты в таком непонятном настроении?» Это уже октябрь. Изе наслаждается любовной эйфорией в Асконе, она раз за разом продлевает аренду дома. Она предчувствует, что тень повседневности скоро настигнет ее возлюбленного, иногда тревога уже мелькает у него на лице, в конце концов, он тоже женат, в конце концов, говорит он ей, его очень удручает, что случилось полюбить именно жену своего наставника и старшего друга.

*

Когда Лени Рифеншталь выступала в Берлине двадцатых годов в качестве танцовщицы, Фред Хильдебрандт писал в Berliner TageblatL что ей не хватает главной танцевальной способности — «выражать чувства». Она, дескать, всего лишь «муляж, внутри которого нет крови». Да, там нет крови, там сплошной адреналин. И, к сожалению, довольно много морфия, она регулярно срывается и отправляется в клинику на реабилитацию. Как говорит ее жених Гарри Сокал, она болезненно зависит от «опьянения успехом». Судя по всему, еще и от страсти к фантазированию — до сих пор непонятно, что в ее мемуарах правда, а что выдумка. В любом случае, у нее было много мужчин.

Свою большую любовь она потеряла: Ганс Шнеебергер — вот кто был идеальным партнером, он любил съемочную технику, любил горы и любил кататься на лыжах. И когда он уходит от нее ради другой, она очень страдает. Лени издает в своей комнате долгий крик, с рыданиями бегает по квартире и наносит себе порезы ножом для бумаги. Ей нужно убить в себе эту любовь. А потом она начинает новую жизнь. Из танца она переходит на фабрику грез, в кино. Сокал знакомит ее с Луисом Тренкером, а тот уже с режиссером Арнольдом Фанком. Когда Сокал замечает, что Рифеншталь ради выгодной роли в фильме «Священная гора» вступила в связь и с Тренкером, и с Фанком, он аннулирует помолвку с ней. Потом ее любовниками будут в основном операторы, например Ханс Эртль, снимающий с ней фильм «S.O.S. Айсберг», и Вальтер Римль, который был оператором еще на съемках «Голубого света». Но Римль предостерегает Эртля: «Не дай соблазнить себя этой хищнице, а не то тебя ждет моя участь. Хочу предостеречь тебя от этой женщины, для нее мы как конфеты, которыми она лакомится, пока есть аппетит». А Сокал, режиссер, бывший возлюбленный, а теперь еще и сосед по Гинденбург-Штрассе, 97 (Вильмерсдорф), однажды выразился так: «Ее партнеры всегда были лучшими в своей области, ее нимфомания носила элитарные черты». Одним из этих мужчин Лени Рифеншталь восхищается только платонически. Она устроила у себя дома маленький алтарь Адольфа Гитлера, с бесчисленными фотографиями в золотых рамках. А когда она впервые встретилась с ним где-то на Северном море, то описывала потом встречу как оргиастическое природное явление: «Мне казалось, что вся земля простиралась передо мной, всё полушарие, а потом она вдруг раскололась посередине и из нее стал бить невероятный фонтан, такой мощный, что он доставал до неба и сотрясал землю».

*

Одиноко бредет он по своему пути, сутуло шагает по гравийным дорожкам маленького парка усадьбы Дорн [28]. Перед живой изгородью из бука его жена в прошлом году установила мраморный бюст. Разумеется, она хотела как лучше. Но для него это невыносимое зрелище. Потому что бюст изображает его самого — в должности и при званиях, гордого, с закрученными кончиками усов, увешанного орденами. Этот бюст — ежедневное унижение для него. Потому что теперь император Вильгельм II носит гражданскую одежду, вот он совершает послеобеденную прогулку в светлом летнем костюме, издалека доносится звук сирены, проезжает телега, несколько машин, потом наступает тишина. Монарх на пенсии. Хорошо, что хотя бы гравий немного хрустит, думает он, продолжая брести по парку в своей голландской эмиграции. Сегодня, как и каждый день, он думает о том, правильно ли он поступил тогда, в мрачном ноябре 1918-го, когда просто сбежал. Его ведь даже не свергали. Его политическим противникам до сих пор не хватает воспоминаний о настоящем восстании, о революции. Ему тоже. У него постоянно такое ощущение, что он в отъезде. Что в Берлине его ждет трон. И вот он неустанно колет дрова своей здоровой правой рукой, левую он, как всегда, прячет в кармане куртки. Колка дров помогает ему почувствовать себя хоть немного мужчиной, ему очень нравится, как поленья с треском расходятся под ударами топора. P-раз. Еще р-раз. А потом наступает время пить чай.

Он отпустил бороду, перестав бриться с первого же дня в Голландии, сначала была щетина, а к Рождеству 1918 года уже отросла острая белая бородка. Он упрямо задирает подбородок, его легендарные усы белы, как снег, их кончики теперь, поздним голландским летом, устало свисают вниз. Он не замечает, как на втором этаже дома, в дамских покоях с мебелью из берлинского Городского дворца, слегка сдвигается штора, перевешенная сюда из дворца Бельвю, и Гермина, вторая жена кайзера, наблюдает за его одинокой прогулкой. Урожденная Рейсс из старшей ветви династии, в окружении вещей из брошенных прусских дворцов она продолжает мечтать о триумфальном возвращении в Берлин, к преданным сторонникам. Еще в те времена, когда она была замужем за принцем Шёнайх-Каролатом, у нее на рояле стояла большая фотография императора. А после смерти мужа фотографий стало больше, восторженная Гермина заставила ими весь дом. А когда в Дорне скончалась императрица Августа Виктория, она написала своему кумиру письмо с такими душераздирающими соболезнованиями, что ему пришлось обручиться с поклонницей на тридцать лет моложе его самого. Гермина в первый же день потребовала, чтобы все работники в усадьбе обращались к ее супругу «Ваше величество» — так же, как она. Гермина регулярно ездит в Германию, налаживает связи со сторонниками, чтобы потом стать-таки императрицей, она обращается к Герингу, к Папену, к Гитлеру. Вильгельм ее не останавливает, ему нравится почет, хотя иногда это бывает утомительно, например, когда она в очередной раз организовала групповой визит из Берлина — сотня непонятных туристов стоит в парке и радостно кричит ему «Величество!» Вильгельм знает, что потерял актуальность, он часами колет дрова, гуляет, курит сигареты — бесконечный локдаун. По соглашению с правительством Нидерландов Вильгельм II может передвигаться только в радиусе пятнадцати километров от усадьбы Дорн. С монархией борются теми же методами, которыми потом будут бороться с пандемией коронавируса.

*

Аннемари Шварценбах по уши влюблена в Эрику Манн. Но Эрика Манн готова только по-дружески обниматься. Ее покорила тонкая душа андрогинной швейцарки, дочери шелкового фабриканта, но в ее темных глазах Эрика видит бездну, безнадежную потерянность, знакомую ей по брату Клаусу; точно так же, как брата, она обнимает подругу своими мускулистыми руками, подбадривает и старается хоть как-то оградить от внешних невзгод. И раз уж Аннемари не нашла в Эрике ту возлюбленную, какой желала (сердце Эрики принадлежит Терезе Гизе), то назначает ее родной матерью. «Твоё дитя А.» — так Аннемари подписывает свои романтичные письма к ровеснице Эрике, или — «твой братец». Внешне они действительно похожи то ли на братьев, то ли на сестер: правильные черты лица, мальчишеская фигура, короткая стрижка, игра с половой идентичностью в одежде, одна занимается литературой, другая фотографией, и обе ужасно любят независимость, которую дает собственный автомобиль. Любят на бешеной скорости гонять по Швабингу и по Курфюрстендамм, друг за другом или рядом, потом выйти из машины и заказать в баре по абсенту, снять кожаные перчатки, в которых управляют кабриолетом, и краем глаза замечать взгляды из-за задних столиков.

*

Всю Европу сотрясает мировой экономический кризис. Всю Европу? Нет! На счет Эриха Марии Ремарка каждый день поступают тысячи новых рейхсмарок. Его антивоенный роман «На Западном фронте без перемен» имеет большой успех в последние годы Веймарской республики, к июню 1930 года продан уже миллион экземпляров. Ремарку потребовалось десять лет, чтобы описать свои страдания на Первой мировой войне, десять лет молчания, поиска образов и слов для неизлечимых душевных и физических ран сделали его голосом поколения. У него было страшненькое детство в красивом Оснабрюке: двенадцать переездов, смерть старшего брата, его мама медленно и мучительно умирала от рака, а в доме царили страх и тоска. В родительской кухне никогда не пахло кофе и хорошим настроением. А на восемнадцатый день рождения, в июне 1916-го, приходит призывная повестка. Два года войны, ранений, страха и отчаяния. Потом десять лет ушло на осмысление войны. Сначала он был редактором корпоративного журнала производителя шин Continental, потом журналистом в берлинском издании Sport im Bild. И только здесь, в этом городе, несущемся в будущее, среди шестидневных велогонок, теннисных турниров, боксерских поединков, заездов гоночных болидов, только в купе этого скоростного поезда, что зовется жизнью, Ремарк смог наконец написать о парализующей тяжести войны: «Мы не нужны самим себе». Он говорит о том, на какие чувства не способно это поколение. Тот факт, что Эрих Ремарк взял себе второе имя, Мария, — лучшее свидетельство его преклонения перед Райнером Марией Рильке, умершим в 1926 году, героем для всех, кто считает молчание лучшей формой коммуникации с миром после того, что им довелось пережить.

*

Спекулянты наживаются на военных поставках — а есть ли такие среди художников? Нет. Вдохновенный Франц Марк был застрелен верхом на лошади, а именно этих животных он сделал в своей живописи символом высшей духовности. Август Макке, самый жизнерадостный из немецких экспрессионистов, умер мучительной смертью на бескрайних полях сражений во Фландрии. Эрнст Людвиг Кирхнер хоть и выжил, но его психика сильно пострадала, он перебрался в горы, зависим от морфия и живет в непрерывном страхе, что рядом с ним может разорваться снаряд. Одному лишь Отто Диксу удается отразить ужасы войны на картинах, по качеству близких к его довоенным работам. Теми же широко раскрытыми глазами, которыми он смотрел на растерзанные тела, смотрит он теперь на сексуальные битвы в Берлине, на шлюх и нуворишей, на бессмысленные позы и мертвые тела, которые пытаются продолжать танец, в то время как на их лицах уже проявляются улыбки посмертных масок, как на триптихе «Большой город». Разница между красивым и уродливым в живописи тоже стала чисто теоретическим вопросом. А он, профессор Академии художеств в Дрездене, преподает практику — безжалостный взгляд на действительность, непрерывное смешивание насилия, смерти и эроса. Это его новая вещественность. «Нужно было увидеть человека в диком состоянии войны, чтобы что-то понять о нем», — говорит он. Дикс утверждает, что любая война ведется «из-за вульвы». Так же холоден его взгляд на человеческие тела и после войны, он скорее охотник за головами, чем портретист. Взгляд своих больших, на выкате глаз он обращает не только на танцовщицу Аниту Бербер в красном платье, королеву ночной жизни Берлина, которую он в двадцатые годы рисовал в качестве символа стремления к смерти и которую потом, в 1928 году, вместе с женой Мартой действительно отнес в могилу. Он внимательно смотрит на всех, кого пишет, как будто собирает досье на этих людей. Так же неумолимо и пронзительно он смотрит на собственных детей — он писал Урсуса и Нелли еще новорожденными, так, как никто раньше не писал детей, они все в складках и морщинах, помятые после родов, вытаращенные глаза полны ужаса от того, что их забросили в этот мир [29].

*

Во время съемок «Голубого ангела» Йозеф фон Штернберг сталкивается с непростым выбором. Днем он снимает Марлен Дитрих и каждый раз бывает очарован ее легкой тяжеловесностью, ее ординарным аристократизмом, ее чувственной флегматичностью. Потом он показывает отснятый материал ледяной и загадочной Лени Рифеншталь, но та не может простить ему, что Лолой-Лолой он сделал Дитрих, а не ее. Дитрих, со своей стороны, терпеть не может Рифеншталь, она шипит, как кошка, когда Лени появляется на съемочной площадке студии UFA в Бабельсберге. Штернберг с каждым съемочным днем всё сильнее влюбляется в исполнительницу главной роли. И ее искусство обольщения давно уже направлено не на самовлюбленного Эмиля Яннингса, который играет учителя Гнуса, а на режиссера по ту сторону камеры. Дитрих чувствует «божественную и демоническую власть» этого строгого мужчины, который так одержим качеством и так одарен фантазией, что под его опекой Дитрих превращается в ту женщину, которой хочет быть. Да, потом она скажет, что он и создал ее своей камерой, что это была «смесь технических и психологических знаний с чистой любовью».

Штернберг приходит в ее берлинскую квартиру на Кайзераллее. Она заваривает для знаменитого режиссера чай, под взглядами любопытной дочери Марии и своего мужа. Они не знают, что Лени Рифеншталь с террасы на крыше своего дома может заглядывать в окна задних комнат квартиры Марлен Дитрих. А мы не знаем, соответствует ли истине то, что в январе 1930 года, как пишет Рифеншталь, «было еще неясно, кто последует за Штернбергом в Голливуд — Марлен или я».

*

Эрика Манн влюбляется в Терезу Гизе. У этой любви прекрасная основа: общий смех. Они знакомятся в Мюнхене в кабаре Карла Валентина и Лизль Карлштадт, потом сидят вместе и икают от смеха, заражаясь им друг от друга и от одинакового чувства юмора. Но в отличие от брака с Грюндгенсом эти отношения — не шутка. Нет, после Памелы Ведекинд это вторая большая любовь Эрики, но на этот раз две женщины встретились не как группа самопомощи, не как две страдающие дочери великих отцов, а как две молодых, странных одиночки, которые восхищаются друг другом и тем, как они не похожи на других. С одной стороны — Тереза: замкнутая, серьезная, чеканящая слова и только на сцене театра раскрывающаяся, до сих пор живущая с мамой и сестрой. С другой стороны — Эрика Манн: живая, подвижная, объездившая на своей машине пол-Европы, всегда в боевом настроении — неважно, при дворе Томаса Манна Первого или в богемных барах Берлина, Мюнхена, Парижа и Нью-Йорка. Но именно это неравенство сил оказывается необходимым для равновесия, они могут дурачиться вместе и смеяться друг над другом.

*

Маргарета Карплюс защитила в Берлине диссертацию по химии, а теперь проходит практику на фабрике IG Farben во Франкфурте, чтобы в следующем году стать владелицей половины акций кожгалантерейной фабрики своего отца Karplus&Herzberger. Во Франкфурте она живет со своим женихом, Теодором Визенгрундом Адорно. В какой-то момент они замечают, что у них, возможно, настоящая большая любовь. Тогда она редуцирует Вальтера Беньямина до очень личной и душевной переписки, а иногда вкладывает в письма чеки. Ситуация, в общем, нравится Беньямину: он любит роль средневекового миннезингера, страдающего от тоски, которая того и гляди превратится в ностальгию. А Адорно на какое-то время отходит от амурных дел на стороне. Иногда любви надо дать настояться, как хорошему чаю.

*

Йозеф фон Штернберг ради Марлен Дитрих уходит от своей жены Ризы. В конце 1930 года завершаются съемки «Голубого ангела», и вот в середине февраля Штернберг в одиночестве отправляется на корабле в Голливуд. В своей каюте на борту «Бремена» Штернберг обнаруживает корзинку с продуктами в дорогу, сюрприз от Марлен Дитрих. Спустя два дня после отплытия Штернберга берлинские газеты пишут, что Марлен Дитрих последует за ним.

*

Это не была золотая эпоха для большой любви. Это была эпоха «Романсов без сантиментов», как Эрих Кестнер назвал свое эпохальное стихотворение, сначала герои стихотворения делили друг с другом постель, и «И вдруг — нате вам! — видят: любви-то нет, / Как трость или зонтик она потерялась» [30]. Зимой у него куда-то запропастилась любовь к Маргот Шёнланк, она же Пони-Шапочка. Она горько плачет, он утешает ее. Так получилось, ничего не поделаешь. Он отправляется к новой любовнице, в письмах он называет ее Мориц, до сих пор неизвестно, кто это был. Он отправляется с ней на свое любимое Лаго-Маджоре, но признается маме: «Мориц сначала не хотела ехать, потому что она меня любит, а я ее не люблю». Потом она всё-таки едет с ним, и 10 марта 1930 года он пишет «дорогой мамулечке»: «Нужно отрубить всё мужское. Иначе эти передряги никогда не закончатся». Утопическая самокастрация в письме к маме — какая находка для фрейдистов. Но Кестнер, разумеется, ничего себе не отрубает. Он продолжает приносить женщинам несчастья, становясь всё холоднее (вокруг него буквально мороз). Он пишет стихотворение «Мужчина дает справку» и с удивительной честностью признается: А иногда советовал тебе уйти я.

Спасибо, что со мной ты до сих пор, Могла меня узнать, слова эти пустые, Боюсь, что любишь ты меня всему наперекор. [31] Вот так обстоят дела с любовью в 1930 году.

*

7 марта 1930 года в американском посольстве в Париже проходит вечерний прием, играет приятная, очень тихая музыка, солнце клонится к закату и ярко светит в окна, звенят бокалы, всё ужасно прилично. Великий фотограф Жак-Анри Лартиг скучает, он обменялся парой слов на ломаном английском с американкой, крашеной блондинкой, потом целую вечность ждал у бара своего напитка, уже смеркается, и тут на пути к гардеробу его поражает молния. Она бьет из двух карих глаз с поволокой, полных бесконечной тоски. «Bonsoir, madame», — лепечет он. Она явно собирается танцевать, и вот Лартиг резко меняет направление, спрашивает ее имя и приглашает на танец. Ее зовут Рене Перль, так она представляется, она из древнего румынского аристократического рода. Для Лартига это звучит как песня. Во время медленного танца ее губы оказываются совсем рядом с его губами, его рука скользит вниз по вырезу на спине, она совсем не сопротивляется, и он уже влюблен. После танца они вместе уходят с приема и проводят следующие два года, почти никогда не расставаясь.

В 1930 году было много некоронованных королев, в основном это актрисы, но если и была женщина, чья аура до сих пор поражает нас на фотографиях Лартига своей чувственной дремотностью, то это Рене Перль. Рене в Биаррице, в Жуан-Ле-Пен, Кап-Д’Антиб, Сен-Тропе. Широкие белые брюки, оливковая кожа, легкие светлые топы, золотая цепочка или скромный браслет, элегантность как она есть, полная тихого аристократизма и потаенной страсти. И всегда эти невероятные губы, эти короткие, слегка завитые волосы и самое главное — эти темные глаза, полные бездонной восточноевропейской меланхолии. И только когда на фотографиях она открывает рот и становятся видны ее мелкие зубы, она вдруг превращается из иконы в человека. Но Лартигу она нужна в качестве иконы. Поэтому он просит ее не улыбаться или улыбаться минимально, он хочет снимать ее сомкнутые, накрашенные губы. Фиксировать ее женственное тело в светлых летних платьях на фоне моря, пальм, преддверия рая. Начиная с 7 марта 1930 года они два года существуют в симбиозе, проводят вместе каждый день и каждый день Лартиг фотографирует ее. Они одержимы друг другом. Нигде начало тридцатых годов не выглядит так чувственно и благородно, как на этих черно-белых фотографиях. Это образы обожествления.

Спустя какое-то время Рене Перль начинает поклоняться сама себе. Она снимает мастерскую в Париже — и пишет себя. Каждый день. Чудовищно безвкусные картины. Всегда одни и те же сжатые губы, покоящиеся на ее бледном лице, как две лодки в свете луны. Потом приходит Лартиг и фотографирует Рене Перль, пишущую портреты Рене Перль в своей мастерской. Раньше только он вращался вокруг нее, а теперь и она кружит вокруг себя. Разумеется, это добром не кончится.

*

Генрих Манн понимает, что его роман с Труде Хестерберг — некий жест отчаяния. Он просто хочет как-то освободиться от постылого брака с женой Мими. Та в конце двадцатых годов боролась за их брак и против лишнего веса на курортах Мариенбад и Франценсбад. Граф Гарри Кесслер смотрит на нее благожелательными глазами ценителя искусства: Мими Манн — «аппетитный, довольно пышный Ренуар». Но роман с Труде Хестерберг стал последней каплей для Мими и Генриха Манн, и весной они разводятся. Как это часто бывает, официальная причина развода, в данном случае Труде Хестерберг, уже потеряла актуальность. Генрих Манн переезжает в Берлин, Мими Манн с дочерью Леони остаются в Мюнхене, а когда рассеивается дым разводных битв, Мими пишет бывшему мужу: «Для меня ты единственный, ради кого стоит страдать». Но пятидесятидевятилетний Генрих Манн уже утешился — в Ницце, с Нелли Крегер, тридцатидвухлетней аниматоршей из берлинского бара «Баядерка» на Кляйст-Штрассе, с которой он весной 1930 года спонтанно рванул на юг Франции (кстати, начиная с 1913 года он каждой весной ездит со своими женщинами в Ниццу, всегда в гостиницу «Hotel de Nice», в один и тот же номер, такое вот навязчивое повторение).

У Гениха Манна давно заметна почти сентиментальная страсть к женщинам легкого поведения, вызывающая скептические комментарии его строгого брата Томаса. С Нелли Крегер он познакомился в разгар развода, зимой, в тот вечер ему было особенно грустно и кончики его русых усов особенно уныло свисали в баре «Баядерка». И когда две других дамы исчезли из его жизни, он, по его собственному выражению, «активировал» старое знакомство. На практике это означает следующее: он покупает ей белье, рисует ее обнаженной, это ему всегда нравилось. Но теперь есть и что-то новое. Нелли Крегер — первая «куртизанка», с которой он хочет жить вместе.

И вот 23 марта 1930 года в кинотеатре на Английской набережной они с Нелли Крегер смотрят фильм «Голубой ангел». За неделю до официальной премьеры продюсер студии UFA Эрих Поммер специально поехал к знаменитому писателю, чтобы порадовать его персональным показом под пальмами. Генрих Манн доволен, что ему уделяют столько внимания. Генрих Манн доволен и замечательным фильмом, потому что он тоже нашел свою роковую Лолу-Лолу — но не такую, которая доводит до безумия, а такую, которая держит за руку и восхищается им. Это ему ужасно нравится.

*

Вечером 31 марта 1930 года проходит торжественная премьера «Голубого ангела» в кинотеатре «Глория» в Берлине. Фильм демонстрирует триумф декаданса над последними остатками мужского достоинства. Марлен Дитрих в роли непристойной Лолы уничтожает благонравного мужчину. Публика в полном восторге. Это еще и триумф Марлен Дитрих над последними остатками немого кино. Будущее наступило, и она первой воспела его. Той же ночью Марлен Дитрих садится на вокзале Цоо, всего в двухстах метрах от кинотеатра, в поезд, идущий к морю. В Бремерхафене она сядет на корабль в Америку и устремится в Голливуд. Ее любовник в отставке Вилли Форет провожает ее до поезда. Ее благонравный муж в командировке в Мюнхене. С ним уехали их дочь и няня. Она звонит ему из вокзального ресторана, чтобы попрощаться, и почти ничего не слышит из-за грохота поездов. Она шепчет «адьё» и спешит к своему поезду. Вилли Форет несет ее чемоданы, она несет на лице улыбку женщины-победительницы. На платформе ждет ее берлинская экономка, которая едет с ней в долгое путешествие. Поезд отправляется, Марлен Дитрих неловко машет из окна, у нее в руке розы, которые ей вручили на сцене кинотеатра «Глория». Утром она запишется в списке пассажиров в Бремерхафене: «Мария (Марлен) Зиберт-Дитрих, замужем, актриса из Берлина». Когда она у себя в каюте закрывает глаза и волны бьют о борт, она слышит восторженные крики публики на премьере «Голубого ангела». А во сне она улетает — к Йозефу фон Штернбергу.

*

Виктор Клемперер сходил на «Голубого ангела», и его раздирают противоречия. «По сюжету это мелодраматический китч, тут всё ясно. Но он работает. Марлен Дитрих чуть ли не лучше самого Яннингса. Этот нейтральный тон, не грубый, не плохой, не сентиментальный — а глубоко человечный и аморальный: „Уже давно из-за меня никто не дрался“ — вот так фраза, без всякого пафоса и с ноткой благодарности. Я мог бы много написать об этом». Кажется, Клемперер догадывается, что этой фразой из фильма Дитрих предвосхищает всю свою будущую жизнь: мужчины будут драться из-за нее. Для самого же Клемперера поход в кино с женой Евой — редкое приключение, выход в единственное место, где они чувствуют себя в безопасности. Извне им грозит начавшаяся антисемитская агитация, изнутри — депрессия Евы. «Дни тянутся уныло, иногда очень грустно, состояние всегда подавленное. Мне страшно». В своих дневниках Клемперер не только описывает свою жизнь еврея-протестанта, специалиста по романской филологии в Дрезденском университете, на которого усиливается давление. День за днем, неделя за неделей он рассказывает о большой любви к Еве, своей жене, и о демонах, преследующих ее. И о своей беспомощности: «Хуже всего короткие прогулки. Полный мрак, любой разговор либо не клеится, либо переходит на грустные темы. Я потерял контакт с Евой. Все мои попытки утешения она воспринимает с горечью и разбивает логикой».

*

Двадцатитрехлетний Жан-Поль Сартр после первых совместных ночей требует от двадцатиоднолетней Симоны де Бовуар совершенно новой формы брака. В его основе должна лежать свобода для обеих сторон — ну как, согласна? Или ему придется уйти. Несмотря на всю свою любовь. Симона переводит дух, она не может так быстро отказаться от своих девичьих мечтаний, два месяца назад на лугах Лиможа всё казалось еще не таким современным, но ладно. Она любит этого мужчину, а его можно получить, кажется, только на таких условиях. В конце концов, он же гений, по его же собственным словам. А для полного раскрытия гениальности ему нужна свободная сексуальная жизнь. Для стимуляции творческих сил. Он не хочет в двадцть три года на всю жизнь отказываться от романов. Пока Сартр защищает свою свободу, де Бовуар после их первой настоящей ночи любви не может сообразить, как могла бы выглядеть ее свобода. Но Сартр говорит: «Я дарю вам пожизненную свободу, Симона, это лучший подарок из всех, что я мог бы вам сделать». Судя по всему, удостоенная такой чести полагает, что дареному коню в зубы не смотрят. Она соглашается и со следующим условием Сартра: полная прозрачность, открытый разговор обо всем — о чувствах, романах, желаниях. Никаких детей, потому что они только отвлекают, требуют внимания и времени. А в остальном Симона может быть спокойна. Разумеется, он всегда будет любить только ее, их любовь «первостепенна». Она лежит в основе пакта. Но согласна ли она на то, что он не будет извиняться за свои романы, за «дополнительные» связи? Да? Симона де Бовуар кивает. Потом Жан-Поль Сартр убегает, ему пора на поезд, он отбывает двухлетнюю воинскую повинность на метеорологической станции в Сен-Сир-сюр-Мер. Он совершенно растерян из-за того, что де Бовуар согласилась на его условия, потом он признается, что это погрузило его в «некоторую меланхолию».

*

Вальтер Беньямин старается ускорить развод с женой Дорой, чтобы жениться на своей подруге Асе Лацис. Никогда ранее, пишет он своему другу Гершому Шолему, он так не ощущал преображающую силу любви, как с ней, «поэтому многое в себе я открываю впервые». Двадцать седьмого марта 1930 года, после изнурительной гражданской войны, его брак с Дорой наконец-то официально расторгнут, но Беньямину приходится столкнуться с тем, что Ася Лацис уже вернулась в Москву. Похоже, она не имела в виду ничего серьезного. И рассталась с мужчиной, у которого теперь совсем ничего нет, потому что всё, что принесла в семью его жена, ей же и отошло. И Вальтеру Беньямину приходится открыть в себе еще одну ипостась: брошенного мужчины.

*

Весной 1930 года Зельда Фицджеральд совсем теряет рассудок. После того как Ф. Скотт Фицджеральд привез ее утром 23 апреля в психиатрическую клинику с печальным названием «Malmaison», после того как он передал в руки врачей кричащий, дерущийся комок нервов, утверждавший, что не может ложиться в больницу, потому что пропустит уроки балета, Фицджеральд едет на машине домой, испытывая растерянность и облегчение. Вернувшись в квартиру на рю Перголь, 10, он читает второй том «Заката Европы» Освальда Шпенглера. Пишет Хемингуэю: «Нет ничего прекраснее этой книги, даже близко». Потом отправляется на кухню и достает бутылку джина. Его лицо меняется с каждым глотком, кожа натягивается, и после второй рюмки его лицо напоминает посмертную маску. После второй бутылки — мумию.

*

Лиза Маттиас снова едет с Куртом Тухольским в Швецию. Но на этот раз улетучилось всё волшебство, что год назад влекло их на север. Она разочарована его многочисленными романами, она устала от его брака с парижской Мари, который всё никак не заканчивается. Но она пообещала обставить ему дом. Ей удалось снять дом в Хиндосе, красивый голубой дом, вокруг которого очень уютно стоят девять сосен, как будто защищая от невзгод. В Гётеборге они покупают мебель, она кое-как обставляет комнаты, но даже не старается создать домашний уют, как она умеет. Атмосфера в их отношениях холодна, как шведский март. Лишь изредка случаются оттепели. Тогда Курт Тухольский кладет на новый стол из Гётеборга новое стихотворение Эриха Кестнера, оно называется «Семейные стансы», совсем свежее:

Люди — те, что любят, ненавидя, Ненавидят до корней волос. И, как в сейфе, спрятано в обиде Всё, что высказать не удалось.

Смотрят пристально, как на дуэли,

Друг на друга, начиная бой.

Через миг, уже почти не целя,

Бьют врага недрогнувшей рукой.

Но внезапно, как это ни странно,

Ненависть, устав, уходит вспять.

И они, залечивая раны,

Силятся хоть что-нибудь понять.

Чтоб затем, очнувшись от дурмана,

Снова мужем и женою стать.

Ведь любовь, вернувшись к ним обратно,

Им опять покажется приятной. [32]

Но Лизу Маттиас больше не собьешь с толку, не заставишь очнуться от дурмана и увидеть в любви что-то приятное. Она уезжает — на юг, в любимый Лугано, и пишет своей подруге Кете: «С Тухо дела не ахти. Я не выдерживаю. Не готова быть женой моряка». После ее отъезда Тухольский вскоре начинает учить шведский язык с Гертрудой Майер, дочерью шведки из ближайшей деревни. И уже в мае он едет в отпуск в Англию с ней, а не с Лизой Маттиас.

*

Любовь — единственное, что кажется Людвигу Витгенштейну очень сложным. Всё остальное он понимает. Но Маргерит Респингер, юная и жизнерадостная студентка Венской академии художеств, подруга его сестры Маргарет, сводит его с ума. Он влюблен, хочет поцеловать ее, но панически боится внутренне испачкаться из-за своего возбуждения. Он лепит ее бюст и отправляет его своим родителям. Он пишет ей письма почти каждый день. Когда она подарила ему на день рождения носовые платочки, Витгенштейн записывает в своем дневнике, в Кембридже, 26 апреля 1930 года: «Из всех ныне живущих людей ее потеря была бы для меня самой тяжелой, и это не шутка, я люблю ее или, по крайней мере, надеюсь, что люблю».

К сожалению, Витгенштейн одержим стремлением сохранить идеальную чистоту. Он говорит ей, что представляет себе брак без секса и уж точно без детей, потому что она для него — святыня. Маргерит растерянно смотрит на него. Да он и сам недоволен своим высоким идеалом. Например, 2 мая он пишет: «Если бы я был достойнее, то и моя любовь к ней была бы благороднее». А 9 мая — записывает, что определенно влюблен в нее, хотя положение «безнадежно». Он разрывается между желанием ее поцелуев и страхом перед грозящей ему сексуальной чувственностью, которая каждый раз поднимается в нем, а он не может ничего поделать. Он ломает голову над тем, как можно жить в браке, соблюдая целомудрие. Но эту логическую проблему ему так и не удастся решить.

*

Любовь, как и всякая мечта, становится тем больше, чем дольше ждешь ее осуществления.

*

Нинон Дольбин, урожденная Ауслендер, по прозвищу Иностранка [33], по-прежнему ждет въездной визы в сердце Германа Гессе. Есть две проблемы. Во-первых, у нее по-прежнему прекрасные отношения со своим бывшим мужем, театральным художником Альфредом Дольбином, с которым она, строго говоря, еще совсем не разведена и с которым она охотно проводит время в Берлине и на юге Франции (отчасти чтобы отдохнуть от капризов и жалоб Гессе). Во-вторых, Герман Гессе не очень-то подпускает ее к себе. Нинон, мечтательная еврейка из Черновцов, из самого дальнего угла империи Габсбургов, является его поклонницей уже больше двадцати лет и пишет ему письма с 1914 года — тогда ей было всего четырнадцать лет, то есть лучший возраст для чтения Гессе. Она боготворит его, Гессе для нее то Зевс, то святой Франциск, но всегда господин и повелитель. После первой ночи любви она торжественно объявляет: «Я не могу называть тебя по имени, как евреи не могут называть имени Иеговы». А после второй: «Когда твоя голова лежала у меня на животе, мне казалось, что я держу распятого». Ни больше ни меньше.

Для Гессе такое обожествление — перебор. Хотя ему и нравится, что она так принимает его в свои объятия со всеми его страданиями. Его любовь к Нинон такая же запутанная, как и текст его книги «Нарцисс и Гольдмунд» — в основном это, пожалуй, чересчур пафосная и простоватая проза, но когда Нарцисс говорит о любви, фразы об эмоциях у Гессе получаются настолько совершенными в своей неоднозначности, что некоторых они поражают в самое сердце. Наверное, именно такая искренняя многозначность стала причиной того, что в конце концов Гессе поселил Нинон в каменном доме в Монтаньоле, кантон Тичино, где он живет сам; правда, Нинон в Casa Camuzzi досталась темная квартира на первом этаже с плесенью на стенах. А он живет наверху, в солнечном правом крыле с прекрасным видом на озеро Лугано и горы, в непрерывном ожидании холодного прилива творческих сил. Совсем недавно вышел его «Степной волк», эта безжалостная и душераздирающая книга авторских откровений. Она так разодрала его душу и тело, что теперь он постоянно болеет и жалуется. Он впервые ощущает свой возраст и совсем не выбирается из Монтаньолы — и нечасто удостаивает вниманием бедную Нинон из темных каморок на первом этаже. Когда ему что-то нужно от нее (а ему нужно довольно много), он кладет на столик между этажами «письмо». В основном там унизительные приказы, требования дистанции и заказы еды. Если она, по его мнению, позволила себе слишком много, то он сообщает ей письменно, что она здесь в положении «гостьи» и не более того. В этом доме общаются как в монастыре траппистов. Да, этот, на первый взгляд, такой миролюбивый, мягкий писатель с загорелым лицом и в соломенной шляпе на самом деле — изрядный невротик, когда чувствует какое-то давление (а он чувствует его постоянно). Изредка, когда у него хорошее настроение (а такого не бывает почти никогда), он рисует на письмах птичек или изображает акварелью дерево в своей милой манере, напоминающей иллюстрации к детским книгам. Еще реже Гессе приглашает красивую и добрую Нинон в свои спальные покои. Он панически боится снова стать отцом. Гессе знает, как Нинон хочет ребенка. Поэтому перед тем, как она переехала к нему, он прошел в Берлине стерилизацию, а ей ничего не сказал об этом. Как и о другой мере предосторожности: он попросил своего лучшего друга, психоаналитика Йозефа Ланга, составить гороскоп Нинон.

*

Одиннадцатого мая 1930 года Зельду Фицджеральд отпускают из психиатрической клиники «Malmaison», потому что ей удалось убедить врачей в том, что ее преподавательница балета ужасно по ней скучает, и сама Зельда тоже не может жить без нее. Она действительно едет прямо к ней, но говорит очень сбивчиво, обнимает ее перед другими ученицами, в результате мадам Егорова отправляет ее домой. В полном отчаянии она впервые пытается покончить с собой. Скотт Фицджеральд в панике пытается что-то придумать для спасения обезумевшей жены. Решение он находит во Французской Швейцарии, в роскошной клинике «Les Rives de Prangins» в Ньоне под Женевой, где буки пострижены так же, как в Версале. Когда Зельда заселяется в свою палату, она ставит на прикроватный столик фотографию не мужа и не дочери, а своей учительницы танцев. Ее лечащий врач Оскар Форель быстро ставит диагноз: шизофрения.

Она тут надолго, говорит Фицджеральду доктор Форель, может быть, вам тоже в это время пройти реабилитацию и избавиться от алкогольной зависимости? Не понимаю, о чем вы, возмущается Ф. Скотт Фицджеральд, идет к себе в гостиницу и выпивает двойной виски.

Фицджеральду в первое время разрешают видеться с женой только раз в две недели, поэтому он кочует по шикарным гостиницам — Глион, Веве, Ко, Лозанна, Женева. Она пишет ему из своей палаты: «Наши разночтения, как ты понимаешь, слишком велики. Нет никакого смысла продолжать. Поэтому ты можешь немедленно сделать всё, что требуется для развода». Это еще весна. Потом наступает лето, ласточки летают низко, потом осень, платаны сбрасывают свои желтые листья, потом зима, и с гор дует холодный ветер. Скотт Фицджеральд не подает на развод, вместо этого он раз в два дня посылает жене из гостиницы букет роз. В таком расстроенном состоянии, в равнодушных гостиницах с коврами на полах, заглушающщими шаги и впитывающими слезы, там, в компании очень дорогого плохого джина, с расстроенными финансами из-за трат на номера и на клинику, с расстроенным здоровьем из-за огромных порций алкоголя, которые он начинает принимать с часу дня, именно там, в плену страха, прикованный к берегам Женевского озера, Скотт Фицджеральд пишет летом и осенью 1930 года несколько величайших своих рассказов: «Как ты мне…», «Бурный рейс», «Опять Вавилон». Именно там он находит уникальную интонацию своих тридцатых годов, такую болезненно-сладостную. Зельда получает в клинике все мыслимые лекарства того времени — морфий, белладонну, барбитураты, из-за экземы ее пеленают, она не сопротивляется, улыбаясь, будто с другой звезды. А когда она всё же выходит из себя и бунтует, ее на несколько дней успокаивают уколами.

*

А как же Поль Элюар, муж-рогоносец Галы, реагирует на ее увлечение Сальвадором Дали? Весьма нестандартно. Он позволяет супруге и ее другу жить в квартире на Монмартре, которую вообще-то купил и обставил для себя и Галы. Но иногда Гала спит и с Элюаром, чтобы не засохнуть рядом с Дали и его причудливой сексуальностью. Элюар пишет ей в Кадакес, в ее маленький каменный домик у моря: «Люби меня, когда тебе хочется, пользуйся свободой». А когда он всё более отчетливо осознает, что потерял свою возлюбленную, что она останется с Дали, то пишет ей о том, что по ночам, когда ему одиноко, он предается рассматриванию ее обнаженных фотоснимков. Что поделать, говорит он, теперь приходится вести «жизнь побежденного».

*

Семнадцатого апреля Памела Ведекинд выходит замуж за Карла Штернхайма. Он в прекрасном расположении духа, его усы снова отросли и сияют темно-каштановым блеском, его взгляд немного затуманен, но в нужный момент он успешно произносит «да». Памела хотела, чтобы бракосочетание прошло обязательно в ЗАГСе района Моабит, именно тут в 1906 году поженились ее любимый отец Франк и ее мать. После церемонии они идут в ресторан гостиницы «Эден» — именно туда, где Билли Вильдер когда-то подрабатывал танцором, Марлен Дитрих играет в гольф на террасе на крыше, а Жозефина Бейкер частенько ест у барной стойки картофельный салат. На странную свадьбу душевнобольного драматурга (какая подходящая профессия!) и его молодой жены собрался узкий круг. Готфрид Бенн уже сложил с себя полномочия лечащего врача Карла, потому что они оба, Карл и Памела, «не совсем адекватны. Остается только предоставить их своей судьбе». Похожего мнения придерживается и Клаус Манн, бывший жених Памелы. Он не пришел на свадьбу — вместо этого он отправил им через издание Literarische Welt свою «Непроизнесенную речь на свадебном обеде одной подруги». Он до сих пор обижается на то, что она пренебрегла им. А его непроизнесенная речь — очень интересная попытка описать ситуацию с любовью в 1930 году: «Эти свадьбы распространяются среди нас как эпидемия. Брак — это наша патетическая попытка преодолеть одиночество, хотя мы знаем, что оно окончательно. Все эти браки не связаны ни с деньгами, ни с сексом. Я должен признать, что это браки по любви. Любовь — это попытка человека преодолеть свое непреодолимое одиночество. Твоя попытка тоже серьезна и прекрасна — у меня нет поздравлений лучше этих. Не имею права пророчить, что эта попытка окажется удачной. На твоей следующей свадьбе я вряд ли найду слова лучше этих — даже если это будет наша свадьба». Клаус Манн и Памела Ведекинд не просто никогда не поженятся, нет, они даже никогда не увидятся после этого поздравления.

Тилли Ведекинд, мать невесты, совсем измучилась из-за матримониальных планов своей дочери и начала названивать Готфриду Бенну, потому что знала, что тот был врачом ее будущего зятя. Впервые услышав его голос, она почувствовала, что ее как будто «гладят и гипнотизируют». Через несколько дней после свадьбы это произошло на самом деле. Ведекинд и Бенн, оба родившиеся теплой весной 1886 года, впервые встречаются наедине. Тилли Ведекинд надевает черное вечернее платье и пальто — ее очень забавляет, что эта модель называется «веселая вдова». Ровно в восемь она слышит звонок в дверь, шелест бумаги, которую Бенн снимает с цветов и аккуратно складывает. И вот он стоит в дверях: с букетом гвоздик. Он перестал лечить зятя. Он собирается заняться телом тещи.

Она открывает дверь и видит: «Мягкая линия губ и печальные глаза. У него странный взгляд, такой далекий, глубокий, печальный». Она впускает его в квартиру, они садятся. Бенн рассказывает о Лилли Бреда, своей подруге, покончившей жизнь самоубийством, — какая изящная увертюра для первого вечера с женщиной, которая увлечена тобою. Но Тилли Ведекинд знала Лилли Бреда, причем детально — на мюнхенской премьере пьесы «Франциска» ее мужа Франка Ведекинда именно она вылезала обнаженной из колодца. Так что круг замыкается. И тут звонит Памела, она спрашивает, нельзя ли ей переночевать сегодня у матери, потому что Карл немного буянит. «Конечно, доченька» — отвечает Тилли, а Готфрид Бенн быстро собирает свои вещи и уходит.

А 24 апреля 1930 года Бенн уже приглашает Тилли Ведекинд в театр, потом к себе домой, в свою квартиру-кабинет на улице Бель-Альянс. Вместо того чтобы раздеваться, он одевается: надеюсь, вы не против, говорит Бенн, если я накину врачебный халат, я так привык к нему, в нем я чувствую себя лучше. Реакция Тилли Ведекинд: «Я подумала, ну вот, сейчас он меня зарежет». Он ведь с таким наслаждением воспел свой патологический опыт в стихах цикла «Морг», она читала их с приятной дрожью — тогда, до большой войны. Но сейчас его интересует живая плоть. Д-р мед. Готфрид Бенн, надежно укутанный в белый халат, приносит тарелку с бутербродами, два бокала шампанского и спрашивает, брила ли она волосы на затылке, — и нежно проводит по ним рукой.

Теперь готов состав для самой странной пьесы Бенна. Режиссер Бенн ставит жесткую версию menage-a-trois — параллельно с Тилли Ведекинд он имеет интенсивные отношения с Элинор Бюллер, ближайшей подругой своей бывшей любовницы Лилли Бреда. Начинается девятилетняя двойная жизнь, и две женщины так никогда и не узнают о существовании друг друга. Они для него — «небесная» (Элинор) и «земная любовь» (Тилли), две бывшие актрисы, почти ровесницы, всегда аккуратно одетые, а их душа всегда готова вспыхнуть от нежных строк из-под его пера. Когда две женщины желают навестить его в одно время, он всегда может сказать одной из них, что поэту иногда нужно побыть в одиночестве, иначе его творческие силы иссякнут. И она, конечно, относится с пониманием.

*

«Сексуальность, — пишет в эти дни уже пожилой Фрейд, — относится к самым опасным функциям индивидуума».

*

Тем временем Генри Миллер приехал из Нью-Йорка в Париж, приехал без своей жены Джун, оставшейся в Нью-Йорке. Он совсем обеднел; днем он пытается заработать несколько франков, ночью ему надо как-то устроиться на ночлег, а утром — раздобыть кофе. Он решил, что именно здесь он станет знаменитым писателем, он стучит и стучит на своей пишущей машинке, но у него никак не получается текст, который устраивал бы его. Боль засела слишком глубоко, чтобы книга о писателе, жена которого изменяет ему с женщиной, могла бы стать литературой, а не просто проработкой собственной травмы. Он замечает, что всё вокруг подавляет его — город, жара, его личные ожидания: «Монпарнас, — пишет он, — это унылое место. Сексуально перевозбужденные и пьяные, эти люди на самом деле несчастны». Он бродит по улицам, каждый франк, который ему удается раздобыть, он сразу относит к проституткам, часто бывает в «Кафе дю Дом», в «Ротонде», там он всегда ждет, что кто-то из знакомых американцев заплатит за выпивку. Он согласен на любую женщину, любую бутылку, любую кровать, которые удается заполучить. Генри Миллеру сорок лет, но он совсем плох. В какой-то из дней он всё же заканчивает свой роман, точнее, это происходит 24 августа 1931 года. Когда его жена Джун, приехавшая из Нью-Йорка, читает рукопись, она приходит в ужас: «У тебя на всё очень узкий мужской взгляд, ты всё сводишь к сексу. А дело совсем не в этом, тут речь идет о чем-то более тонком и прекрасном».

Да и сам автор кажется Джун малосимпатичным после стольких месяцев деградации. Исхудавший, почти совсем лысый, без намека на огонь. Она говорит, что хотела бы видеть его «более ярким, молодым, романтичным».

В результате 25 августа 1931 года Генри Миллер начинает писать новую книгу — яркую, молодую, романтичную. Он заправляет в машинку первый лист бумаги, затягивается сигаретой и печатает: «Тропик Рака. Автор Генри Миллер». И что это будет, спрашивает Джун. Генри Миллер отвечает: «Книга о Париже: от первого лица, без цензуры, без формы — к черту это всё!»

*

Под ногами мягкий песок, наверху высокие кроны сосен, в носу густой запах черники, в ушах шум волн, набегающих на берег, одна за другой, одна за другой. С запада дует теплый ветер. Потом все члены этой такой большой и такой странной семьи Манн будут говорить, что были счастливы тем летом 1930 года, на северо-восточном краю Германской империи, в Ниддене [34] на Куршской косе, где писатель на средства от только что полученной Нобелевской премии построил дом на светлом песке. Дом красуется на высокой дюне между прусской лазурью узкого залива и пронзительно-зеленым цветом Балтийского моря, а над ним в бескрайнем небе громоздятся облака, свет не знает преград на этой неспокойной полосе между материком и морем, между цивилизацией и природой.

Вечером вся семья поднимается на высшую точку дюны и смотрит на заход солнца. «Тут можно только петь осанну», — говорит Катя Манн, она, как настоящий член семьи Манн, тоже научилась прятать свои чувства за иронией.

«Отпуск» тоже заключается в кавычки. Томас Манн уже давно объяснил жене, что не понимает «бездеятельного отдыха». И она это знает. А под открытым небом он, по его же словам, работать не может, ему нужна крыша над головой, «чтобы не происходило мечтательного испарения мыслей». Да, Томас Манн действительно так говорит. Даже при тридцати градусах в тени. Он говорит о Ниддене: тут будут проводить «летние каникулы наши школьники», в качестве «противовеса нашему южнонемецкому местожительству». Южнонемецкое местожительство! Даже штормовой ветер не может вымести из головы Томаса Манна канцелярские обороты.

Г од назад Манны впервые провели тут отпуск, тогда они и нашли этот участок на возвышенности с видом на залив, под высокими северными соснами. Год длилась стройка, и вот дом готов принимать гостей, на чертежах он называется «дача Томаса Манна». Нидден был, конечно, не самым удобным вариантом при южнонемецком местожительстве, до него тысяча километров и два дня пути, бесконечно долгий ночной поезд сначала до Берлина, потом следующей ночью — в Кёнигсберг, далее пересадка на другой поезд, наконец на пароходе в Нидден через залив. Безумное путешествие с толпой детей и кучей чемоданов. И вот 16 июля они прибывают, они отправились на вокзал сразу, как только начались каникулы у двух младших — одиннадцатилетней Элизабет и двенадцатилетнего Михаэля. Вся деревня вышла на пристань встречать новых знаменитых соседей. Томаса Манна в светло-бежевом пальто поверх костюма-тройки такая помпа немного нервирует, а его жене Кате всё нравится. Если не считать зачатия шести детей, в супружеской постели Манн обычно чересчур спокойно, поэтому она рада оказываемому ей вниманию. Пусть даже от машущих руками нидденских жен рыбаков из Ниддена. Но Катя Манн тоже никак не показывает своего волнения, сходя на берег. В семье Манн все соглашались с негласным правилом: лучшее проявление эмоций — минимальное их проявление.

*

Когда Эрих Мария Ремарк женился на ослепительно-красивой в то время Ильзе Ютте Цамбоне, ему пришлось вести подсчеты. Результат: в ней четверть немецкой крови, четверть итальянской, четверть эксцентрики и четверть меланхолии. Ради него она развелась с табачным фабрикантом, а сейчас они проживают в квартире на Гогенцоллерндамм в Берлине. Он не упоминает о любви, когда сообщает сестре о том, что женится. Но говорит: «Я хочу попытаться сделать человека счастливым — хотя бы другого человека, потому что сам я на это не способен». Нам, сегодняшним, подкованным в психологии, сразу становится ясно, что из этой затеи ничего не выйдет. Они с женой не хотят заводить детей — только собак. Они покупают Билли, ирландского сеттера. Но Билли не умеет ни сторожить, ни пасти овечек, поэтому Эрих Мария Ремарк и Ютта Цамбона уже вскоре начинают искать в кафе и ночных клубах Берлина новых побед, каждый сам по себе. Он — в шляпе и с элегантной тростью, она — в дамском костюме и туфлях на высоких каблуках, похожая на сфинкса. Ютта заводит роман со сценаристом Францем Шульцем, который как раз работает над сценарием фильма «Трое с бензоколонки» [35]. Menage-a-trois в фильме складывается намного успешнее, чем между Юттой Цамбоной, Ремарком и Францем Шульцем. Однажды Ремарк забирается через открытое окно спальни в квартиру Франца, где гостит Ютта, и так жестоко избивает соперника, что тому приходится неделю ездить на студию UFA с фингалом и с вывихнутым плечом — Билли Вильдер снабдил нас подробной информацией об этом.

Но уже скоро Ремарк, униженный амурными похождениями Ютты и избегающий публичности после ошеломительного успеха «На Западном фронте без перемен», начинает роман с Бригиттой Нойнер, своим агентом и менеджером. Она регулирует доступ журналистов к своему подопечному — и свой доступ в его спальню. Ее собственный брак дышит на ладан, и благодаря такой равной позиции временная любовная связь между ними налаживается прекрасно, она бодрит, благоприятствует пищеварению и не бросается в глаза. Четвертого января 1930 года брак между Эрихом Марией Ремарком и Юттой Цамбоной расторгается по обоюдному согласию. Но именно после развода им становится веселей жить вместе. Они немедленно отправляются в Давос кататься на лыжах. Потом Ремарк один продолжает путешествовать по Европе, прячась от славы и от себя. Периодически он продолжает новую рукопись с подходящим названием «Возвращение». Вскоре он пишет с морского курорта Херингсдорф своему агенту Бригитте, что у него готовы восемьдесят страниц новой книги: «Мне тебя не хватает — забавно, да? Даже сильно не хватает». Насколько слабо он различает свои чувства, настолько же недоверчив он и к своим желаниям, он может говорить о них только в контексте «забавности». А Бригитте Нойнер всё это скоро перестанет казаться забавным. Потому что ей находится замена на посту первой куртизанки при дворе Эриха Марии Ремарка. Вернувшись из путешествия, он познакомился в салоне Бетти Штерн с новой дамой сердца — Рут Альбу. Кроме того, свежеразведенная супруга Ютта тоже не отступается от Ремарка. Она надеется на то, что всегда есть пути к возвращению. Да, только после развода с Ремарком Ютта Цамбона начала по-настоящему любить его.

*

Приехав в Голливуд, Марлен Дитрих сразу же снимается в своем первом фильме на студии Paramount. Йозеф фон Штернберг, сделавший из нее в Берлине «Голубого ангела», давно уже по уши в нее влюблен. Он пишет специально для нее сценарий фильма «Марокко» и ревностно следит за ее половой жизнью. Они счастливы вместе, но Марлен Дитрих скучает по Берлину и по дочери. Она едет в Европу. Освежает свой роман с Вилли Форетом. Ходит с мужем, няней и Марией в зоопарк. Вечером в мужском костюме и галстуке посещает лесбийские бары. И «Романское кафе» тоже. Такой вот ностальгический туризм. Она окунается в богему, наслаждается берлинскими фрикадельками и берлинским диалектом. Знакомится с Францем Хесселем, который хочет написать о ней статью для крупной газеты, записывает песни, и когда Марлен кажется, что она уже достаточно напиталась Берлином, в ней растет тоска по Голливуду и по Йозефу фон Штернбергу. Она снова садится на поезд, потом на корабль и возвращается в Америку. The show must go on.

*

Среди зеленых лугов Бранденбурга [36], еще задолго до появления завода Tesla, было популярно передвижение без выхлопных газов. Герхарт Гауптманн поселил здесь своего «Стрелочника Тиля». Эрнст Ровольт [37] всегда принимался ездить на велосипеде вокруг озера, когда уставал от своих писателей. А великий композитор Курт Вайль познакомился с великой певицей и актрисой Лотте Леньей во время прогулки на вёсельной лодке. Ленья после сумбурной юности в Вене сбежала от алкоголических выходок отца сначала в Цюрих, а потом в Берлин, где нашла пристанище у драматурга Георга Кайзера и его семьи. И вот в один прекрасный день тот просит Лотту встретить на вокзале композитора Курта Вайля. Она плывет к маленькой станции Фангшлёйзе на лодке через озеро Пецзее — во-первых, выдался солнечный день, а во-вторых, она надеется, что назад будет грести композитор. Она сразу узнаёт его — Вайль похож на профессора, железные очки, растрепанные редкие волосы, наметившийся животик, он очень приветлив и немного рассеян. Ловкая Лотте Ленья усаживает его в лодку и сразу понимает, что грести придется ей самой, если они хотят переплыть озеро до наступления темноты. Потому что Курт Вайль без умолку говорит — о своих произведениях, о природных красотах, об очаровании тишины. Лотте Ленья не сводит с него глаз — и когда они причаливают к берегу, с ними уже всё ясно. На самом деле всё было ясно еще на платформе, в то самое мгновение, которое зависло в воздухе на сотую долю секунды дольше положенного и соединило их глаза быстрым, сияющим лучом. Нет ничего сверхъестественного в том, что в нее можно влюбиться — прекрасные зубы с очаровательной щербинкой, чистая чувственность и, самое главное, неслыханный голос на октаву ниже ларингита, от которого композитор Курт Вайль сразу тает. «Когда я скучаю по тебе, — пишет он ей вскоре, — то сразу вспоминаю звучание твоего голоса, которое я люблю как природное явление». Он немедленно начинает сочинять песни для Лотте Леньи, чуть позже они поселяются вместе в Берлине и вместе переживают триумф «Трехгрошовой оперы». После экранизации 1930 года Лотте Ленья становится настоящей звездой — а во время театральной премьеры ее даже забыли упомянуть на афише, к негодованию супруга. Вскоре «Трехгрошовая опера» уже неразрывно связана с ней, с Лотте Леньей, «пираткой Дженни». Вечерами она поет на сцене вызывающие песни, а потом уютно устраивается под боком у своего композитора в их новой квартире на Байерн-Аллее и мурлычет, как кошка, наконец-то нашедшая подходящее место у печки. Но не за горами время, когда ее потянет на волю, в ночь, и Вайль поймет, что нужно отпускать ее, чтобы она могла к нему возвращаться.

*

Бенн бредет по улице. Хотя главные катастрофы еще впереди, уже сейчас у него такая походка, будто он несет их на своих плечах, «переполненный печалью, уверенный в гибели», по его собственным словам. Бенн полагает, что Рильке, которого он называет «недосягаемым немецким мастером», написал строки, навсегда оставшиеся в памяти его поколения: «Кто о победе будет говорить? Нам надо выстоять — и это всё…» [38]

*

В начале октября 1930 года Людвиг Витгенштейн и Маргерит Респингер встречаются в Швейцарии. Они говорят о свадьбе и целуются — но она вдруг отстраняется и мрачно глядит в сторону. Потом она плачет и говорит, согласно дневнику Витгенштейна, «что совершенно не понимает своего отношения к нему». Они катаются на лодке по Рейну рядом с Базелем, течением их прибивает к островку в камышах, там они продолжают разговор. Похоже на идиллию. Но после одного-двух долгих поцелуев Витгенштейн пугается. У него выступает пот, когда срабатывают гормоны. Они гребут назад, в Базель, потом он держит ее за руку, а она в оцепенении и избегает смотреть ему в глаза. Людвиг Витгенштейн, один из умнейших людей мира, никак не может понять свой собственный мир.

*

Шарлотта Вольф рано окунулась в волны Любви. Речка с таким поэтическим именем у стен маленького городка Ризенбург [39] была холодной, купальники были неудобными, но, когда коротким летом здесь, на краю огромной империи, светило солнце, она с подругами всегда лезла в воду. А когда в ее детские годы в начале века мимо проезжал император, направлявшийся на охоту в угодьях графа Финка фон Финкенштайна, то вся семья садилась в ландо и отправлялась в путь через вековые леса, вдыхая мшистый запах туманного утра и укрываясь теплыми пледами, чтобы хоть краем глаза увидеть Вильгельма II во всем его великолепии. Император поднимал руку, благосклонно принимая внимание и крики своих подданных из-за решетки охотничьего замка. Его усы тогда еще были черными. Потом в Данциге, в тринадцать лет, Шарлотта влюбилась в Иду, таинственную шестнадцатилетнюю еврейку из России. Вместе с семьей Иды она поехала в Сопот, и однажды ночью, когда родители спали, они впервые занялись любовью — их ноги еще были все в песке, а из открытых окон доносился шум моря. Они обе ничего не слышали о гомосексуальности, у них не было образцов для подражания, они всё начинали с чистого листа. Родители ничего им не сказали, только улыбались за завтраком, то ли из мудрости, то ли из наивности. Однажды Ида показала ей фотографию своей лучшей подруги из Одессы, Лизы, которая тогда жила в Берлине, и Шарлотта влюбилась в эту фотографию, потому что ей показалось, что Лиза — воплощение Настасьи Филипповны Достоевского. Каждый вечер в своей комнате в Данциге, сделав домашнее задание, она пыталась в мечтах проникнуть в сердце незнакомой ей Лизы из Берлина. И однажды она действительно навестила ее, посреди бушующей Первой мировой, это была ужасно долгая поездка на поезде под предлогом медицинского осмотра. Лиза жила в пансионе в Шарлоттенбурге, и они действительно влюбились друг в друга — мысли стали реальностью. Несколько лет спустя, когда Шарлотта уже давно была студенткой в Берлине, после нескольких лет у Хайдеггера во Фрайбурге, теперь уже таинственная Лиза, давно и несчастливо вышедшая замуж на просторах России, приехала к Шарлотте в Шарлоттенбург. Роли поменялись, а любовь сохранилась. Шарлотта держит Лизу за руку. Немного счастья. Много слез. Достоевский.

Однако: есть жизнь и после Достоевского. И жизнь после Лизы. После учебы на медицинском факультете Шарлотта Вольф становится врачом в Кассе медицинского страхования и занимается женщинами в бедных районах на севере Берлина, сопровождает беременность, помогает с контрацепцией, а вскоре занимается и психологической поддержкой. Она живет с Катериной, высокой, красивой врачом-физиотерапевтом со светлыми волосами, в комфортной квартире в новом доме на улице Зюдвесткорсо в Вильмерсдорфе. Вечерами, после службы, Шарлотта Вольф пишет стихи, полные провокационной двусмысленности, в них часто речь идет о ее тоске по мифической Лизе, Катерина стоит в соседней комнате за мольбертом и пишет то, о чем тоскует ее сердце. А поздним вечером они вместе идут гулять. «Меня возбуждал эротический климат Берлина, — пишет Шарлотта Вольф, — он дарил мне ощущение, что я живу каждой частичкой своего тела». Хотя именно эта сексуализация всей берлинской жизни на рубеже десятилетия казалась Шарлотте Вольф странной. Она любит лесбийские бары, любит женщин, но она хочет, чтобы телесная сторона отношений вернулась «на подобающее ей место в спектре любовных чувств». Она полагает, что по стихам Бертольта Брехта, Георга Тракля или Альфреда Лихтенштейна мы видим: «секс как таковой — смертельный приговор для фантазии и эмоций, в отличие от эротики, которая непрерывно создает их». Да, говорит она, нужно переполнять мозг эротическими образами, они породят любовь, желания и томления, которые и являются подлинной материей поэзии.

*

Еще кое-что о Шарлотте Вольф, молодом враче со старой и мудрой душой. Она сказала о любви очень нежные и верные слова — а еще о том, что происходит с людьми, лишенными любви. «Разочарование, — пишет она, — порождает ранимость, которая действует, как ночь на некоторые растения — закрывает их цветы».

*

Дитрих Бонхёффер любит Августина больше, чем любого своего современника. Тот в четвертом веке написал в своей «Исповеди»: «…и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе». Из этих слов Бонхёффер выводит теорию современности. «Беспокойство — вот ключевое слово», — провозглашает Бонхёффер своим прихожанам в Барселоне. «Беспокойство — это тот признак, что отличает человека от животного. Беспокойство — это та сила, что творит историю и культуру, беспокойство — корень всего духовного». Это то беспокойство, которое происходит из поисков в направлении «вечного». Впрочем, кажется, это беспокойство проистекает также из поисков неженатого мужчины. Бонхёфферу двадцать три года. Он пока еще никого по-настоящему не любил, кроме Бога. Ему очень нравится Герман Тумм, молодой учитель немецкой школы в Барселоне. Они вместе ходят на корриду, при возможности — в оперу, потом вместе шляются по барам и только в полчетвертого добираются до кровати, как любитель исповедей Бонхёффер сообщает из жаркой Барселоны своим родителям в тенистый Груневальд. А когда Бонхёффер возвращается в Германию, стремительно защищает докторскую диссертацию и в двадцать четыре года становится профессором теологии, Герман Тумм с такой же скоростью заключает помолвку. В апреле 1930 года Бонхёффер возвращается в Барселону на его свадьбу — неизвестно, какое у него было при этом настроение. Но в городе его сразу оглушили ароматы сирени, свежая клубника на каждом углу, он с наслаждением надевает новый летний костюм, который он пошил себе в Берлине. После свадьбы, на которой Герман Тумм говорит «да» другой, Бонхёффер на неделю сбегает в Тосса-де-Мар на каталонское побережье. Родителям он пишет, что ему нужно отдохнуть «от свадебных событий». В печали он едет первым классом на курорт, купается, ест устриц, пьет вино, совершает прогулки, даже когда над ним сгущаются тучи, он становится всё более загорелым и беспокойным. И в каком же направлении теперь ему двигаться? Этого он пока не знает. Дитрих Бонхёффер, он же «Монах у моря» [40].

*

Легендарный теннисист Готфрид фон Крамм скажет потом, что годы на рубеже десятилетий были лучшими в его жизни. В конце 1930 года Крамм с молодой невестой Лизой въезжают в первую общую квартиру на Дернбург-Штрассе, 35, на западе Берлина. Днем Готфрид до изнеможения тренируется на кортах клуба «Рот-Вайс», потом они с Лизой купаются в озерах западной части города, а вечерами отправляются в загулы по барам Шёнеберга и Шарлоттенбурга, проводят там целые ночи — с неизменной элегантностью. Вскоре оба начинают внебрачные отношения, Лиза с Густавом Йенеке, партнером мужа по игре в парах, а Готфрид, среди прочих, с Манассе Хербстом — в Берлине «теннисному барону» гораздо проще демонстрировать бисексуальность, чем в родной Нижней Саксонии. Крамм и Манассе Хербст ходят по соответствующим заведениям, чаще всего они бывают в «Силуэте» на Гайсберг-Штрассе, куда заглядывают также Кристофер Ишервуд и Магнус Хиршфельд. Помимо Манассе, Крамм встречается со своим другом юности Юргеном Эрнстом фон Веделем, тем самым, который когда-то приходил к невесте, чтобы вместе с ней восхищаться фотографиями атлетического тела Крамма. Лиза фон Крамм смотрит на похождения мужа с любовью и пониманием, себе она тоже многое позволяет, не только с мужчинами, но и с женщинами, в ее близкий круг входят Рут фон Морген и Марианна Бреслауэр. Но любой, кто прочитает письма этой пары тех лет, назовет брак Краммов счастливым. Национал-социалисты пока еще не интересуются жизненными перипетиями и любовной жизнью элегантного теннисного барона Германии.

*

Симона де Бовуар страдает от постоянного отсутствия Жан-Поля Сартра больше, чем он. У него всё хорошо, когда он чувствует себя любимым, днем он отбывает монотонную воинскую повинность в казарме и предвкушает, как потом закурит свою трубку и будет размышлять на большие философские темы. Вечерами он часто встречается с Симоной де Бовуар, они оба постоянно ездят между Парижем и Сен-Сир-сюр-Мер, потом еще и казармой в Туре, но времени постоянно не хватает, они в основном здороваются и прощаются на вокзалах. Вечный транзит. Они часто едят вместе, но почти никогда не спят друг с другом, потому что в казарму ей нельзя, а снимать днем номер в гостинице она стесняется. К своему собственному удивлению Симона де Бовуар замечает, что страдает от этого сильнее всего: «Я была вынуждена признать то, что пыталась скрывать с юности: мое вожделение сильнее моей воли». Кстати, по пакту с Сартром она поклялась говорить ему обо всём, что ее угнетает. Но о неудовлетворенном либидо она умалчивает. Постепенно она осознаёт, что это уже опасно — она думает только о нем, он заслонил для нее весь мир, она хочет читать только то, что читает он, ненавидеть то, что ненавидит он, любить то, что любит он. Она чувствует, что начинает терять самого главного человека в своей жизни — себя.

*

Двадцать восьмого ноября 1930 года Альма Малер-Верфель пишет о своем супруге Франце после семнадцати месяцев брака: «Пусть сам занимается своими гадостями. И зачем я вышла замуж? Безумие какое-то». Потом спускается на кухню в их венской квартире и достает вторую бутылку травяного ликера, первая давно пуста. Она смотрит на свой портрет, написанный Оскаром Кокошкой в 1913 году, когда он был так безумно и прекрасно увлечен ею. Она любит, когда мужчины сходят по ней с ума, это ее наркотик. А Кокошка недавно прислал ей открытку. Может быть, стоит встретиться с ним?

Как когда-то Кокошку, теперь она заставляет Верфеля создавать «шедевры». Верфель должен вечно благодарить ее, так пишет Альма в своем дневнике, в котором всё больше алкогольного бреда и антисемитизма: «И снова я становлюсь для него стимулом к работе — благодаря своему дерзкому, здоровому арийству. Темная еврейка давно превратила бы его в абстракцию. У него есть такая тенденция». Вопрос только в том, насколько помогало душе Верфеля то, что она сделала его таким конкретным.

*

В декабре 1930 года Лиза Маттиас в последний раз приехала к Курту Тухольскому в Швецию, в его дом в Хиндосе. Он в Швеции не терял времени даром и превратил страстное первое лето с Лотхен в литературу. Прологом книги Тухольский сделал свою шуточную переписку с издателем Эрнстом Ровольтом — издатель просит у Тухольского еще одну «короткую летнюю историю любви», вроде «Райнсберга», на что писатель отвечает: «Любовь, в нынешние-то времена? Вы что, кого-то любите? Да кто сейчас любит?»

Когда Лиза Маттиас читает это на красном диване в голубом доме в Хиндосе, в той самой Швеции, где она год назад верила в то, что нашла большую любовь, у нее встает ком в горле. Маттиас и без того в унынии. В Берлине она только что похоронила свою влюбленность в Петера Зуркампа, который женился на другой. А в доме Тухольского она повсюду находит заколки Гертруды Майер, его учительницы шведского. Поэтому ей трудно сосредоточиться на этом романе о себе самой. А то, что она читает, приводит ее в ужас: «И это была книга о нашей любви — на меня дыхнуло обжигающим холодом. Там не было ни частички истинного чувства, ни следа нежности, никакой любви. Мне казалось, что я падаю в пропасть». Через два дня она уезжает. Ее любовь тоже не пережила литературной обработки. «Любовь, в нынешние-то времена? Да кто сейчас любит?» — у нее никак не выходят из головы эти слова Тухольского из книги во время бесконечной поездки на автомобиле из Хиндоса в Берлин, мимо берез, мимо бескрайних полей, озер, мимо красных домиков, вдоль моря, мимо елей… Лиза Маттиас едет и едет, потом переправа на пароме в Травемюнде, и она едет дальше мимо пологих холмов Мекленбурга домой, в Берлин, тихо плача.

*

«Обыватель-извращенец», — записывает внимательный граф Гарри Кесслер в своем дневнике после первой встречи с Арнольтом Бронненом. В конце двадцатых годов это был самый популярный драматург Веймарской республики, человек с подавленной агрессией и каркающим голосом, близкий друг Бертольта Брехта и Эрнста Юнгера, редактор на радио, упрямец с редкими светлыми волосами, жутко несимпатичный. Он фотографируется в шелковой пижаме и с догом на парковке перед теннисным клубом «Блау-Вайс» на западе Берлина для журнала Die Dame, а 1 октября на террасе этого клуба Иозеф Геббельс знакомит его с двадцатиоднолетней Ольгой Шкариной-Прове-Фёрстер. Кажется, что этой русской, пребывающей в непрерывном экстазе, секс нужен так же срочно, как беспорядки и агитация. Возникает треугольник отношений: хромой фанатик Геббельс, неуклюжий дылда Броннен и юная femme fatale с острой депрессией почти каждый день видятся втроем. Броннен об Ольге: «Насчет любви она только смеялась. Но были определенные физические предпосылки, побуждавшие ее очень часто и очень поверхностно вступать в эротическую игру. Она ничем не рисковала, потому что была бесплодна».

Броннен и Ольга обручаются. До тебя я спала только с двадцатью восемью мужчинами, говорит Ольга, честно-честно. На празднование помолвки в квартире Броннена, на которое пришли даже Грета и Эрнст Юнгер, сама невеста является около полуночи, под руку с Иозефом Геббельсом, и говорит в оправдание, что ей нужно было погладить брюки «доктору», как она называет Геббельса, обладателя ученой степени. Она говорит об этом весело и без малейшего смущения. Семнадцатого октября 1930 года Ольга и Арнольт вместе с Эрнстом и Фридрихом Георгом Юнгерами, а также при участии тридцати штурмовиков СА срывают выступление Томаса Манна в Берлине, в котором тот предупреждает об опасности национал-социализма. А 1 декабря они разбрасывают пищащих белых мышей на премьере антивоенного фильма «На Западном фронте без перемен» по роману Ремарка в театре на Ноллендорфплац. Когда полиция отпускает их после предварительного заключения, Ольга не идет домой со своим женихом, а уходит с Геббельсом. Она говорит, что это «акт любви». На 17 декабря запланирована свадьба Ольги и Арнольта Броннена, но Броннен должен сначала пообещать Геббельсу, что замужество не помешает Ольге работать в НСДАП [41], тогда Геббельс согласен на этот брак.

Свадьбу празднуют в ресторане клуба «Блау-Вайс», там, где десять недель назад их познакомил Геббельс. Последний приходит на праздник уже после полуночи и дарит Ольге огромный букет красных роз. А когда новобрачные собираются покинуть торжество и уединиться на первую ночь, звонит телефон. Геббельс безапелляционно требует от Ольги явиться к нему. А как же Броннен? Отбракованный муж, этот «потерянный сын», он берет на себя роль своего умершего отца: «Я занялся моей бедной старой мамой, и было так хорошо побыть с ней вдвоем». Ольга возвращается к нему только следующей ночью.

Броннену есть за что благодарить свою мать. За два дня до свадьбы она показала в суде, что отцом Арнольта был не ее муж-еврей, а пастор, который их венчал. Она пишет сыну: «У тебя есть все основания чувствовать себя христианином, сын мой». У самой известной пьесы Броннена подходящее название — «Отцеубийство».

Впрочем, ни Геббельс, ни Броннен не догадываются, что Ольга Фёрстер с 1929 года работает на русскую спецслужбу НКВД в качестве агента 229. Нет одной правды. Есть только версии.

*

«Я хочу видеть вещи голыми, понятными», — говорит Отто Дикс. В своей дрезденской мастерской он часто видит голой модель Кете Кёниг и начинает роман с ней. А дома, в благополучном районе на юге Дрездена, на Байройтер-Штрассе, 32, он ест деликатесы со своей терпкой женой Мартой. В ее родительском доме играли Шопена. Но Дикс, сын пролетария с руками мясника, любит что-нибудь попроще и пожестче. У Марты не получается сделать из него джентльмена, даже когда Дикс становится профессором. И его начинает мотать между двумя сферами — семейным счастьем с хорошо темперированным сексом у себя дома и горячей страстью к Кете с откровенным саксонским акцентом в мастерской. Продолжение следует.

*

Когда Симона де Бовуар замечает, что Жан-Поль Сартр снова общается с Симоной Жоливе, той самой куртизанкой, что когда-то подарила ему в Париже ночник из красного нижнего белья, ее охватывает острая ревность. Но Жан-Поль Сартр лаконично отвечает в письме, что по их договору запрещены любые формы ревности. Он уверен, что силой воли можно контролировать все эмоции, что нельзя «позволять себе часок взгрустнуть» — это всего лишь леность ума.

*

В девять часов вечера 7 апреля 1931 года вдоволь погрустивший Вальтер Беньямин принимает пилюлю с гашишем. Он просит своего двоюродного брата, врача Эгона Виссинга, записывать его галлюцинации. И теперь мы знаем, что с ним происходило после приема наркотика: «Картина, появляющаяся без контролируемого контекста: рыбачья сеть. Сеть, накрывающая весь мир перед концом света». Через несколько недель, уже в трезвом рассудке, но с грозным концом света перед глазами, он подбивает баланс своей жизни в качестве мужчины с Юлой Кон, женой Дорой и Асей Лацис: «В итоге три больших любовных переживания моей жизни определяют ее, мою жизнь, не только в отношении ее хода, периодизации, но и в отношении переживающего субъекта. За свою жизнь я узнал трех разных женщин и трех разных мужчин во мне. Написать историю моей жизни значило бы описать возникновение и распад этих трех мужчин». Его подруга Шарлотта Вольф однажды сформулировала это по-другому, очень благожелательно, но метко: «Вальтер напоминал мне Райнера Марию Рильке, для которого тоска по возлюбленной была важнее, чем ее присутствие».

*

Элизабет фон Хеннингс в 1931 году окончательно расстается с Богиславом фон Шлейхером, 4 мая 1931 года она разводится с ним, чтобы 28 июля 1931 года выйти замуж за его двоюродного брата — Курта фон Шлейхера [42]. У этого развода будут фатальные последствия. Пауль фон Гинденбург [43] долгое время прислушивался к советам Курта фон Шлейхера, который ежедневно предостерегал от прихода к власти НСДАП. Но нацисты проникли в адвокатскую контору в Шарлоттенбурге, выкрали все документы о разводе жены Шлейхера и доложили Гинденбургу о пикантных подробностях. Тот убежден в святости брака, и сомнения в добропорядочности Элизабет фон Шлейхер бросают тень на ее нового мужа.

*

Весной 1931 года Курцио Малапарте ждет в Париже выхода своей книги «Техника государственного переворота». Вообще-то он наполовину немец и его зовут Курт Эрих Зуккерт, но после того, как на Первой мировой войне немецкие отравляющие газы чуть не уничтожили ему легкие, он окончательно выбрал солнечную итальянскую сторону, на которой и родился в 1898 году, и поменял имя. Несмотря на катастрофическую войну, Малапарте остался футуристом, но таким футуристом, который верит в дурные перспективы — поэтому он Malaparte, в отличие от Наполеона Bonaparte. Он недолго продержался на посту главного редактора туринской газеты La Stampa, куда его устроил Джованни Аньелли. Ночь за ночью он писал свою «Технику государственного переворота», а рукопись предпочел увезти в Париж, потому что боялся гнева Муссолини и его опричников.

И вот ему тридцать один год, он без работы и уже почти без гражданства, он сидит в уличных кафе Латинского квартала, в Париже он видит танец Жозефины Бейкер, молчаливого Джеймса Джойса, Пикассо с его окружением, видит всех этих немцев — писателей, журналистов, фланеров, которые так любят Париж, потому что они гораздо больше нравятся сами себе, когда выпивают в Париже первый бокал вина и гуляют вдоль Сены в мягком свете добрых фонарей. Малапарте изучает их пристально и безжалостно. Он — дамский угодник, причем очень терпеливый. Он часами сидит в засаде, как лев, в тени фасада «Кафе дю Дом», слева, последний столик у могучего платана. Там он культивирует свой образ загадочного итальянского аристократа, заказывает только черный кофе и абсент, своим сверлящим взглядом он буквально раздевает людей на террасе, а своим слухом впитывает их разговоры. Здесь, в Париже начала тридцатых годов, когда этот город наконец-то не переживает никаких исторических катаклизмов и дышит полной грудью, магически притягивая и немцев, и американцев, именно здесь расположился этот элегантный германоитальянец, стремящийся понять фашизм — на террасах кафе, в библиотеках, в газетных статьях. И написать об эстетике государственного переворота так, как будто это исключительно вопрос формы. Его книга выходит весной 1931 года только на французском, и в ней он пророчит, что Гитлер придет к власти не в форме переворота, а в результате парламентского компромисса, станет «диктатором по недоразумению», как он это называет. Немцы, с которыми он обсуждает этот свой тезис на теплых парижских террасах, считают его сумасшедшим. Они не понимают, что его книга — о защите свободы. И не понимают, что Малапарте разглядел в отношении Гитлера к немцам проблему половой дезориентации: «На самом деле у Гитлера очень женственный характер: в его уме, его амбициях, даже в его воле нет ничего мужского. Как и все диктаторы, Гитлер любит только тех, кого может презирать. Германии достался Гитлер — диктатор с душой мстительной женщины» [44]. В Париже и немцы, и французы только качают головами, читая такие строки. Им всем кажется, что Германия заслуживает другую женщину, а не ту, что увидел в своих кошмарных фантазиях этот странный итальянец.

*

На открытии бара для мужчин «Pan-Palais» на Шиффбауэрдамм («пятьдесят настольных телефонов, оркестр для танцев и исключительно солидные цены») Густаф Грюндгенс появляется со своим новым другом Карлом Форхтом, бывшим любовником Клауса Манна. Грюндгенс сегодня пришел в смокинге, Форхт — в вечернем платье. Сейчас они вместе живут в квартире Грюндгенса на Бредтшнайдер-Штрассе, 12, вместе с овчаркой Грюндгенса и его слугой Вилли, который терпеливо проверяет, как Грюндгенс выучил свои роли, пока Форхт принимает душ или долго спит по утрам.

*

После открытия «Pan-Palais» Магнус Хиршфельд, руководитель берлинского института сексологии, отправляется с лекциями в мировое турне, он хочет просвещать людей относительно гомосексуализма и «промежуточных стадий сексуальности», как он это называет. Он выступает с лекциями и проводит исследования в России, в Америке и в Азии. В Шанхае он в 1931 году знакомится с двадцатитрехлетним студентом-медиком Ли Сиу Тхоном и влюбляется в ослепительнокрасивого китайца с изысканными манерами. С этого момента Ли Сиу Тхон ни на один день не расстанется с Хиршфельдом. А сам Хиршфельд, еще с двадцатых годов объект ненависти национал-социалистов, после своего путешествия больше никогда не вернется в Германию.

*

Эрих Мария Ремарк в 1931 году больше всех любит Рут Альбу. Она актриса, начитанная красавица девятнадцати лет, а еще жена сына Артура Шницлера. Но она на всех парусах уходит к Ремарку, ведь он «был любовью всей моей жизни, — как она потом скажет, — я думала, что уже никогда не смогу любить кого-то другого». Для Ремарка же эта любовь имеет далеко идущие последствия — она приводит его к искусству. И в Аскону [45]. То есть к двум главным новым увлечениям. Рут Альбу знакомит его с арт-дилером Вальтером Файльхенфельдтом, через которого он за очень короткое время приобретает большую коллекцию французского искусства: картины Дега, Сезанна, Тулуз-Лотрека и Ренуара, произведения величайших художников заклятого врага, причем на деньги от продажи романа, описывающего те бедствия, которые принесла французам война. Для Рут Альбу было нелегко сблизиться с Ремарком, потому что немыслимый успех книги превратил его в пугливого отшельника. После развода с Юттой Цамбоной в 1930 году он съехал с общей квартиры и поселился в просторном номере гостиницы «Majestic», где, как пишет Альбу, кутается «в свое одиночество, как в элегантный кашемировый свитер». И, к сожалению, всё больше пьет, даже когда ездит поработать в родной Оснабрюк с единственным попутчиком — своей собакой Билли. Но Рут Альбу удается освободить Ремарка от депрессии и снобизма. Как? С помощью своей беззаботности. И с помощью поездки в Тичино в конце теплого, сияющего августа 1931 года. Ремарк напуган запретом «На Западном фронте без перемен» и погромами СА в кинотеатрах, он ищет возможности элегантно смыться из Германии. В Порто-Ронко в Тичино, на берегу Лаго-Маджоре в нескольких километрах от Асконы, то есть на самом южном краешке Швейцарии, Ремарк и Альбу удачно находят виллу своей мечты «Casa Monte Tabor». Ярким летним днем они просто свернули на своей «лянче» с автострады, ведущей в Италию, вниз к озеру. Там они видят сначала Монте-Верита [46], легендарный холм свободного танца и свободных мыслей, а потом тот самый дом с заколоченными окнами, таинственный, прямо у озера. Они спрашивают людей на площади, спрашивают цирюльника, и вот они уже знают, кто продает дом. Они едут к продавцу, и в тот же вечер Ремарк со швейцарским маклером скрепляют рукопожатием сделку. Божий промысел. Раньше вилла принадлежала художнику Арнольду Бёклину — и вид отсюда на два острова Бриссаго вдохновил его на написание легендарной картины «Остров мертвых». Именно здесь Эрих Мария Ремарк хочет начать наслаждаться жизнью — за 80 000 франков брутто. Он просит двух своих женщин, бывшую жену Ютту Цамбону и новую возлюбленную Рут Альбу, привести дом в пригодное для проживания состояние, и они покупают белье и мебель, пока Ремарк едет в Берлин и идет в банк. Осенью 1931 года еще можно без особых проблем перевести все свои средства с немецкого счета на швейцарский — в этом ему помогает третья подруга, его администратор и бывшая любовница Бригитта Нойнер. Приятно видеть, что все женщины подолгу сохраняли с этим человеком хорошие отношения.

*

Теперь Пикассо культивирует двойную жизнь на высшем уровне. Он продал очень много картин и сложил все деньги в дальнем чулане своей квартиры, так что биржевой крах его не беспокоит. Пикассо даже извлекает из него пользу, он покупает у обанкротившегося владельца роскошный, просторный замок Буажелу в Нормандии — три этажа, бесконечные анфилады, зеленые ставни на окнах. А еще великолепный парк, в котором он может предаваться своей новой страсти — скульптурам. Но самое главное — ему больше не нужно, как раньше, каждое лето тащить в Париж весь свой урожай, все холсты, краски, блокноты. В этом дворце можно всё оставлять — а хозяин только иногда ездит в Париж к жене и ребенку. На неделе он делает хозяйкой дворца свою возлюбленную Марию-Терезу Вальтер. Только раз в две недели, когда Ольга и Пауло приезжают к папе во дворец и устраиваются семейные выходные с гостями, крюшоном и костром, его муза отбывает на пару дней в Париж, к маме и сестрам. Хорошая постановка лучше, чем верность. В принципе, все объекты и скульптуры, созданные в Буажелу, — это образы Марии-Терезы. Ее стройное, статуеподобное тело, ее римский профиль вдохновляют Пикассо на великое множество абстрактных и конкретных тел, которые он расставляет по всему парку. Да что там, именно ее тень, увиденная им когда-то на пляже в Динаре, вдохновила его на создание всех этих скульптур. Эта тень нужна ему и сейчас. Когда летом 1930 и 1931 годов он едет с Ольгой и сыном на Ривьеру, в Жуан-ле-Пен, Мария-Тереза живет в пансионе на соседней улице и загорает, пока не позовет ее господин, ее мастер. Она очень хорошо умеет ждать. Она знает, что ее время придет. Сегодня утром Пикассо написал ей: «Я вижу тебя перед собой, мой прекрасный пейзаж, и я не устаю наблюдать за тобой, распростертой на песке, моя дорогая, я люблю тебя».

*

В 1931 году Эрих Кестнер пишет новый роман. Он должен был называться «Путь к волкам» и описывать нравы Берлина, но издательство заупрямилось из-за названия и из-за некоторых описаний упадка нравов. В итоге роман вышел под названием «Фабиан». С подзаголовком — «История одного моралиста». На самом деле это история самого Кестнера: всё на своих местах — герой, не оправившийся от первой любви и болезненно привязанный к матери, забывает отца и бесцельно странствует по кроватям, по неистовому, безличному, мчащемуся вперед Берлину, этому современному «Содому и Гоморре». Это точный диагноз эмоциям этого времени, напитанный глубоким отчаянием и злободневными шутками. Пресса в восторге, выходят хвалебные рецензии ведущих критиков и авторов — Германа Кестена, Альфреда Канторовица, Ганса Фаллады, Германа Гессе. (К слову, в эти годы не было более точного литературного критика, чем Гессе, а еще отметим в скобках, что можно только подивиться качеству упомянутых рецензий — и тому, как Веймарская республика на примере «Фабиана» болезненно осознаёт свой скорый конец. Мы видим это в блестящих статьях тех авторов-евреев, которых через считаные месяцы навсегда изгонят из Германии.) Но у Кестнера не получается наслаждаться успехом своего бестселлера. В результате бурных любовных похождений он подхватил триппер. Как следствие — его сексуальная жизнь вынужденно останавливается с июля по декабрь 1931 года. Каждую неделю он ходит к Эрнсту Кону, врачу-венерологу. Тот применяет препараты из серебра, сульфонамиды и даже экспериментирует с электрическим током. Малоприятные процедуры. «Мне хочется разрубить комод», — пишет он матери. Она — единственная женщина, которой он рассказывает о своей болезни. В письмах он вдается во все анатомические подробности. А остальным — ни слова. Гневные тирады его главного героя, «моралиста» Фабиана, который красноречиво возмущается упадком нравов в столице, приобрели бы странный смысл, если бы стало известно, что у автора книги триппер.

*

В 1931 году выходит продолжение «На Западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка. В нем рассказывается о невзгодах солдат, вернувшихся с войны, — им казалось, что в Германии всё осталось нетронутым, но на самом деле всё изменилось. Ремарк утверждает, что только женщины могли тогда восстановить психическое здоровье мужчин — но не захотели. Потому что чувствовали, что история приготовила для них новые задачи. А еще потому, что им надоело жертвовать собой и восторгаться «героями», которых они считали нарциссами или слабаками. А еще они обнаружили, что могут со всем справляться сами. В романе «Возвращение» Ремарк показывает, что после подобной войны уже нет пути назад.

В такой неприятной ситуации многие пытались найти спасение в браке, пользуясь обручальным кольцом как спасательным кругом. Маргарет Голдсмит пишет в 1931 году в своей книге «Пейшенс проходит» о мужчинах, разрушенных войной, голодавших и теперь переедающих, которые в двадцатые годы в Берлине на танцах уже после первого танца, не дожидаясь, пока затихнет музыка, предлагали женщинам выйти за них замуж, хотя сами только что узнали, как их зовут. Их потерянность порождала невероятную настойчивость, а из предчувствия, что за миновавшей войной может сразу начаться следующая, вытекало чувство, что нельзя терять времени. Эрих Мария Ремарк описывает это в «Возвращении»: «А жениться он хотел потому, что после войны не мог найти себя, потому что он боялся самого себя и своих воспоминаний, потому что он искал какой-нибудь опоры».

*

Да, Эрих Мария Ремарк тогда очень хорошо смотрелся бы рядом с Марлен Дитрих, но она всё еще в Голливуде. У нее там и своих проблем хватает. В мае 1931 года она вернулась в Америку, уже с дочерью Марией, и ее не волнует, что из-за этого побледнеет ее образ femme fatale, в котором ее представляют голливудские киностудии. Контракт со студией Paramount даже требует от нее никогда не афишировать себя как мать.

Возможно, Марлен Дитрих надеется, что ее соперница Риза фон Штернберг, которая всё еще борется за любовь мужа, оставит ее в покое, если проклятая Лола-Лола будет появляться на студии с дочерью. Иозеф фон Штернберг встречает свою пассию сюрпризом: он подыскал для нее идеальный дом, на лучшей улице в Беверли-Хиллз, Норт-Роксбери-Драйв, 882, с роскошной обстановкой и высоким забором, защищающим от посторонних взглядов. С мая 1931 года Марлен Дитрих, ее экономка и шестилетняя Мария живут в этом доме. И вместе с ними, как правило, Иозеф фон Штернберг. Ночью перед виллой стоят бок о бок их «роллс-ройсы» — его глубоко-синий и ее серый. В этом мае Марлен Дитрих дарит Штернбергу свою фотографию из «Голубого ангела». С обратной стороны — подпись зелеными чернилами: «Моему создателю от его создания». В ответ он дарит ей свою фотографию — пальто из верблюжьей шерсти, гамаши, посох, подкрученные усы, острый взгляд и надпись: «Моей Марлен, кто я без тебя?»

Май и июнь 1931 года — время безоблачного счастья для обоих. Днем они вместе снимают кино, вечером вместе готовят ужин — создатель, создание и дочь создания.

Отец этой дочери Руди после отъезда матери перебрался со своей возлюбленной Тамарой в Париж, Штернберг устроил его там на работу в европейском подразделении «Парамаунта». Руди даже хочет продать их любимую квартиру на Кайзер-Аллее, 54 (сейчас это Бундес-Аллее), но Марлен Дитрих против, ей категорически не нравится, когда другие что-то решают за нее. Более того: Руди срочно нужен ей в Голливуде. Как средство пропаганды. Потому что Риза фон Штернберг не желает терпеть, чтобы ее муж поддерживал чуть ли не семейные отношения с Дитрих, и подает на него в суд за дискредитацию — и на Дитрих тоже. «Парамаунт» тревожится, им не нужна плохая пресса, им нужна безупречная звезда и режиссер, сосредоточенный на работе.

Марлен Дитрих в панике шлет телеграммы мужу в Париж: «ПОТОМУ ЧТО ТВОЕ ПРИСУТСТВИЕ ЗДЕСЬ ОЧЕНЬ ПОМОГЛО БЫ МНЕ PUBLICITY СВЯЗИ ПРОЦЕССОМ ГОСПОЖИ ШТЕРНБЕРГ. ЦЕЛУЮ МАМОЧКА». Руди Зибер не горит желанием изображать в Америке счастливое семейство. Но, получив еще три телеграммы, он садится в Шербуре на корабль, четыре дня плывет через Атлантический океан, а потом едет из Нью-Йорка бесконечные 2500 миль до Голливуда.

19 июля 1931 года утомленный путешествием Руди Зибер ошеломленно смотрит на новую жизнь своей жены: роскошная вилла в Беверли-Хиллз, яркое синее небо, пальмы, шофер открывает перед ним дверь «роллс-ройса», а в придачу ко всему жена, окружающая его женским вниманием, и дочь, требующая общения. Когда он на следующий день приходит в себя, вся семья готовится к выходу в свет: Дитрих надевает характерный мужской костюм с галстуком, ее сопровождает муж в светлом костюме, они ведут за руки счастливую дочь. На почтительном расстоянии их сопровождает Йозеф фон Штернберг. В таком виде семья выходит из дома и общается с прессой. Результатом становятся бесчисленные фотографии для привычного к обманам сердца американской публики. Руди Зибер снова и снова повторяет журналистам одну фразу: «И Марлен, и я — настоящие друзья мистера фон Штернберга, и мы готовы защитить его от нападок бывшей жены».

Руди Зитер исполнил свой долг. В августе он возвращается в Европу.

Йозеф фон Штернберг, продемонстрировав здоровую семью Дитрих и добившись желаемого эффекта, благополучно заканчивает бракоразводный процесс. А иск против Дитрих его жена отзывает. Вот что значит хороший пиар.

А что же Руди Зибер? Он живет в Париже и почти перестал отвечать, даже когда она шлет ему телеграммы с «МИЛЛИОНАМИ ПОЦЕЛУЕВ». Потом она присылает ему в Париж списки необходимых покупок: книги с картинками для дочери, новое белье для себя; «ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, КАКОЕ БЕЛЬЕ Я ВСЕГДА ПОКУПАЛА, КРАСИВОЕ, НО ПРАКТИЧНОЕ. ТЫСЯЧА ПОЦЕЛУЕВ. МАМОЧКА». То есть муж годится не только для красивых пиар-фотоснимков, но и как проверенный знаток размеров бюстгальтера. Руди Зибер делает, что велено, и собирает в Париже посылки для мамочки в Голливуд. Еще он пишет ей: «Не забывай своего бедного папу, он совсем один. Миллиарды поцелуев, папич». Когда миллионы поцелуев за два месяца превращаются в миллиарды поцелуев, это называется инфляция. И ему в старушке-Европе действительно всё сильнее не хватает денег. Он пишет: «PLEASE МАМОЧКА SEND MONEY I NEED IT».

*

Курт Вольф, который перед Первой мировой войной издавал Кафку и Тракля, а сейчас, в 1931 году, всё еще пожинает плоды, тоже не любит брать на себя лишних обязательств. С годами он стал менее амбициозным в делах, издательство существует почти только на бумаге, а свою расточительную светскую жизнь в Мюнхене он ведет в основном за счет наследства жены. В общем, классический бонвиван. Правда, немного потерявший форму, костюмы жмут, жилет не застегивается, писатели больше не ищут контактов с ним, как следствие — слишком много суеты и алкоголя. Но когда в 1929 году в его издательстве появляется практикантка Хелена Мозель, темпераментная и упрямая, родившаяся в 1906 году в Скопье под знаком Льва, он не может остаться равнодушным. Она любит книги чуть ли не больше, чем он, это для него вызов (и именно поэтому она станет таким же важным издателем, как он). В Хелене, которая ютится в маленькой мансарде в Мюнхене с матерью и сестрами, есть какая-то гордость, благородство, что-то неуловимое, особенно когда не помогают угощения шампанским. Но Курт Вольф пытается. С 1930 года между ним и Хеленой — непрерывные качели между «да» и «нет», между Парижем и Мюнхеном, где Вольф постепенно сворачивает свою издательскую деятельность — и свой брак. Его жена Элизабет влюбилась в своего гинеколога, и они готовятся к разводу по обоюдному согласию. Так что Хелена Мозель, на двадцать лет моложе Вольфа, появилась в его личной жизни в подходящий момент, сначала она секретарь и неутомимый переводчик, а потом выполняет всевозможные обязанности в издательстве Pantheon в Париже, в этом панъевропейском издательском проекте Вольфа. А вот с экономической точки зрения они повстречались в довольно неловкий момент, потому что издательство Курта Вольфа переживает драматический кризис, после биржевого краха он целыми днями судорожно ищет хоть какое-то финансирование для новых книжных проектов. Он пишет Хелене в Париж: «Я знаю, ты обладаешь завидным терпением, не теряй его». Он обещает, что будет меньше пить и есть, как и обещал в апреле 1930 года. И тогда он сможет «любить ее лучше, сильнее, правильнее». Как часто приходится слышать (и говорить) подобные вещи. Как редко им верят. Но происходит невероятное: Курт Вольф действительно усыхает с восьмидесяти трех килограммов, которыми он обладал в момент их знакомства, до шестидесяти восьми, которые он сохранит на протяжении всей оставшейся жизни. Он меньше пьет и пишет ей всё более нежные письма. Это нравится Хелене, она чувствует больше уверенности в его любви, видит, что он готов к настоящим переменам. Она с воодушевлением пишет своему брату Георгу: «Не следует стремиться обладать тем, что любишь, нужно по-настоящему любить, чтобы чувствовать связь друг с другом благодаря нерушимой силе чувства».

Но когда она в апреле 1931 года решает испытать нерушимость чувства и на два месяца переезжает к Курту на Ривьеру, ее ждет горькое разочарование. Да, Курт стал стройнее и трезвее, но другие привычки никуда не делись: помимо Хелены, он завел себе вторую любовницу на лето, для посещения приемов в Ле-Лаванду и Жуан-ле-Пен — очень высокую, очень элегантную и очень светловолосую Манон Невен Дюмон. Курт предлагает Хелене на какое-то время составить ménage-à-trois, она не решается спорить, и он быстро находит для них троих симпатичную виллу в Сен-Тропе, прямо у моря. А вокруг стрекочут цикады, шумит прибой, фиги становятся лиловыми — Южная Франция как на картинке, но для нее это настоящий ад. Хелена много плачет, она осознаёт, что создана для работы и для любви, но не для богемных нравов, и из протеста начинает писать пьесу. Она называет эту пьесу «Трио», главные действующие лица — сорокачетырехлетний ОН, тридцатичетырехлетняя ОНА и двадцатичетырехлетнее ОНО, некая «эмансипе». То есть это реальность, а не театр. И то и другое невыносимо для Хелены Мозель. В один прекрасный день, когда Манон и Курта не было дома, она пишет ему записку: «Любимый, твой мир не мой мир», — и уезжает. Покидает роскошь и комфорт, покидает диссонанс этого трио, в котором инструменты не находят гармонии. Мягкий мистраль колышет занавески и ее нервы. Она подыскивает себе домик, свой cabanon [47] — скромный, бедный и прекрасный, в паре сотен метров от дома Курта, у виноградника, с которого лоза любуется морем.

В этой хижине с красной, ветхой черепичной крышей, с вьющимися розами и зелеными ставнями на белёных стенах летом 1931 года для нее начинается новая жизнь, ее первый моноспектакль. Когда она поселяется здесь, ветер стихает, на небе ни облачка, двадцать четыре градуса, на большом дереве за окном зреют лимоны, издалека доносится тихий колокольный звон церкви в Сен-Тропе, до гор рукой подать. Она быстро дописывает пьесу «Трио» — и затем, почти исцелившись процессом письма, пишет брату Георгу поразительную фразу: «Я так люблю Курта, что смогла уйти». Потом она составляет список покупок на рынке в Сен-Тропе. Хелена работала всю зиму, ночами и по воскресеньям переводила, копила франк за франком ради этого мгновения, этого списка покупок: ей срочно нужен полосатый шезлонг, ей нужен зеленый деревянный стол для сада и спиртовая горелка, ей нужен фаянсовые изделия, ей нужны занавески и вообще всё, что нужно для более или менее нормальной жизни в одном из прекраснейших уголков земли. Этот список покупок — ее декларация независимости. А вечером владельцы домика, чета дряхлых виноделов, приносят ей нового соседа — котенка, которого она хочет сразу прижать к груди, так он ее восхищает.

Брату она спокойно пишет, чтобы тот не беспокоился о ней, она знает, что Курт скоро вернется к ней, его отношения с элегантной Манон разрушатся из-за «взаимной усталости», потому что «Манон из тех женщин, на которых женятся, а Курт — из тех мужчин, за которых не выходят замуж, Манон этого долго не вынесет». Но так ли она уверенна на самом деле? Как бы то ни было, она всё сильнее пропитывается независимостью, каждое утро, когда она, счастливая, открывает ставни своего домика и внутрь, подобно лавине, врывается солнечный свет. Потом Хелена пишет — свою книгу она назвала «Фон для любви». Это будет один из самых чудесных романов, когда-либо написанных о юге Франции. И о том, как уйти от патриарха. И потом привлечь его своей независимостью.

Когда они встречаются на празднике рыбаков в Сен-Тропе, Курт на следующее же утро собирает вещи в доме, который он снял для Манон, себя и Хелены, и переезжает в хижину Хелены. Ее поначалу даже немного утомляет то, что приходится снова делить постель с мужчиной. С кошкой было проще. Но потом она чувствует: она сама стала достаточно большой, чтобы делиться, она стала половиной пары, ровно половиной. Поэтому в августе 1931 года Курт Вольф и Хелена Мозель наконец-то идеально подходят друг другу.

Курт Вольф полностью погружается в эту аскетичную жизнь, задним числом может показаться, что они уже тогда готовились к тяготам эмиграции.

А вечером, когда Курт и Хелена сидят у себя на террасе, положив ноги на зеленый стол, и молчат в унисон с природой, погружающейся в сумерки, Хелена вдруг говорит: всё это — и мерцающее море вдали, и фиговые деревья с их библейским ароматом, и горы с холодными вершинами, и лимонные деревья с яркими плодами, и травы, качающиеся на мягком вечернем ветру, всё это только «фон». «Но фон для чего?» — спрашивает Курт. «Для любви», — отвечает Хелена.

Девятнадцатого сентября 1931 года Зельда и Ф. Скотт Фицджеральд покидают старую Европу. В Саутгемптоне они садятся на лайнер «Аквитания», направляющийся в Нью-Йорк. Это тот самый корабль, на котором они в 1921 году впервые прибыли в Европу.

В те сентябрьские дни Фицджеральд пишет на одной из фотографий Зельды: «recovered», «поправилась». Оба полны надежд, причем больших надежд. Кажется, лечение в клинике в Ньоне дало плоды, у Зельды пропала ее шизофреническая улыбка, она вновь обрела жизненную энергию и свой стиль: «Я так сильно тебя люблю, и ты позвонил мне, я два часа ходила по натянутому проводу, держа в руке твою любовь, как зонтик от солнца, чтобы не потерять равновесие». Она постепенно нащупывает путь в свою прежнюю жизнь. Он записывает в дневнике: «Год ожидания. Из темноты к надежде».

Прибыв в Нью-Йорк, они сразу едут в Монтгомери, родной город Зельды. Там они снимают дом и покупают двух животных, персидскую кошку, которой дают имя Шопен, и таксу. Таксу на полном серьезе называют Trouble.

*

Людвиг Витгенштейн в сентябре 1931 года поселился в уединенной хижине под Шольденом в Норвегии, он сбежал туда, чтобы разобраться с вопросом, любит ли он Маргерит Респингер. Он приглашает ее к себе — и она едет через пол-Европы, а он находит ей жилье на соседнем хуторе. Она хочет поговорить с Витгенштейном, но он неуловим. В своей комнате она находит только Библию, которую он положил там для нее. В песнь песней любви — Первое послание к Коринфянам, глава тринадцать — он вложил письмо: «Любовь долготерпит, милосердствует. Она всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит». Но для Маргерит это перебор для отношений, которые даже не начались. Еще и с партнером, который прячется от нее. Она откладывает Библию, бродит по горам, купается во фьорде. Долгими белыми ночами она никак не может заснуть, лежа в постели. Она ждет, что Витгенштейн придет к ней из своей хижины. Но он не приходит. Он пишет в дневнике, что считает себя «свиньей» уже за то, что думает о ее обнаженном теле. В конце концов, она просто берет и уезжает домой. Любовь тоже может засохнуть.

*

Нинон Дольбин в Тичино продолжает ждать предложения от Германа Гессе. Она надеется на этот шанс, потому что цюрихский меценат Гессе, Г.К. Бодмер, заказывает для него роскошный новый дом на озере Лугано, среди буйной южной растительности, на огромном участке, залитом солнцем, с бескрайним видом в сторону Италии. В этот новый дом она хочет войти не в качестве секретарши (которой является де-факто), а в качестве жены. Она хочет спасти его от кризиса среднего возраста, но не замечает, что Гессе совсем не хочет спасаться, потому что именно боль дарит ему творческие силы.

В одном из «домашних писем», написанных на вилле «Casa Camuzzi», Нинон просит незамедлительно жениться на ней, но с оговоркой: «Пусть это ничего не значит и пусть между нами ничего не меняется. Это важно для нашего положения в обществе». Гессе, прочитав «письмо», вынужден объяснять ей, что означает совместная жизнь с ним: «Мне нужно внутри себя пространство, где я абсолютно один, куда я не пускаю никого и ничего. Твои вопросы несут угрозу этому пространству. В последнее время ты несколько раз нарушала ритм, в котором живет моя душа».

Почему же Гессе в итоге всё-таки женится на этой разрушительнице ритма? Этого мы не знаем. Так или иначе, это брак с множеством разделительных линий: Нинон и Гессе обсуждают с архитектором, что в новом доме будет две жилые зоны — одна для Гессе, другая для Нинон. Будет два входа, и только одна дверь, наверху, между ванными, соединит две половины дома. Гессе достается что-то вроде монашеской кельи, со спальней, кабинетом и горячим душем. Наверное, перспектива такой независимости успокоила Гессе, кроме того, все требовали от него женитьбы, не только Нинон — еще и Бодмер, даритель дома и друг-меценат, Катя Манн и не в последнюю очередь его астролог. И вот в июне 1931 года Нинон наконец-то может требовать развода у своего мужа Фреда Дольбина, который с облегчением соглашается (он женится через год на своей многолетней возлюбленной Эллен Херц).

После развода Нинон Герман Гессе назначает бракосочетание на 14 ноября 1931 года в Кастаньоле. Свадьба в середине ноября — на улице плюс два, дует гадкий северо-западный ветер, моросит дождь. Погода не играет свадебных маршей. Поэтому накануне свадьбы Гессе пишет своему другу Генриху Виганду: «Завтра днем иду в ЗАГС, чтобы мне там вставили кольцо в нос. Нинон давно этого хотела, а теперь она так активно занималась строительством дома и т. д. и т. п., в общем, так тому и быть». А потом «Нинон едет в свадебное путешествие». Так тому и быть — из-за незаменимости Нинон и из-за «т. д. и т. и.». Кто мог ожидать от Гессе, создавшего и мечтательного «Сидхартху», и обожженного солнцем «Степного волка», такой унылой причины для женитьбы? Вечером накануне свадьбы он отправляет Нинон с этим письмом на почту. Вроде бы она плакала по пути. Об их венчании ничего не известно. Мы знаем только, что сразу после свадьбы, 15 ноября, Герман Гессе один уезжает на воды в Баден. И что Нинон Гессе, урожденная Ауслендер, в прежнем замужестве Дольбин, 16 ноября действительно одна отправляется в свое «свадебное путешествие». Ночным поездом в Рим, к античным богам. Классическая трагедия.

*

Гунта Штёльцль в Баухаусе не только руководит ткацкой мастерской, в перерывах она катает коляску по скверу перед школой. Ее муж Арье Шарон всё еще на строительстве новой профсоюзной школы в Бернау, и весной 1930 года она пишет брату Эрвину об ухудшении настроения: «Шарон по-прежнему в Бернау, у нас по-прежнему брак выходного дня, наверное, для работы это неплохо, а в целом так себе». Атмосфера в мастерской тем временем становится менее уютной, против нее плетут интриги, пытаются выдавить с должности. На нового директора Баухауса Миса ван дер Роэ оказывает давление правая администрация города Дессау. У одной из студенток конфликт с Гунтой Штёльцль и она жалуется городским властям на «сексуальные притеснения» с ее стороны. До сих пор неясно, что имелось в виду — лесбийство, внебрачные связи или сам брак с палестинцем, но Штёльцль с негодованием увольняется и покидает Баухаус. Только дочь отвлекает ее от страха и ожесточения. А ее муж уезжает в Палестину, у него истек срок действия паспорта и нет новой визы, ему нужно выправить документы. Гунта Штёльцль, баварская католичка, в результате брака с Шароном тоже потеряла немецкое гражданство. Она предчувствует, что это грозит проблемами, в городском совете Дессау берут верх национал-социалисты, для которых Баухаус — как красная тряпка для быка. Летом 1931 года Штёльцль пытается в Дессау вернуть себе немецкое гражданство, но безуспешно. И вот в ноябре 1931 года Гунта Штёльцль с двухгодовалой дочерью эмигрирует в Швейцарию. Ее муж Арье пишет в длинном письме, что по пути в Палестину с кем-то познакомился. И пока не знает, когда вернется.

*

Ли Миллер рядом с Ман Рэем становится в Париже олицетворением garçonne, «девочки-мальчика». Берет на коротких светлых волосах, простая облегающая одежда на мускулистом теле, она — современная девушка, причем на две головы выше своего знаменитого любовника. Поначалу она действительно всего лишь старательная ученица, но вскоре эмансипируется и начинает снимать сама. Муза и модель становится художницей, которая знает все приемы мастера, знает, как он ловко добавляет на снимки эти уникальные нимбы, как он работает со светом, будто кистью. Да, по некоторым фотографиям конца двадцатых и начала тридцатых годов трудно сказать, кто нажал на спуск камеры, мастер или ученица, — или, может быть, она сама уже давно стала мастером. На самом деле Ман Рэй хочет фотографировать только ее, ее шею, ее бесконечную шею, ее глаза, эту ленивую грацию ее век, ее груди, маленькие, но будто мраморные, а чаще всего — ее губы. Эти губы сводят его с ума. Даже без всякой помады. А когда она хоть немного добавляет им красного цвета, то с ума сходит не только он, но и все остальные, кого она встречает на своем пути. Ман Рэй превращает Ли Миллер в икону, как ранее Кики с Монпарнаса. Для нее он тоже придумывает подходящий титул: «La femme surrealiste»: так он называет одну из фотографий 1930 года, то есть «Сюрреалистичная женщина».

Днем Ман Рэй и Ли Миллер работают вместе, а вечерами гуляют по улицам, заходят выпить в бар «Жокей», кивают там Джеймсу Джойсу и Хемингуэю, потом отправляются в джаз-клуб Жана Кокто в окрестностях рю Фобур-Сен-Оноре или в легендарный «Бриктоп’с», американский ночной клуб, где выпивают по два-три бокала Remy Martin и танцуют под песни Коула Портера. Когда Ман Рэй обнимает Ли Миллер и, слегка пьяный, танцует с ней, его счастье не знает границ. Она помогла ему окончательно забыть Кики, его первую музу.

Однако Миллер постепенно эмансипируется. Начинается с того, что к ней в Париж приезжает ее отец Теодор, и Ман Рэю приходится наблюдать, как отец целыми днями фотографирует дочь обнаженной, в самых диких позах. А когда отец возвращается в Америку, Миллер фотографирует в своей парижской студии Чарли Чаплина. И начинает роман с ним. Редко встречаются такие веселые женщины, скажет потом Чаплин, и это можно считать настоящим комплиментом. В декабре 1931 года Чаплин берет ее с собой в Санкт-Мориц, где она фотографирует знаменитую Нимет Элуи Бей. Эта дама тоже весьма и весьма знаменита, потому что именно для нее Райнер Мария Рильке в 1926 году в одном из садов в Дуино сорвал ту самую розу, шипы которой так сильно поранили его, что он умер от заражения крови. Так вот, в Санкт-Морице она позирует перед камерой Ли Миллер — и даже не догадывается, что через видоискатель на нее смотрит соперница. Потому что ее муж, знаменитый египетский бизнесмен Азиз Элуи Бей, по уши влюбился в Ли Миллер. А Ли Миллер с ее специфическим отцом очень расположена к немолодым мужчинам с хорошими манерами и в костюмах-тройках.

*

В 1931 году запрещают не только антивоенный фильм по роману Ремарка «На Западном фронте без перемен», но и антилюбовную пьесу Альфреда Дёблина «Брак». Вдобавок ко всему жена Дёблина навсегда запрещает его любовнице Полле показываться в новой квартире Дёблинов на Кайзердамм в Берлине. Для Альфреда Дёблина это становится причиной нервного срыва, и он уезжает на лечение.

В декабре Ричард Осборн приводит на обед к Анаис Нин в Лувесьене под Парижем своего друга по имени Генри Миллер. Ранее Осборн прислал Нин несколько глав из рукописи его романа «Тропик Рака», то есть она уже представляет себе, кого привел к ней ее адвокат. Когда гости уходят, она записывает в дневнике признание: «Это человек, упивающийся жизнью. Он такой же, как я». Это сорок второй том ее обширного дневника, который с этого дня будет полностью посвящен сорокаоднолетнему Генри Миллеру. 29 декабря 1931 года он снова едет на ужин в Лувесьен, на этот раз вместе со своей женой Джун. Анаис Нин стоит у окна второго этажа своего дома, и когда видит юную американку, входящую к ней в сад, у нее пересыхает во рту. Влюбленность поражает ее подобно молнии, но она, разумеется, не подает и виду, за нее всё делает чау-чау Руби, который во время ужина без конца трется о ноги Джун.

Шестого января 1932 года Анаис Нин впервые встречается с Джун Миллер наедине. Она как в тумане, она ведь знает от Генри Миллера о лесбийских связях Джун. Они снова встречаются 11, 12, 14 и 18 января, они покупают в Париже одежду, ходят по кафе, немного целуются, когда никто не видит. Анаис просит Джун рассказать, как женщины занимаются сексом друг с другом. А Джун — почти такой же банкрот, как Генри, и она благодарна Анаис за то, что та покупает ей нижнее белье. Девятнадцатого января Джун внезапно уезжает из Парижа с чемоданами, полными нового белья. Хьюго Гилер, муж Анаис, который уже боялся, что жена уйдет к этой женщине, испытывает облегчение, но это длится недолго — 20 января мир для него окончательно переворачивается, потому что Анаис приглашает Генри остаться с ними на ночь. После этого Хьюго пишет в дневнике, который он ведет исключительно по принуждению Анаис: «Такая жизнь — настоящий ад». А для его жены это настоящий рай. После отъезда Джун она всю весну занята исключительно Генри — а он ею.

В Дрездене Виктора Клемперера, крещеного еврея, и его жену всё больше изолируют от университетской деятельности и общественной жизни. Пятого апреля 1932 года он записывает: «Один только страх за Еву и за себя. Больше ничего не чувствую». Он говорит, что они с женой живут «в плену». И надеются только на одно: на новый дом. В ходе прогулок они находят подходящий участок на склоне холма. Адрес — улица Вишнёвой Горы, 19. Когда они проходят мимо, там действительно цветут вишни. Может быть, там действительно всё наладится.

Настоящая весенняя идиллия — наверху цепь заснеженных горных вершин, внизу темно-синее озеро, вдоль променадов растут пальмы, листья которых поют на ветру вечную песню юга. В апреле 1932 года Эрих Мария Ремарк окончательно поселяется в Порто-Ронко. Здесь весна наступает раньше, а осень заканчивается позднее, тут всё чуть мягче, чем в далеком, северном Берлине, даже воздух. А на узких улицах и на центральной площади все ведут себя чуть элегантнее. Поэтому Ремарку, этому главному денди из всех писателей Веймарской республики, так здесь нравится, он любит эту grandezza [48], то чувство, с которым ты стоишь у бара в Асконе, а облака пролетают над озером. Он хочет остаться здесь. Тут он впервые чувствует себя хоть в какой-то безопасности. Он переводит взгляд с пишущей машинки на озеро, вода которого за секунду может сменить цвет с глубокого бирюзового на ярко-синий, смотрит на пальмы, на роскошные рододендроны, чьи корни за дождливые осенние недели стараются впитать побольше воды, чтобы весной исторгнуть ее в виде розового моря цветов. Ремарк каждый день совершает две прогулки: утром, после бритья у цирюльника, он идет в кафе «Вербано» за первым эспрессо, а вечером заходит в бар гостиницы «Шифф». Потом он возвращается домой, дыша теплым воздухом, скапливающимся между гор.

Феноменальный успех «Трехгрошовой оперы», а также «Расцвета и падения города Махагони» обогатили Курта Вайля, хотя, вообще-то, он мог бы быть еще богаче, но Бертольт Брехт, ярый антикапиталист и хладнокровный делец, выторговал себе львиную долю доходов. Впрочем, и малой доли авторских процентов с «Трехгрошовой оперы» хватает на красивый дом в Кляйнмахнове под Берлином. Он женат на Лотте Ленье, блестящей звезде его песен, ее хриплый голос и фривольность никогда не оборачиваются вульгарностью. Но Вайль знает, что он не хозяин своей жене, он может быть уверен в ее восхищении, но не в ее верности.

Нет ничего труднее, чем завоевать любовь собственной жены.

Впрочем, честно говоря, сейчас ему кажется гораздо менее утомительным и более увлекательным проводить время с Эрикой Неер, женой театрального художника Каспара Неера, который наконец-то совершил каминг-аут как гей и тем самым освободил жену от супружеских обязательств. Она на полную катушку пользуется свободой — например, на канапе Курта Вайля. По этой причине Лотте Ленья сначала даже не хочет переезжать в Кляйнмахнов, у нее есть дела поважнее. А для Вайля главное, чтобы хорошо жилось Харрасу, его любимой овчарке.

В апреле 1932 года Лотте Ленья едет с мужем в командировку в Вену — они репетируют там премьеру «Махагони». Там она слышит молодого тенора Отто фон Пазетти и сразу теряет голову. Она совершенно забывает о том, что внизу, в оркестровой яме, сидит ее муж. На сцене ею овладевает любовь. Отто — высокий красавец, тщеславный, уверенный в себе светский лев. «Кроме эффектной внешности, — резюмирует Ханс Хайнсхаймер, венский режиссер пьесы, — в нем трудно найти что-то примечательное». Но Лотте Ленья активно ищет, и через несколько дней они становятся парой, проводят вместе каждую свободную минуту, а Курт Вайль в печали возвращается в Берлин. Ради «пиратки Дженни», которая приплыла из Берлина, Пазетти немедленно расстается с женой и ребенком. А вскоре Лотте Ленья и Отто фон Пазетти находят, помимо секса, еще одно общее хобби — азартные игры. После шести успешных показов оперы «Махагони» они с Пазетти едут на Ривьеру, чтобы попытать счастья в тамошних казино. В гостиницах Монте-Карло Лотте Ленья, в замужестве Вайль, записывается как Каролина Пазетти.

Самый популярный справочник в Германии 1932 года выходит в издательстве «Моссе» и называется «Стоит ли сразу разводиться?» Лотте Ленья с удовольствием читает его на Ривьере — и советует почитать своему мужу в Кляйнмахнове.

*

Совместная жизнь Йозефа фон Штернберга и Марлен Дитрих в Голливуде складывается всё сложнее: они постепенно узнают друг друга. Он находит ее слишком капризной, а она его — слишком требовательным. Ему приходится фантазировать, чтобы видеть перед камерой настоящую диву, потому что он уже слишком часто наблюдал вечерами, как она чистит зубы. Приходится прикладывать усилия, чтобы она становилась такой, как заявлено в названии ее последнего немого фильма: «Женщина, которая желанна».

*

1932 год Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр тоже проводят в основном порознь. Он получил место учителя в Гавре, она — в Марселе, между ними восемьсот километров, Франция — большая страна. Для Симоны де Бовуар это очень печальные месяцы, она пытается развеять грусть постоянными прогулками по горам вдоль побережья. Она помнит, что заключила с Сартром пакт, основанный на искренности, а не на страсти. Но практика трудна. Даже Сартр начинает замечать, что не только он нужен Симоне, но и она ему. Когда в среду у него заканчиваются уроки, он бежит в гардероб, хватает пальто и портфель, чтобы успеть на поезд в Марсель, четверг у него всегда выходной. И когда над Средиземным морем светит солнце, а они целый вечер сидят в портовом баре, пьют вино, едят устриц и философствуют, то обоим кажется, что из их необычного пакта может выйти толк. Но когда Сартр начинает рассказывать о своих последних романах, Симоне де Бовуар трудно сохранять самообладание, особенно потому, что ей самой в этом плане пока нечем похвастаться.

*

В новом доме супружеской четы Лиона и Марты Фейхтвангер на Малер-Штрассе в западной части Берлина в 1932 году в книге гостей оставляют записи исключительно пары с серьезными проблемами, в частности Франц и Хелен Хессель, Вальтер и Изе Гропиус, Альфред и Эрна Дёблин. У Фейхтвангеров все они чувствуют себя хорошо, потому что эта пара страстно практикует то, что называют «открытым браком». О любви они никогда не упоминают — впрочем, как и о расставании. У них две спальни, которыми они активно пользуются.

*

Наши проблемы путешествуют вместе с нами, вместе с нами они возвращаются и в покинутые когда-то родные места. В Монтгомери, недалеко от родительского дома, у Зельды Фицджеральд снова проявляется шизофрения, а Скотт, ее муж, находится в Голливуде, где пытается заработать денег, подвизаясь сценаристом. Она снова оказывается в клинике, снова улыбается бессмысленной улыбкой, кричит, буянит, пытается покончить с собой — и пишет книгу, чтобы успокоиться: «Спаси меня, вальс», трогательное название ее рассказов о страданиях в Париже и в швейцарской клинике. Но ее муж Ф. Скотт Фицджеральд выходит из себя, читая эту книгу. Он не может поверить, что Зельда осмелилась беллетризировать эти воспоминания. Это же его работа, пишет он ей, это он «профессиональный романист». А она поступила противозаконно, потому что «…ты собрала крошки, которые я уронил со стола, и засунула их в книгу…» А на самом деле «всё, что мы делали, принадлежит мне». Жестокие письма, припадки ярости. Скотт Фицджеральд защищает свою территорию и смертельно оскорбляет жену. Некоторые темы должны быть абсолютным табу для ее текстов — болезнь, санатории, Лазурное побережье, Швейцария, психиатрия. Потому что, говорит Ф. Скотт Фицджеральд, «весь этот материал принадлежит мне. Ничто в этом материале не принадлежит тебе. Невероятно. Больную лишают права высказываться о своей болезни. И еще невероятнее: из этого отобранного права на высказывание, из этого «материала», то есть санаториев, Лазурного Берега, Швейцарии и психиатрии, Ф. Скотт Фицджеральд сотворит «Ночь нежна» — роман столетия.

*

Но бывает и по-другому: «Тебя любят только тогда, когда ты можешь показать свою слабость, не провоцируя силу». Именно так происходит в жизни Теодора Адорно. Такова глубокая любовь Гретель Карплюс, этой красивой и гордой женщины. Что тут сказать? Наши поздравления.

*

Анаис Нин летом 1932 года снимает для Генри Миллера и его друга Альфреда Перле квартиру в рабочем районе Клиши. Она покупает ему тарелки, столовые приборы, мебель и пластинки Иоганна Себастьяна Баха, которого тот так любит. Для Миллера начинается «райское время». Почти каждый день к нему приходит его Ева, протягивает яблоко, и они наслаждаются грехом. «Тихие дни в Клиши» — так Миллер назовет книгу о своем периоде перед изгнанием из рая.

*

В каком месте труднее всего представить себе Вальтера Беньямина, этого городского интеллектуала, этого еврейского мудреца, автора книги «Происхождение немецкой барочной драмы» и авангардистских текстов о большом городе «Улица с односторонним движением», чьи темные глаза блестят за толстыми стеклами очков? И что это за место, куда лучше не попадать, если хочешь избавиться от наркотической зависимости, если ты прячешься от солнечных лучей в тени и прохладе кабинета? Правильно — Ибица. Но именно туда Вальтер Беньямин отправляется в апреле 1932 года. Разумеется, поездка становится продолжением его немецкой драмы — и его улицы с односторонним движением. С другой стороны, жизнь, как мы знаем, не всегда логична. И вот Вальтер Беньямин, обедневший, отчаявшийся и потерянный, в тысячах километров от любимого Берлина, посреди дикого и пустынного в те времена острова в Средиземном море, начинает работу над рукописью своей великой книги «Берлинское детство на рубеже веков». Когда его берлинский друг Феликс Нёггерат рассказал о своем доме на острове, Беньямин сразу собрал вещи, попросил у друзей денег на билеты и просто уехал, почти ничего не взяв с собой, кроме рукописи «Берлинской хроники» и нескольких детективов Жоржа Сименона, которые он читал на палубе, после того как 7 апреля сел в Гамбурге на грузовое судно «Catania», направляющееся в Валенсию. Двенадцать дней спустя, во вторник 19 апреля 1932 года, он сходит на залитый солнцем берег в порту Ибицы и совершенно не понимает, куда он сбежал, — он знает только лишь, от чего он сбежал. От внутренних демонов, которые склоняли его к самоубийству, от своих туманных профессиональных перспектив, от своих неудач в любви, от антисемитизма, первые порывы которого, предвещающие бурю, гуляют по улицам Берлина. С помощью Нёггерата он находит простой дом, «Ses Casetes» в Сан-Антонио, и теперь из его кабинета открывается чудесный вид на сверкающее синее море. Беньямин впечатлен архаичной архитектурой, неспешным ходом крестьянской жизни, которая, кажется, не менялась столетиями, он восхищается «спокойствием и красотой острова и его жителей». В Берлине и Париже из-за своей депрессии Беньямин не мог выбраться из кровати, а здесь он каждый день встает в семь утра — спускается на пляж, который всего в паре шагов, купается, а потом с книгой ложится под пинию на берегу. Когда наступает послеполуденная жара, он возвращается домой, читает и пишет там, об этом он рассказывает в письмах к Маргарете Карплюс, сердечной подруге, которая, к сожалению, только что решила выйти замуж за его друга Адорно. На Ибице нет ни электрического освещения, ни газет, зато есть время и свобода, и Беньямин наслаждается ими. В этом его активно поддерживает молодая немка из России Ольга Парем, тоже приехавшая в Сан-Антонио, с которой он познакомился год назад у своего друга Франца Хесселя. Она оставила воспоминания о том, чего никак нельзя ожидать от Беньямина, — но это хороший пример того, что делает с человеком любовь: он смеется. Он смеется всё время, когда они вместе. «Его смех, — рассказывает Ольга Парем, — был чудесным; когда он смеялся, открывался целый мир». Судя по всему, собственный смех, это нежданное счастье на пляжах Ибицы, так поразил Беньямина, что он сильно влюбился. Они целуются, уговаривают какого-то рыбака отвезти их на лодке в открытое море, отныне они каждый вечер садятся на маленькую яхту и плывут вдоль берега, к бесконечному закату. Беньямину кажется, что он спасен. Но чем отчетливее Ольга осознаёт, что своими руками удерживает падающего, тем больше она дистанцируется, и вскоре Беньямин перестает смеяться. Спустя месяц он в отчаянии предлагает Ольге Парем выйти за него замуж здесь, на Ибице, но она отказывается. Сначала с оговорками, потом окончательно.

И чем выше поднимается солнце над маленьким забытым островом в Средиземном море, тем темнее становится в душе Беньямина. После отвергнутого предложения он с возрастающим страхом ждет приближения 15 июля — своего сорокового дня рождения. Он боится подводить итоги, ему страшно, что у него так мало в активе. Он еще раз пытается на яхте убедить Ольгу в своей вечной любви. Безуспешно. Беньямин в отчаянии, он пишет своему другу Гершому Шолему, что хочет отметить сороковой день рождения в Ницце, причем в компании «одной странной подруги». Нет сомнений, что он имеет в виду старуху с косой. Но Ольга изъявляет желание прийти к нему на день рождения. Поэтому 13, 14 и 15 июля вместе с приятелем по имени Жан Сетц он выкуривает такое количество гашиша, что встречает юбилей в густом тумане — и остается жив. Около полуночи 17 июля он садится на паром на Майорку, а оттуда направляется в Ниццу. Ночью жарко, с моря не доносится ни дуновения ветра, на небе пелена туч, неподвижных и беспросветных. Вальтер Беньямин покидает Ибицу с намерением покончить с жизнью. В Ницце, в Hotel du Petit Parc, он составляет завещание. Он сидит в номере бедного пансиона, в комнате жарко, спать невозможно, ночь лижет грязные стены. В темноте становишься умнее, думает он. Но и дурнее. Одно компенсируется другим. Просто становится темно. Беньямин снова садится за стол и дописывает завещание. Он завещает серебряный кинжал Элизабет Гауптман, сотруднице и любовнице Брехта. Вообще-то его наследство невелико. «Angelus Novus» [49], акварель Пауля Клее, которую он потом будет называть «Ангелом истории», Беньямин отписывает своему другу Гершому Шолему. Потом он пишет прощальные письма, в том числе своей первой большой любви, Юле Кон: «Ты знаешь, что когда-то я очень любил тебя. И даже перед лицом смерти нет у жизни для меня даров более важных, чем мгновенья страданий по тебе». Мы не знаем, как после написания завещания, после прощальных писем, после этих моментов горя в мрачном, запущенном номере Вальтеру Беньямину удалось той удушливой и пасмурной ночью на 27 июля 1932 года вновь обрести желание жить. Но оно вернулось к нему. «Angelus Novus», его ангел-хранитель, снова смог спасти Беньямина от него самого.

*

А что поделывает в эти бурные, жаркие месяцы лета 1932 года Герман Гессе? Он надевает льняные штаны и легкую рубашку, теперь он похож на одного из эфирных обитателей Монте-Верита за соседним озером, он пропалывает сорняки, долго, часами. Да, пишет он в июле 1932-го, «эта прополка заполняет мои дни, это занятие свободно от поисков материальной выгоды и спекуляций, потому что весь огород дает в итоге три-четыре корзины овощей. Зато в этой работе есть что-то религиозное, ты стоишь на земле на коленях, таскаешь сорняки, будто отправляя культ, ради самого этого культа, который воспроизводит сам себя, потому что стоит прополоть три-четыре грядки, как первая уже снова зеленеет». Получается, что Гессе, этот эскапист, просто отдается круговороту времен года.

*

Летом 1932 года Курт Тухольский публикует в Weltbilhne такое стихотворение: «Если вместе с нею жить / Одиноким волком выть / А ляжешь ты один в кровать / Начнут ноги замерзать». Он снова в Тичино, в этом благодатном краю на берегу синего Лаго-Маджоре в тени Альп, он научился любить эти места благодаря своей Лотхен — Лизе Маттиас. Но эта женщина, в отличие от благодатного края, уже осталась в прошлом — в Швейцарии о его физическом и душевном благополучии увлеченно заботится Хедвиг Мюллер, женщина-врач из Цюриха, он даже думает, не перебраться ли ему окончательно в Швейцарию, потому что чувствует, что для него, политически активного автора и еврея, в Берлине остается всё меньше воздуха — с тех пор, как нацистская пресса начала его травлю. Имя Хедвиг кажется ему слишком угловатым, и он называет ее Нууной. Всем своим избранницам он дает прозвища, в результате они становятся его собственными креатурами.

*

Для фильма о любви «Бури страсти», вышедшего в Германии в начале 1932 года, Фридрих Холлендер написал песню: «Я не знаю, кому принадлежу». Люди насвистывают эту мелодию, выходя на улицу из кинотеатра. Это гимн внутренней нерешительности, вопреки усиливающемуся навязыванию суровой решительности. Сам Холлендер в 1932 году наконец-то принял решение: он берет в жены Хеди Шооп, певицу и танцовщицу из своего берлинского театра «Tingel-Tangel». Два последних ревю, которые Холлендер и Шооп ставят на сцене «Tingel-Tangel», имеют символические названия: «Последний поезд» и, перед самым закрытием, «Это было однажды».

*

Чарли Чаплин в июле 1932 года дает неожиданный ответ на вопрос, кому он принадлежит: Полетт Годдар. После нескольких браков, нескольких детей, бесчисленных романов в Голливуде и по всему миру он познакомился на яхте друга с этой двадцатидвухлетней актрисой. Она смеется над его шутками, в этом для него нет ничего нового. Но она интересуется и его сердцем — это что-то новенькое. Вот только ее волосы раздражают Чаплина, он терпеть не может этот платиновый блонд, о котором все теперь мечтают в Голливуде. Когда Полетт снова становится брюнеткой, он даже целует ее на людях — 19 сентября в аэропорту Лос-Анджелеса, перед вылетом в Нью-Йорк. На следующий день фотография их поцелуя появляется во всех газетах мира. Настанет день, когда Полетт Годдар выйдет замуж за Эриха Марию Ремарка. Но пока она об этом не подозревает.

*

Эрих Мария Ремарк тоже об этом ничего не знает. Летом 1932 года он осознаёт, что все его внутренние демоны эмигрировали в Швейцарию вместе с ним. Да, в одном из самых красивых уголков Европы, в теплой Асконской бухте, в солнечной дельте реки Маджа, с тысячами франков на счете, с многочисленными картинами Ван Гога, Ренуара и Моне на стенах он умудряется оставаться несчастным. На Южном фронте — тоже никаких перемен. Разумеется, он не может окончательно уйти от жены Ютты — а она от него тем более. Он не может окончательно сблизиться с новой возлюбленной Рут. Она всю зиму и всю весну борется за его любовь, злится на то, что он никак не может расстаться со своей бывшей женой. Пишет ему: «Ты не имеешь права обладать двумя людьми. У меня-то и половинки нет».

Он пишет ей в ответ покаянное письмо из дома в Порто-Ронко, который ему подыскала та самая Рут. Да, он понимает, что пишет совсем не то, на что могла бы надеяться адресатка, которая два года назад развелась ради него. Он признаётся: «У меня такое чувство, будто я дрейфую на льдине, которая постепенно тает. Я могу сказать — да, наверное, я не умею любить, но я больше всех хотел бы научиться любить. Да, я не умею любить так, как ты хочешь, как ты ждешь». Как же это печально. В августе 1932 года гибнет юная любовь между Эрихом Марией Ремарком и Рут Альбу. Он пьет еще больше. Она начинает новую жизнь — и пишет ему на прощание: «Ты хочешь любить, но ты никогда не узнаешь, что такое любовь».

*

Очень необычную любовную констелляцию мы можем наблюдать этим летом на Ривьере — здесь вечер за вечером Лотте Ленья и ее новый возлюбленный, светловолосый тенор Отто фон Пазетти, ходят в казино. И каждое утро Отто говорит ей, что придумал новый, «абсолютно надежный» способ выиграть в рулетку. И каждый день Лотте Ленья верит ему. Разве это не трогательно? Вот только откуда берутся деньги, которые они проигрывают каждый вечер? Они приходят из Кляйнмахнова под Берлином, от Курта Вайля, мужа Лотте.

*

Летом 1932 года семья Манн снова едет в Нидден на Куршской косе, чтобы пожить на новой даче. Из кабинета Томаса Манна открывается далекий вид на залив, ветер завивает волны, нырки у берега играют в свои бесконечные прятки. Он смотрит на нырков и думает о том, может ли что-то пропасть в одном месте и не всплыть в другом? Он пишет эссе о текущей политической ситуации. Даже здесь, на северо-восточном краю империи, атмосфера радикально поменялась. На выборах в рейхстаг головорезы СА травили и убивали политических противников. Томас Манн пишет свой обвинительный манифест «Чего мы должны требовать». Ему уже всё ясно после того, как в Ниддене он обнаружил в почтовом ящике странное послание. Это был обгоревший экземпляр его книги «Будденброки», анонимно присланный ему в качестве «наказания» за то, что он публично предостерегал от установления нацистского режима.

Лион Фейхтвангер с женой Мартой этим летом тоже приехали в Восточную Пруссию, к этим удивительным, бесконечным дюнам на косе. Однажды обе пары встретились на пляже, но Катя Манн специально отвела взгляд, как Лион Фейхтвангер обиженно записал вечером в дневнике. Они — нежеланные гости при дворе Маннов (год спустя, на берегу другого моря, встречи уже не удастся избежать). На следующий день Фейхтвангеры возвращаются в Берлин, ленивый муж нахваливает жену, которая бодро ведет машину до Берлина без остановок. А он дремлет рядом. Это ему по вкусу.

В начале сентября Маннам тоже приходится вернуться в Мюнхен, у двух младших начинается учебный год. В последний вечер они вместе любуются закатом, когда солнце, похожее на золотую, пенящуюся таблетку от головной боли, погружается в море, — но без шарфа уже холодновато. Следующим утром они садятся на паром, идущий в Кранц [50], оборачиваются на свой синий дом на высокой дюне, машут людям на пристани, жителям деревни, которые прощаются со своим знаменитым гостем и его семьей, на этот раз сам Томас Манн тоже поднимает руку и неуверенно машет на прощание, как будто предчувствуя, что больше никогда в жизни не увидит свой дом в Ниддене на Куршской косе.

*

Только один человек может вынудить Иосифа Сталина к бегству — это Надя, его жена. Когда она злится из-за его измен, капризов или не может понять, как можно было заморить голодом миллионы людей на Украине, он закрывается в ванной на даче в Сочи. Садится на край ванны и ждет, пока она выпустит пар: «Ты мучишь свою жену, своего сына и весь русский народ». Он на всякий случай еще раз поворачивает ключ в замке. Один из главных палачей в истории человечества забаррикадировался в ванной, потому что боится своей разгневанной жены.

В возрасте трех лет она упала в Черное море, а он спас ее. В шестнадцать лет она влюбилась в своего спасителя, исхудавшего, только что вернувшегося из сибирской ссылки. Когда-то он пел в хоре, поэтому мог впечатлить ее ариями из «Риголетто». Потом он иногда писал ей: «Дорогая Татька, я ужасно скучаю по тебе. Таточка, мне так одиноко, приезжай поскорее» [51]. Но у них всё налаживается. В 1920 году рождается сын Василий, в 1926 году дочь Светлана, еще десять раз ей приходится делать аборт по желанию Сталина. Ее больничная карта в «золотые двадцатые» становится всё толще: постоянные боли в животе, ужасная мигрень, тяжелая депрессия, тревожность. Врачи пытаются успокоить ее с помощью таблеток кофеина, но они дают обратный результат. Пользуясь методом историко-дистанционного диагностирования, ее состояние в 1932 году можно назвать маниакально-депрессивным психозом. Внутренним черным морем.

И ей вряд ли помогает то, что Сталин с рождения такой же импульсивный, нервный и гордый, как его жена. Тем не менее в паузах между скандалами и драмами они клянутся друг другу в вечной любви. Просто невозможная пара, оба эгоцентрики, презрительно-холодные снаружи и пылающие огнем внутри. Может быть, они слишком похожи друг на друга, чтобы быть счастливыми вместе. Но если Сталин склонен к жестокости и проявляет ее, то Надя скрывается во тьме депрессий.

*

А что для тебя ад, спрашивает Симона де Бовуар перед сном, почистив зубы. Сартр приподнимается на кровати и отвечает: «Ад — это другие люди, пока ты не выпил с утра чашку кофе». Она смотрит него с довольно кислой миной, и он прибавляет: «Я имел в виду других людей, а не тебя, Симона. Bonne nuit».

*

Испытывать ненависть целый день — непосильная задача даже для Селина, самого холодного сердца и главного антисемита французской литературы. Иногда и он что-то любит или, по крайней мере, делает вид. Луи-Фердинанд Детуш (таково его полное имя, вообще-то слишком благозвучное) был сыном драчливого, нервного бухгалтера и холодной галантерейщицы со странностями, одержимой чистотой, то есть он был продуктом сурового детства, прошедшего в самых удручающих условиях. «У тебя совсем нет сердца», — говорит ему мать, когда он закрыл его из-за полученных травм. Селин понимает: «Настоящая ненависть идет изнутри, из молодости, растраченной на непосильную работу. Такую, от которой сдыхают». То есть вся мягкость и нежность умерли в нем еще до того, как две шальные пули Первой мировой оставили у него в душе и в голове новые раны, из которых потом на протяжении всей жизни сочились кровь и гной. А еще звон в ушах, тоже на всю жизнь, после того как рядом с ним в окопе взорвался снаряд. Его глаза, которые еще в детстве увидели слишком много, заставили Селина стать врачом, а потом, в «золотые двадцатые», они разглядели «Путешествие на край ночи», прославившее его. Нескончаемый апокалипсис, заполненный болезнями, гнойными ранами жестокого языка, этот невыносимо злой дебютный роман, головокружительная проза, которая местами крошится и разваливается, как под градом пуль.

Героизм здесь оказывается голым насилием, а трусость — последним убежищем гуманизма. Селин, который работает в Клиши врачом для бедняков, заканчивает свой великий антивоенный роман летом 1932 года и пытается стряхнуть с себя грязь и мерзость книги с помощью любовных похождений. Вообще-то он собирался посвятить свою книгу американской танцовщице Элизабет Крейг, с которой этот худой эскапист уже некоторое время поддерживает отношения, но во время корректуры гранок он задумывается, не лучше ли будет посвятить ее своим новым пассиям. Чудовище вышло на охоту — он из тех, кто хочет переспать с каждой женщиной, которая кажется ему «симпатичной».

Главная тема его романа — страх, голый, панический, пронизывающий страх. Параллельно роману он пишет любовные письма и в них изображает из себя неустрашимого человека — по крайней мере, пытается. Общий тон его писем всегда одинаков: экстаз по поводу очередной «попки» в комплекте со страшными проклятиями в адрес евреев и коммунистов, самоуверенные приказы, льстивые комплименты, иногда еще инструкции по части гигиены. Он советует своим возлюбленным вцепляться в каждого доступного мужчину, чтобы выпотрошить его — «эмоционально и финансово». А в конце каждого письма — «Я тебя очень люблю». Для него это примерно то же самое, что «пока». А в письмах к своей юной немецкой подруге Эрике в Бреслау, которая несколько недель жила у него в квартире на рю Лепик, 92, он иногда добавляет в конце «Heil Hitler» или «Heil Goring». Ему это кажется забавным.

Ситуация немного запутывается в сентябре 1932-го. Элизабет Крейг еще в отъезде, большая книга, что так мучила его, закончена, и Селину становится скучно. Поэтому он снова зовет в Париж Эрику Ирганг, свою горячую весеннюю любовницу, он даже отправляет ей почтовым переводом 250 франков на дорогу в Париж. Пишет, что никак не может больше прожить без ее попы, пишет: «давай постараемся хоть немножко поразвлечься в Париже». И вот она готова отправиться в путь, но получает телеграмму — ничего не получится, ему срочно нужно ехать в Женеву. На самом деле ему срочно нужно вовсе не в Женеву, а в постель — но с другой девушкой. За пять дней до предполагаемого приезда Эрики в Париж, вечером 4 сентября 1932 года, он познакомился в «Кафе де ла Пэ» с двадцатисемилетней Цилли Пам, преподавательницей гимнастики из Вены. Он приглашает ее прогуляться, они говорят на смеси французского, немецкого и английского. Следующим вечером они идут в «Ля Куполь» на Монпарнасе. А потом в течение двух недель проводят вместе каждый вечер и каждую ночь, гуляют, ходят в кино, в «Мулен Руж», нежатся в постели. Она признается, что замужем, что она еврейка и что у нее есть сын. Селин в восторге, он понимает, что его свободе ничто не угрожает, и варит ей макароны. В 1932 году антисемитизм Селина пока еще исчезает на пороге спальни. И вот Цилли пора возвращаться в Вену. Она плачет, когда они прощаются на вокзале. Он — нет.

Она еще в поезде пишет ему страстное письмо. Он пишет в ответ: «У Вас великолепная, незабываемая попа». Спустя годы Цилли Пам расскажет, что Селин и во время еды в ресторане, и во время секса с ней всегда долго изучал, что видит перед собой — с равным вниманием и антрекот, и ее бедра. А вот сам акт еды или любви не доставлял ему особой радости.

*

Ли Миллер становится всё известней — как фотограф. Ее карьера модели закончена, как и карьера музы Ман Рэя. Она позволила соблазнить себя Чарли Чаплину, а потом сама соблазнила Азиза Элуи Бея, египетского миллионера. А летом 1932 года — еще и Жюльена Леви, своего ловкого нью-йоркского галериста, который своими выставками делает ее знаменитой у нее на родине. И вот 11 октября 1932 года Ли Миллер покидает Париж, на станции Сен-Лазар она садится на поезд до Шербура. Но важнее всего то, что 11 октября Ли Миллер покидает Ман Рэя, великого фотографа и своего учителя — а теперь конкурента. Он же пишет ей, что она — главная любовь в его жизни: «Я всегда буду ждать тебя». Он снимает автопортрет — с веревкой на шее и с пистолетом у виска. Ли в этот момент поднимается в Шербуре на корабль и отплывает в Нью-Йорк. Следующий фотоснимок, на котором она фигурирует, сделал ее отец с помощью автоспуска: «Семья Миллер в День благодарения». Так для Ли Миллер, теперь тоже довольно знаменитой, заканчивается бурный год с множеством знаменитых любовников — дома, с индейкой на столе, рядом со своим любимым папочкой.

*

А что же покинутый Ман Рэй? Он начинает работать над своей самой знаменитой картиной, над «Влюбленными». Он хочет написать огромные губы, парящие в небе. Чтобы забыть Ли Миллер, он вспоминает красные губы ее предшественницы: Кики с Монпарнаса [52]. Когда-то на вечеринке сюрреалистов она незаметно для него прижалась свеженакрашенными губами к воротнику его белой рубашки. Вечером он снял рубашку и заметил отпечаток. И сфотографировал его. Теперь, когда от него ушла Ли Миллер, он достает этот снимок из ящика. «Эти губы в увеличенном виде преследовали меня, как засевший в памяти сон», — говорит он. Повесив прямо над кроватью огромный холст шириной два с половиной метра, он каждое утро, перед тем как отправиться в мастерскую, стоит в пижаме на этой кровати, в которой еще недавно спал с Ли Миллер, и пишет губы Кики с Монпарнаса. Что-то вроде изгнания дьявола. Но картина всё никак не получается.

*

«Романское кафе» в Берлине вибрирует каждый вечер, здесь сконцентрирован дух времени тех самых ослепительных лет перед затемнением, здесь каждый вечер разрушают мир, спасают и собирают его заново, тут можно встретить Курта Тухольского, Йозефа Рота, Эриха Кестнера, Макса Бекмана, Готфрида Бенна, Альфреда Дёблина, Рут Ландсхоф, Клэр Вальдофф, Вики Баум, Марлен Дитрих, Лотте Лазерштайн, Марианну Бреслауэр, Густафа Грюндгенса, Бригитту Хельм. А женщины и мужчины за остальными сорока шестью столиками — тоже сплошь знакомые лица. Пока небо всё сильнее заволакивают фашистские тучи, а сумерки на улицах неуловимо меняются, в один из вечеров в «Романском кафе» сидит в мечтательной задумчивости Маша Калеко. Она вертит в руках свою красную шляпку, а ее непокрытые волосы так же спутаны, как ее чувства. Она понятия не имеет, как ей жить и что делать со всеми стихами, что проносятся у нее в голове. Уже поздно, ее муж Саул, как обычно, ушел домой, а она продолжает сидеть, внимательно наблюдает и слушает, пропускает через себя шум, обрывки разговоров, летний воздух, она ждет, что несколько слов попадутся к ней в сети, затрепыхаются там и превратятся в стихи. Она любит опьянение, хотя хорошо понимает, что за ним всегда следует отрезвление, как в ее стихотворении «На следующее утро»: «Я одеваюсь. Ты смотришь мне на ноги / Так сильно пахнет выпитым здесь кофе / Иду к двери, мне на работу к девяти». Да, Маша Калеко по-прежнему работает в благотворительной еврейской организации, она до сих пор замужем, но теперь она явно ищет альтернатив в своих ночных похождениях — и эти качели из разочарований на стороне и тоски у семейного очага делают ее голос в литературе таким заметным. В последнее время почти все газеты печатают ее яркие стихи, например «Любовь в большом городе» или «Воскресное утро», они так непринужденно рассказывают о повседневных печалях, что весь город, кажется, влюбляется в них. Может быть, думает она сейчас, отпивая из своего бокала с красным вином, мечта и разочарование — лучшая пара в этом мире? И тут к ее столу подходит Франц Хессель, этот знаменитый «фланер». Он маленького роста, лысый и похож на Будду. В его карих глазах, в его живом лице и полных губах восточная медитативность сливается с сибаритством французского гурмана. Кроме того, этот человек обладает идеальным слухом к хорошо темперированным стихам. Он представляется редактором издательства Rowohlt. Говорит, что уже несколько месяцев вырезает ее стихотворения из разных изданий — Vossischen Zeitung, Querschnitt, Uhu. «А что бы вы сказали, уважаемая госпожа Калеко, — говорит Хессель в своей великолепной старомодной манере, — что бы вы сказали, — и он наклоняется над ней, произнося это, — если бы наше издательство предложило вам издать книгу ваших стихов?» — «Да вы присаживайтесь», — отвечает растерявшаяся Калеко, стараясь не спугнуть удачу. Когда Хессель садится и смотрит на нее своими теплыми и добрыми глазами, она отвечает: «Я бы сказала, что только об этом и мечтаю». Они заказывают по бокалу перно и сразу приступают к поискам названия для будущей книги. Когда она поздно ночью идет домой, она уже довольно точно знает, что скоро выйдет ее первый сборник стихов и что он будет называться «Лирическая стенограмма. Стихи о буднях». Ее прямо распирает от счастья. Она пританцовывает на улице по дороге домой, опьяненная своим же будущим, поднимает с тротуара серое перышко дрозда и прикрепляет его к своей красной шляпке.

*

Осенью 1932 года брак Бертольта Брехта и Хелены Вайгель переживает тяжелейший кризис. Брехт опять поиграл с огнем: на премьере его новой пьесы «Мать» роль матери должна исполнять Хелена Вайгель, а служанку играет Маргарета Штеффин, двадцатичетырехлетняя коммунистка из бранденбургской провинции, совсем неотесанная — Брехт такое любит, она настоящий выходец из рабочей среды, увлечена классовой борьбой, старательная, непреклонная, преданная, идеализирующая аскезу, с двумя косами и одной миссией. И всё это в круглосуточном режиме, хотя она больна туберкулезом и вынуждена вписывать все репетиции, выступления и обсуждения в свой график пребывания в больнице и необходимых процедур. Чтобы она как следует блеснула в своей первой роли в театре, практикующий садист Брехт прописывает ей курс риторики со своей женой, с Хеленой Вайгель. Так происходит риторическое знакомство этих женщин. Но война между ними, которая продлится весь 1932 год, будет преимущественно молчаливой. Не будем забывать, что никуда не делась и Элизабет Гауптман, ближайшая помощница Брехта, его секретарша и вдохновительница. Она всегда была готова отступить на задний план, когда маэстро говорил ей, что должен побыть с семьей, но сейчас она наблюдает, как юная соперница обходит ее и устремляется в постель к Брехту. А Брехту некогда заниматься этим участком своей сложной структуры из женщин — и она приспосабливается, как всегда. А Хелене Вайгель и детям приходится дважды переезжать, потому что Брехт заселяет к себе в квартиру кашляющую Штеффин, а Вайгель старается защитить свою семью от инфекции. Кроме того, Хелена Вайгель знает, что Штеффин — серьезнейшее испытание для сердца ее мужа. Он соблазнил пламенную коммунистку еще в мае, в России, куда она ненадолго приезжала, и с тех пор он совсем потерял самоконтроль. Там так красиво цвела сирень, вместе со страстными взглядами юной Маргареты она совсем вскружила ему голову. С тех пор он везде берет Штеффин с собой, в том числе в Уттинг на озере Аммерзее, где он в конце лета впервые в жизни приобретает дом с садом и пытается как-то стабилизировать свою сложную сеть отношений, состоящую из семьи и больной любовницы. Но получается неважно, Хелена Вайгель с детьми уезжают, и первое время Брехт со Штеффин могут полностью отдаться своей страсти в красивом домике на берегу тихого озера. В саду поспевают груши, по небу плывут облака, такие высокие и недосягаемые. Наверное, эта любовная связь, начавшаяся в мае в России и продолжающаяся в августе в Баварии, становится самой физической в жизни Брехта. Он пишет, переполняемый тестостероном и немного усталый: «Еще раз сделать то, что мы уже так часто делали, — вот что объединяет нас». Отправляет короткое письмо Хансу Эйслеру с приглашением в гости: «Не хотите ли взглянуть в голубые глаза Греты?» Но Ханс Эйслер не приезжает. А Маргарета Штеффин беременеет. Брехт пытается склонить ее к аборту, ссылаясь на ее болезнь и личные обстоятельства, говорит о том, что у нее слишком мало денег, чтобы обеспечить ребенка. Разумеется, это всё чепуха — он просто жутко боится, что Хелена Вайгель подаст на развод. И того, что он может потерять Штеффин, свою «боевую подругу», которая заботится только о нем, о его радостях и его политической борьбе, — ребенок всё усложняет. Брехт часами уговаривает Штеффин, она плачет, он неумолим.

Штеффин и без того травмирована, она уже делала аборты в 1928 и 1930 годах, потому что будущие отцы казались ей неподходящими. В первый раз это были даже близнецы. На этот раз отец не кажется ей неподходящим. Брехт же убеждает ее, что для их любви будет лучше избавиться от ребенка. И Маргарета Штеффин следует этой мужской логике, вся в слезах, как видно по ее стихам тех дней: «И большая любовь не поможет / Раздобыть тебе хлеба кусок / Детей тебе делать негоже / Если пуст у тебя кошелек».

Брехт по-своему заботится о ней. Он пишет длинные письма Хелене Вайгель, в которых просит ее не усложнять, он пишет, что всегда будет любить ее и тому подобное. Пишет, что сейчас у него много работы и «ужасные личные проблемы». То есть потчует жену классическими мужскими стратегиями избегания конфликтов. А любовнице после аборта он организует операцию у знаменитого профессора Зауэрбруха из «Шарите» — ее легкие истерзаны туберкулезом. Она входит в сумрачные годы без детей, но с облегченным дыханием. А Брехт сохраняет верность своему девизу: «Во время бури залечь на дно».

*

Шарлотта Вольф воплощает в себе для нацистов триединство мирового зла: ее увольняют из отделения контрацепции в единой Больничной кассе Берлина не только как еврейку, но еще и как социалистку, и как лесбиянку. Начальник сообщил ей, что, к большому его сожалению, не может продолжить трудовые отношения с ней ввиду сложившейся политической обстановки. Она устраивается на работу в электрофизический институт в Нойкёльне. Но уже вскоре — осенью 1932 года — она с ужасом видит в окно, как орды молодых мужчин в нацистской форме маршируют перед зданием института и несут транспаранты, на которых начертано: «Смерть евреям». Начиная с этого момента Шарлотта, которая знает, что имеет «ярко выраженную еврейскую внешность», чувствует себя в безопасности только в закрытых помещениях и рядом со своей партнершей Катериной — высокой светловолосой немкой. Но они больше не ходят, держась за руки, в конце двадцатых Берлин был достаточно толерантным для этого, а теперь, в 1932 году, это была бы провокация с непредсказуемыми последствиями. Они вместе ходят на курсы хиромантии, и пока там, за дверью, их родина неумолимо меняется, они изучают человеческие руки, линии которых никогда не меняются. Может ли Шарлотта прочитать по руке Катерины, что впереди расставание? Отец Катерины требует, чтобы она рассталась с любовницей-еврейкой ради собственной же безопасности. И она расстается. Шарлотта Вольф оглушена и проводит последние недели 1932 года как в полусне.

*

Роберт Музиль записывает в дневнике: «Я человек без свойств, вот только по мне это не заметно. Мне знакомы все общеизвестные чувства, разумеется, я умею себя вести, но у меня отсутствует внутренняя идентификация». Его жена Марта пытается применять позитивную психологию: когда он со злобным лицом садится за обеденный стол, она призывает его улыбнуться. Но мышцы смеха — единственные мышцы, которые Музиль никогда не тренировал, при всей своей острейшей ироничности. Несмотря на отвращение к жизни, на стопорящуюся работу, отчаяние и подавленные эмоции, осенью 1930 года он отправляет шестьсот страниц первой части «Человека без свойств» в издательство Rowohlt в Берлин. Когда Музиль возвращается с почты, Марта замечает у него на губах какое-то подобие улыбки.

Спустя год Музили переезжают из Вены в Берлин, мудрый писатель предчувствует, что в 1932 году увидит в Берлине тот самый переполох, который он описывает в «Человеке без свойств». Они с Мартой живут в пансионе «Штерн» на Курфюрстендамм. Ну что значит «живут»: денег у них нет. Она пытается приготовить хоть какую-то еду, он сидит за письменным столом и курит, причем сигареты без никотина. Марта осталась такой же, какой была в Вене, — домовитой, теплой и тихой. И он такой же, как в Вене, — депрессивный, холодный и вспыльчивый. Она успокаивает и сдерживает его. Еще она защищает его нервы от атак внешнего мира. Он любит ее. В полутьме берлинского пансиона, когда Марта уже спит, Музиль дарит своему герою Ульриху новую форму любви — в книге появляется его сестра Агата. В эти дни Музиль признается психологу Рене Шпитцу, что его любовь к Марте носит братско-сестринские черты. В декабре 1932 года выходит второй том, вернее, первая часть второго тома «Человека без свойств». В анонсе от издательства так говорится об Ульрихе, главном герое романа: «Вопрос об истинном пути приводит его в тысячелетний рейх любви — и здесь, в переживаниях брата Ульриха и сестры Агаты, автор воссоздает миф о запретной любви, прообраз всей мистики». Еще как воссоздает! Ульрих заявляет сестре, что вся мировая история «как минимум наполовину — история любви». Она в ответ: а наша история, дорогой мой брат, «это самая последняя история любви, которая может существовать. Наверное, мы будем последними могиканами любви».

*

Ноябрь 1932 года в Берлине. Снег с дождем, ветер, холод, политические новости становятся всё более зловещими, подразделения СА маршируют по улицам, еврейские интеллектуалы вовсю обсуждают эмиграцию: «Отвратительная запутанность ситуации. Гитлер всё орет и орет», — записывает Клаус Манн 7 ноября в своей затхлой, темной комнате в пансионе «Фазанен-Эк» в Шарлоттенбурге. У него фатальные предчувствия, он шляется по барам и борделям, питается холодными консервированными сосисками, встречается с бывшими и маниакально ищет свежий кокаин. Однажды ночью он идет на шестидневные велогонки [53] и встречает там своего бывшего кумира Густафа Грюндгенса, но отводит взгляд, прежде чем Грюндгенс замечает его. Но это не помогает, и ночью Клаус Манн «с нежностью» мечтает о нем, о настоящем Мефистофеле. На следующий день к нему заходят сестра Эрика и Аннемари Шварценбах, безнадежно влюбленная в Эрику, они вместе идут в «Кемпински», чтобы есть устриц и изображать богему вопреки кошмарному будущему, подобно черному грозовому фронту, надвигающемуся на Берлин. Летом они вместе побывали в Венеции. Там они жили в аристократическом Hotel des Bains, вместе переживали шок от самоубийства их любимого друга Рикки Хальгартена, курили, пили, купались, но Клаусу и Аннемари так и не удалось справиться с грустью. Не удается и сейчас, в этом гибнущем Берлине. Клаус Манн написал тогда, в Венеции, 11 июля 1932 года, пронзительный текст о Рикки Хальгартене под названием «Радикализм сердца». На самом деле это автопортрет: «Он считал, что жизнь как таковая — невыносимое проклятие. Одновременно с этим он любил жизнь. Он изо всех сил стремился к тому, чтобы любовь победила тьму».

И вот в темном ноябре Клаус Манн и Аннемари Шварценбах в Берлине тоже хотят победы жизни и любви. Но это непросто. В пронизывающе-холодные дни берлинской осени Аннемари Шварценбах, этот безутешный ангел, уже знакомый с кокаином, приобщается благодаря Маннам к морфию: «Большая доза у Э.», — записывает Клаус каждый раз, когда бывает у Эрики. Это еще сильнее сплачивает троицу. Эрика, самая сильная из них, неизменно в центре, Клаус и Аннемари, менее устойчивые, по бокам; вечерами они с одинаковой легкостью принимают наркотики, а вот жизнь на следующее утро вызывает у всех разные трудности.

*

Альма Малер-Верфель так характеризует общую ситуацию с потомками великих немецких писателей: «Дети Томаса Манна — геи и лесбиянки, дочь Ведекинда — грязная потаскуха, дети Вассермана — транжиры и шлюхи».

*

Москва, 8 ноября 1932 года. Идет слабый снег. В Кремле Надя и Иосиф Сталин по-разному готовятся к праздничному ужину по случаю пятнадцатой годовщины русской революции. Сталин вместе с Молотовым подписывает расстрельные списки бунтарей, предателей и подозрительных лиц, которых нужно ликвидировать на следующий день. А Надя принимает ванну. Она даже красится, чего обычно не делает, надевает черное платье с вышитыми красными розами, которое ей привезла из Берлина сестра Анна. Она поворачивается перед зеркалом. Сестра хлопает в ладоши и вставляет ей в темные волосы чайную розу.

Сталин после выполненной работы приходит на ужин в узком кругу. На нем всё тот же потертый китель, седые волосы взлохмачены, он с недовольным видом садится за накрытый стол. В его честь поданы грузинские блюда, телятина, соленая рыба, немного салата. Увидев за столом жену, он не обращает на нее особого внимания. Она начинает флиртовать с соседом по столу. И громко говорить о том, как она переживает за украинских крестьян, умирающих от голода.

Сталин сидит напротив нее и пьет водку — рюмку за рюмкой. Потом и он начинает флиртовать с Галей Егоровой [54], которая явно польщена его вниманием. И ничего не имеет против, когда Сталин начинает кидать ей в декольте шарики из хлеба. Надя с ужасом наблюдает за этим с другой стороны стола. Она злится. Она всё громче говорит о жестокой политике Сталина в отношении крестьян. Чтобы прервать ее, Сталин поднимает рюмку и провозглашает тост: «За уничтожение всех врагов государства! На здоровье!» Все присутствующие немедленно поднимают бокалы — кроме Нади. Он обращается к ней: «Эй, выпей с нами!» Она отвечает: «Я тебе не, эй“». Звенящая тишина. Все замирают. Надя встает, так и не притронувшись к бокалу, и выбегает из зала. Жена Молотова бежит за ней вслед, чтобы успокоить, а в зале мужчины издевательски комментируют капризы баб-истеричек.

Поздно ночью Иосиф Сталин возвращается в свою квартиру. Неизвестно, где и как он провел прошедшие часы — с соседкой по столу или в той же компании на даче. Известно только, что он так пьян, что сразу валится на свою походную койку, в которой предпочитает спать, даже став властелином огромной империи, подальше от спальни жены. Когда на следующий день около одиннадцати часов он просыпается после тяжелого сна, домработница сообщает, что его жена ночью застрелилась.

У Сталина подкашиваются ноги. Он бежит по коридору в ее комнату. Она лежит, мертвая, на своей постели, всё еще в черном платье с красными розами. Изо рта стекает струйка крови. Рядом лежит маленький маузер, который привез из Берлина ее брат. А на полу — увядшая чайная роза, выпавшая из волос.

Говорят, что у ее гроба он прошептал в слезах: «Я не смог спасти тебя». Но он не чувствует себя виноватым. Скорее преданным. «Она ушла от меня, как от врага», — говорит он. И добавляет: «Дети забыли ее через несколько дней, а для меня это вечная рана». Иосиф Сталин ощущает самоубийство жены как унижение, и оно разрушает в нем последние остатки доверия к людям. После 9 ноября 1932 года ему везде мерещатся заговорщики, которых необходимо уничтожать.

*

Альма Малер-Верфель сопровождает своего мужа Франца Верфеля в турне с выступлениями по Германии. Она всё сильнее ненавидит его за еврейство, утонченность и медлительность. Когда 10 декабря 1932 года они приезжают в Бреслау, Альма встречает мужчину, больше соответствующего ее вкусу: Адольфа Гитлера. Будет большой митинг. И Альма просит мужа в этот вечер обойтись на выступлении без нее. Она идет в ресторан гостиницы, выпивает бутылку шампанского и отправляется на встречу с Гитлером: «Я несколько часов ждала, чтобы увидеть его лицо. И что за лицо! Это не Дуче! Скорее юноша». Альма в восторге от речи Гитлера, она не может успокоиться и вечером, в салоне гостиницы, когда муж наконец-то возвращается со своего выступления. И тут они случайно встречают Гитлера, который живет в той же гостинице. У Альмы загораются глаза, она спрашивает Франца Верфеля: «Ну как он тебе?» Верфель отвечает: «Не очень симпатичный».

*

Генрих Манн наконец-то живет спокойной жизнью, в декабре 1932 года он поселился вместе со своей возлюбленной Нелли Крегер на Фазанен-Штрассе, 61 в Берлине. «Голубой ангел», экранизация его «Учителя Гнуса», принесла ему новую порцию славы и немного новых денег. Сейчас он пишет историю жизни некой работницы бара. В этой истории нетрудно опознать жизнеописание Нелли Крегер. Он хочет назвать эту книгу «Серьезная жизнь». Нелли гладит ему костюмы и рубашки, но когда он их надевает, то предпочитает не видеть Нелли рядом с собой — получается как-то неудобно. Нелли в таких случаях отправляется в Веддинг к Руди Карну су, двадцатипятилетнему коммунисту. Генрих Манн знает об этом, и он, кажется, даже рад, что может делегировать часть своих полномочий. Ему уже шестьдесят и он немного устал.

*

В декабре 1932 года Маргерит Респингер выходит замуж, но не за Людвига Витгенштейна, а за Таллу Шегрена. 28 сентября 1930 года Витгенштейн вместе с Маргерит отнес на почту посылку с двумя свитерами для этого самого Таллы, и тогда он ощутил первый укол ревности — и не зря, как выясняется теперь. За час до свадьбы Людвиг Витгенштейн приходит в Вене домой к Маргерит. «Мое отчаяние достигло кульминации, — писала потом Маргерит, — когда Людвиг разыскал меня и сказал: ты отправляешься в морское путешествие, и море будет бурным. Сохраняй связь со мной, тогда ты не погибнешь, заклинал он меня. Несколько лет я была мягким воском в его руках, из которого он лепил свой идеал». Но теперь свеча погасла.

*

Летом 1932 года Изе Гропиус и ее возлюбленный Герберт Байер рассказали Вальтеру, мужу Изе, о своем романе. Причем ясно дали понять, что хотели бы продолжить его. И тогда Гропиус, старый мастер из Баухауса, продемонстрировал настоящее мастерство в администрировании этого романа. Он выражает полное понимание и уважение ко всем участникам. К своей жене. К сопернику и другу. К жене соперника, которая в гневе хочет отобрать у мужа трехлетнего ребенка. Своей неверной жене он не устает повторять, что ее любовник оказался в чрезвычайно сложном положении, потому что обманывает и жену, и учителя. В декабре 1932 года Гропиус и Изе едут в Арозу, к снегу. Ей так нравится там, что она спрашивает у мужа, нельзя ли ей остаться еще на месяц, но уже с Гербертом Байером. Конечно, отвечает Вальтер Гропиус, но, может быть, хватит двух недель? Семейная жизнь — это вопрос правильных компромиссов. А тот, кто побывал мужем Альмы Малер, как Вальтер Гропиус, тот закален в боевых условиях.

*

Джун Миллер в конце 1932 года снова приезжает в Париж — чтобы спасти свой брак или чтобы окончательно разрушить его, трудно сказать. Она поселяется у Генри в Клиши, а тот заранее отнес все дневники и рукописи к своей подруге Анаис Нин, чтобы жена не могла их прочитать. Генри и Джун круглосуточно ссорятся, до шести утра, однажды к ним приходит Анаис, она лежит одетая на кровати и наблюдает, как муж с женой напиваются и поносят друг друга. После этого Джун Миллер подводит окончательную черту — пока он отсыпается, она пишет на клочке туалетной бумаги: «Пожалуйста, подай как можно скорее на развод». Он вклеивает этот клочок в свою записную книжку, рядом с квитанцией об оплате 799 франков за пароход до Нью-Йорка, который он оплатил ей — на средства своей любовницы Анаис. Когда Джун видит его записную книжку и этот прощальный коллаж, она берет чемоданы, идет к двери и говорит с издевкой: «Теперь у тебя наконец-то есть последняя глава для новой книги».

1933

Когда Маргарета Штеффин 1 января 1933 года просыпается от беспокойного сна в своей палате в клинике «Шарите», медсестра приносит ей фильтр-кофе и небрежно бросает «С Новым годом». Она берет карандаш, бумагу и пишет сонет к своему возлюбленному Бертольту Брехту: «Сегодня мне снилось, что я лежу рядом с тобой». Это был скверный сон. В нем он сначала соблазняет ее, а потом сбегает.

*

В этот новогодний день нам придется еще раз зайти в медицинское учреждение: к Рут Ландсхоф. Злая и нетерпеливая, она лежит в швейцарском санатории.

Рут Ландсхоф, как никакая другая женщина, олицетворяет собой Берлин двадцатых годов. Рут Леви родилась в 1904 году в богатой еврейской семье, а в двадцатые годы эта девушка с мерцающим взглядом стала всем сразу: сначала моделью для Оскара Кокошки, потом для фотографа-авангардиста Умбо, она была танцовщицей, завсегдатаем «Романского кафе» и гей-баров Шёнеберга, была автогонщицей, снималась в «Носферату», была журналисткой, а еще написала «Многие и один», легкий как пух роман о той самой скорости, об экстазе и искрящемся духе «ревущих двадцатых», настоящей героиней которых была она сама. Она играла в крокет с Томасом Манном и в карты с Герхартом Гауптманом, заводила романы с Чарли Чаплином и с Мопсой Штернхайм, с Оскаром Кокошкой и с Аннемари Шварценбах, с Эрикой Манн, с Жозефиной Бейкер, а самый долгий — с Карлом Фольмёллером, тайным импресарио Макса Рейнхардта и Иозефа фон Штернберга, квартира которого на Парижской площади становилась центром культурной жизни Берлина, когда в кафе и барах было скучно. Три самые эксцентричные аристократки Европы — ее ближайшие подруги: маркиза Луиза Казати из Венеции, Мод Тиссен из Лугано и принцесса де Полиньяк из Парижа. В ее круг входят также фотограф Марианна Бреслауэр, гламурная пара Лиза и Готфрид фон Крамм — а издатель Самуэль Фишер приходится ей дядей. После расторгнутой помолвки с неким английским дворянином Рут Ландсхоф знакомится в гостинице «Адлон» с видным банкиром из Имперского кредитного общества с длинным именем — граф Ганс Людвиг Давид Вильгельм Фридрих Генрих Йорк фон Вартенбург. Рут уже во второй вечер называет его «деткой», а в 1930 году они женятся — свидетелями на свадьбе выступают швейцарский арт-дилер Кристоф Бернулли и старый друг Рут Франческо фон Мендельсон, который в данный момент находится в отношениях с Густафом Грюндгенсом. Однако осенью 1932 года турбулентная жизнь Рут Ландсхоф резко тормозит (она всегда была идеальным сейсмографом для состояния двадцатых годов). У нее костный туберкулез и ужасные боли в позвоночнике. Сначала Рут Ландсхоф оказывается в больнице под Санкт-Морицем, потом ее переводят в специализированную клинику в Лезене, к юго-востоку от Женевского озера. Там ей приходится целыми неделями лежать, лежать, лежать… Единственное развлечение — петь в хоре пациентов и хлебать суп в столовой. Иногда, как, например, сейчас, под Рождество, приходят посылки с шоколадом от ее подруги Аннемари Шварценбах. Итак, 1 января 1933 года в дальнем углу Швейцарии, с болями и почти без надежды, лежит новоиспеченная графиня Рут Йорк фон Вартенбург и ждет хоть какого-нибудь будущего.

*

Вечером 1 января в Мюнхене, в «Бонбоньерке» рядом с «Хофбройхаусом» [55], проходит премьера кабаре Эрики Манн под названием «Перечница». Вся программа построена на высмеивании национал-социалистов и их мелкобуржуазной сути. В зале присутствуют родители Томас и Катя Манн, брат Клаус. На сцене блистают Эрика и ее подруга Тереза Гизе. Но Клаус Манн пишет в дневнике: «В углу сидят три чертовых нациста». Они всё записывают.

*

Хелена Вайгель в этом январе боится не столько конца Веймарской республики, сколько конца своего примерно тысячедневного брака. Она чувствует, что у ее мужа всё очень серьезно с этой Маргаретой Штеффин. Муж пишет ей и черным по белому врет, отвечая на вопрос, почему ему пришлось поселить любовницу так близко от их квартиры на Харденберг-Штрассе. «Я ведь уже говорил, да так оно и есть на самом деле: размещение Греты — сугубо практический вопрос. Я ни на секунду не задумывался о какой-то близости к ней». Но ему, кажется, не удалось до конца убедить Хелену Вайгель. Поэтому спустя два дня Брехт пишет снова — судя по всему, в театре уже шепчутся о двусмысленных сонетах, которыми обмениваются Штеффин и Брехт, наверное, и о беременности Штеффин тоже говорят. И Брехт пишет: «Дорогая Хелли, тебе нечего беспокоится. Ты же знаешь, я очень не люблю реагировать на сплетни и фантазии каких-то обывателей». Но после четырех лет брака она лучше всего знает то, что ее муж очень не любит реагировать на что-либо, кроме своих желаний.

*

Первый эмигрант 1933 года — Джордж Гросс. В своих рисунках и картинах он увековечил Веймарскую республику: толстые животы, цилиндры, обнаженные танцовщицы, безумие, бедность. А внимательный наблюдатель всегда замечает, когда что-то заканчивается. Когда он в прошлом году вернулся в Германию после короткой поездки в Нью-Йорк, где он читал курс в Art Students League, то еще на пристани в Бремерхафене, через пять минут после прибытия сказал жене, что приехал только для того, чтобы вскоре окончательно уехать. Академия художеств предложила ему постоянную работу — 150 долларов в месяц! Ева Гросс в последние месяцы чувствовала, что над ее семьей сгущаются тучи. Они сидят в поезде, Жорж пылко рассказывает ей об их будущей жизни в Нью-Йорке, она обнимает его и говорит: «Да, давай уедем». Сразу после приезда в Берлин они начинают избавляться от имущества из большой квартиры на Траутенау-Штрассе и из мастерской на Нассауише-Штрассе. Всё важное они упаковывают в контейнеры, которые отправятся за океан, остальное дарят — время не ждет. «Это было похоже на подготовку к премьере большой драмы или к началу битвы», — говорит Джордж Гросс. «Все откашливались и нервно поглядывали на часы, потому что в газетах ежедневно писали, что скоро пробьет двенадцать. А что будет потом, после двенадцати, — на это только намекали, но ни меня, ни моих друзей явно не ожидало ничего хорошего». Ева и Джордж Гросс лихорадочно заканчивают свою берлинскую жизнь. Одиннадцатого января они отводят детей, трехлетнего Мартина и пятилетнего Петера, к тете Евы, чтобы вернуться за ними летом. А 12 января они садятся в Бремерхафене на пароход «Штутгарт» судоходной компании «Северогерманский Ллойд» и отбывают в Америку. Чтобы никогда не вернуться. Они чувствуют это, когда рокочущие двигатели взбивают горы пены за кормой, а плоский северогерманский пейзаж превращается в линию, прежде чем исчезнуть.

*

Четырнадцатого января Виктор Клемперер в Дрездене пишет в дневнике эти безнадежные строки: «В новом году те же муки, что и в прошлом: дом, мороз, трата времени, трата денег, нет возможности взять кредит, Ева всё сильнее хочет дом и всё больше приходит в отчаяние. Эта затея погубит нас. Я это предвижу и чувствую себя беспомощным». А больше всего его огорчает то, что Ева, его любимая жена и великолепная певица, никогда, совсем никогда не открывает купленную для нее очень дорогую фисгармонию, чтобы спеть под аккомпанемент. Она не притрагивается к ней. Она онемела.

*

Зимой, когда Йозеф фон Штернберг уехал в Европу и Марлен Дитрих почувствовала себя в Голливуде одиноко, она начала роман с успешной танцовщицей и не слишком успешной сценаристкой Мерседес де Акоста. В посвященных кругах Голливуда последняя была известна в первую очередь как любовница Греты Гарбо. Нет сомнений в том, что именно это обстоятельство возбуждает Дитрих: она хочет хоть в чем-то обставить еще более знаменитую актрису. Своими мужскими костюмами и мужским бельем она осознанно играет с сексуальными идентичностями и ориентациями — а Мерседес де Акоста очень восприимчива к таким моментам после того, как Грета Гарбо надолго уехала к себе на родину, в Швецию. Марлен Дитрих готовит еду для Мерседес (она любит жарить картошку для своих возлюбленных, вот только для дочери Марии она никогда ничего не готовит) и почти каждый день присылает ей домой белые цветы. Тюльпаны кажутся мне слишком фаллическими, говорит Мерседес, и Марлен переключается на розы. Еще она присылает ей утренние халаты, белье, гели для волос, мыло и пирожные. Марлен Дитрих — лучший сервис по доставке на дом. А 16 января, как ей пишет Мерседес де Акоста, прошло ровно три месяца «с той священной и страстной ночи, когда ты отдалась мне».

Но священные недели заканчиваются с возвращением Гарбо из Швеции. Мерседес де Акоста снова хочет быть с ней и пытается объяснить это Дитрих: по ее словам, Гарбо — это «шведская горничная с лицом, тронутым божественным сиянием, которую интересуют только деньги, а еще здоровье, секс, еда и сон». Но она, мол, сотворила себе божественный образ этой женщины, «я люблю только того человека, которого выдумала, а не настоящего человека». Этот текст кажется Марлен Дитрих знакомым. Подозрительно похоже на то, как Йозеф фон Штернберг описывает свои чувства к ней. А тот тоже вернулся из Европы и усиленно ухаживает за Дитрих.

А когда она узнаёт, что ее любовница повсюду болтает о подробностях съемок со Штернбергом, которые она доверительно поведала ей под покровом ночи, терпению Дитрих приходит конец. Тут уж не до шуток, и она заканчивает свою лесбийскую короткометражку в Голливуде.

А вот Мерседес де Акоста, женщина, соблазнившая Грету Гарбо и Марлен Дитрих, теперь не знает отбоя от поклонников и поклонниц. (Трумен Капоте после войны очень впечатлится ее бурной сексуальной жизнью. Он придумает игру «международный хоровод» — как выстроить цепочку между определенными людьми через минимальное число постелей. Мерседес де Акоста будет в этой игре «козырем, который комбинируется с кем угодно, от папы Иоанна XXIII до Джона Ф. Кеннеди».)

*

21 января на премьере второй части «Фауста» в театре на площади Жандарменмаркт Альберт Эйнштейн сидит через два кресла от Бертольта Брехта. Кажется, культурный Берлин собрался в последний раз, чтобы увидеть Густафа Грюндгенса в его главной роли — Мефистофеля, демонического нашептывателя. Публика неистовствует, то ли от восторга, то ли от неожиданной и шокирующей актуальности выращивания нового человека, о котором пишет Гёте — «гомункула». Зрители аплодируют Мефистофелю, воплощению лицемерного зла, «агитатору из ада». Альфред Керр в рецензии для газеты Berliner Tagblatt пишет, что в Мефистофеле Грюндгенса проявляются «могучие силы души и разума». Да, «Грюндгенс всё больше походит на падшего ангела». Но он ошибается. Это не падение, а начало взлета Грюндгенса на театральный небосклон тридцатых годов. А Альфреду Керру, самому оригинальному критику Германии, уже через три недели придется покинуть страну — со сломанными крыльями.

*

Двадцать пятого января Йозеф Рот ночным поездом выезжает из Берлина в Париж, и это расставание навсегда. Но в отличие от всех тех, кто скоро впервые окажется во Франции, Роту уже хорошо знакома жизнь между стульев и наций, в дешевых пансионах Парижа. Он знает, каково день за днем питаться только багетами и грошовым вином. Когда ему удается заработать немного денег статьями и книгами, то всё, что он не успевает пропить, Рот отправляет либо в Вену, где его жену поместили в психиатрическую клинику «Am Steinhof», либо в Берлин, где живет Андреа Манга Белль, его возлюбленная, с двумя детьми. Она не еврейка, но у нее отец с Кубы, а черная кожа никак не облегчает жизнь в Берлине для нее и для детей. Она отправляется вслед за Ротом, сначала во Францию, потом в Швейцарию, в Цюрихе они встречают находящегося там проездом Клауса Манна, который так описывает встречу в дневнике: «Йозеф Рот (очень пьяный, монархист, чудак) с милой негритянкой».

*

Антивоенная книга Эриха Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен» для нацистов — как красная тряпка для быка. А ее автор — в особенности. За день до прихода Гитлера к власти, то есть 29 января 1933 года, Ремарк, в прошлом году купивший себе дом в Тичино, садится с чемоданами в свою «лянчу» и без остановок едет от Берлина до самой швейцарской границы. Там идет снег, он показывает пограничникам паспорт, те с подозрением рассматривают документ (или ему это только кажется), потом пропускают его. Снегопад усиливается, но Ремарк чувствует, как с его плеч спадает тяжкий груз.

В Швейцарии он останавливается на первой же парковке и закуривает сигарету. Дым смешивается с падающими снежинками. Он плохо представляет себе будущее. Одно он знает точно — наконец-то будет что-то новое.

*

Тридцатого января 1933 года начинается гибель Германии, а молодой приват-доцент, доктор наук Дитрих Бонхёффер читает в этот день лекцию в зале Гумбольдтовского университета в Берлине на Унтер-ден-Линден и рассказывает о начале начал, то есть о сотворении мира. Точно посередине между ключевыми историческими зданиями, Рейхсканцелярией и Рейхстагом, он говорит, подумать только, о творении и падении. В тот момент, когда он доходит до Каина, который убивает брата и становится, по словам Бонхёффера, «первым разрушителем», Гинденбург назначает Адольфа Гитлера новым рейхсканцлером.

Бонхёффер между строк говорит и о начале Тысячелетнего рейха. «Бахвальство тем, что мы якобы хозяева нового мира, неизбежно оказывается ложью», — говорит он. По его словам, человек должен смириться с тем, что он не может всё начать заново, не может сотворить всё, что угодно. Это один из уроков грехопадения Адама и Евы. Бонхёффер обращается к нации, стоящей на роковом пороге. Со своей кафедры он предостерегает от веры в то, что человек может создать нового человека. Когда гонг извещает о конце лекции, Бонхёффер и его студенты выходят на улицу, где видят факельное шествие СА — штурмовики идут, торжествуя, к Бранденбургским воротам, чтобы отметить этот день. День, когда они верят в создание нового человека. Бонхёффер с ужасом в широко раскрытых глазах наблюдает за толпами людей в форме, с восторгом на лицах и факелами в руках, текущими по улице подобно лаве.

*

Грехопадение вдруг возвращается на землю. Причем случайно. Или по божественному провидению, дело вкуса.

В парижской мастерской Тамары де Лемпицки ей позирует необычайно красивая женщина. В какой-то момент она устает позировать и просит разрешения взять яблоко с блюда на кухне. И вот модель, голая как есть, идет к яблоку, берет его и собирается откусить, но Тамара де Лемпицка кричит: «Стоп! Не двигайтесь! Вы выглядите точно как Ева. Теперь нам нужен только Адам». Художница вспоминает, что на перекрестке перед ее мастерской работает симпатичный французский регулировщик. Она выбегает в рабочем халате на улицу и уговаривает его, особенно напирая на красоту Евы, которую ему нужно обнять. Он идет с ней, раздевается, кладет пистолет на сложенную форму, обнимает Еву и позирует в течение двух часов. «Адам и Ева» — самая красивая картина Тамары де Лемпицки, холодная и теплая одновременно. А мы знаем: рядом с парой лежит заряженный пистолет. Это весьма современное грехопадение. За обнаженными фигурами первых любовников высятся небоскребы, которые, по словам художницы, «отбрасывают на божественное, райское мгновение свои зловещие тени и грозят поглотить его, хотя они и не могут совсем его уничтожить».

*

Поздним вечером 30 января Йозеф Геббельс записывает в дневнике: «Гитлер — рейхсканцлер. Как в сказке».

*

Поздним вечером 30 января Клаус Манн записывает в дневнике: «Гитлер — рейхсканцлер. Ужас. Не думал, что такое возможно. Страна неограниченных возможностей».

*

В конце января писатель и журналист Вольфганг Кёппен находится в Мюнхене, он сочиняет текст для кабаре «Перечница» Эрики Манн и Терезы Гизе. Он взялся за эту работу потому, что его возлюбленная, двадцатитрехлетняя актриса Сибилла Шлосс, стала частью труппы и попросила написать текст песни для кабаре. Он так долго страдал по ней, что воспринимает эту просьбу как проявление эротического интереса с ее стороны, и вот уже скоро текст готов — с подходящим названием «Комплексы». Текст довольно смешной. Основная тема — психоанализ, Фрейд и «сексапил». Накануне премьеры Кёппен понимает, что Сибилла Шлосс по-прежнему равнодушна к нему и приберегает свой сексапил для других, так что он несолоно хлебавши возвращается в Берлин. Пишет ей письмо, которое так и не отправит: «Когда я ушел от тебя и ждал перед театром трамвая, чтобы ехать на вокзал, момент был упущен. Я был опустошен, растерзан, я уже не страдал и ничего не чувствовал в этой тупой боли, я окаменел». Письмо, написанное в поезде по дороге в Берлин, заканчивается так: «Завтра я начинаю писать книгу». И Кёппен действительно напишет ее, в отличие от всех остальных книг, которые он анонсирует после войны. Ну ладно, «завтра» он эту книгу не начнет, но через год — да. Это будет душераздирающая книга о Сибилле Шлосс, о себе и упущенном моменте, которой он даст очень точное название «Несчастная любовь».

*

Художник Джордж Гросс после эмиграции поселился с женой в Нью-Йорке, в небольшой гостинице «Кембридж». Вечерами они иногда сомневаются в том, что было нужно сломя голову бежать в какую-то незнакомую страну. Жалованья доцента едва хватает на оплату гостиницы, они скучают по сыновьям, заказов на иллюстрации от американских газет пока не поступает. Но когда он в конце января получает письма от своих берлинских соседей, которые пишут, что полиция и СА искали его в пустой квартире и разгромили его мастерскую, он понимает, что они всё сделали совершенно верно: «Я втайне благодарил своего Бога за то, что он так заботливо защищал и направлял меня». Через несколько недель Джорджа Гросса официально лишат немецкого гражданства — и в этом случае он тоже первый, вскоре за ним последуют остальные 553 представителя общественной жизни, которым откажут в праве быть немцами.

*

Композитор-еврей Фридрих Холлендер, прославивший Марлен Дитрих своими песнями для «Голубого ангела», а теперь хозяин театра «Tingel-Tangel», прибывает с женой Хеди из Лондона на Анхальтский вокзал и поначалу не замечает в городе ничего особенного. Как всегда, он говорит таксисту «Улица Цицерона, 4», и тот начинает поездку. Когда они с женой подходят к дому, теща Холлендера выглядывает из окна и машет рукой. Но вот что странно: она мотает головой и показывает жестами, чтобы Холлендер с женой уходили, а потом закрывает окно. Муж с женой в растерянности стоят на улице, а теща спускается к ним. Втроем они идут в кафе на углу. «Они там, — говорит женщина. — Это гестапо, они всё перерыли, порвали книги, порезали картины. Сначала Либермана, потом Кольвиц. Открытки от Эльзы Ласкер-Шюлер со звездой Давида на твоей щеке». «И что же нам делать?» — спрашивает Холлендер. «Бегите! Немедленно!» — отвечает теща. Они останавливают такси и едут на станцию «Фридрих-Штрассе», им кажется, что это удобный вариант. Но на полпути им приходится остановиться — толпа молодых бойцов СА перекрыла дорогу. Душа Холлендера уходит в пятки. Хеди валит мужа на заднее сиденье, накрывает своим широким пальто, так что его не видно, и открывает окно, крутя ручку на двери. Она трясет своими светлыми локонами и выкрикивает: «Хайль, ребята!» И их пропускают. На вокзале они видят, что через восемь минут отходит ночной поезд в Париж. Они покупают два билета — спальный вагон, первый класс. Заходят в поезд. Проводник внимательно рассматривает их, сначала лица, потом билеты, потом паспорта. Показывает места, но паспорта оставляет себе. Поезд отъезжает. Они не понимают, что происходит. Почему проводник забрал паспорта? Чтобы сбросить напряжение, они заказывают бутылку мозельского рислинга и просят два бокала. Пьют вино. Ложатся прямо в пальто на полки, чтобы быть готовыми ко всему. В страхе и растерянности. Но в какой-то момент они засыпают под мерный стук колес в темноте. Разбуженные утренним солнцем, они осторожно отодвигают занавески и видят французские названия, «Dames», «Liege», и не верят своему счастью — они за границей. А на подъезде к Парижу проводник возвращает им паспорта и поясняет, что всё делается для удобства пассажиров. Чтобы не будить их ночью на границе. «A-а, ну да, конечно», — отвечает Фридрих Холлендер, он пытается скрыть свое облегчение за небрежностью. На Северном вокзале они выходят из поезда. Растерянно слушают французскую речь, звуки подъезжающих поездов. У них всё получилось. Потом едут в гостиницу «Ansonia», «ночлежку категории люкс с хрустальными люстрами и пыльными ковровыми дорожками в коридорах, пристанище изгнанников». На лестнице Холлендеры сталкиваются с Билли Вильдером и Хеллой Хартунг. Вильдер говорит, что живет тут на третьем этаже, он спрятал деньги в подкладку костюма и собирается потратить их в лучших ресторанах Парижа — рассказывает он Фридриху Холлендеру, «как будто в уверенности, что новые деньги могут прийти, только когда ушли старые». На пятом этаже «Ансонии» Фридрих Холлендер встречает актера Петера Лорре с женой Цилли, напротив него самого живет композитор Франц Ваксман с подругой Алисой. В этом номере явно царит подавленное настроение. «Как бы то ни было, — пишет Фридрих Холлендер, — барометр настроения всей колонии непрерывно колебался между юмором спасшихся бегством и появившейся уже здесь нервозностью». А когда настроение у парижских беженцев совсем на нуле, когда в однообразии и бесперспективности теряются последние остатки юмора, тогда, пишет Холлендер в присущей ему манере, можно сходить к рыжей проститутке на Монпарнас, на Авеню-де-Ваграм: «У нее есть специальный тариф для эмигрантов. Можно лежать там всю ночь и рассказывать о Байройтер-Штрассе или о маленьком озере в Груневальде».

*

Главный театральный критик Веймарской республики Альфред Керр сразу понимает, когда для него наступает последний акт. Он начинается с телефонного звонка морозным днем 15 февраля. Его дочь Юдит потом вспоминала: «В феврале 1933 года нас предупредили, что у него хотят отобрать паспорт. Не знаю, кто ему тогда позвонил. Кто-то из полиции. Он тогда лежал с гриппом, но мама быстро собрала ему чемодан, и он за два часа доехал до границы Чехословакии, с высокой температурой». Через несколько дней он перебрался из Праги в Цюрих, там он встретился с женой Юлией и с детьми, Михаэлем и Юдит — дочь оставила в стране Гитлера того самого розового кролика, который потом даст название ее трогательному роману [56]. Потом они вместе эмигрируют из Швейцарии в Париж. Вторая часть «Фауста» с Грюндгенсом — последняя пьеса, которую Альфред Керр видел и обсуждал в Германии.

*

На Эльзу Ласкер-Шюлер, эту витающую в облаках поэтессу, подругу Франца Марка, Карла Крауса и Готфрида Бенна, автора утонченной любовной лирики в восточном стиле, непоколебимо верящую в примирение между иудаизмом и христианством, в феврале 1933 года средь бела дня нападают на улице два боевика из СА. Они избивают ее, она сильно прикусывает язык, и изо рта течет кровь. В больнице язык зашивают, но она больше не может говорить.

*

Томас Манн в сопровождении жены Кати отправляется выступать с лекциями в Амстердаме, Брюсселе и Париже, в последнем городе его выступление выпадает на пятидесятую годовщину смерти Рихарда Вагнера. Манн еще не знает, что это начало его эмиграции. Хотя, наверное, догадывается, потому что недавно прочитал в газете Volkischer Beobachter такие строки о себе: «Томас Манн — амбициозный франкофил, марксист, заигрывающий с центром, оголтелый пацифист с еврейской родней».

*

Генриха Манна подвинули с поста руководителя отдела литературы в Берлинской академии, и он сразу понимает, что скоро придется уехать, но когда 19 февраля бывший прусский госсекретарь говорит ему за ужином, что его имя фигурирует в расстрельном списке нацистов, Генрих Манн осознает, что нельзя терять ни минуты. На следующий день он готовится к бегству. Вместе с Нелли Крегер, его нынешней подругой, он разрабатывает тщательный план побега. И вот наступает следующее утро, пора. Он берет только зонтик в качестве трости и без багажа идет на Анхальтский вокзал. У него билет только до Франкфурта. Но его подруга Нелли уже села в поезд и сложила на полки его чемоданы. Она выходит из вагона и ждет, когда подойдет Генрих Манн. Бежит ему навстречу и шепчет на ухо, что вещи сложены над его местом. Тут у нее срывается голос, она всхлипывает. Генрих Манн быстро гладит ее по щеке, проводник просит поторапливаться, и он заходит в поезд. С чувством облегчения садится под своим багажом. Во Франкфурте он останавливается на ночь, чтобы его поездка казалась обычным путешествием по Германии, а на следующий день едет через Баден в Кель. Там он берет зонтик, чемодан, сходит с поезда и 22 февраля пешком пересекает границу. Получает штамп в паспорт — «Переход Пон-дю-Рен». Ему нечего декларировать на таможне. Пограничники не знают, кого они пропускают через границу. Они говорят «Хайль Гитлер» и скептически покачивают головами, пока он шагает в страну заклятых врагов. Сидя во французском поезде, который едет в Тулон, Генрих Манн в первый день своей эмиграции записывает в ежедневник только лишь краткое «уехал». Когда Volkischer Beobachter узнает о его бегстве, в газете появляется комментарий: «Например, бесследно исчез бывший штабной трубач ноябрьской академии [57]». А в дневнике его друга Вильгельма Херцога, который встречает его в Тулоне, появляется такая запись: «Тулон. Генрих Манн. Счастливо сбежал из Третьего рейха. Смеется, радуется, как ребенок». Генрих Манн больше никогда не вернется в Германию.

*

А для Нелли, его партнерши, этот отъезд окажется куда более сложным. Сразу после исчезновения Манна с обыском заявляется полиция. Нелли арестовывают и допрашивают. Она никак не может сориентироваться, не может распродать общее имущество, чтобы отправить деньги Манну во Францию, — а к ее алкоголизму в эти страшные дни добавляется зависимость от лекарств. Оправившись от тяжелого сотрясения мозга, которое она получила либо в тюрьме, либо после падения в невменяемом состоянии (подробностей она не сообщает даже Генриху Манну), Нелли Крегер тоже решает бежать из Германии. Но она не хочет бежать одна, она берет с собой Руди Кариуса, своего молодого любовника, коммуниста из Веддинга, которого тоже преследуют нацисты. Несколько дней они скрываются у родственников, на рыболовецком судне, стоящем в порту Засниц на острове Рюген, и ждут попутного ветра.

Когда поступает информация, что ожидается восточный и юго-восточный ветер, они арендуют яхту якобы для небольшой прогулки. Они изображают подготовку к прогулке и приносят на борт корзину для пикника. Но, дойдя до границ территориальных вод Германии, они не меняют курса. Ветер подгоняет их маленькое судно, и они приближаются к шведскому Треллеборгу. Генрих Манн переводит им в Копенгаген деньги на дорогу во Францию.

*

Издатель журнала Weltbilhne Карл фон Осецки только что освободился из тюрьмы и подумывает о разводе с Мод, женой-алкоголичкой. Он влюбился в Густи Хехт, которая написала столь актуальный для него бестселлер «Стоит ли сразу разводиться?». В конце концов Осецки следует совету подруги и остается с женой. 27 февраля он сидит в квартире у Густи и слушает радио, по которому рассказывают о пожаре в Рейхстаге. Густи советует ему немедленно бежать, но он говорит, что должен сначала зайти домой, к жене. Но там и жена Мод начинает уговаривать его спасаться бегством, потому что ему грозит большая опасность из-за его социалистических и пацифистских статей. Еще недавно он называл Гитлера в своих статьях «трусливым, изнеженным созданием в пижаме», а Геббельса — «истеричным сырным клещом». Но Карл фон Осецки не торопится. Интересно, что у него в голове? Он не знает, как будет кормить семью за границей, потому что сейчас он весь в долгах. Он не знает, чем платить за санатории для жены-алкоголички и есть ли у него моральное право оставить ее одну с ее болезнью. Одно он знает точно: он не желает покидать город, в котором живет Густи. Кроме того, он до сих пор верит, что социал-демократы и коммунисты смогут остановить национал-социалистов. Погрузившись в мысли, он сидит на кухне, и тут раздается звонок в дверь: на пороге стоят два сотрудника уголовной полиции. Они разрешают ему доесть бутерброд, а потом уводят с собой. Он кричит Мод: «Я скоро вернусь!» Сначала он оказывается в тюрьме Шпандау, но вскоре его переводят в новый концентрационный лагерь Зонненбург под Кюстрином, там его ждут недели пыток и издевательств. Жена Осецки отправляет их дочь в интернат в Англию, а сама погружается в алкоголь. Возлюбленная Осецки, Густи Хехт, создает «кружок друзей Карла фон Осецки», который материально помогает Мод и дочери, а также поддерживает контакт с арестованным.

*

Там же, в концлагере Зонненбург, страдает и Эрих Мюзам, герой Ноябрьской революции, коммунистический активист. Еще недавно он навещал тут своих друзей из числа политзаключенных, а теперь сам стал одним из них. Мюзам старается мученически переносить страдания — побои, страх смерти, пытки. А ведь к 27 февраля он собрал необходимую сумму, чтобы купить билеты в Париж себе и жене Ценцль. Но нацисты схватили его той самой ночью, когда пламя над Рейхстагом еще швыряло искры в темноту. 10 апреля Ценцль получает свидание с ним в концлагере, всего на несколько минут, и видит любимого мужа, «обесчещенного и избитого». Она идет к генеральному прокурору и добивается его перевода в каторжную тюрьму Плёцензее. Там Мюзам получает отдельную камеру. Он рисует в альбоме картинки для жены. По-детски наивные, но всё равно экспрессионизм, настоящая анархия. Последнее заклинание сил любви.

*

Бертольт Брехт в квартире на Харденберг-Штрассе, 1 а, укладывает в чемодан свои главные рукописи. После пожара в Рейхстаге 27 февраля они с Хеленой Вайгель сразу идут к Петеру Зуркампу, который размещает их у себя дома. А 28 февраля едут на поезде в Прагу, оттуда дальше в Вену, куда прибывают 4 марта 1933 года. В Вене они живут у сестры Хелены Вайгель.

Оттуда он едет в Швейцарию, чтобы разнюхать обстановку. Его тянет в Лугано, не только из-за климата, но и потому, что там, в туберкулезном санатории «Агра», поправляется после операции его любовница Маргарета Штеффин.

*

Вечером 27 февраля 1933 года, в Розовый понедельник [58], мюнхенский театр «Каммершпиле» проводит свой карнавальный бал в гостинице «Regina-Palast». Все в костюмах и масках. Не знать, с кем танцуешь, — в этом есть что-то жутковатое и раскрепощающее. Смеющийся клоун приглашает Эрику Манн на танго, они кружатся по паркету, и вдруг он шепчет ей в ухо: «Рейхстаг горит». У нее сразу вырывается: «Ну и пусть горит». Но уже через несколько секунд она спрашивает загадочного клоуна: «Как это горит? Почему?» И тут все клоуны, арлекины, венецианки и пираты в зале принимаются кричать: «Рейхстаг горит!» Эрика Манн так никогда и не узнает, кто был тем клоуном, который в день карнавала 1933 года первым сказал ей правду.

*

Когда Альфред Дёблин слышит, что горит Рейхстаг, он начинает собирать свой чемоданчик. Ранним утром 28 февраля он уезжает на поезде на юг Германии и едет до самой дальней станции. Там он выходит и идет дальше пешком. Проходит последнюю немецкую деревню и со стучащим сердцем переходит через поле в Швейцарию. Вскоре к нему приезжает жена Эрна, а потом и дети. Они вместе эмигрируют в Париж.

В Париж за ним следует и Полла Никлас, его любовница-еврейка из двадцатых годов, которой Эрна в конце концов запретила появляться у них дома в Берлине. В Париже она работает фотографом и узнаёт от других эмигрантов телефонный номер Дёблина. Она звонит ему, Альфред Дёблин рад и растерян. Он просит Поллу больше не звонить, потому что Эрна устроит ему невыносимый ад. И в этот момент Полла Никлас понимает, что даже эмиграция ничего не меняет в условиях, при которых любовь либо цветет, либо вянет.

*

Курт Вольф и Хелена Мозель, еще под впечатлением от своего лета на Средиземноморье, проживают теперь суматошную зиму в Берлине. Сначала они живут у сестры бывшей жены Курта. Он встречается со всеми бывшими берлинскими приятелями и любовницами, после минимума контактов на юге Франции он окунается в максимально активную светскую жизнь и надеется получить место редактора на радио. Хелена в основном сидит дома и пишет — издательства Rowohlt и Ullstein интересуются ее книгой «Фон для любви», которую она написала прошедшим летом за зеленым садовым столом в Сен-Тропе. Но над Берлином сгущаются тучи. Хелена пишет брату Георгу: «Всё, что я тут слышу, вижу, чувствую, — это массовое помешательство, массовое безумие, массовый психоз, эти настроения напоминают 1914 год». Она пишет это 26 февраля. А уже следующей ночью, когда горит Рейхстаг, они начинают паковать чемоданы. Первого марта они прощаются со всеми друзьями. И садятся вечером на поезд в Париж, куда прибывают 2 марта. Да, Курт Вольф, издатель Кафки и Тракля, тоже вынужден стать эмигрантом. А Хелена, его подруга-еврейка, тем более.

В конце марта они женятся в Лондоне. Хелена Мозель становится Хелен Вольф.

*

Конрада Аденауэра в марте смещают с поста обер-бургомистра Кёльна, и это результат многолетней клеветнической кампании. НСДАП с 1929 года участвует в выборах под лозунгом «Долой Аденауэра». Его обвиняют в том, что он спекулировал на бирже и проигрался, что он проводит отпуск в Швейцарии, что у него слишком большая зарплата и что он слишком дружественно настроен к евреям. Газета НСДАП Westdeutscher Beobachter каждую неделю находит новый скандал, особенно после того, как город Кёльн в октябре 1932 года официально стал банкротом. Весной, при наличии тысяч безработных и в максимально накаленной атмосфере, регулярно проходят уличные побоища между боевиками СА и «Рот-фронта» [59]. Когда Гитлер приезжает в Кёльн на предвыборный митинг, Аденауэр приказывает убрать флаги со свастикой, которые НСДАП подняла на городских флагштоках, но это последние оборонительные бои. Перед коммунальными выборами в Кёльне никто из противников нацистов не может быть уверен в своей безопасности, проходят серии убийств, в квартире Аденауэра непрерывно звонит телефон и неизвестные голоса предрекают его жене, ему самому или сыновьям, что все они скоро исчезнут с лица земли. Боевики СА проникают в его служебную квартиру на Макс-Брух-Штрассе и с наслаждением купаются в ванне Аденауэра. А когда он или его жена здороваются на улице со старыми знакомыми, те не отвечают. Аденауэр стал изгоем в своем городе. Он понимает, что надо срочно что-то делать. На 12 марта назначены коммунальные выборы — накануне вечером Аденауэры отводят своих детей в благотворительную больницу «Хоэнлинд», под защиту католической церкви. На выборах побеждает НСДАП, Аденауэра смещают с поста, и он бежит сначала в Берлин, в служебную квартиру, которой пользуется как председатель Государственного совета Пруссии, но его лишают и этой должности. Тогда он вспоминает о своем школьном друге Ильдефонсе Хервегене, аббате монастыря Святой Марии в Лаахе. Тот действительно соглашается предоставить Аденауэру защиту за высокими стенами монастыря. Аденауэр сразу выезжает на поезде в Айфель [60], где погружается в страх и меланхолию — он спасен, но надежды нет: «Если бы не семья и не религиозные принципы, — признается он в 1933 году другу, с которым делит монастырскую келью в Лаахе, — то я давно покончил бы с жизнью, тогда она не стоит того, чтобы жить».

*

Специалист по романской филологии Виктор Клемперер, который с минуты на минуту ожидает увольнения из университета, которого на улицах Дрездена избегают старые знакомые, потому что он еврей, находит себе последнее убежище — кино, на этот раз в кинотеатре «Капитоль», фильм «Люди в отеле» по роману Вики Баум с Гретой Гарбо. «Я так люблю ходить в кино, я каждый раз восхищаюсь», — пишет он 12 марта. А его жена редко хочет восхищаться вместе с ним: «Еву трудно уговорить сходить в кино. А когда ей не нравится фильм и она страдает, то и мне это не в радость».

Вики Баум уехала из Германии еще в 1932 году вместе с мужем, дирижером Рихардом Лертом, и двумя сыновьями.

В Америке они сами стали «Людьми в отеле». Но к тому моменту, когда Виктор Клемперер смотрит фильм по ее книге, она уже добилась успеха в Голливуде и живет в белом доме на холмах Санта-Моники. Скоро все ее книги удалят из немецких библиотек и книжных магазинов, «Боевой союз за немецкую культуру» уже вовсю обвиняет «еврейку Вики Баум-Леви, безродную космополитку, которая за границей клевещет на патриотов Германии». Одновременно с этим в журнале Vanity Fair выходит материал о ее новом доме на Амальфи-Драйв, 1461 в Голливуде — и в статье говорится, что это «немецкий дом немецкой семьи».

*

Эрика и Клаус Манн покидают родину 13 марта — в один день, но в разных направлениях. Нацисты сразу после прихода к власти запретили «Перечницу», кабаре Эрики Манн, а в нацистской прессе не устают ее шельмовать. Она ненадолго заглянула в Мюнхен, на виллу родителей на Пошингер-Штрассе, чтобы забрать основные бумаги отца — в первую очередь Эрика берет начатую рукопись романа «Иосиф и его братья». Потом она едет на своей машине в Арозу. Ее подруга Тереза Гизе сбегает прямо с репетиции театра «Каммершпиле» — сначала в Австрию, а оттуда к Эрике в Арозу. Когда Эрика садилась в машину, Клаус Манн тоже собирал чемоданы, он провел последний нежный час со своим актуальным любовником Гербертом Францем в пустом семейном доме на Пошингер-Штрассе, а вечером садится на поезд в Париж. Он прибывает в Париж 14 марта, снимает на пятом этаже гостиницы «Жакоб» номер на месяц, достает из чемодана дневник, проводит черту под всем написанным ранее и пишет наискосок через всю страницу своей твердой и непокорной рукой: «Начало эмиграции». Его первые мысли в эмиграции, его первые сны — об Эрике, о сестре. «Чувство одиночества появляется только тогда, когда нет ее». Это похоже на любовь.

*

Семнадцатого марта национал-социалистическая администрация города Дессау распоряжается о проведении обысков в доме преподавателя Баухауса Пауля Клее и его жены Лили. Конфискуют множество чертежей и документов. В мастерской всё переворачивают вверх дном. Клее обвиняют в том, что он на самом деле галицийский еврей. Он немедленно уезжает с женой в Дюссельдорф, где занимает должность профессора живописи. Но 21 апреля его увольняют и с этой должности.

*

Семнадцатого марта Вальтер Беньямин ночным поездом выезжает из Берлина в Париж. Последние недели он провел в состоянии шокового оцепенения, он почти не выходил из дома и не открывал дверь, когда звонили неизвестные. Но вот он собрал чемоданы и выехал в обетованный город. А еще раньше он написал своему другу Феликсу Нёггерату и спросил, можно ли будет снова пожить у него на Ибице. Мол, нужно срочно уехать, и подальше.

*

Двадцать третьего марта Клаус Манн приходит в гости к Кете фон Пораде в ее парижскую квартиру. Там небольшая вечеринка в связи с приездом Макса Бекмана, ее любовника. А как только Бекман возвращается во Франкфурт, к жене Кваппи, его сразу увольняют из академии «Штедель», где он был профессором и преподавал живопись. Бекман начинает работать над монументальным триптихом «Отплытие» — через метафоры мифологического мира он рассказывает о боли расставания. Он еще продержится несколько лет, прежде чем окончательно покинет Германию.

*

Бертольт Брехт живет в Лугано в гостинице «Bellerive», прямо на берегу озера, где растут пальмы. Почти каждый день он ездит в горы, в Агру, в санаторий к Маргарете Штеффин. Когда она не очень сильно кашляет, они сидят на балконе и мечтают о будущем. Это живописное место, отсюда открывается вид на юг через два залива озера Лугано, тут можно смотреть сверху вниз на весь мир и на его проблемы. Именно здесь лежит Маргарета Штеффин в дни, когда Гитлер становится рейхсканцлером, она лежит здесь, когда горит Рейхстаг, она лежит здесь, когда еврейским интеллектуалам приходится эмигрировать из Германии. Периодически рядом с ней лежит Брехт, а когда они расстаются, то сочиняют друг другу сонеты, самые красивые и непристойные из всего, что они когда-либо напишут. Эмиграция никак не может поменять эротомана Брехта.

Они вместе ходят в гости к Герману и Нинон Гессе в соседнюю деревню Монтаньола, Штеффин всегда в изящном платье и шляпке, Брехт, как обычно, в рабочей одежде и с сигарой во рту.

Когда Хелена Вайгель в начале апреля тоже приезжает в Тичино, с детьми Барбарой и Штефаном, она быстро замечает, что Брехт не прекратил отношений со Штеффин, — и снова подумывает о разводе, несмотря на трудности эмиграции. Но она решает пока что принять предложение своей подруги и поехать с детьми к ней в Данию. Как там однажды красиво сказал Бертольт Брехт? «Я особенный человек, на меня нельзя полагаться».

*

Тем временем Катя и Томас Манн тоже оказываются в Лугано, в безопасной Швейцарии, но они, как пишет их дочь Эрика, «беспокойны, несчастны, беспомощны». Они тоже встречаются с Германом Гессе и его женой Нинон. Еще Манны встречаются с Эрихом Марией Ремарком, который приезжает из Порто-Ронко. Только Бертольта Брехта они не желают видеть, тот просит встретиться и поговорить, но Томас Манн отказывается.

*

В команду знаменитых мужчин Альмы Малер-Верфель, где уже есть Густав Малер, Оскар Кокошка, Вальтер Гропиус и Франц Верфель, можно добавить пятого господина с двумя отличительными чертами: во-первых, он священник, а во-вторых, в 1933 году он главный эксперт Австрии по признанию браков недействительными. Это наверняка произвело громадное впечатление на Альму Малер-Верфель. И когда в марте Франц Верфель уехал в Италию, чтобы писать там свой роман, его пятидесятичетырехлетняя супруга сделала вышеупомянутого тридцативосьмилетнего Йоханнеса Хольнштайнера своим исповедником. Альме Малер-Верфель очень по нраву греховные качели католицизма, успокаивающее чередование греха и искупления, и ей кажется, что этот молодой августинец, регент хора монастыря Святого Флориана, идеально подходит для того, чтобы делать оба дела одновременно.

Каждодневно страдающая от якобы еврейских черт мужа, Альма страстно влюбляется в своего духовного пастыря. Она пишет в дневнике: «Невероятно долгая ночь этой зимы сменилась ожиданием благодатной весны. Мне уже не терпится!» Она раньше времени уезжает от Верфеля, которого навестила в Италии, где тот работает над книгой «Сорок дней Муса-Дага». Альма хочет поскорее вернуться в Вену. Пятого марта она с гордостью записывает: «Й. X. тридцать восемь лет, и он еще не знал ЖЕНЩИНЫ. А ко мне он относится иначе, и я благословляю его за это. Он сказал: я никогда не был так близок с женщиной. Ты Первая и останешься Последней».

Их отношения не остаются незамеченными. Машина Хольнштайнера почти каждый день паркуется у дома Верфелей на холме Хоэ-Варте, а Альма старается посещать все мессы, на которых служит Хольнштайнер. Альма с благодарностью отмечает, что ее исповедник живет «здесь и сейчас» и с пониманием относится к ее «греховному прошлому». Впрочем, создается впечатление, что этот священник с детским лицом и в железных очках вообще довольно свободно интерпретирует католическую сексуальную мораль. Он объясняет Альме, что обязанность соблюдать целомудрие действует, строго говоря, только при надетой мантии. Она охотно соглашается: «Он еще ни разу не произнес слово „грех“ — а я что, должна быть святее папы римского? Мы оба не свободны. Его связывает церковь, а меня Верфель». Получается равенство сил. Она пишет ему: «Я люблю тебя — люблю то, что ты творишь в мире и со мной. Меня тянет к тебе». Альма Малер-Верфель снова становится такой женщиной, которую хочет видеть в ней партнер. Как ранее Малер, Гропиус, Кокошка и Верфель, так и сейчас Йоханнес Хольнштайнер убеждает ее в том, что она — именно то, по чему он так долго тосковал. И поскольку земная жизнь так хороша, Альма просит его держать ее за руку, когда она будет возноситься на небо. Интересно, подумывает ли она о том, что новый возлюбленный может признать недействительным ее брак?

*

Семь — мое счастливое число, пишет Лотте Ленья Курту Вайлю. И ее не собьешь с толку тем фактом, что у нее не получается ничего выиграть в рулетку в Монте-Карло, даже когда она ставит на семерку. Нет-нет, это добрый знак, что Вайль купил дом на Висман-Штрассе, 7. Кроме того, 1933 год — седьмой год их брака. В приподнятом настроении она пишет ему со Средиземного моря, где вместе с любовником Отто Пазетти самыми надежными способами проигрывает в казино деньги Курта Вайля. А Курт Вайль, проживающий на Висман-Штрассе, 7, в Кляйнмахнове под Берлином, в данный момент без жены, получает и другие письма: «Нам не нужны евреи вроде вас», — написано в одном из них. И еще много такого, что он не цитирует из вежливости. Когда штурмовики СА сорвали показ его новой пьесы «Серебряное озеро» в Магдебурге, устроив драку, Вайль делает выводы. Он ночует в берлинских гостиницах или у друзей, Каспара и Эрики Неер. С тех пор как Каспар совершил каминг-аут, его жена заботится обо всех аспектах благополучия одинокого Вайля. Двадцать второго марта они втроем выезжают на автомобиле из Берлина в сторону французской границы. Чтобы не вызывать подозрений, Вайлю приходится всё оставить, даже любимую овчарку Харраса. Дом будет продан в течение года, а вырученные за него деньги любовник Лотте Леньи проиграет в казино Монте-Карло и Ниццы. Вайль выдал ему доверенность, потому что сам как еврей не имел права продавать дом.

*

В конце марта на Ибицу прибывают три человека, достигшие в Германии определенной славы: художник-дадаист Рауль Хаусман, его жена Хедвиг Манкевиц и его муза и любовница Вера Бройдо. Август Зандер увековечил это прочное трио своей фотографией «Творческая семья». Но сейчас в Берлине эта семья стала привлекать к себе слишком много внимания. Девятого марта они сбежали. Теперь они хотят испытать свой революционный образ жизни на Ибице. В уединенной долине они находят старый крестьянский дом «Сап Palerm» и поселяются там, наслаждаясь малолюдностью этой местности. Хедвиг Манкевиц занимается домашним хозяйством, ее муж и его муза занимаются искусством.

*

Ман Рэю плевать на политику. Его интересует только любовь. Он по-прежнему каждое утро пишет огромные губы над своей кроватью. Еще осенью он повесил там холст шириной два с половиной метра, чтобы написать «Влюбленных», две летящие губы, похожие на поцелуй его бывшей любовницы Кики. Но весной Ман Рэй понимает: ничего не выходит. Губы слишком правильные. И он начинает колдовать над ними. Губы приобретают ужасный вид. В какой-то момент он срывает холст с подрамника, и тут взгляд Ман Рэя падает на фотографию его последней подруги Ли Миллер, которую он очень любил и которая ушла от него зимой. Он смотрит на ее губы. На эти волшебные узкие губы. И понимает, что на самом деле всегда хотел написать именно эти губы. Он начинает новую картину. Губы Ли Миллер, длиной два метра, немного наискосок, потому что она любит наклонять голову, вот так они должны парить в небе. Утро за утром он рисует, перед тем как идти в мастерскую, эти новые губы на огромном холсте над кроватью, в которой он поцеловал ее и в первый, и в последний раз.

*

Первого апреля молодые социалисты Вилли Брандт [61] и его подруга Гертруда Майер с ужасом наблюдают в Любеке бойкот еврейских магазинов, плевки в евреев на улице, свирепое насилие новых национал-социалистических властей. Следующим вечером девятнадцатилетний Вилли Брандт и двадцатилетняя Гертруда Майер долго обнимаются перед расставанием, и он едет в Травемюнде, чтобы под покровом ночи переправиться на рыбацкой шхуне на север, в Рёдбюхавн. Оттуда он на пассажирском корабле «Dronning Maud» отправляется через Копенгаген в Осло, в свою норвежскую эмиграцию. Он немного взял с собой: сто рейхсмарок от бабушки, томик «Капитала» Карла Маркса и клятву верности Гертруды. В Осло он быстро становится активным участником Норвежской рабочей партии, пишет в партийной газете о Германии, а к концу июня так хорошо овладевает новым языком, что не нуждается в переводчице. Девятого июля Гертруда Майер приезжает к нему из Любека. В мае ее арестовали за распространение антифашистских листовок. Сразу после отбытия срока она под видом туристки эмигрирует из страны. Начиная с июля 1933 года Вилли Брандт и Гертруда Майер несколько лет живут вместе в Осло — но когда он в 1972 году будет получать там Нобелевскую премию мира, то не пригласит ее на церемонию, чем смертельно обидит.

*

Нина фон Лерхенфельд из Бамберга, принадлежащая к евангелической церкви, во время Пасхи вдруг понимает приоритеты своего жениха, новоиспеченного обер-лейтенанта графа Клауса Шенка фон Штауффенберга: пока она в Светлое воскресенье идет с семьей на евангелическое богослужение, он отводит солдат-католиков своего подразделения на мессу и к причастию. А потом сразу садится в Бамберге на поезд, в котором уже сидят его любимый брат Бертхольд и Стефан Георге, знаменитый поэт, и они вместе едут в Мюнхен. К счастью, у Нины фон Лерхенфельд есть не только семья, но и сигареты. В дни Пасхи она выкуривает три пачки.

*

Лиза Маттиас, бывшая подруга Тухольского, так описывает эту весну в Берлине: «Кажется, я чуть не падала в обморок, когда слышала дверной звонок или телефон. В последние две недели, с 20 марта до 4 апреля, я почти не могла есть и похудела на восемь фунтов». А 1 апреля начинается бойкот еврейских магазинов: «Около семи часов я ехала домой, как раз время закрытия магазинов. Много людей из СА. Все с подозрением смотрят друг на друга. Когда я пересаживалась на Кайзердамм, у меня было такое чувство, что каждый готов убить каждого, что в воздухе носится какая-то жажда крови». 5 апреля Лиза Маттиас идет в редакцию издательства Ullstein, где работает журналисткой. Все редакторы-евреи уже либо уволены, либо еще сидят, бледные и испуганные, за своими столами. В газете Weltbuhne, для которой она тоже пишет статьи, уже арестован издатель Осецки и снова проходят обыски. Но в полицейских актах пока не фигурирует ее связь с Тухольским, еврейским предателем. Она собирает вещи и 5 апреля эмигрирует в Швецию. Тоже через Треллеборг, как Вилли Брандт и Нелли Крегер, подруга Генриха Манна. Опять Швеция, где она провела с Тухольским счастливые дни, навсегда оставшиеся в «Замке Грипсхольм». Но ее бывший возлюбленный увлекается теперь другими дамами, а самое главное — он сейчас в Швейцарии. Поэтому ее долгий путь в Швецию выходит грустным и полным страхов.

*

Эльзе Ласкер-Шюлер всё еще приходится обрабатывать мазью свой язык, после того как ее средь бела дня избили в Берлине нацисткие ублюдки. Вечером 18 апреля она укладывает в чемоданы и коробки одежду и другой скарб, подписывает, что где лежит, и просит гостиницу «Заксенхоф» взять ее вещи на хранение. Она понимает, что как еврейка должна как можно скорее покинуть эту страну. В родном Вуппертале отменили ее выступление, потому что организаторы опасаются за ее жизнь. Утром 19 апреля она садится на поезд в Цюрих. Остающиеся друзья проводили ее, бледную как мел, на вокзал, она занимает свое место и несколько часов сидит, панически прижимая к себе сумочку. Она боится даже сходить в туалет. В Цюрихе она нетвердой походкой выходит на платформу, почти ничего не соображая. Она не может простить себе, что не успела навестить могилы предков в Вуппертале. Она бредет по холодному вечернему Цюриху с тремя сумками, ей нечего есть, она просит подаяние, первые ночи она спит под деревом на берегу озера, накрываясь своим пальто. Крупнейшая поэтесса немецкого экспрессионизма находится на самом краю.

*

Конрада Аденауэра теперь утешают только деревья. От политики, о которой он ежедневно узнает из газет, Аденауэр скрывается в строгом распорядке дня монастыря Святой Марии. Как только выдается такая возможность, он выходит за ворота и гуляет на природе: «Весь буковый лес стал зеленым за одну ночь, и я никогда еще не видел таких красивых незабудок, как в здешних лесах», — пишет он в Кёльн своей душевной подруге Доре Пфердменгес. И продолжает: «Я очень взволнован и даже потрясен невероятной силой, которую продемонстрировала природа за эти шесть недель; для такого срока это потрясающая работа». Но это только цветочки по сравнению с потрясениями, произошедшими в политике за те же шесть недель, когда в 1933 году в Германии начинается весна.

*

Берлин постепенно пустеет, как с испугом отмечает Макс Шмелинг [62]: «Начиная с весны 1933-го и в „Рокси“, и у Энне Менц, и в „Романском" мы каждую неделю теряли кого-то из нашей компании. Первым был Молдауэр, потом мы напрасно разыскивали Фрица Кортнера, в какой-то момент пропал Эрнст Дойч, потом куда-то делся Йозеф Ауфрихт. Потом пропала Бергнер, потом Рихард Таубер, потом Альберт Вассерман. Ходили слухи, что Бертольт Брехт и Курт Вайль тоже эмигрировали».

*

Ранним утром 11 апреля 1933 года в порт Ибицы на пароходе «Ciudad de Malaga» прибывает Вальтер Беньямин, до этого проделавший путь через Париж до Барселоны. На часах 6:15 утра. Занимается солнечный весенний день. Беньямин вспоминает прошлый год на Ибице. Короткое счастье с Ольгой на пляже и на яхте — а темные времена, наступившие потом, он сейчас успешно вытесняет из памяти, и в этом ему помогает яркое солнце. Он дышит полной грудью, наконец-то можно забыть о преследованиях со стороны нацистов, которые в Берлине доводили его до паники и лишали сна. В апреле 1933 года Ибица означает для него одно — быть как можно дальше от Берлина. Но всё-таки в старой Европе, в привычной среде. А еще ему нужно место с такой дешевой жизнью, чтобы хватало того немногого, что у него осталось. А еще он хочет покоя. И вот Ибица, куда он еще год назад сбегал в отпуск, становится первой станцией его окончательной эмиграции. Но теперь всё стало хуже. Понаехали туристы из Испании и Германии, которых Беньямин избегает. Подходящего жилья нет, и он обитает в недостроенном доме Нёггерата, по которому гуляет ветер, — так он пишет в Берлин Гретель Карплюс, невесте Адорно. Ему максимально некомфортно. Он встает в шесть утра и идет к своему шезлонгу, спрятанному в зарослях на склоне, чтобы спокойно почитать до солнцепека. В восемь он открывает термос с кофе и съедает бутерброд. Потом работает в тени до часу дня. Но после обеда каждый день поднимается сильный, порывистый ветер. Он раз за разом уносит исписанные листы в заросли пиний, и какая уж тут работа. Поэтому он всё чаще ходит в деревню Сан-Антонио: «Иногда нужно видеть перед собой чашку кофе как представителя цивилизации, от которой ты вообще-то удалился», — пишет он. В целом у Вальтера Беньямина больше работы, чем он предполагал. В ближайшие месяцы он напишет с Ибицы множество рецензий для немецких газет — правда, не под своим именем, а как Детлеф Хольц, Ханс Фельнер и Карл Гумлих: эти имена звучат достаточно по-арийски и годятся в печать. Но Беньямин очень боится за своего пятнадцатилетнего сына Штефана-Рафаэля, который до сих пор живет в Берлине, который не просто еврей, а с недавних пор еще и активный коммунист. Его мать Дора, бывшая жена Беньямина, потеряла работу, а брат Беньямина Георг арестован. Беньямин пишет стихотворение: «Сердце стучит всё громче и громче и громче, море становится всё тише и тише и тише. До самого дна».

*

В 1933 году выходит полная меланхолии и боли «Лирическая новелла» — написала ее Аннемари Шварценбах, дочь швейцарского промышленника, которая вопреки воле родителей тесно дружит с Рут Ландсхоф, Эрикой и Клаусом Манн. Потом Шварценбах прославится в качестве фотографа, а сейчас она написала небольшую трогательную книгу, историю девушки, которая в одной из гостиниц Бранденбурга грустит об утерянной любви, бродит по полям, хочет и не может всё забыть. В этой книге Шварценбах пытается осмыслить свою неразделенную любовь к Урсуле фон Цедлиц из Берлина. Но ей так же больно, как в первый день. В этот момент Клаус и Эрика Манн со своей подругой Терезой Гизе приглашают ее навестить их в Лаванду, в их французской эмиграции, и Аннемари Шварценбах садится в свой элегантный автомобиль и отправляется в путь. В начале мая они проводят несколько замечательных дней в лучах весеннего солнца, они лежат на террасе гостиницы «Les Roches Fleuries» и предаются ничегонеделанию. Из Санари-сюр-Мер приезжает Сибилла Бедфорд, и Аннемари Шварценбах делает снимки, которые войдут в число ее лучших фотографий: молодые люди на ярком солнце дразнят друг друга, такие легкие, на время укрывшиеся от надвигающейся беды. Черно-белые снимки, полные эмоциональных красок. Она сама никогда не научится такой легкости. У нее периодически текут слезы посреди разговора или во время съемки — казалось бы, без всякой причины.

*

Шестого мая, около 17 часов, новый командующий войсками на Болеарских островах генерал Франко прибывает в Сан-Антонио на Ибице. В сопровождении высокопоставленных военных он шествует к маяку Ковес-Бланкес, мимо дома Нёггератов, где в своей комнате забаррикадировался Беньямин, осторожно выглядывающий через ставни, когда Франко проходит по улице в метре от него. Беньямин прочитал, что Франко сорок лет, как и ему самому. Его пробивает дрожь. Затем Беньямин садится и читает «Путешествие на край ночи» Селина, которое ему прислал Макс Хоркхаймер из Женевы. Франко, Селин, Вальтер Беньямин — 6 мая 1933 года здесь, на тридцать восьмой широте, на несколько минут пересекаются линии жизни трех человек, которых достаточно для рассказа обо всех катастрофах тридцатых годов. Такой рассказ стал бы путеводителем по краю ночи. Не кто иной, как генерал Франко, через семь лет отдаст приказ не пропускать беженцев через французско-испанскую границу. И это станет смертельным приговором для Вальтера Беньямина.

*

Марлен Дитрих сидит в Голливуде и не знает, что ей делать. Она хочет вернуться в Берлин, в ее любимый Берлин, она тоскует по смеху, который непроизвольно вырывался у нее, когда она ехала в кабриолете по Курфюрстендамм. Но ее мать Иозефина, всё еще живущая там, предостерегает Дитрих и Йозефа фон Штернберга, ее любовника и режиссера, который оказался в Берлине как раз во время пожара в Рейхстаге. Он отправляет Марлен Дитрих телеграмму, в которой призывает ни в коем случае не приезжать в эту гибнущую страну. Но та хочет непременно приехать в Европу с дочерью Марией. Если не в Берлин, то в Париж, где сейчас живет ее муж Руди Зибер со своей подругой, бывшей няней Марии. К сожалению, в Париже живет и жена Мориса Шевалье, того самого французского актера, с которым Дитрих недавно от скуки завела полуроман. Может быть, всё-таки в Берлин, на родину? Но Руди Зибер категоричен в своей телеграмме от 8 мая: «СИТУАЦИЯ БЕРЛИНЕ УЖАСНАЯ — ВСЕ ОТГОВАРИВАЮТ — ДАЖЕ ЭДИ НАЦИСТ БОИТСЯ — БАРЫ ОСНОВНОМ ЗАКРЫТЫ — ТЕАТР КИНО НЕВОЗМОЖНО — УЛИЦАХ ПУСТО — ВСЕ ЕВРЕИ НАШЕЙ СФЕРЫ ПАРИЖЕ ВЕНЕ ПРАГЕ — ЖДУ ТЕБЯ МАМОЧКА ШЕРБУРЕ ПОТОМ ШВЕЙЦАРИЯ ИЛИ ТИРОЛЬ». Он получает весьма неожиданный ответ, кажется, что Марлен Дитрих вдруг заскучала по мужу: «НЕ ХОЧУ ТИРОЛЬ НЕНАВИЖУ ОДИНОЧЕСТВО ХОЧУ ТОБОЙ ФРАНЦУЗСКУЮ ВАННУЮ ЦЕЛУЮ СТРАСТНО МАМОЧКА КОШКА». Но когда она приезжает в Париж, то снова играет роль мировой звезды: на ней светлый мужской костюм, темное летнее пальто, солнечные очки и непроницаемая улыбка, а рядом с ней на вокзале и отныне везде — Руди. Он понимает, что сейчас, как и год назад в Голливуде, требуется играть роль верного мужа, и охотно позирует фотографам. Вместо Тироля они отправляются в номер люкс отеля «Георг V», а потом уезжают на Ривьеру. Ежедневно поступают телеграммы от Йозефа фон Штернберга, иногда по три в день: «ВОЗЛЮБЛЕННАЯ БОГИНЯ ПОВСЮДУ ПУСТОТА» или «ВСЕ МОИ МЫСЛИ ТОСКА ПО ТЕБЕ» или «ТЫ НЕЗАБЫВАЕМАЯ ЖЕНЩИНА ВЕНЕЦ ТВОРЕНИЯ». Такое ухаживание постепенно начинает действовать ей на нервы.

Итак, Марлен Дитрих проводит лето в Париже и на средиземноморских курортах, как и многие другие немцы в этом году; но она не запуганная эмигрантка, а светская и пресыщенная туристка.

*

Девятого мая Клаус Манн пишет отчаянное письмо одному из своих любимых авторов — Готфриду Бенну. Тот у многих вызвал недоумение своим выступлением в Академии искусств и заявлениями в поддержку нового государства. Клаус Манн пишет из Лаванду на французском побережье Средиземного моря, где он сейчас оказался в эмиграции вместе с сестрой Эрикой и Аннемари Шварценбах: «Вы должны знать, что для меня — и для многих других — Вы входите в число тех людей, которых мы ни за что не хотели бы отдать нашим врагам. Вы должны знать также, на что Вы меняете нашу любовь, какую замену Вам предлагают; если я не самый плохой пророк, это будут неблагодарность и презрение». Клаус Манн — очень хороший пророк, потому что именно так и будет. Но Бенн, безнадежно увлеченный идеей «нового государства», принимает это объяснение в любви за нападение. Клаус Манн попросил прислать ответ в Hotel de La Tour в Санари-сюр-Мер, на следующую станцию его эмиграции. На новом месте он читает в немецких газетах, что накануне в Мюнхене на Королевской площади публично жгли его книги: «Варварство на грани инфантилизма. Но для меня это честь». Он сидит у себя в номере на третьем этаже и ждет. Эрика живет в соседнем номере, она говорит с ним о том, что «эмиграция печальна и унизительна, но я не очень переживаю». Это неудивительно для человека, который всю жизнь находится во внутренней эмиграции. Но сейчас он сидит здесь, из-за Готфрида Бенна обреченный на унизительное ожидание почтальона. И вот Клаус Манн после большого письма Готфриду Бенну пишет у себя в дневнике короткий, но не менее значительный манифест. Двенадцатого мая, после чтения немецких газет и с видом на совсем уже летнюю гавань: «Наш девиз: учитесь ненавидеть! Учитесь быть несправедливыми! Вы, враги свободы, научили нас ненависти».

А еще они научили ждать. Бенн не отвечает. Клаус Манн смотрит на рыбацкие лодки, качающиеся на легком ветру, вечером он закрывает ставни, утром открывает их, он слышит, как рыбаки выходят в море и как они возвращаются, каждые пятнадцать минут слышит колокол на ратуше, слышит крики чаек. Но Готфрид Бенн не пишет ему. Нет, Готфрид Бенн выкрикивает ему свой ответ — по радио 23 мая. Свое послание он называет «Ответ литературным эмигрантам». В нем Бенн издевательски спрашивает Клауса Манна, не вообразил ли тот, что «историю творят на французских курортах»? И продолжает: «Поймите, наконец, там, на вашем латинском море», что в Германии «меняется история» и целый народ хочет «в корне трансформироваться». Да, «я заявляю о своей поддержке нового государства, потому что здесь мой народ, и этот народ прокладывает новый путь». Когда ответ Бенна выходит в газете Deutsche Allgemeine Zeitung, он засовывает газету в конверт и отправляет Клаусу Манну в Hotel de La Tour в Санари. Клаус Манн сначала теряет дар речи от шока. Ответ Бенна так злит и так вдохновляет его, что Манн через несколько недель организует журнал Die Sammlung с редакцией в Амстердаме, который станет важнейшим журналом немецкой эмиграции. А через несколько лет в той же гостинице, в том же номере (№ 7) он допишет до конца свой роман «Мефистофель» о Густафе Грюндгенсе.

*

Кристофер Ишервуд переживает в эти дни в Берлине всё то, что потом станет известно на весь мир благодаря фильму «Кабаре» с Лайзой Минелли, снятому по его книге. Он живет в пансионе фройляйн Турау на Ноллендорф-Штрассе, учит «Наталию Ландауэр» английскому языку и знакомится с той самой Джин Росс, она же Салли Боулз [63], которая объясняет ему, что «может стать великой актрисой, только имея за спиной несколько любовных историй». Он видит, как на улицах дерутся нацисты и коммунисты, как страх накрывает Берлин. Как его любимый «Cosy Corner», маленький гей-бар, заполненный рабочей молодежью, на Цоссенер-Штрассе, 7, известный даже в Лондоне и Нью-Йорке, становится всё более неуютным. Ишервуд наслаждается любовью со своим молодым немецким другом Хайнцем Неддермайером, который регулярно жарит ему шницели и котлеты. Ишервуд пишет другу Стивену Спендеру, что ему нужно какое-то время побыть в Берлине: «Для ключевой части моего романа нужно еще много материала». Но вот весной 1933 года полевые исследования подходят к концу. Его книга «Берлинские истории» [64] заканчивается дневниковой записью, сделанной зимой 1932/33 года. «В берлинском воздухе витал густой страх», — так он написал. Его друзья-евреи эмигрировали, его друзей-гомосексуалов допрашивают и преследуют, их бары закрывают. А когда 6 мая разгромили институт Магнуса Хиршфельда, с которым Ишервуд так тесно связан, то он понимает, что пора валить. Он видит, как 10 мая книги из Института сексологии сжигают вместе с книгами Тухольского, Карла фон Осецки и Эриха Марии Ремарка. Он начинает прощаться, раздаривать пожитки, а самое необходимое складывает в два чемодана. Он совсем мало забирает с собой, но непременно хочет забрать Хайнца, свою большую немецкую любовь, он достает для него загранпаспорт. Наконец 14 мая всё готово: «И вот наступил день, слишком ужасный и слишком прекрасный, чтобы быть реальным, день, когда мне приходится уезжать из Германии». Хайнц заезжает за Кристофером Ишервудом в шесть утра. Тот прощается с хозяйкой пансиона, фройляйн Турау. Они молча едут на такси к Анхальтскому вокзалу. Потом на поезде в Прагу. В пограничных документах он записывает своего любовника в качестве «слуги». У немецких пограничников не возникает вопросов. Ишервуд и Неддермайер не догадываются, что это начало четырехлетних странствий по Европе и Африке.

*

Детские книги Эриха Кестнера нацисты одобряют, а вот его «Фабиана», написанного в 1932 году, они ненавидят: Volkischer Beobachter пишет, что там только «грязные истории» и «описания дикарских оргий». В марте Кестнера в числе других «коммунистических и леворадикальных членов», среди которых евреи Лион Фейхтвангер, Альфред Керр и Эгон-Эрвин Киш, исключают из Союза немецких писателей. А 10 мая «Фабиана» публично сжигают вместе со сборниками стихов Кестнера — «Против декаданса и морального разложения», «За дисциплину и традиционные ценности в семье и государстве», — орут нацисты на площади Оперы, перед тем как швырнуть в пламя книги Кестнера. Кестнер — единственный из множества авторов, книги которых жгут в этот день, кто стоит рядом. Он ощущает на собственной шкуре, как ненависть меняет людей. Одна студентка узнаёт его и кричит: «Да это же Кестнер!» Он пишет: «Она так удивилась, увидев меня, так сказать, на собственных похоронах среди скорбящих, что даже показала на меня рукой. Должен признаться, это было неприятно». Но все студенты вокруг жадно смотрят на огонь, пожирающий авангардистскую литературу, и не обращают внимания на восклицания девушки.

Довольно трудно понять, почему Кестнер в этот момент не боится за свою жизнь. Он знает, что почти все писатели, книги которых пылают в огне, уже эмигрировали. Но он идет домой, не моргнув глазом. Потом он скажет, что присутствовал там, «чтобы стать свидетелем». Кажется, Эрих Кестнер невосприимчив к ударам. Даже после публичного сожжения книг он продолжает ходить в «Романское кафе», никому не рассказывает, что голосовал за социал-демократов, он ведет себя так, будто ничего не было, хотя знает, что обе его бывшие любовницы, Мориц и Пони Шапочка (то есть Маргот Шёнланк) эмигрировали в Париж. Кестнер же уезжает со своей новой подружкой по имени Кара Гюль на озеро Айбзее в Баварию. Они хорошо и много едят, они хорошо и немного гуляют на природе, они воркуют как голубки. Между делом Кестнер пишет за маленьким столиком в саду перед гостиницей новую книгу — «Летающий класс». Однажды к нему заходит его секретарша Эльфрида Меринг, он позирует для ее фотоальбома, загорелый, в свежевыглаженной рубашке, как будто неуязвимый для любых передряг. Как там Эльза Рютель писала в своей блестящей рецензии на «Фабиана»? Кестнер говорит «на жаргоне чрезвычайно утонченного конферансье». Да, он как будто хочет объявить, что катастрофа отменяется. Когда горел Рейхстаг, он находился в Цюрихе, и никто не смог отговорить его от возвращения в столицу, потому что «обязанность каждого из нас — по-своему сопротивляться этому режиму». Может быть, именно это он хотел продемонстрировать своим громогласным молчанием во время сожжения книг. В общем, Кестнер просто пишет новую книгу «Летающий класс», которая уже в декабре появляется в книжных магазинах. К моменту выхода книги Кара Гюль, упомянутая в предисловии и помогавшая в работе, уже осталась в прошлом, а Кестнер увлекся двадцатилетней актрисой Гертой Кирхнер. Он сразу сообщает маме Иде в Дрезден: «Вечера я провожу со светловолосой двадцатилетней актрисой, которая читает и любит меня с пятнадцати лет».

На следующий день Кестнер хочет получить деньги в банке на Нестор-Штрассе, потому что ему поступили первые авторские проценты за «Летающий класс», но выясняется, что гестапо заблокировало его счет — как и счета еще сорока одного писателя, которые все уже эмигрировали. Далее следует арест и допросы в гестапо. Выйдя из тюрьмы, маменькин сынок сразу пишет маме и успокаивает ее, мол, это всё пустяки. Кестнер производит в 1933 году странноватое впечатление — он как будто не хочет видеть угрозу, которая нависла над ним. Кстати, в качестве одного из аргументов против эмиграции он называет то обстоятельство, что маме будет нечем заняться, если он перестанет отправлять к ней в Дрезден свое грязное белье на стирку и глажку. Боюсь, что знаменитый маменькин сынок Кестнер действительно считает это важной причиной, чтобы остаться в Германии.

*

Магнус Хиршфельд отправился в эмиграцию еще до того, как начались новые времена национал-социалистов. Легендарный сексолог знает, что воплощает собой всё, что ненавидят нацисты: он еврей, гей и социалист, он создал берлинский Институт сексологии, а его музей уже стал легендарным у гомосексуалов всего мира. После турне по Америке, Азии и России он сначала возвращается в Аскону, на мирные берега Лаго-Маджоре, но уже вскоре перебирается в Париж. А рядом с ним — двое: новая большая любовь, двадцатипятилетний китаец Ли Сиу Тхон, который еще и поддерживает Хиршфельда финансово благодаря своему состоянию, а также многолетний берлинский любовник Карл Гизе. Втроем они составляют сначала в Швейцарии, а потом во Франции страстный, хотя и сложный menage-a-trois. В мае 1933 года они видят в парижском кинотеатре, в хронике перед фильмом, как орды нацистов громят его Институт сексологии, как они кидают в огромный костер на Бебельплац всю его библиотеку, бюст Хиршфельда, тридцать тысяч фотографий и важнейшие документы. Какой кошмар — наблюдать за уничтожением десятилетий своего труда, сидя в кресле кинотеатра в качестве бессильного зрителя. Гизе и Ли Сиу Тхон поддерживают под руки своего шестидесятипятилетнего друга, когда выходят из кинотеатра в дождливую парижскую ночь. Этот человек окончательно сломлен.

*

Шестнадцатого мая композитор Арнольд Шёнберг с женой и годовалой дочкой Нурией эмигрирует из Берлина в Париж, после того как их родственник Рудольф Колиш прислал телеграмму с предупреждением; впрочем, еще в марте 1933 года берлинская Академия искусств известила Шёнберга, что не желает видеть его в своем кругу. А теперь он в Париже вместе с художником Марком Шагалом возвращается в иудаизм, из которого вышел еще в 1898 году. Он пишет Антону Веберну: «Я уже четырнадцать лет ожидал того, что произошло. За это время я сумел хорошо подготовиться и решительно, хотя не без трудностей и колебаний, порвал со всем, что связывало меня с Западом. Я уже давно решил быть евреем».

В октябре 1933 года Шёнберг с семьей на борту судна «їіе de France» отправляется дальше — из Гавра в Нью-Йорк.

*

Лион Фейхтвангер с женой проживают в эмиграции на юге Франции, они поселились в оживленном курортном городке Бандоль. Он сразу перевозит во Францию и свою берлинскую секретаршу Лолу Зернау. Двадцатого мая Фейхтвангер начинает работать над романом «Семья Опперман» и записывает в дневнике, что занимался сексом не только с женой, но и с секретаршей. На следующий день у него плохо поворачивается голова, жена сразу подозревает недоброе и говорит, что это наверняка сифилис. Фейхтвангер пишет: «Она во всех неприятных событиях склонна искать какую-то, вину“».

В последующие дни тоже ничего хорошего: «Ссора с Мартой, с ней тяжело», — записывает он. У нее строгие правила. Он получает яйца на завтрак только после того, как десять раз пробежит вокруг нового дома. Но дисциплинарные меры не помогают от ревности. Фейхтвангер пишет в дневнике: отношения между Мартой и Лолой Зернау, его любовницей и секретаршей, «неутешительны». Мало того: «Ссора из-за чертовой машины, которую купила Марта». И так на протяжении всего прекрасного лета. Только 30 июля наступают перемены: «Трахнул Марту. У Лолы всё время плохое настроение». Ну что тут сказать? Нам не нужно было таких подробностей. И самой Марте тоже. Когда она потом найдет и прочитает дневник своего мужа-эротомана, она будет шокирована: «Я бы написала намного нежнее, но никак не могу забыть этот дневник. Он причинил мне много страданий и принес мне мое единственное разочарование, потому что в отношении остальных людей у меня никогда не было иллюзий».

*

Совсем другие проблемы в Бандоле у Томаса и Кати Манн, которые после хаоса и метаний первых месяцев эмиграции тоже поселились тут, в Grand Hotel. Им тяжело на изматывающей жаре, но дети посоветовали поселиться где-нибудь на берегу Средиземного моря. Вечерами они не могут уснуть без сильнодействующего снотворного. Они страдают от палящего солнца. От простуд с высокой температурой. От назойливых комаров. От порывистого мистраля, действующего на нервы. Страдают от толп, с которыми приходится есть в ресторанах или стоять в лифтах. Они в принципе страдают от эмиграции. Томас и Катя не годятся на роль «Людей в отеле». Им нужна надежная основа. А здесь они слишком ясно замечают, насколько разный у них темперамент. Разумеется, как всегда, Томас Манн страдает сильнее, чем его жена. «Ощущение подорванного здоровья, — записывает он. — Нервы истощены, тело не в порядке». Катя пытается успокоить его и предлагает переехать в прохладную Нормандию или Бретань. Но он говорит, что «уже слишком поздно». Вечером 6 июня, когда ему исполняется пятьдесят восемь лет, он сам ставит себе диагноз, записывая в дневнике: «Немного возобладала меланхоличная депрессия». Он с нежностью отмечает, что черты лица Кати становятся всё более озабоченными и серьезными. Клаус и Эрика Манн приехали из Санари-сюр-Мер, они безрезультатно обсуждают вопрос «уехать или остаться». Из Тулона, близлежащего военного порта, постоянно доносятся пушечные выстрелы. Томас Манн подводит итоги: «Возвращение исключено, невозможно, абсурдно, бессмысленно и дико опасно для свободы и жизни». В результате Манны решают снять в соседней деревне Санари-сюр-Мер виллу «La Tranquille» [65] и жить там, пока не наступит какая-то ясность относительно будущего.

*

Врач Шарлотта Вольф, еврейка, подруга Вальтера Беньямина, Хелен и Франца Хесселя, уволена из института в Нойкёльне и арестована прямо на улице. Офицер гестапо объявляет ей: «Вы женщина в мужской одежде, а также иностранный агент». Начальник местного отдела полиции отпускает ее, узнав в ней врача своей жены. Но спустя три дня у нее в квартире проходит обыск, ее подозревают в шпионаже в пользу России. Шарлотта Вольф понимает, что нужно срочно уезжать. 26 мая она садится в поезд, идущий через Аахен в Париж. На вокзале бывшая возлюбленная Катерина долго держит ее за руки. У обеих слезы на глазах. Катерина рассталась с Шарлоттой, так как отец сказал ей, что отношения с еврейкой-лесбиянкой ставят под угрозу всю семью. Шарлотта заходит в поезд, ей предстоит самая долгая и мучительная поездка в жизни. Каждый раз, когда открывается дверь купе, она ожидает увидеть за ней гестаповца, который пришел арестовать ее. Но в Аахене ее пропускают через границу. Спустя несколько часов она прибывает на Северный вокзал Парижа, «на стадии перехода от стихающего ужаса к новой надежде, но в голове по-прежнему кошмарное путешествие». Она без сил падает на кровать дешевой гостиницы и спит до утра. Проснувшись и еще не совсем придя в себя, она идет в маленькое кафе на бульваре Сен-Мишель и заказывает свой первый французской завтрак, не помня себя от счастья: cafe au lait et une tartine. А потом ее ранее эмигрировавшая подруга Хелен Хессель предлагает пожить пока вместе в квартире, где живет она с сыновьями.

*

Двадцать восьмого мая 1933 года проходит решающее сражение между Зельдой и Ф. Скоттом Фицджеральдом. В кабинете психиатра Томаса Ренни в Балтиморе подводятся итоги брака, который когда-то так увлекательно начался в Америке, а потом в Европе утонул в алкоголе и слезах. Помимо врача, дуэлянты пригласили его ассистентку, которая стенографирует весь разговор — в итоге это 114 полных страниц. Доктор Ренни поддерживает желание Ф. Скотта Фицджеральда лишить Зельду прав на написание собственных книг. Она не понимает, как такое возможно, но поначалу сохраняет спокойствие. Да, Зельда, которую официально признали сумасшедшей, кажется тут единственным разумным человеком. Фицджеральд негодует из-за того, что жена осмелилась писать о своих годах в Европе и в психиатрических клиниках, он утверждает, что этим она перешла все границы: «Ты третьесортная писательница. А я самый высокооплачиваемый автор в мире». Она реагирует с иронией: «Зачем же тебе спорить с третьесортным талантом, почему, черт возьми, ты ревнуешь?» Фицджеральд продолжает бушевать. Зельда: «Если так и дальше пойдет, то я лучше вернусь в психиатрическую клинику, там как-то поспокойнее». Ее супруг говорит теперь, что общение с Зельдой невыносимо для него, что всё время, что он живет с ней, он буквально вынужден постоянно напиваться, потому что она сваливает на него вину за свои страдания. И такое перетягивание каната в течение многих часов. Но главной темой остается мачистская претензия Фицджеральда, что только он вправе писать о совместном прошлом и о пребывании Зельды в больницах. К сожалению, книга, которую он напишет летом 1933 года об их совместном прошлом, с литературной точки зрения намного лучше, чем «Спаси меня, вальс». В романе «Ночь нежна», который выйдет в 1934 году, он бессовестно эксплуатирует ее историю, не оглядываясь на последствия. Но это литература мирового уровня.

*

Для высокой немецкой культуры лето 1933 года проходит под знаком смертного греха. В двух городах ведутся поиски подходящей формы для него — в Дрездене и в Париже. Причем и там и там этим занимаются люди, уже изгнанные со своих постов и из своей прежней жизни: в Париже Курт Вайль и Бертольт Брехт ставят на сцене, а в Дрездене Отто Дикс пишет на холсте. Любопытно, что в обоих случаях работа имеет прямые последствия для любовных отношений протагонистов. Но обо всём по порядку: Отто Дикса сразу после прихода нацистов к власти увольняют с должности профессора в Академии художеств. Дикс не еврей и не коммунист, но его живопись объявляют «грязной» и «вредной для молодежи». Он так безжалостно изображает ужасы войны, что это становится роковым во времена, провозглашающие новый героизм. В апреле работы Дикса демонстрируют в Дрездене на городской выставке «дегенеративного искусства», а критикесса Беттина Файстель-Ромедер брызжет ядом: «На выставке своих учеников профессор Дикс сам показывает себя растлителем немецкой молодежи, и задача немецких женских организаций состоит в том, чтобы поднимать общественный протест. Сплошная грязь и гниль, а всем ведомствам по делам молодежи как будто и дела нет!» Отто Дикс не переживает из-за этих обвинений, в своей живописи он уходит в прекрасное прошлое немецкого искусства, к Лукасу Кранаху, Дюреру, Гансу Бальдунгу и Маттиасу Грюневальду. Он ищет способ разоблачить режим, который совершает такие грехи по отношению к живописи и к нему лично. На деревянной панели высотой 180 сантиметров он пишет аллегорию «Семь смертных грехов» в манере старых мастеров. Это жадность, гнев, зависть, гордыня, леность, похоть и обжорство, воплощенные гротескными человеческими фигурами. Зависть предстает в образе маленького злобного человечка с гитлеровскими усиками. В центре картины пляшет смерть, и если присмотреться повнимательнее, то можно увидеть, что танцевальные движения скелета образуют свастику. Сопротивление, картина маслом. Живопись как обвинение — и как пророчество.

Кстати, образ «похоти» на картине, фигуристая женщина с кудрявыми волосами, имеет черты Кете Кёниг, дрезденской любовницы Дикса (о других возможных параллелях между картиной и жизнью искусствоведению ничего не известно). Дикс знает, что, помимо страшных грехов нацистского режима, он фиксирует на этом холсте и свой личный маленький смертный грех: многолетние измены верной жене. Но он надеется на прощение.

*

В Париже, в Театре Елисейских Полей, 7 июня с удивительной синхронностью проходит премьера пьесы «Семь смертных грехов» — пестрая смесь балета, пения и драмы, автор пьесы — Бертольт Брехт, музыка Курта Вайля, поет Лотте Ленья. Еще важнее: финансирует постановку английский меценат Эдвард Джеймс, который желает, чтобы его жена-немка, танцовщица Тилли Лош, наконец-то получила главную роль. И вот в этом спектакле она играет одну половину двусоставной героини, вторую половину играет Лотте Ленья. И случаю было угодно, чтобы эти две половинки влюбились друг в друга под их красивым общим покрывалом — и стали парой на период репетиций и на последующие несколько недель. Тилли Лош приходится скрывать эти отношения от мужа, Лотте Ленье — от своего любовника Отто Пазетти (который напрасно ждет ее ночами в гостинице «Splendide»). Курт Вайль первым замечает, в чем тут дело, но он привычен к подобным проблемам, он сам только что поразвлекся с Мари-Лор де Ноай, его аристократичной покровительницей из Парижа, но Лотте Ленья считает, что этот, как она выражается, «восьмой грех» не стоит и выеденного яйца. У нее прекрасные отношения с Куртом Вайлем, который так долго обеспечивал ей и Пазетти беззаботную жизнь на Лазурном Берегу. Правда, она всё равно настаивает на скорейшем разводе, но причиной этому тенор Пазетти, который ради Леньи официально развелся с женой и без конца поет ей арии о вечной любви — на закате, перед открытием казино.

«Но конечно же, я люблю тебя до сих пор», — пишет она своему будущему бывшему мужу, объясняя причины развода. А когда она в эти дни спрашивает Вайля, не возражает ли он, если они с Пазетти заведут ребенка, он со слезами на глазах признается, что это очень ранило бы его. Лотте долго смотрит на него и говорит: тогда, разумеется, никаких детей, дорогой Курт. Пока идет бракоразводный процесс, ей удается переправить из Берлина во Францию остальное имущество Вайля и, самое главное — овчарку Харраса. Теперь вечерами, после репетиций «Семи смертных грехов», он гуляет с собакой по благоухающим полям в окрестностях парижского пригорода Лувесьен, где он снял дом (прекрасная картина: Анаис Нин, знаменитая жительница этого места, гуляет вечером с Генри Миллером и встречает Курта Вайля с Лотте Леньей, которые гуляют с собакой). Кстати, это те самые поля, которые тонкий и тихий Камиль Писсарро пятьдесят-шестьдесят лет назад превратил в лучшие пейзажи импрессионизма.

Незадолго до последнего представления Эдвард Джеймс, оплативший весь этот спектакль с «Семью смертными грехами», чтобы сделать жену звездой, получает в качестве благодарности от Тилли Лош, безнадежно влюбленной в Лотте Ленью, официальное заявление о расторжении брака. Но это наносит удар только по его кошельку, потому что он гей и его главная мечта — заказать мебель у Сальвадора Дали и наблюдать за ним.

Но мы еще не закончили рассказ о смертных жертвах любви, к которым привела пьеса «Семь смертных грехов»: в игру возвращается Брехт, а с ним и Маргарета Штеффин, которую после долгих месяцев постельного режима выпустили из туберкулезного санатория под Лугано, чтобы она помогла своему великому другу Брехту на репетициях. Однако после нескольких недель парижского счастья Брехт сообщает, что не намерен жить с ней вместе, а уезжает в Данию, в Турё, на дачу Карин Михаэлис, где нашли пристанище Хелена Вайгель и его дети. Мир Маргареты Штеффин рушится. Теперь и она (как Хелена Вайгель весной) думает о том, чтобы расстаться с ним навсегда. Она пишет сонет «Представь, что пришли все женщины», описание сна, в котором у кровати Брехта собрались все его подруги: «Все те, с кем ты повеселился, / Жестоко поглумятся над тобой». Она никак не может поверить в то, что ее время рядом с Брехтом подошло к концу. Но Брехт собирает чемоданы и уезжает к жене и детям в Данию. Там Хелена Вайгель уже обставила для него кабинет — три стола, вид на море, подальше от детских комнат. Он хочет поцеловать ее в знак благодарности, но она заявляет, что он может жить тут только при условии, что раз и навсегда покончит с изменами. Он клянется здоровьем матери. И тем же вечером пишет Маргарете Штеффин, что с нетерпением ждет их встречи в августе в Париже.

*

Его «императорское величество», то есть бывший Вильгельм II, как его до сих пор почтительно называет прислуга, в эмиграции гневается на свою вторую жену Гермину, которая продолжает подлизываться к национал-социалистам. Серьезное испытание для поздней любви старого, усталого монарха: «Она сейчас совершенно невыносима! С политической точки зрения она желает добра, ей не терпится вернуть меня на трон, но ее методы в этом не помогут. Она бегает за нацистами, суетится в Берлине и пишет отсюда письма, но всё это больше вредит, чем помогает. Я бы поостерегся бегать за такими людьми». Он предпочитает ходить в лес и рубить дрова. На своем участке отрекшийся император рубит лес уже двенадцать лет, и там почти не осталось деревьев, поэтому он с недавних пор заходит с топором в лес к соседу, некому господину Блайденстайну, который очень благодарен судьбе за то, что бесплатно обзавелся таким компетентным, работящим помощником в уходе за лесом.

*

Перед тем как 8 июня 1933 года выйти в Нью-Йорке на ринг против немца Макса Шмелинга, американский еврей Макс Бэр пришивает на трусы звезду Давида. Так он протестует против захвата власти нацистами. И в десятом раунде он побеждает более сильного Макса Шмелинга техническим нокаутом. У Шмелинга не было шансов.

В принципе, Шмелинг еще легко отделался: недавно Бер одержал победу в пятом раунде, тоже техническим нокаутом, обрушив на противника настоящий град ударов. И тот умер на ринге.

На следующее утро после боя Макс Шмелинг просыпается в своей нью-йоркской гостинице, смотрит заплывшими глазами в зеркало и думает, не закончить ли навсегда с боксом. Это было унизительное поражение. Нужно срочно позвонить в Берлин. Он звонит и говорит своей подруге, актрисе Анни Ондра, игравшей в первом звуковом фильме Альфреда Хичкока, что он принял решение и что можно подавать заявление в ЗАГС. Она отвечает что-то вроде «Это правда, Макс?!», потом связь прерывается. Восьмого июля действительно проходит бракосочетание Макса Шмелинга и Анни Ондра. А Бэр, известный не только своим ударом с правой, но и своим чувством юмора, вдохновляется примером Шмелинга и после боя едет в Голливуд, там он играет самого себя в фильме «Боксер и леди». Но и тут Макс Шмелинг не отстает: он тоже играет себя в фильме про боксеров «Нокаут» — причем в фильме у боксера имеется симпатичная светловолосая невеста, по удачному совпадению, его собственная — Анни Ондра.

*

Никто не знает, каким образом Нелли Крегер, подруга Генриха Манна, и ее друг Руди Кариус добрались из Дании на юг Франции. Но им это удается. Генрих Манн дрожит от радости, принимая Нелли в своем гостиничном номере в Бандоле. Они снова вместе, под благодатным южным солнцем. Правда, всё не так, как было три года назад, когда они вместе смотрели первую версию «Голубого ангела». Теперь для них начинаются годы эмиграции. Нелли всё больше увлекается алкоголем и таблетками. Еще она увлечена Руди Кариусом. Конечно, Генрих Манн еще в Берлине знал о его существовании. Но его немного бесит, что Нелли привезла молодого любовника сюда, на Средиземное море, этого нахального коммуниста. Сохранился рисунок тех дней — на нем шестидесятидвухлетний Генрих Манн стоит в дверях своего номера, одетый и растерянный. А в его кровати лежит Нелли Крёгер, голая и с двадцатишестилетним Руди Кариусом.

*

Бертольт Брехт уехал в Данию к Хелене Вайгель и детям, а Маргарета Штеффин осталась в Париже. Она пишет ему страстное и мудрое письмо: «Иногда я думаю о том, что потом твои друзья начнут рассказывать некой новой девушке — «а вот в 1932 и 1933 годах он часто появлялся с одной девушкой, ее звали Грета Штеффин, а потом была…»

Она, в общем, права. Но Брехт пишет ей в ответ, что не понимает, к чему она клонит, что его любовь к ней, разумеется, нерушима. Он торопится отнести письмо на почту, потому что ждет гостей. В Данию приехала его бывшая любовница и важнейшая помощница Элизабет Гауптман, она привезла бесчисленные рукописи Брехта и любимые жемчужные бусы Хелены Вайгель, которые ей удалось спасти во время обысков в квартире Брехта. Брехт умоляет ее не возвращаться в Берлин, но она не внемлет (и ее арестовывают). Хорошо, что в его жизни как раз появляется новая женщина — Рут Берлау, датская коммунистка, прославившаяся тем, что доехала на велосипеде до Москвы. Теперь же она пришла пешком в семью Брехта.

*

В июне Томас и Катя Манн переезжают из Бандоля в соседнее местечко Санари-сюр-Мер, где их дети Клаус и Эрика обосновались еще в мае, как и семья Фейхтвангера. Но именно после приезда нобелевского лауреата с женой на виллу «La Tranquille» там, над бурным морем, под пиниями и кипарисами начинаются три, пожалуй, самых светлых месяца в истории немецкой эмиграции. Всего в паре сотен метров годом ранее Олдос Хаксли закончил свою книгу о «Дивном новом мире». А его молодая подруга Сибилла Бедфорд нашла для Маннов эту виллу — Сибилла станет центром блестящего созвездия выдающихся личностей в Санари, а потом и его уникальным хронистом. Здесь на протяжении теплого лета действительно появилась иллюзия дивного нового мира.

Жизнь эмигрантов в Санари проходит на свежем воздухе, в основном за столиками трех кафе на небольшом прибрежном променаде. Это «Cafe du Lyon» — бар для местных, «La Marine» и бар «Chez Schwob». Там великие и не очень эмигранты из Германии встречаются за утренним кофе и за вечерним аперитивом. Тут мужчины с содроганием читают немецкие газеты, пока женщины покупают в порту рыбу. Здесь договариваются о планах на вечер — например, о встрече на волшебной вилле Фейхтвангеров прямо над скалами, о выступлении Томаса Манна, о вечеринке у Рене Шикеле, дом которого стоит на горе и оттуда открывается живописный вид на залив и закаты: «Гавань улыбалась своими светлыми лодками, а на „Святую землю" на другой стороне бухты спускался вечер, закрашивающий своей тенью скалистые горы», — пишет Шикеле. А потом подытоживает: «II faisait bon vivre» [66]. Весной аромат мимозы накрывает Санари «божественным дыханием». Немецкие писатели, художники и философы расселились по всей деревне, они снимают дома и квартиры, только Клаус и Эрика по-прежнему предпочитают Hotel de La Tour около гавани — он гарантирует им пятнадцатиминутную дистанцию от родителей на вилле «La Tranquille», жизненно необходимую для них.

А вилла действительно прекрасна, она находится в конце дороги, ведущей от гавани к скалистому возвышению на мысу. С обеих сторон морские волны, и Томас Манн может выбирать, с какой стороны купаться. А купается он ежедневно, перед завтраком он, Катя и их дети Элизабет и Михаэль берут полотенца, заходят в теплое море, потом вытираются и возвращаются на виллу. И уже через неделю глава семьи приходит в привычный рабочий ритм — после купания он садится за письменный стол и работает над романом «Иосиф и его братья». 13 июля он читает перед публикой фрагменты новой книги, стоит теплый вечер, цикады знойно стрекочут под кронами пиний. Его голос с трудом пробивается через гвалт насекомых. С тыльной стороны виллы Маннов специально сооружен небольшой подиум, там сидит Томас Манн на стуле, за ним его жена, а Эрика, его дочь, почтительно подает ему лист за листом. В саду внимает вся немецкая колония, в которую затесались Олдос Хаксли с женой. Здесь же брат Генрих с той самой Нелли Крёгер, которую Томас Манн в своем дневнике характеризует как «особенно ординарную», но семья есть семья, ничего не попишешь. Генриху немного стыдно за душевную простоту подруги, и он говорит брату — она, мол, ударилась головой незадолго до бегства из Берлина. А раньше была совсем другая. Кажется, что он сам верит в такую теорию (или просто старается угодить брату). Когда Нелли наливает себе пятую порцию крюшона и начинает спотыкаться, Генрих предлагает ей собираться домой.

Если не считать вечной пары Кати и Томаса Манн, то любовные констелляции этим жарким летом в Сонари довольно многослойны — к тому же мы знаем далеко не всё. Возьмем для начала Лиона Фейхтвангера, который чрезвычайно продуктивен не только в писательском деле, но и в сексе, о чем свидетельствуют его довольно специфические дневники. Помимо жены Марты, имеется секретарша Лола Зернау, последовавшая за ним из Германии, с которой он поддерживает интенсивные отношения. Кроме того, у него романы с Лизль Франк, женой Бруно Франка, которая живет напротив Томаса Манна, еще с Сашей Маркузе, женой Людвига Маркузе. Потом добавляется Ева Херман — а также разнообразные девушки из Санари и окрестных деревень.

А рядом кружится лесбийский хоровод, главную роль в котором играет Сибилла Бедфорд, живущая с вышеупомянутой Евой Херман, остальные участницы — Эрика Манн, Аннемари Шварценбах и жена Олдоса Хаксли Мария. Из Парижа на лето приезжают Хелен Хессель и берлинский врач Шарлотта Вольф. А главные скандалы обеспечивает американский писатель-путешественник Уильям Сибрук: на своей огромной вилле, напротив дома Хаксли, он удовлетворяет свои садомазохистские наклонности и подвешивает свою связанную подругу к потолку (Голо Манн какое-то время гостил у них и ему понравилось). А кто-то ненадолго приезжает в Санари этим летом: Генрих Манн и Нелли Крегер, Эрнст Толлер и Кристиана Граутофф, Арнольд Цвейг с Лили Оффенштадт, Бертольт Брехт и Маргарета Штеффин. И так далее. Только Клаус Манн остается одиноким. Он поверяет своему дневнику, что вечер за вечером ездит в Тулон, в портовые кабаки, в поисках какого-нибудь симпатичного морячка. «Боль одного лета» — так называется его рассказ об этом периоде в Санари. Да, все чувствуют эту боль. Это странное чувство, что ты как будто оказался в раю, но тебя сюда загнали принудительно. Когда гости ушли, а дети спят, Томас Манн садится в свой плетеный стул на террасе и смотрит на небо. Цикады уже умолкли. Снизу доносятся последние пенные вздохи моря. Над ним сверкают звезды. Томас Манн не понимает, как он, сын Любека и почетный гражданин Мюнхена, оказался в этой деревне на Средиземном море. У него в ушах звучат слова Готфрида Бенна, обращенные к его сыну Клаусу: «Не воображаете ли вы, что историю творят на французских курортах?» Он смотрит на небосвод и не знает, как ответить на этот вопрос. 25 августа им становится известно, что штурмовики СА ворвались на их виллу на Пошингер-Штрассе и всё там разгромили. И теперь они точно знают, что им нужна новая родина. В сентябре Томас и Катя Манн уезжают из Санари, чтобы надолго обосноваться в Цюрихе, и на этом заканчивается самый прекрасный период самого теплого, самого солнечного и самого храброго проекта совместной эмиграции в истории немецкой литературы.

*

Можно считать огромной удачей, если удалось сбежать от нацистов. Или наоборот: «Чем больше эмигрантов я узнаю лично, тем лучше я осознаю наше поражение», — пишет в дневнике Голо Манн. В эти летние дни он испытывает особую симпатию к дяде Генриху, потому что тот переносит свою судьбу «с завидным достоинством». В отличие от его отца, Томаса Манна, который, как кажется сыну, «по-дамски лелеет свою боль, обижен на весь мир».

*

«Какая мы странная семья! Когда-нибудь о НАС — а не о каждом в отдельности — напишут книги». Какие мудрые слова Клауса Манна, вернее — Клауса Генриха Томаса Манна, потому что все эти имена он видит в своем паспорте. В его полном имени содержатся имена и отца, и дяди — обоих героев. И он — настоящий Мапп, мужчина. Просто удивительно, как ему удается нести на своих плечах этот тяжкий груз. И что он способен так искренне любить их обоих, хотя они так давят на него своей славой.

*

Вечером 16 июня Виктор Арлозоров и его жена Сима гуляют по набережной в Тель-Авиве. Подходит к концу прекрасный день начала лета. С моря веет легкий ветерок персикового цвета, а с террас ресторанов сквозь сумерки доносятся разговоры и звон посуды. Вдруг из-за большой пальмы выходят двое мужчин — один светит фонариком прямо Арлозорову в лицо, другой грубо спрашивает: «Вы Арлозоров?» После утвердительного ответа один из мужчин выхватывает пистолет и стреляет. Виктор Арлозоров падает на землю, истекая кровью, вскоре он умирает. Жена Сима отчаянно кричит, нападающие скрываются.

Арлозоров — неофициальный министр иностранных дел Еврейского агентства, он представляет интересы евреев, переселившихся в Палестину, пока еще не создано государство Израиль. У Арлозорова за плечами богатое прошлое: на протяжении нескольких лет он был любовником Магды Квандт, которая теперь, уже как жена Геббельса и близкая знакомая Гитлера, стала кем-то вроде первой леди Третьего рейха. Нам неизвестно, приказал ли Йозеф Геббельс убить своего предшественника тем теплым вечером в Тель-Авиве. Мы знаем только, что Геббельса жутко бесит то, что его жена не только любила этого еврея, но и подумывала уехать с ним в Палестину. Еще мы знаем, что в мае 1933 года Арлозоров по поручению Давида Бен-Гуриона побывал в Берлине. Когда он увидел в одной из витрин фотографию Магды и Йозефа Геббельса в обрамлении из алых роз, то попытался связаться с ней. Он написал ей письмо. Потом он получил в гостинице зашифрованное послание, в котором Магда сообщила, что для нее слишком опасно контактировать с ним. И если ему дорога жизнь, то лучше немедленно вернуться в Палестину. Он так и делает. Но, похоже, остался человек, которому спокойнее жилось без живых свидетелей былого еврейского увлечения Магды Геббельс. Арлозоров был убит в Тель-Авиве через два дня после возвращения.

*

Жозефина Бейкер, танцовщица в ревю с большим сердцем и большими глазами, которые она умеет так закатывать, что зрачков уже не видно, в 1933 году — самая богатая афроамериканка в мире. После расистских нападок во время европейского турне она обосновалась в собственном доме под Парижем. Ее муж Пепито позаботился о том, чтобы огромная вилла «Le Beau Chene» напоминала храм его жены. На двух этажах висят многочисленные фотографии с выступлений Бейкер. В фойе почему-то расставлены разнообразные доспехи пятнадцатого века. Кровать, в которой Жозефина Бейкер спит и занимается любовью, якобы принадлежала когда-то Марии-Антуанетте. Но в отличие от своей предшественницы, Бейкер не может забеременеть. Она заводит в доме всё больше живности: тут клетки с попугаями, три обезьяны, домики для тринадцати собак со всех концов света. Собакам можно свободно гулять по дому, кроме ванной. Потому что это ванная комната королевы: вся в зеркалах, ванна из серебра, краны из настоящего золота, и только вода из этих кранов течет обычная. В теплую погоду она принимает ванну снаружи, в парке, в огромном мраморном бассейне, где дремлют кувшинки и плавают золотые рыбки. Жозефина Бейкер создала себе рай. Она не читает газет. Она не хочет покидать мир своей мечты.

*

В доме Германа и Нинон Гессе в Монтаньоле над озером Лугано снова воцарился покой. Весенние визиты эмигрантов позади, Томас Манн, Брехт и прочие уехали на лето во Францию, потому что не имеют права постоянно жить в Швейцарии. «Casa Rossa» погружается в привычную дрему, которую нарушают только уборки — и это начинает нервировать Германа Гессе. Слишком чисто, слишком буржуазно. У Нинон строгие правила, полы нужно драить и натирать ежедневно, еда — согласно строгой диете и точно в установленное время. Хотя есть два пункта, которые Гессе одобряет в письме к Альфреду Кубину, когда упоминает о жене: «Я благодарен этой женщине за то, что она ввела меня в искушение в столь почтенном возрасте и что она ведет хозяйство и кормит меня легкой, полезной едой». Не очень похоже на сильную любовь. Она годится ему в дочери, но ведет себя, как его мама. Элизабет Гердтс-Рупп, его любовь юности, приезжает в Монтаньолу в гости и приходит в ужас: «Хуже всего то, что все рассказы его друзей подтвердились: чем дальше, тем очевиднее, что связь с Нинон была ужасной ошибкой».

Еще одна проблема: не только Гессе чувствует себя несчастным, у Нинон дела обстоят не лучше. Да, у нее строгие правила, но она выбивается из сил. Гессе пишет ей: «Твои состояния печали и апатии, твое фанатичное увлечение чистотой пола и едой часто оставались для меня загадкой». Иногда Нинон сама для себя загадка. Когда она узнаёт, что ее бывший муж женился, она думает: стоило ли навязывать Гессе этот брак? Стоило ли ради ведения хозяйства в доме бросать диссертацию и отказываться от мечты о детях? Гессе каждый день на несколько часов пропадает в саду, он пропалывает сорняки и два-три раза в год ездит на лечение в Баден. А Нинон одна ездит в Италию, как ездила одна в свадебное путешествие. Но как бы то ни было, пока эти двое кое-как справляются.

*

Молодожены Курт и Хелен Вольф после бегства из Берлина хотят поселиться в Тичино, неподалеку от Германа Гессе. Но тут они чувствуют, что им не рады, их не принимают, и они возвращаются на юг Франции, в ту самую хижину, которую Хелена снимала уже два лета. Именно там, где они когда-то нашли на природе свою любовь, теперь, летом 1933 года, они находятся в качестве эмигрантов. Однажды в гости приезжают Катя и Томас Манн из Санари, последний комментирует в своей манере: «Чай у Вольфа и его дам, в саду его примитивного хозяйства, в стариковской пристройке». Можно и так посмотреть, если живешь в роскошных гостиницах. Но для хозяев их домик — особенное место, не стариковская пристройка, а источник вечной молодости. Для Хелен Вольф это счастливое место и она увековечила его в своем романе «Фон для любви». В эти июньские дни она беременеет, это счастье наполняет ее и Курта Вольфа надеждой на будущее, несмотря на тяжелые времена.

*

История любви Анаис Нин и Генри Миллера давно стала легендой — благодаря ее «Интимным дневникам» и «Тихим дням в Клиши» Миллера. Но, к сожалению, летом 1933 года их amour fou [67] прерывается, потому что в жизнь Анаис Нин возвращается другой мужчина — ее отец. Всем своим терапевтам и любовникам она рассказывала, как ежедневно страдает из-за того, что ее отец, знаменитый музыкант Хоакин, когда-то покинул их с матерью. И вот в июне 1933 года появляется шанс закрыть эту старую рану. Ей только что исполнилось тридцать, она едет к пятидесятичетырехлетнему отцу в Валескюр, где тот проводит летний отпуск без своей новой жены. Для начала Хоакин Нин рассказывает дочери, какой необузданной и страстной была когда-то его первая жена, то есть ее мать. Анаис в ответ рассказывает о том, как она сама обычно соблазняет мужчин. Отцу это нравится, он говорит, что делает точно так же. И тут же приступает. Он говорит дочери: «Ты объединяешь в себе всех женщин, которых я любил в жизни». Она позволяет ему погладить свою ступню. Он рассказывает ей, что ему снилось, как она целует его «будто любовница».

Через день он говорит ей: «Мои чувства к тебе — это не чувства отца». Анаис отвечает: «Мои чувства к тебе — это не чувства дочери». Двадцать третьего июня 1933 года они впервые занимаются сексом. Это навсегда день нашей свадьбы, говорит отец.

Анаис Нин начинает новый дневник, она называет его «Инцест». Оттуда все эти цитаты. Там все детали секса. А потом она пишет о том, в чем ее главное счастье: в том, что она перевернула историю. Наконец-то не она, а отец боится потерять ее.

Спустя две недели она возвращается в Париж, с гормонами, дневниками, но без чувства вины. Ее муж Хьюго радуется тому, что она такая румяная, и пишет: «Анаис вернулась очень довольная, потому что наконец-то встретилась с отцом. Она так давно мечтала увидеться с ним». Муж составляет гороскоп Анаис Нин и ее отца, но не может правильно истолковать, это умеет только его жена. Ее интерпретация: «Луна отца находится в моем солнце, самое сильное притяжение, которое бывает между мужчиной и женщиной. Когда Хьюго показал мне этот гороскоп, у меня пропали последние следы чувства вины».

*

Дора Беньямин, которая недавно развелась с Вальтером Беньямином, удачно бежит с сыном из Берлина. В Сан-Ремо они организуют маленький пансион «Villa Verde». А Вальтер Беньямин в это время совсем на мели, деньги у него кончились, а гонораров за рецензии не хватает. Он не следит за своим внешним видом, болтается по Сан-Антонио, читает детективы Сименона, чтобы отвлечься. Он ссорится с Нёггератами и переезжает в недостроенный дом без окон и электричества. Весь день он бродит где-то, ночью ложится на пол и спит на одеяле, а моется в море. В деревне ему дают прозвище «el miserable», «убогий». Беньямин составляет план эссе «Опыт и скудость»; Беньямин пишет своему другу Гершому Шолему, что серьезно подумывает о переезде в Палестину.

*

Пабло Пикассо весь год пишет свою любимую модель, свою музу — Марию-Терезу Вальтер. Ольга, жена, ушла из его картин; когда с нею и сыном он приезжает к родителям в Барселону, то в первый же день пишет письмо в Париж: «Моя обожаемая, моя любовь, я вернусь, скоро я снова буду в Париже, я так счастлив, что снова увижу мою любовь, навеки твой П».

*

Двадцать седьмого июня Селин, прославившийся во Франции книгой «Путешествие на край ночи», пишет своей немецкой подруге Эрике в Берлин: «После того как из Германии выгнали евреев, там наверняка освободились места для интеллектуалов! Хайль Гитлер! Воспользуйтесь этим!» А своей еврейской подруге, преподавательнице гимнастики Цилли Пам, с которой он провел две страстные недели в сентябре, Селин пишет чуть позже: «Угроза для евреев существует, но она невелика, и я не думаю, что это приведет к чему-то серьезному». Есть вещи поважнее: «Как Ваши дела? Вы делаете детей или революцию? А что вы все делаете с вашим либидо?»

*

Двадцать девятого июня у Виктора и Евы Клемперер годовщина свадьбы. Он записывает в дневнике: «Из всех двадцати девяти дней, что мы вместе, 29 июня — самый безрадостный; но мы очень постарались не впадать в отчаяние, и довольно успешно». Он записывает, какие новые слова собирается включить в «словарь нацистов», который получит название LTI [68] и прославит его: Schutzhaft, «охранный арест» и gleichschalten, «приобщать к идеологии». Его основное утешение, кроме кино, — две кошки, которые трутся о его ноги, пока он записывает в дневник безрадостные фразы.

*

Для Мерет Оппенгейм 1933-й становится годом, когда она творит историю искусства: Мерет становится музой двух великих художников — но сначала отгрызает ухо у третьего. Нет, на самом деле она просто рисует его ухо. Делает скульптуры уха. Потому что никак не может добиться его сердца. И тогда она сосредотачивается на другой части тела Альберто Джакометти. Он не отвечает взаимностью на ее пылкую любовь, вместо этого он знакомит ее с Ман Рэем, который всё еще страдает по Ли Миллер, вернувшейся в Нью-Йорк. Тот уговаривает ее позировать обнаженной рядом с печатным станком. Для фотографии он красит верхнюю часть ее тела в черный цвет. После того как этот снимок выходит в сюрреалистском журнале Минотавр в составе цикла Ман Рэя «Erotique Voilee», она просыпается знаменитой. Вскоре она знакомится с сюрреалистом Максом Эрнстом и влюбляется в него с первого взгляда. Ей всего двадцать, ему только что исполнилось сорок два, он живет со своей второй женой Мари-Бертой Оранш, которая внимательно приглядывает за ним. Но Макет Эрнст тоже безумно влюбляется в Мерет Оппенгейм. Он пишет: «Дорогая Мереточка, могу сказать тебе без всякого сюрреализма и платонизма, что я едва жив с тех пор, как ты вдруг уехала». И на следующий день: «Скажи, что любишь меня», «ты красива, очень-очень красива у меня в памяти». Ничего удивительного, что этих влюбленных ждет очень даже счастливая осень в Париже — и без всякого сюрреализма.

*

Гусей Аденауэр регулярно ездит на поезде из Кёльна в Андернах и потом на почтовом автобусе в Мария-Лаах. Десятилетний сын Пауль пару недель в июле живет здесь, в монастыре у Аденауэра. Хорошо, что кто-то отвлекает его от печальных мыслей. В письмах он называет монастырь Святой Марии местом «ссылки», а однажды даже говорит про него — «моя эмиграция».

*

Восьмого июля, после венчания в деревне Шторков, чемпион мира по боксу Макс Шмелинг и его жена Анни Ондра празднуют свадьбу там же, в гостинице «Эспланада». Гостей попросили взять с собой купальные принадлежности, и перед ужином всех приглашают в бассейн. А медовый месяц новобрачные проводят в Хайлигендамме.

*

Как в свое время Август Фарнхаген не понимал душевных и интеллектуальных богатств своей жены Рахели Фарнхаген фон Энзе [69], так и Гюнтеру Штерну недоступны континенты внутреннего мира его жены Ханны Арендт, которая как раз пишет книгу о Рахели. Когда она пишет о дистанции между Рахелью и мужем, ей не нужно включать воображение, достаточно собственного опыта: «Чем больше Фарнхаген понимает, тем больше Рахели приходится скрывать от него. Причем она скрывает не что-то конкретное, а лишь удивительную неопределенность ночи, двусмысленный свет дня». Арендт не может так открывать душу мужу, как десятью годами ранее Мартину Хайдеггеру, своему учителю и возлюбленному. Но в самом изящном фрейдовском стиле их брак рушится из-за сигар. Ящик темных гаванских сигар, подарок Курта Блюменфельда, друга Арендт, возмущает Гюнтера Штерна: во-первых, сердится он, сигары — это только для мужчин, а во-вторых, они воняют. Ханна Арендт хладнокровно закуривает сигару, небрежным жестом гасит спичку и выдыхает облако тяжелого дыма на самую верхотуру, под высокий потолок их берлинской квартиры в старинном доме на Опиц-Штрассе. Хотя это она уже несколько лет предрекала успех Гитлера и думала об эмиграции, хотя это ей душно в браке с Гюнтером Штерном, именно он первым срывается с места и эмигрирует в Париж. Он принадлежит к левым кругам вокруг Бертольта Брехта и опасается, что нацисты воспользуются адресами из записной книжки Брехта как списком для политических арестов. Ханна Арендт уедет позднее, она еще какое-то время будет поддерживать сионистов в документировании повседневного антисемитизма, «потому что если на тебя нападают как на еврея, то и защищаться нужно как еврею». Но когда ей удается выйти на свободу после восьмидневного ареста только благодаря доброй воле неопытного полицейского, она решает больше не искушать судьбу. Она в ужасе оттого, что даже интеллигенция в Берлине «приобщилась к идеологии» — и даже ее друзья. Она не верит своим ушам, когда слышит, как Мартин Хайдеггер в речи по случаю своего вступления в должность ректора Фрайбургского университета воспевает «величие и искренность национального пробуждения». Вместе со своей матерью Мартой она едет в Дрезден, потом в Рудные горы, до последней станции у чехословацкой границы. Там у нее есть знакомые, чей дом находится прямо на границе. Утром они приходят туда, а ночью, под покровом темноты, незаметно для пограничников убегают к чехословацкой свободе. Ханна Арендт хочет сохранить верность родному языку, немецкой философии и литературе, но знает, что для этого она должна покинуть Германию. Через Женеву она едет в Париж, она постоянно защищает евреев, сочиняет речи, помогает беженцам уехать в Палестину. В Париже Ханна Арендт встречается со своим мужем Гюнтером Штерном, они даже живут вместе, но понимают, что их брак на последнем издыхании и даже эмиграция не способна объединить их. Ханна Арендт пока еще официально зовется Ханной Штерн. Она вывезла из Берлина самое дорогое имущество мужа — рукопись его тысячестраничного романа «Катакомбы Молюссии». Сначала эту рукопись конфисковало гестапо, потом ее прятал Бертольт Брехт, и вот Ханна Арендт вывезла ее в Париж через Прагу и Женеву в своем чемодане, завернув в грязное покрывало. Ханна Арендт редко видела мужа таким благодарным, как в тот момент, когда она открыла чемодан и вручила ему рукопись. Он радуется посылке чуть ли не больше, чем самой посыльной. А та старается встать в Париже на собственные ноги, берет уроки иврита, потому что хочет, по ее словам, «узнать свой народ», находит работу в еврейской организации «Agriculture et Artisanat».

Но в основном она пишет. Ханна Штерн постепенно снова превращается в Ханну Арендт. Перед эмиграцией она спешно побросала в чемодан рукописи, выписки и заметки для книги о Рахель, и все они вместе с бельем благополучно перебрались через границу. Когда она теперь в Париже думает о жизни еврейки Рахель, хозяйки прекрасного салона и авторе прекрасных писем, то у нее перед глазами неизменно встает собственная судьба, неудача ассимиляции, которая казалась Рахель возможной утопией в 1810–1820 годах. В жизнеописании этой женщины, полном остроумия и теплоты, Аренд показывает исторического персонажа как свою современницу — в том числе и потому, что ей нетрудно прочувствовать ее любовные переживания. Важные темы у Рахель — боль и ощущение покинутости, и мы видим, как Ханна Арендт в своей книге осмысляет свой разрыв с Мартином Хайдеггером, а в описании унылого брака говорит о своем браке с Гюнтером Штерном. Great minds feel alike [70].

*

Парижские друзья Кете фон Порады отправляют ее в Берлин, чтобы она разузнала, какие бесы вселились в Готфрида Бенна. Почему он, благородный интеллектуал, тонкий мастер полутонов, подпевает жестоким новым властям. Друзья просят Кете фон Пораду передать Бенну, что немцы эмиграции шокированы его действиями, что они ужасно разочарованы. Но она не справляется с поручением. Она сдуру влюбляется в человека, которого должна была обличать. В первый раз они встречаются в начале июня в кабинете Бенна, когда он заканчивает прием пациентов. Сначала они обсуждают возможную встречу Бенна и Макса Бекмана, друга и любовника Кете. Поэт и художник, так похожие и внешне, и своей любовью к античности, единству и гармонии, еще никогда не встречались в Берлине. Но и эту миссию Кете фон Порада проваливает. Бенн и Бекман раз за разом откладывают встречу, в последний раз Бенн ссылается на насморк. Кете фон Порада делает выводы: «Я больше никогда не пыталась сводить гениев».

А вот отношения между Бенном и самой Кете фон Порадой складываются куда удачнее. Она элегантна, на пять лет моложе его, образованна и разведена — а у Бенна, несмотря на работу врача и на романы с Тилли Ведекинд и Элинор Бюллер, вечерами еще находится свободное время. После второй встречи Бенн и Кете идут в кино. Потом Бенн пишет ей, что совсем не помнит, о чем был фильм: «Зато я прекрасно помню очаровательное создание, которым я восхищаюсь; уверен, что это самая тонкая и образованная леди на всем Тирренском море. И я припадаю к Вашим ногам, как верный сенбернар, Г. Б.». Тонкая и образованная леди еще две недели в Берлине, и у них начинается роман. Он настоятельно просит ее ничего не говорить друзьям, которые прислали ее из Парижа, чтобы проверить, в своем ли уме Готфрид Бенн: «Можно Вас попросить никому ничего не рассказывать обо мне? Мне это совсем не нужно. Я хотел бы остаться Вашим частным делом».

Бенн посвящает своему частному делу строки: «Сквозь все мгновенья»: / Из глыб и плит / Рана Творенья / Кровоточит» [71] — «Стихотворение для Кати — 14.8.33». В этот же день Бенн находит в почтовом ящике привет от другой женщины — от Тилли Ведекинд, вдовы драматурга, одной из двух его нынешних любовниц. Она пишет: «Я люблю тебя, Бенн! Умом и сердцем, телом и душой, всем своим естеством — я твоя! Тилли».

А чтобы он не сомневался, на следующий день, в субботу, она подъезжает на своем «опеле» на Бель-Альянс-Штрассе, 12, гудит, и Бенн спускается к ней. Они едут на озеро, то ли на Швиловзее, то ли на Тойпицер-Зее, купаются, загорают, едят мороженое.

А что же Кете фон Порада? Ее проблема в том, что в Париже она сразу встречается с Клаусом Манном, самым активным борцом и обвинителем Бенна, — тот приглашает ее на ужин. И она весь вечер сидит, прикусив язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Кете уже и сама не понимает, почему она, вместо того чтобы выполнять данное ей поручение, спала с обвиняемым.

*

Тамара де Лемпицка в Париже вынуждена отбиваться от ухаживаний сказочно богатого барона Рауля Куфнера. Причем она сама недавно с особым цинизмом увела его от любовницы, изуродовав ее на портрете. Теперь заказчик портрета влюблен в художницу, особенно после того, как она написала его портрет, показав в очень выгодном свете: на картине он выглядит мужественным, дерзким, а на самом деле у него гораздо меньше волос и лицо более дряблое. Живопись — тоже средство манипуляции. И вот летом 1933 года этот вдовец пишет своей случайной любовнице Тамаре де Лемпицке, что хотел бы жениться на ней, поскольку траур по жене, скончавшейся год назад, подходит к концу. Но она отвечает: «Пожалуйста, не приставайте ко мне с этим, мне сейчас некогда выходить замуж. Мне нужно рисовать». Может быть, добавляет Тамара де Лемпицка, в 1934 году найдется окно для свадьбы.

*

Вальтер Беньямин, обнищавший и запуганный, обитает в недостроенном доме на Ибице. Целыми днями он только думает, думает и пишет. Главное — спрятаться от солнца, теперь оно кажется ему таким же безжалостным, как вся его судьба. Но вот однажды утром он замечает, что через пару домов от него поселилась какая-то незнакомая голландка. Ее имя длиннее, чем ее волосы: Анна Мария Блаупот тен Кате. Ей тридцать лет, она художница, в мае она была свидетельницей сжигания книг в Берлине, а теперь через Италию добралась до Ибицы. Она приехала сюда, потому что, в отличие от Вальтера Беньямина, мечтает о свободной богемной жизни под жарким солнцем. Случается то, чего и следовало ожидать: Беньямин снова по уши влюбляется в неподходящую женщину. В августе 1933-го он не написал ни одного письма, ни одной рецензии. Для него существует только Анна Мария Блаупот тен Кате. Они гуляют по пиниевым лесам, сидят под фиговыми деревьями, купаются в слишком теплом вечно синем море, выходят ночью с ловцами лангустов на их лодке, беседуют, молчат, любят друг друга. Он говорит: «Ты — это всё, что я в своей жизни любил в женщинах». Тринадцатого августа Беньямин дарит своей возлюбленной целый текст: «Агесилаус Сантандер». Он начинается такими словами: «Когда я родился». А заканчивается судьбоносной встречей с Анной Марией, к которой его подвел ангел, чтобы наградить за терпение и длительное ожидание: «И как только я впервые увидел тебя, то сразу унесся с тобой туда, откуда пришел». Трубадур Беньямин нашел новую даму сердца. Она становится его «новым ангелом». В сентябре он пишет своему другу Тершому Шолему и просит прислать его стихотворение с картины Пауля Клее «Angelus Novus», что висит в берлинской квартире Беньямина, потому что: «Я познакомился с женщиной, которая является его женским вариантом». Так в августе 1933 года на Ибице Анна Мария Блаупот тен Кате становится для Беньямина воплощением «ангела истории». Он пишет стихотворение, посвященное своей любимой: «Как первый муж пред первою женой, / Так повторились мы сквозь тьму веков, / И всюду ждет тебя на сотнях языков / моя мольба: останься, будь со мной» [72].

Но она не остается. Может быть, для нее это перебор. Как и полагается ангелу, Анна Мария сначала улетает с острова, в сентябре, а потом и вообще из жизни Беньямина. После ее отъезда у него наблюдаются приступы лихорадки. А когда он через Барселону возвращается в Париж, у него выявляют малярию.

*

Бертольт Брехт в сентябре едет из Дании в Париж — а оттуда, вместе с Маргаретой Штеффин, в Санари-сюр-Мер, в гости к Лиону и Марте Фейхтвангер. Марта попадает в больницу, потому что забыла поставить машину на ручной тормоз, машина покатилась по крутому склону и наехала на нее. У Брехта пять недель любовного экстаза с Маргаретой, а Хелене, оставшейся в Туре, он пишет: «Тут на Средиземном море довольно скучно».

*

Курт Тухольский проводит 1933 год в Швейцарии. Он живет с Хедвиг Мюллер в Тичино и в Цюрихе на Флорхофгассе, 1. В марте в Германии закрыли журнал Weltbuhne, в мае горели его книги, в июне его лишили гражданства. Курт Тухольский — несчастный человек, он сходит с ума от невозможности публиковать свои мысли. А самое главное — от того, что происходит у него на родине. Он пишет Вальтеру Хазенклеверу на юг Франции: «Мне не нужно рассказывать Вам, что наш мир в Германии прекратил свое существование. Поэтому я пока попридержу язык. Против лома нет приема».

Тухольскому сейчас не до битв, у него проблемы со здоровьем — синусит, и ему приходится делать в Цюрихе несколько операций. Но лучше не становится. Он страдает, как брошенная собака. Его друга Карла фон Осецки держат в концлагере. Большинство товарищей эмигрировали в Париж. Певицам, для которых он писал песни, запретили выступать, а газетам, для которых он так охотно писал статьи, запретили печатать его тексты. Поэтому он пишет письма. Каждый день. Десятки. Всё с тем же юмором. Но этот юмор постепенно чернеет. Как будто у него в душе с каждым месяцем сгущаются тучи. В том числе потому, что ему приходится разводиться с единственной женщиной, которую он действительно любит, — с Мари. Он понимает, что должен защитить ее, она не может быть женой пацифиста, лишенного гражданства, левого еврейского публициста — это могло бы стать смертным приговором. Двадцать первого августа брак официально расторгается. Как он писал в «Райнсберге»: «Нет вины. Есть только ход времени. Такие улицы пересекаются в бесконечности. Каждый несет в себе другого. И всегда что-то остается». Еще Лиза Маттиас, его возлюбленная из «Замка Грипсхольм», подозревала, что он никогда не сможет расстаться с Мари: «Ты и не думаешь дать мадам свободу. Когда ты не с ней, даже когда ты со мной, ты всё равно беспокоишься — чем она там занимается? Значит, ты всё еще любишь ее — такой я делаю вывод». Она была права. После развода Тухольский уезжает из Швейцарии и направляется в Швецию.

*

Восемнадцатого сентября в роскошной гостинице в Цюрихе на Клауса Манна накатывает странное желание: «Хочется написать стихотворение о любви. Очень патетичное. Отчаянная нежность посреди катастрофы». Он садится за стол. Затачивает карандаш. К сожалению, ничего не приходит в голову.

*

Восемнадцатого сентября официально разводятся Лотте Ленья и Курт Вайль. Есть небольшая проблема: ее роман с Отто Пазетти, который и послужил причиной развода, уже давно катится к закату. А Курт Вайль начал отношения с Эрикой Неер только потому, что не собирался вечно ждать Лотте Ленью. Получается, что это развод любви. Лотте Ленья всю жизнь будет жалеть о том, что подала заявление.

*

В Цюрихе Эльза Ласкер-Шюлер нашла пристанище в доме для паломников бывшего августинского монастыря, это самый дешевый вариант, а она влачит жалкое существование. Пытается продавать свои стихи и рисунки, пытается завязать контакты с политиками и с еврейскими организациями. Девятнадцатого сентября она встречается с Эрикой и Клаусом Манном, они ведут ее в кино, для нее это редкая радость. Клаус Манн записывает в дневнике: «Ласкер-Шюлер (путаные мысли, отчаяние) показывает симпатичные рисунки индейцев, она рисует их, чтобы успокоиться». Она целыми днями сидит в своей комнатке, а если становится слишком холодно, то спускается на первый этаж, где есть отопление, и дремлет. Иногда, по ее словам, «такая неприхотливость кажется настоящей нирваной». Но сколько ни изучай тьму, не найдешь в ней света.

*

Марлен Дитрих в сентябре возвращается в Голливуд. В Европе ей стало скучно — или слишком трудно: мать, дочь, муж и его любовница, жена собственного любовника — и все в одном городе, вдобавок все эти эмигранты из Берлина, которые приходят к ней, потому что наслышаны о ее щедрости и надеются на помощь, и всё это под пристальным взглядом мировой прессы — это не по силам даже Марлен Дитрих. К счастью, в сентябре в Голливуде начинаются съемки ее нового фильма. Она играет Екатерину Великую — Йозеф фон Штернберг хочет превратить свою музу и любовницу в самую могущественную женщину, которую знала история человечества. Ему кажется, что с этой ролью лучше всех справится его Марлен Дитрих. Его Марлен Дитрих? Да, его отношение к ней постепенно перешло от восхищения к любви — и далее к одержимости. Когда она приезжает в Голливуд, он обращается к ней не иначе как «возлюбленная богиня», он дарит ей не только новую роскошную виллу, но и новый, более элегантный «роллс-ройс». И еще портсигар, украшенный бриллиантами и золотом. И каждый раз, когда Марлен достает сигарету, изнутри сверкают выгравированные слова: «МАРЛЕН ДИТРИХ / ЖЕНЩИНА, МАТЬ И АКТРИСА, КАКИХ ЕЩЕ НЕ БЫВАЛО / ЙОЗЕФ ФОН ШТЕРНБЕРГ».

И это уже чересчур. Марлен Дитрих не может принадлежать никому, кроме себя. Тем более что фильмы режиссера-поклонника получают всё более негативную критику. Она очень внимательно следит за такими вещами. Он создал ее как актрису, нет сомнений. Но теперь она хочет жить без своего создателя. Уже скоро будет снят последний фильм Йозефа фон Штернберга с Марлен Дитрих. Фильм получит характерное название: «Дьявол — это женщина».

*

Двадцать шестого сентября 1933 года в городе Бамберг, в церкви Святого Иакова женится граф Клаус Шенк фон Штауффенберг. На нем форма и стальная каска. Свадьба — это тоже служба, так он сказал невесте. А она и не ожидала ничего другого. После праздничного обеда в ресторане «Bamberger Hof» они отправляются в свадебное путешествие в Рим, ведь там проходит выставка по случаю десятилетнего юбилея правления Муссолини. Кроме того, они хотят увидеть Караваджо, Рафаэля, Микеланджело. Штауф, как его называют в полку, редким образом сочетает в себе поэзию и точность. Он играет на виолончели, читает греческие драмы, но равнодушен к аристократическим развлечениям вроде казино и охоты, так же как к танцам. Жена любит его именно за это.

На следующее утро после свадьбы они садятся в поезд, идущий на юг, брат Клауса Бертхольд едет с ними до Беллинцоны, там он выходит, чтобы увидеться со своей главной любовью — Стефаном Георге, большим поэтом, ничего не пишущим с прописной буквы. Вообще-то Бертхольд тоже собирался жениться, как и его брат, но Георге не хочет отпускать его и неоднократно высказывался против брака Бертхольда и Марии Классен, чему Бертхольд неукоснительно следует (по-крайней мере, пока Георге жив). А Клаус и Нина фон Штауффенберг во время свадебного путешествия по муссолиниевской Италии зачинают, чин по чину, первого ребенка.

*

Двадцать девятого сентября Эрика Манн и Тереза Гизе заново создают «Перечницу». На премьере в зале снова Томас и Катя, и Лизль, и Бруно — точно так же, как и 1 января. Но теперь они в Швейцарии, изгнанные из страны, человеконенавистническую политику которой старается разоблачить кабаре «Перечница».

*

Пока все немецкие интеллектуалы бежали из Берлина на юг Франции или в Париж, двое интеллектуалов проследовали осенью 1933 года в противоположном направлении, из Парижа в Берлин — Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр. Сначала в Германию приехал один Сартр, он получил исследовательскую стипендию Французского института и собирается учиться у Эдмунда Гуссерля, великого феноменолога. Но главное не это: «Ко мне вернулась юношеская безответственность». И вот теперь, когда по всему Берлину развеваются флаги со свастикой, а все значительные литераторы покинули страну и бежали в Париж, к нему на родину, Сартр открывает для себя Берлин как «город любви». Он завсегдатай в простых закусочных, потому что любит темное пиво, свинину, тушеную капусту и сосиски, которыми его когда-то потчевала его эльзасская бабушка. Вечерами он вместе с другими французами погружается в ночную жизнь Берлина. Он не говорит по-немецки и поэтому вынужден, как сам с сожалением отмечает, «брать с собой одну подругу из Франции». Хотя его цель — «познать любовь немецких женщин». Но он с болью вспоминает венгерского поклонника Симоны де Бовуар, который чудовищно изъяснялся на французском и был отвергнут. Потом этот поклонник покопался в словаре и написал Симоне: «Если бы Вы только знали, как я остроумен по-венгерски». Итак, Сартр изучает в Берлине немецкую философию и немецкую ночную жизнь — на пару с француженкой Мари Виль, это мечтательная и немного странная жена одного из сотрудников Французского института. Сартр рассказывает о ней Симоне де Бовуар, и та снова чувствует, как тяжело ей дается выполнение их странного пакта о честности. И как тяжело для нее расставание с Сартром. Она добывает больничный и едет в Берлин. Сартру не остается ничего иного, как в первый же день познакомить ее со своей берлинской любовницей. Разумеется, ей нечего опасаться, говорит он, это просто небольшое увлечение. Он даже просит Симону надеть обручальное кольцо — правда, только для прикрытия, чтобы арендовать для нее в качестве жены маленькую квартирку рядом с Французским институтом на время ее визита.

А Симона де Бовуар хотела бы не только изображать жену Сартра. Она страдает от «дополнительной» любви, как Сартр называет внебрачные связи, параллельные ее собственной любви, которую он назвал «базовой». Симона де Бовуар возвращается во Францию и начинает писать роман о конфликте между любовью и независимостью. А Сартр остается в Берлине, в своем французском микрокосмосе на красивой вилле в Вильмерсдорфе, и совершенно не замечает начала эпохи ненависти.

*

Совсем другое дело — Генрих Манн. Он тонко чувствует дух времени. Поэтому книга, которую он написал в первое лето своей эмиграции и которая выходит осенью 1933 года в амстердамском издательстве Querido, называется «Ненависть». Ему достаточно того, что он пережил в феврале в Берлине, в Академии, и того, что он прочитал в газетах и на лицах людей, чтобы понимать, к чему всё идет. Пятнадцать лет спустя Лион Фейхтвангер скажет об этой книге, рассказывающей о рождении ненависти: «Генрих Манн лучше всех нас видел, какой будет Германия в это десятилетие. Он показал все события с самого начала, еще до того, как они произошли».

*

Одной из самых странных пар в это время, не страдающее дефицитом странных пар, в 1933 году остаются двадцатидевятилетний художник Сальвадор Дали и его тридцатидевятилетняя возлюбленная, муза, менеджер и дрессировщица Гала. Они проводят счастливое лето в рыбачьей хижине в Порт-Льигате на Коста-Брава. В двадцатые годы у нее были романы с Полем Элюаром и Максом Эрнстом, причем этих парижских сюрреалистов она смущала своей активной сексуальностью.

А Дали и без того смущен, в области секса он предпочитает вуайеризм, а не практическую любовь, к тому же борется с гомосексуальными позывами, этот сложный и путаный Сальвадор Дали, кажется, видит возможность освобождения именно в могучей женственности Галы. Это трудно объяснить логически, психологически тоже, но это прекрасно работает: благодаря любви Галы Дали открывает в себе всё то, что делает его искусство столь уникальным в его безумии и гениальности. А секс, скажем так, в классическом понимании за все десятилетия отношений был у них то ли один раз (по словам Галы), то ли ни разу (по словам Дали). «Основная черта личности Дали — страх», — говорит Гала. Когда Гала в прошлом октябре сказала Дали, что после недавней операции никогда не сможет иметь детей, он испытал огромное облегчение. Он хочет оставаться ее единственным питомцем.

Гала, волевая и доминантная, — полная противоположность смешливого, мягкого и усатого чудака, и он с наслаждением готов подчиняться ей отныне и во веки веков. В 1932 году был официально расторгнут брак Галы с сюрреалистом Полем Элюаром — но Элюар, хотя и находится уже давно в отношениях с загадочной и благородной актрисой Марией Бенц, откликающейся на странную кличку Тазик [73], не перестает восхищаться Галой и сообщает ей в своих пламенных письмах: «Гала, ничего из того, что я делаю, не происходит в отрыве от тебя».

Но Гала уже неразрывно связана с Сальвадором Дали. Она ни на день не отлучается от него. Чтобы продемонстрировать, что Гала отныне принадлежит ему, Дали пишет ее необычным способом: он кладет ей на плечи два куска мяса из местной лавки, усаживает и просит часами позировать для него. Спустя несколько дней Дали гордо показывает картину под названием «Портрет Галы с двумя ребрышками ягненка, балансирующими на плече». Он как будто хочет показать, что эта современная Ева создана не из его ребра, а из ребра животного. Только рядом с этой женщиной безумный каталонец смог перенести свои дикие фантазии на холст таким образом, что они кажутся само собой разумеющимися. Благодаря Гале реализуется его девиз, согласно которому всякая красота должна быть съедобной. Поэтому второй знаменитый портрет Галы 1933 года называется «Сахарный сфинкс». Приятного аппетита!

*

Виктор Клемперер ежедневно пополняет свой словарь языка Третьего рейха. Он уже не верит, что когда-нибудь можно будет издать этот словарь. Девятого октября, в свой день рождения, он записывает в дневнике свои желания: «Снова увидеть Еву здоровой, в собственном доме, за фисгармонией. Не бороться с подступающими слезами каждое утро и каждый вечер — увидеть конец тирании и ее кровавую гибель. Чтобы не было боли в боку и мыслей о смерти. Не думаю, что сбудется хотя бы одно из этих желаний».

*

Отто Дикс из-за травли в Дрездене бежит с женой и детьми на юг Германии, в небольшой замок Рандегг в области Хегау. Укромный уголок на самом краю большой империи. Из окон замка повсюду виднеются потухшие вулканы с красивыми именами — Хоэнкреен, Хоэнтвиль, Хоэнштоффельн и Хоэнхевен. Наверное, горы способны помочь униженному, такому, как Отто Дикс. Приехав сюда, он первым делом рисует старое еврейское кладбище в Рандегге, его картина — обвинение и предостережение. А за кладбищем, у высоких, молчаливых пихт, уже начинается Швейцария.

Вся семья Дикс находит пристанище в Рандегге. Замок принадлежит первому мужу Марты Дикс — Хансу Коху. После развода с Мартой он женился на ее сестре, и теперь в замок сестры приехали Марта и Отто Дикс с детьми Нелли, Урсусом и Яном. Стены рыцарского зала в замке отделаны панелями из благородного дерева, и теперь тут развлекаются дети Диксов. Они живут в южной башне замка, рядом есть огромный зал, который Дикс использует в качестве мастерской, здесь стоит его мольберт, а за окном простор и очаровательный холмистый пейзаж Хегау. Отто Дикс больше не рисует войну. Никаких смертных грехов. Он пишет зачарованные долины и идиллические горы, осенью, зимой и весной. Отто Дикс эмигрирует в пейзаж.

*

После летнего инцидента с собственным отцом Анаис Нин в Париже возобновляет свои прежние отношения: во-первых, с мужем, во-вторых, со своим психоаналитиком и, наконец, с Генри Миллером. Ситуация с банкиром Хьюго Гилером, ее мужем, в данный момент довольно сложная, потому что он страстно увлекся астрологией и выяснил, что он, водолей, гораздо хуже сочетается с Анаис, рыбой, чем козерог Генри Миллер. Миллер по-прежнему живет на средства, которые получает от Анаис Нин, — и наслаждается сексом. Ее психоаналитику Рене Алленди в конечном счете тоже достается от нее и то и другое, но в отличие от Миллера он расплачивается нечистой совестью.

Генри Миллер тоже заинтересовался астрологией и обнаруживает, что он в 1933 году, скорее всего, умрет. Тогда он составляет завещание и назначает единственной наследницей Анаис Нин — в его случае это означает просьбу заплатить различным кредиторам долги в размере 3600 долларов. А любовные перипетии, связанные с Анаис и его женой Джун, служат материалом для книги «Тропик Рака». Он живет с другом по имени Альфред Перле в Клиши, на рю Анатоль-Франс, 4, где любовница сняла ему квартиру. Здесь разворачивается действие его книги «Тихие дни в Клиши», воспевающей секс и Париж. Миллер целыми днями курит «Голуаз», слушает музыку и изображает настоящего писателя — работает в майке, рядом с пишущей машинкой всегда бутылка вина. Он радуется, когда Анаис Нин заходит, чтобы убраться у ребят на кухне. Он не говорит ей, как часто думает о Джун, своей жене, которая в конце года после нескончаемых ссор окончательно уехала в Нью-Йорк. Он пользуется кровоточащими воспоминаниями, чтобы писать «Тропик Рака». Большая политика, Гитлер, немецкие эмигранты на улицах Парижа — это никак не заботит Генри Миллера.

*

Владимир и Вера Набоковы до сих пор в Берлине. Из-за безденежья они переехали к двоюродной сестре Веры Анне Фейгиной на Нестор-Штрассе. Иногда Владимир на соседней площади учит местных мальчишек играть в теннис. Но самое главное — за две недели непрестанной работы он пишет роман «Приглашение на казнь». Его раздражает всё более агрессивная атмосфера в Берлине. Вера теряет работу, потому что национализировали еврейскую адвокатскую контору, в которой она зарабатывала деньги на квартплату. Когда Набоковых потом спросят, почему они не эмигрировали незамедлительно в 1933 году, ведь Вера была еврейкой, писатель даст трогательный ответ: «Мы всегда были очень медлительными. У моей жены это была милая медлительность, а у меня ужасная». Но Набоков видит, что происходит вокруг: на берегу Груневальдского озера он пишет рассказ «Королёк». В этом рассказе двое берлинских рабочих сначала придираются к новому соседу по фамилии Романтовский из-за его сильного славянского акцента, потом издеваются над ним и в конце концов убивают. Без всякой причины. Этот рассказ повествует о страхе Набокова, который парализует его волю. «В то время, когда я выдумывал эти два типа громил и моего бедного Романтовского, над Германией лежала гротескная и злая тень Гитлера». На фоне такого подавленного настроения на Нестор-Штрассе в Берлине происходит нечто удивительное: этой осенью Вера с недоверчивой улыбкой говорит Владимиру, что она беременна. Их сын Дмитрий родится в мае 1934 года.

*

Эмиграция Вальтера Беньямина продолжается в Париже. Он с трудом излечивается от малярии и несколько раз встречается с большой любовью этого лета — с Анной Марией Блаупот тен Кате. Мы не знаем, что между ними происходило. Нам известно только, что любовь постепенно испарилась. Уже вскоре Анна Мария переехала на юг Франции и в 1934 году вышла замуж за француза Луи Селье. А пророчество Беньямина сбывается. В августе он писал: «В твоих объятиях меня перестанут преследовать удары судьбы». И когда Анна Мария заключает в свои объятия другого человека, судьба снова принимается бить Вальтера Беньямина.

*

Теперь и Марлен Дитрих понимает, что из Германии исходит угроза для всей Европы. Седьмого ноября она пишет мужу в Париж письмо, которое позволяет заглянуть за глянцевый фасад ее жизни. Она просит его купить новый ночной крем. «Что поделать, я старею». И вдруг ее охватывает забота о семье и страх: «Сделай одолжение, купи завтра же утром большие чемоданы, в которые ты сможешь быстро закинуть все свои вещи и сбежать. Ты же знаешь, в последний момент всегда не хватает чемоданов». Потом она резко переключается и умоляет в том же письме возлюбленную Руди, бывшую няню Марии: «Тами, пожалуйста, помоги мне, сделай так, чтобы он был готов за несколько часов уехать из Парижа, если это будет еще возможно — всегда можно сесть на какой-нибудь корабль». И в довершение абсурда Дитрих завершает свое письмо мужу и его любовнице такими словами: «Ты самый лучший и самый верный. Я люблю тебя, твоя мамочка».

*

В 1933 году заканчивается очень необычная любовь — между Нэнси Кунард, эксцентричной англичанкой из высшего общества, и афроамериканским джазовым пианистом Генри Краудером. Когда они идут по улицам Парижа, она в сверкающих нарядах и браслетах из слоновой кости, он в безупречном костюме-тройке с иголочки, люди вокруг начинают шептаться. Нэнси Кунард пишет огненное эссе — «Black Man and White Ladyship» [74], но ее мать чувствует себя опозоренной и заявляет на дочь в полицию. Создается впечатление, что Нэнси Кунард, энергичная и резкая женщина, хочет сломать все сословные границы и расистские предрассудки своей родины. В Париже она создала издательство The Hours Press, специализирующееся на авангардистской литературе, и первым делом издает Джеймса Джойса и «Кантос» Эзры Паунда. Но ее любовь с Генри Краудером рушится — наверняка мы не можем утверждать, но, судя по всему, из-за весьма неожиданной проблемы. Кунард, как и Пикассо, фанатично собирает традиционное африканское искусство, ее парижская квартира заставлена и завешана скульптурами, масками и оружием из Африки. Она работает над серьезной книгой о черной культуре, в которой старается доказать ее равноценность с белой культурой. Но несмотря на образование и ум, Кунард не понимает, что ее муж, хоть он и черный, гораздо меньше идентифицирует себя со своими африканскими предками, чем с родителями в Новом Орлеане, с новой чернокожей Америкой, с джазом. Его начинают терзать подозрения, что Нэнси Кунард любит его не как человека, а как символ. И он возвращается в Америку. В 1934 году, уже после расставания, выходит ее невероятная книга — «Negro Anthology». Книга-континент, полная литературы, музыки, культуры, истории. Тысяча страниц о любви — и против ненависти. Нэнси Кунард посвящает книгу Генри Краудеру, своей самой большой любви.

*

В Тичино, где даже в декабре бывает очень тепло, когда нет ветра и солнце в полдень выходит из-за облаков, начинается отсчет последних дней Стефана Георге. За последние три десятка лет он собрал вокруг себя круг преданных учеников, в основном геев, которые фанатично восхищаются его поэзией и провозглашают самого Георге с его белоснежными локонами духовным вождем. Георге принадлежит к тому же поколению, что и Герхарт Гауптман; с их высокими лбами в обрамлении белых волос они кажутся братьями, один — приземленный натуралист, нобелевский лауреат 1912 года, второй — эзотерик, которого уже десятки лет ненавидят или любят молодые немецкие поэты. В июле в газете Frankfurter Zeitung Вальтер Беньямин под псевдонимом поздравил Георге с днем рождения и назвал пророком. Беньямин пишет, что Георге в своем стихотворении «Молодому вождю на Первой мировой войне» предсказал, что будет и «Вторая мировая война». Еще он пишет: «Стефан Георге молчит уже несколько лет. А мы за это время научились по-новому слышать его голос». У Клауса Манна немного другой взгляд. В своем эмигрантском журнале Sammlung он отвечает Беньямину статьей «Молчание Стефана Георге». Эта статья — выражение надежды на то, что Георге не поддался на искушения Гитлера и нового рейха: «Мы надеемся, что его молчание означает оборону. Если он хочет закончить так, как жил — с ясным пониманием чистоты, искренности и настоящего благородства, — то он ответит этой новой Германии тем же жестом, на который его вынудила старая: отвернется».

Стефан Георге читает эти строки в ноябре 1933 года, в Минузио. Ему приходится соблюдать строгую диету: сыроедение, никаких сигарет, никакого алкоголя, так сказал врач. Но в воскресенье, 26 ноября, он нарушает эти запреты. На завтрак он съел несколько бутербродов с сардинами и ветчиной. На обед у него утиная грудка с овощами и картошкой, на десерт рисовая каша на молоке. Он запивает еду сладким белым вином. Наверное, это было слишком хорошо. «Сразу после еды, когда убирали со стола», в 13:20 он оседает на стуле, как сообщает его верный ученик Франк Менерт. Лицо Георге зеленеет, и Менерт замечает, что он без сознания. Приходит врач, делает уколы, но на следующий день у Георге новый приступ, он теряет сознание, и его относят в кресле-качалке в клинику Святой Агнес в Муральто. Менерт шлет телеграммы ближайшим друзьям в Германию: положение серьезное. Все отправляются в путь. В том числе Клаус и Бертхольд, графы фон Штауффенберг. Они застают последние вздохи своего мастера. В понедельник, 4 декабря 1933 года, сердце Стефана Георге останавливается.

Граф Клаус фон Штауффенберг, педантичный обер-лейтенант, составляет точный график, по которому ученики должны стоять на вахте у тела усопшего в капелле на кладбище Минузио, сменяя друг друга. Когда 6 декабря в 8.15 утра Стефана Георге кладут в гроб и хоронят вместе с ним «тайную Германию» [75], из-за высоких гор появляется мягкое декабрьское солнце. Внизу в долине молчаливо покоится черное Лаго-Маджоре. На следующий день на могилу в Минузио приносят большой лавровый венок от немецкого посольства в Берне, то есть от нового правительства рейха, с черно-бело-красной лентой и двумя свастиками. Но Стефан Георге не в ответе за своих поклонников.

*

Эрнст Юнгер и его жена Грета хотят уехать из Берлина. После того как их друг Эрих Мюзам оказался в концлагере, гестапо провело обыск у них дома в поисках связей подозрительного коммуниста. Кроме того, вызывает слухи их близкое знакомство с художником-садомазохистом Рудольфом Шлихтером и его женой Спиди, которая подрабатывает «гетерой». Поэтому Юнгер сжигает все свои дневники за последние пятнадцать лет, стихи, письма и политические заметки; он отказывается от приглашения в обновленную Академию немецкой литературы, говорит, что ему это не нужно. Юнгеры хотят оставить Берлин в прошлом, тем более что Грета снова беременна и не хочет гулять с коляской среди марширующих штурмовиков СА и уличных побоищ. Будущему отцу тоже нужно срочно сменить обстановку: «Меня тошнит от этих богемных рож». В декабре 1933 года Юнгеры переезжают в Гослар, городок на краю горного массива Гарц, надеясь на «спокойную жизнь вдали от отупляющего ритма, овладевшего Берлином». Они надеются скрыться во внутренней эмиграции.

*

Рут Ландсхоф, всегда готовая сорваться с места, едет в Париж и теряет в туалете поезда обручальное кольцо. Она понимает, что это не случайно. Она уже давно больше любит английского барона Брайана Гиннесса, чем графа Порка фон Вартенбурга, за которого вышла замуж. Барон подарил ей парочку карликовых голубей, которых она везде носит с собой в клетке. Она отправляет ему из Парижа свою «Эмигрантскую новеллу», но ему не удается заинтересовать этой новеллой ни журнал Harper’s Bazaar, ни кого-то из литературных агентов. Она остается ненапечатанной. Тем не менее словами безымянного эмигранта Рут Ландсхоф прекрасно описала стыдливое молчание вдали от родины: «Он ненавидел говорить, он ненавидел смотреть, потому что не хотел жить тоской. Эмигрант очень любил свою страну. Никто не запретил ему любить свою страну. Но ему запретили жить в этой стране. Мучения и тоска — вот что я принес с собой из моей страны».

*

Двенадцатого декабря из Германии уезжает главная любовь Аби Варбурга — через четыре года после его смерти. На грузовом корабле «Негшіа» из Гамбурга в Лондон отправляются в путь не только легендарная, гигантская культурно-научная библиотека [76] этого искусствоведа-еврея, но и его коллекция фотографий — «Иллюстрированный атлас». Благодаря этой эмиграции одно из главных духовных сокровищ десятых и двадцатых годов спасается от неминуемого уничтожения. Мари, вдова Варбурга, вскоре умирает в Гамбурге.

*

Восемнадцатого декабря, когда Паулю Клее исполняется пятьдесят четыре года, он и его жена Лили получают разрешение на временное пребывание в его родном Берне и тем самым легальную возможность покинуть Германию. Две трети книг и мебели они оставляют в Дюссельдорфе. Во время сборов Клее порезал себе правую руку, и у него начинается заражение крови. Какая символичная последняя болезнь на немецкой земле. 23 декабря супружеская пара Клее и кот Бимбо навсегда уезжают из Германии. Лили Клее пишет сыну Феликсу: «Ну вот, я уезжаю в далекие края, и у меня впервые нет родины. Это был ужасный год. Я вспоминаю его с содроганием».

*

Гестапо арестовывает автора песен Бруно Бальца из-за его тесных связей с Институтом сексологии и нарушения параграфа № 175 о запрете гомосексуальных контактов. Еще в 1924 году он поучаствовал в выпуске пластинки «Паренек, давай повеселимся» — одного из первых дисков гей-эстрады. Теперь он сочиняет безобидные тексты для звуковых фильмов студии UFA, вроде «Маленькая чайка, улетай на Гельголанд». И находит для себя безопасное пространство: подчеркнуто гетеросексуальные песни для Цары Леандер. Которые слишком хороши, чтобы UFA и нацисты могли отказаться от них. Он надеется, что воспевание любви не может быть грехом, что в этом его спасение.

*

Художник-абстракционист Василий Кандинский и его жена Нина съезжают со своей берлинской квартиры и 19 декабря эмигрируют в Париж.

*

Утром 24 декабря Гусей Аденауэр с детьми садятся в Кёльне на поезд и едут в Мария-Лаах. На полях лежит снег, сразу за воротами монастыря ее обнимает Конрад Аденауэр. Следует легкий ужин в столовой, потом они поют у него в келье рождественские песни. Дети приготовили для отца маленькие подарки. Потом все вместе идут на мессу. Конрад Аденауэр в кругу семьи слушает григорианские хоралы, и по его щекам текут слезы.

*

Бертольт Брехт купил уже второй дом, первый был на озере Аммерзее, а новый находится на датском побережье Балтийского моря, в городе Свендборг, на Сковсбостранд, 8, деньги у него появились в виде гонораров за «Трехгрошовый роман» и от отца Хелены Вайгель. Кроме Вайгель, в Данию приехала из Парижа страдающая от любви и больных легких Маргарета Штеффин, и Брехт просит свою будущую любовницу Рут Берлау приютить в Копенгагене любовницу нынешнюю, то есть Штеффин, чтобы не злить Хелену Вайгель. Пять часов езды от Копенгагена до Свендборга действительно немного успокаивают супругу. А вот Штеффин без конца рыдает в гостях у Берлау, она скулит, как собака, потому что Брехт начал дистанцироваться от нее. И она пока не догадывается, что истинная причина этого охлаждения сидит рядом с ней. Наверное, всё это очень обидно. Одна лишь Элизабет Гауптман выходит из разрушительной игры Брехта — она месяцами спасала в Берлине его рукописи и даже отправилась за это в тюрьму, а теперь Брехт упрекает ее в лени и нерасторопности. Она отвечает на это в письме: счастье для нее возможно только при условии «полного разрыва с Вами». И прибавляет: «Может быть, мы еще когда-нибудь увидимся». А что же Брехт? Он предпочитает об этом не думать. Как он там написал в седьмом сонете к Маргарете Штеффин? «Главная мужская страсть — никаких страданий». Веселого Рождества!

*

Под Новый год Томас Манн в Кюснахте под Цюрихом, в своем новом пристанище, подводит утешительные итоги этого года эмиграции: «У меня нет сильной ностальгии по прежнему состоянию. Может быть, я даже больше скучаю по Санари, теперь мне кажется, что это был самый счастливый период за эти десять месяцев, я скучаю по вечерам на моей маленькой каменной террасе, когда я сидел там в кресле-качалке и смотрел на звезды». Но звезды благоприятствуют только ему одному.

После

В январе 1934 года на заброшенном складе хмеля бывшей бамбергской пивоварни обер-лейтенант граф Клаус Шенк фон Штауффенберг позирует ученику Стефана Георге, скульптору Франку Менерту, для памятника солдату СА. Но Штауффенберг отказывается надевать форму СА. Он пишет: «Я еще не совсем смирился с мыслью, что меня увековечат именно в образе члена С А, но утешаю себя тем, что это гораздо хуже для нацистов, чем для меня». Когда Менерт приходит в квартиру молодой супружеской четы Штауффенберг в Бамберге, хозяйку Нину просят исчезнуть. И пока Штауффенберг позирует в кабинете, его жене приходится ждать в столовой. Штауффенберг объясняет жене, что мастер, то есть Стефан Георге, запрещал ученикам общаться с семьями друзей. Нина не возражает. Это тоже любовь. Кстати, слово «семья» ни разу не встречается в стихах Георге. Нина Штауффенберг, изгнанная мужем в столовую, сейчас на пятом месяце беременности их первым ребенком.

*

Женщины похожи на города, думает Эрнест Хемингуэй, вернувшись в Париж. Поначалу ты любишь их именно за то, что потом раздражает. В январе 1934 года он пишет для американского мужского журнала Esquire краткий обзор ситуации в столице Франции. И какова же эта ситуация? Она ошеломляет. «Поражает, с каким спокойствием тут все говорят о следующей войне, как будто это уже решенное дело, с которым приходится мириться». И далее, обращаясь к своим американским читателям: «Ну хорошо, в Европе всегда шли войны, но нам не стоит вмешиваться в следующую. А если кто-то хочет на войну, чтобы узнать, что это такое, или из любви к какой-то стране, то пусть едет на свой страх и риск». Потом он рассказывает о своей любви к Парижу — и понимает, что изменился не город, а он сам: «Париж прекрасен осенью. Было прекрасно провести тут молодость, это была школа, которую нельзя прогуливать. Все мы когда-то любили Париж, а кто не согласен, тот лжет. Но город — как возлюбленная, которая не стареет, и теперь у нее другие любовники. Вначале, когда мы еще не знали ее, она была довольно старой. Но мы думали, что она просто постарше нас; это влекло нас к ней. А когда мы разлюбили ее, то стали упрекать в том, что она постарела. Это было ошибкой. У Парижа всегда один и тот же возраст и всегда новые любовники». И далее, очень по-осеннему и очень искренне: «Что до меня, то я теперь люблю кое-что другое». Что именно, он не раскрывает.

*

Над своим главным живописным произведением Ман Рэй работал почти восемнадцать месяцев. Еще в 1932 году он повесил над кроватью холст шириной два с половиной метра, чтобы нарисовать на нем губы, плывущие по небу. Полгода он рисовал губы Кики с Монпарнаса, а потом заметил, что это совсем не те губы, что являются ему во сне. Тогда он начал всё с начала, теперь он пишет губы Ли Миллер, своей помощницы и возлюбленной, которая ушла от него и которую он не может забыть. И вот картина готова, на ней стоит дата создания «1932–1934», а называется она «А l’heure de Fobservatoire — Les Amoureux» [77]. Первая часть названия отсылает к обсерватории, которую он каждое утро видит по пути на работу, он поместил ее в левый нижний угол картины. Одновременно картина намекает на Ли Миллер, которая живет по другому, американскому, времени, а если в США набрать номер точного времени, то прозвучат слова «United States Observatory Time». A «Les Amoureux», «Влюбленные» — ну да, это нежный привет их общему прошлому, это их краткое парение над облаками. Губы, летящие по небу, похожи на два тела, прижимающиеся друг к другу в некоем космическом экстазе. Невероятно, как вся эта символика в итоге не приводит к китчу. «Любовь, — скажет потом Ман Рэй, — приобретает вселенский масштаб в этом произведении, написанном во времена, когда Европа начинала тонуть в потоках ненависти».

*

Всего два года семейного счастья выпали на долю бывшего генерала и рейхсканцлера Курта фон Шлейхера и его Элизабет. Тридцатого июня пять человек проникают ночью в его дом в Ной-Бабельсберге и расстреливают обоих. Генерал умирает на месте, его жена — вскоре, в больнице соседнего городка Новавес. Гестапо конфисковало оба трупа, чтобы избежать домыслов и попыток расследования, и «похороны» на кладбище в Лихтерфельде проходят без участия скончавшихся. Нет сомнений, что это двойное убийство было делом рук СС, но до сих пор ведутся споры о том, кто отдал приказ — Герман Геринг, Генрих Гиммлер или сам Адольф Гитлер. Кстати, после ночного убийства днем 1 июля у дома Шлейхеров снова появляется отряд людей с пистолетами, но они обнаруживают там только родственников, скорбящих по бывшему рейхсканцлеру. Иозеф Геббельс записывает в дневнике: «В Берлине всё по плану. Никаких промашек, только Элизабет Шлейхер была убита случайно. Жаль, но ничего уже не изменить». Одной невинно убитой больше? «Жаль». Вот он, язык Третьего рейха, который так безжалостно анализирует Виктор Клемперер. Эти слова Геббельса относились к серии убийств, вошедшей в историю как «ночь длинных ножей» — среди прочих были убиты лидеры так называемого путча Рёма [78], то есть практически всё руководство СА. Кстати, Курцио Малапарте в 1932 году точно описал подобные события в своей книге «Техника государственного переворота». Когда император Вильгельм II на следующее утро узнаёт у себя в Нидерландах об убийстве Курта фон Шлейхера, у него умирает последняя надежда на восстановление монархии; на ее место приходит ужас от варварства нового режима.

*

Жарким днем 14 июля 1934 года в нашу книгу на всех парусах врывается новая пара. На озере Ванзее темнеет уже раньше, чем в начале лета, солнце клонится к горизонту, с севера / северо-запада дует прохладный бриз. Двадцатилетняя Либертас в бикини и широких красных штанах стоит на корме яхты «Haizuru», принадлежащей ее другу Рихарду фон Раффаю. Вдруг из камышей к ним направляется вёсельная лодка. Она движется неторопливо, но целенаправленно, молодой человек с развевающимися волосами гребет сквозь кувшинки прямо к яхте. Он представляется: Харро Шульце-Бойзен, адъютант имперского Министерства авиации. Это любовь с первого взгляда. Ее уже бывший парень Рихард прекрасно видит, что у него на глазах происходит магия. Он спрыгивает с собственной яхты на пристань яхт-клуба «Блау-Рот» и деликатно уступает судно влюбленным. «Наступила теплая июльская ночь / полная нежности», — пишет Либертас о судьбоносном дне их встречи. Но когда она стаскивает с Харро его рубашку, то содрогается: по всему телу рубцы и шрамы, у него нет половины уха, на бедре выжжены свастики. Он рассказывает, что год назад побывал в пыточных подвалах гестапо, и там они с помощью плетей и железных болтов показали ему, активисту и издателю журнала Несогласный, как новое государство будет обращаться с теми, кто осмелится проявлять несогласие. На его глазах они жестоко убили его коллегу и друга, еврея Генри Эрлангера. Но он обязательно отомстит за всё, говорит Харро спокойным и уверенным голосом. Увидев его шрамы и услышав его историю, Либертас просыпается от своих наивных девичьих фантазий, в этот момент у нее начинается мыслительный процесс, как пишет Норман Олер [79], а у Харро начинается выздоровление. У нее по спине пробегает холодок, когда она понимает, что в том самом доме на Принц-Альбрехт-Штрассе, 8 в Берлине, где она в детстве играла в прятки, когда это еще был музей декоративно-прикладного искусства, отделом моды которого руководил ее отец, что в этом самом доме гестапо после долгих дней и ночей пыток допрашивало человека, которого она сейчас обнимает.

Летом 1934 года началась не только большая любовь между Либертас, внучкой того самого графа фон Эйленбурга, члена пресловутой «камарильи» вокруг императора Вильгельма II со шлейфом гомоэротических скандалов, и Харро, внучатым племянником знаменитого адмирала фон Тирпица. Вместе с этой любовью сформировалось ядро группы сопротивления, которую в гестапо потом назовут «Красной капеллой». Но сейчас Харро и Либертас хотят просто жить и вместе переезжают в квартиру Рихарда фон Раффая, на яхте которого они познакомились. Либертас работает пресс-секретарем американской кинокомпании «Метро-Голдвин-Майер» и вечерами, после службы Харро в Министерстве авиации, она водит его на новые фильмы с Гретой Гарбо и Джоном Уэйном. Потом они танцуют в баре «Жокей», а когда слишком жарко, чтобы идти в кино, они ходят под парусом по озеру Ванзее на яхте Рихарда и мечтают. Вскоре молодая пара покупает «опель». Они дают ему имя «Шпенглер», по фамилии автора «Заката Европы».

*

Почему писателю и журналисту Вольфгангу Кёппену летом 1934 года приходится спешно покидать Германию? Он не еврей и не коммунист, он никогда не бунтовал против режима. Ответ прост: он должен уехать, потому что любит неправильную женщину. Вернувшись в марте из Италии в Берлин, он возобновил прежнюю жизнь: он сидит в разнообразных кафе на Курфюрстендамм и высматривает признаки того, что мир принципиально изменился. И вот одним прекрасным апрельским днем он встречает на террасе кафе при гостинице «Бристоль» юную девушку в трепещущем летнем платье и большой шляпе. У нее на поводках две огромных собаки. Именно через собак Кёппен и устанавливает дружеские отношения с хозяйкой. Он узнаёт: ей всего восемнадцать и она жена высокопоставленного эсэсовца. Когда в конце июня происходит инсценированный «путч Рёма» и по Берлину прокатывается первая волна убийств, устроенных нацистами, Кёппен спрашивает девушку, с которой начал роман: твоего мужа тоже убили? Она отвечает: нет, это он убивает.

Той ночью жена эсэсовца-убийцы отдала свое сердце молодому писателю. Она приходит к нему поздно вечером и уходит на рассвете. Иногда она оставляет у Кёппена своих собак, в качестве залога, чтобы он не сомневался, что она вернется за ними следующим вечером. Кёппен говорит: «Между мной и этой красивой, но абсолютно аморальной девушкой завязался роман». Однако муж неверной барышни явно раскрыл соперника, автора романов Кёппена. И вот в один прекрасный день Кёппен сломя голову бежит из Берлина, не успев даже собрать вещи. Ему предстоит эмиграция, и он отправляется в Голландию. Германию Кёппен посетит только через четыре года, когда будет точно знать, что жена эсэсовца из Шарлоттенбурга пропала с радаров.

*

Сальвадор Дали и Гала в 1934 году наконец-то женятся. А Поль Элюар, бывший муж Галы, вскоре тоже играет свадьбу со своей возлюбленной, двадцативосьмилетней актрисой Марией Бенц по кличке Тазик. Ли Миллер, в свою очередь, возвращается из Америки и выходит замуж за египтянина Азиза Элуи Бея, по заказу которого она два года назад фотографировала его жену. Короткое затишье на сюрреалистическом фронте.

*

Ах да, Тамара де Лемпицка, эксцентричная парижская художница из Польши, тоже выходит замуж. Год назад она говорила своему поклоннику, очень богатому барону Раулю Куфнеру, что у нее не хватает времени на всякие свадьбы. Но теперь она образумилась (после того, как случайно увидела его банковскую выписку). Так что это разумный брак — и брак хорошего вкуса. Она восхищается его аристократическими манерами и почитает как отца. Правда, считает его слишком толстым. Сексуальное удовлетворение, Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр не дадут соврать, всегда нужно искать за пределами домашней спальни. «Я любила своего мужа, — говорит Тамара де Лемпицка, — но для вдохновения мне были нужны и другие мужчины рядом со мной. Вечерами я много выходила в свет, и мне нужен был красивый спутник, который говорит, как я красива, какая я великая художница, и гладит мне руку. Это мне необходимо».

*

Даже наша самая прекрасная фея — вечно потерянная и вечно ищущая Аннемари Шварценбах — пытается выйти замуж: она обручается с Клодом Клараком, безупречно элегантным французом, послом Франции в Тегеране. Кларак дарит заядлой автомобилистке новую спортивную машину, и в 1935 году она переезжает к нему на виллу в окрестностях Тегерана, настолько роскошную, что впечатлена даже дочь швейцарского промышленника: огромный парк, пруд для купания и бесчисленные слуги, которые весь день бегают вокруг Аннемари Шварценбах и читают по глазам все ее желания. Хотя нет, не все. Каждый вечер, когда солнце над Тегераном садится и превращается в пылающий красный шар, она страдает без наркотиков — без морфия, без веронала. Но даже здесь она находит способы достать то, что ей нужно, и вскоре возвращается в свое сумеречное состояние, на этот раз в обстановке восточной роскоши. Мужа она почти не видит, что ей очень по душе. Он гей и ему была срочно нужна жена, чтобы не вызывать кривотолков в мусульманской стране. Аннемари Шварценбах спряталась в этом отдаленном краю и боится покидать его: «Я боюсь возвращения, — пишет она, — потому что я не верю никому и ничему, и вся моя жизнь кажется мне сомнительной. Поэтому я испытываю желание остаться здесь, вдали от мира». Жестокая Эрика Манн, к которой Аннемари Шварценбах на протяжении всей жизни испытывала безответные романтические чувства, пишет о ней своему брату Клаусу: «С девочкой творятся странные вещи. К сожалению, вряд ли из нее что-то получится, ни по-человечески, ни в работе. Даже ее скепсис по отношению к себе какой-то вялый». Как хорошо, что Аннемари Шварценбах не довелось прочитать эту критику в адрес стиля ее страданий. Достаточно того, что с этой критикой ознакомились мы, потомки. Но поскольку мы знаем ее работы — книги и прежде всего фотографии, — мы знаем, что из нее получилось нечто гораздо большее, чем могла себе представить Эрика Манн.

*

28 апреля 1934 года французский писатель и антисемит Селин пишет в Вену своей еврейской любовнице Цилли Пам: «Человечество спасет только любовь к ляжкам. Всё остальное — ненависть и скука».

*

А как обстоят дела у Эриха Марии Ремарка? На сердечном фронте без перемен.

Он боится женщин, которые оказываются слишком близко — а когда они далеко, то скучает по ним. А Ютта Цамбона, с которой он наконец-то развелся, после развода непрерывно сидит у него на коленях в его чудесном доме в Порто-Ронко. Снаружи на набережную накатывают мягкие волны, пальмы потягиваются на теплом ветру, а внутри уныло бездельничает пара загорелых эмигрантов с высоким уровнем достатка.

*

Французский лайнер класса люкс «їіе de France» отчаливает от пристани в Шербуре и берет курс на Нью-Йорк. На его борту много эмигрантов. И двое ищущих. В первый же вечер, когда тихая и круглая луна светит над бескрайней Атлантикой, они встречаются на палубе, потому что оба не могут уснуть и предпочитают смотреть на темные просторы, а не на стены своих кают. Это Марлен Дитрих и Эрнест Хемингуэй, и это любовь с первого взгляда. Впрочем, эта любовь, судя по всему, навсегда останется платонической. На протяжении лет и десятилетий они обменяются бесчисленными письмами. Он называет ее «Краут» [80] из-за ее немецкого происхождения, она его — «папой». И вот, папа Хемингуэй так формулирует проблему: трагедия в том, что у них «несинхронная страсть». Когда он был сильно влюблен в Дитрих, то «Краут именно в этот момент была погружена в роман с кем-то другим, а когда Дитрих, очнувшись, выплывала на поверхность и озиралась по сторонам своими чудесными ищущими глазами, то нырял я». Как трогательно читать подобные вещи об этих «романтиках», которые перепахали конец двадцатых и все тридцатые годы, не обращая ни малейшего внимания на то, насколько синхронизированы их страсти с партнерами. Но друг с другом они ведут себя очень осторожно — вероятно, потому, что они так похожи.

*

После самоубийства жены Нади Иосиф Сталин сближается с ее братом Павлом, его женой Женей, а также с сестрой Нади Анной и ее мужем Станиславом. Самый могущественный человек в СССР, который никому не доверяет, иногда утешается тем, что может поговорить с ними о душевной боли, мучащей его после гибели супруги; кроме того, родственники Нади трогательно заботятся о двух детях, бегающих по длинным кремлевским коридорам.

Летом 1934 года Женя, супруга брата бывшей жены Сталина, всё больше следит за своей внешностью, часто надевает платья Нади, и иногда, когда Сталин ужинает вместе с родственниками и свет падает слева, она кажется ему немного похожей на Надю. Из окружения Сталина только Женя не испытывает перед ним страха — а вот ее мужу Сталин никогда не простит, что тот привез Наде из Берлина тот самый револьвер, из которого она застрелилась. А ее сестре он не может простить, что это она подарила ей то самое платье, в котором Надя была в роковой вечер. Так или иначе, вскоре Сталин начинает роман с Женей, скорее из ностальгии и чтобы не всегда спать в одиночестве. Какое-то время всё идет хорошо. Сталинские палачи убьют их всех намного позже, только в 1938 году, — его любовницу Женю, ее мужа Павла, сестру Нади Анну и ее мужа Станислава.

*

Весной 1934 года Генри Миллер переезжает из Клиши, где он провел с Анаис Нин «Тихие дни в Клиши», в центр Парижа, на улицу Вилла-Сёра, 18, в четырнадцатом округе, в прекрасную квартиру с мастерской, в которой до него недолго жил Антонен Арто, тоже бывший любовник Анаис Нин. В день переезда Миллер получает по почте первый отпечатанный экземпляр своей новой книги «Тропик Рака». Этот тропик — настоящий рубеж в жизни Миллера: теперь все видят, что он писатель. После долгих лет бродячей жизни за чужой счет у него появилась нормальная квартира. Правда, платит за нее Анаис Нин, то есть ее верный муж Хьюго, но разве нам так интересны эти детали. А когда из Нью-Йорка приходят документы по разводу, подтверждающие, что его жена Джун наконец-то готова подвести черту под их бурными отношениями, полными обид и неисполненных желаний, Генри Миллер пишет в дневнике только одно слово: «Ура».

Теперь, когда Джун больше не угрожает его независимости, он может приблизиться к ней в своей литературе. Миллер начинает писать новую книгу — «Тропик Козерога», и в ней он рассказывает историю своего брака. Пока он сидит в майке за пишущей машинкой, слушая на граммофоне Баха и джаз, Анаис Нин лежит на диване и обожествляет Миллера. Но когда он дает своей музе почитать рукопись, она возмущается: по ее мнению, Миллер сводит женщин до роли сексуальных объектов, «ты упрощаешь мир», — говорит она, а его понимание лесбийской любви, по ее словам, «просто примитивно». Генри Миллер невозмутимо выслушивает ее и не меняет в романе ни слова. А ей он говорит: «Я хочу быть монстром, да, я такой».

*

Очевидно, что хитроумный сюрреалист Макс Эрнст из Брюля под Кёльном — самый недооцененный сердцеед начала тридцатых годов. 1934 год начинается для него со страстной, неистовой любви к Мерет Оппенгейм, молодой швейцарской художнице, которая уже вскружила головы Альберто Джакометти и Ман Рэю. Однако Эрнст считает, что только он достоин ее. Почти ежедневно он пишет ей: «Мереточка, Мереточка, Мереточка, я люблю, целую тебя, твой Макс». Или вот, два дня спустя: «Я небрит, я чешусь, если тебе это не мешает, то я целую тебя, везде». А вот следующее: «Мереточка, я непрерывно думаю о тебе. Если ты еще не забыла меня, то дай знать. Я до сих пор потрясен твоей красотой». Мерет Оппенгейм впервые в жизни чувствует, что ее любят с головы до ног. Макс Эрнст пишет ей с возбуждающей бесцеремонностью: «Я верен тебе, в самом истинном смысле слова: киска Венеры Милосской меня не возбуждает, не говоря уже о Венере с Монмартра [81]. Только тебя я люблю и вожделею. Если начнется война, то приезжай скорее сюда, но не в шахматы играть, а чтобы мы попали в один концлагерь». Так продолжается всю зиму, всю весну и всё лето.

А в конце лета в Париже, в жаркий и душный день, она скажет ему в кафе «Rhumerie Martiniquaise», словно вылив на него ушат холодной воды: «Я больше не хочу тебя видеть». Макс Эрнст ошеломлен. Он пишет, что для него это подобно «стихийному бедствию» (хотя он, конечно, выживет).

Разумеется, у Мерет Оппенгейм есть причины прекратить любовные отношения с этим мужчиной, она не хочет быть художницей, остающейся в его тени. Она кладет эту любовь на алтарь творчества. Она хочет быть не музой, а творцом. И сомневается, что это получится рядом с Максом Эрнстом. Наверное, она права. Вскоре она создаст меховую чашку — одно из важнейших произведений сюрреализма. Как мех в этой чашке абсурдным образом окружает горячую жидкость, так и она закутала свое жаркое сердце в холод расставания. Макс Эрнст пишет: «Кто одевает ложку в ржаво-красный мех? Мереточка. Кто переплюнул нас? Мереточка».

Она знает, что после изгнания из рая женщины сами должны позаботиться о том, чтобы переплюнуть мужчин, хотя Библия не предполагает у них таких способностей. Мерет Оппенгейм пишет: «Согласно патриархальным представлениям, грешит только мужчина. Тем, что съедает яблоко. Грех подразумевает способность осознанно судить о своих поступках. Адам отказывает в такой способности Еве, хотя именно она первой ела яблоко».

После потери своей Евы-любительницы-яблок расстроенный Макс Эрнст ищет ей замену, потому что после месяцев острого счастья с этой умной и талантливой девушкой ему кажется невозможным возвращение в надоевший дом, к жене и ребенку. И вот удача — во время работы в цюрихском театре он знакомится с Лотте Леньей. Она как раз разлюбила своего тенора Отто Пазетти, которому не везет ни в казино, ни в любви. И еще не полюбила заново своего первого мужа Курта Вайля. И вот в этом промежуточном состоянии ей попался Макс Эрнст, и они дарят друг другу несколько месяцев радостной влюбленности, эротических писем, поездок на выходные по Южной Европе. «Если уж дурачиться, то с Эрнстом [82]», — иронично комментирует она. Ей очень нравится, как Макс Эрнст реализует в остроумных письмах к ней свой писательский талант, который он опробовал на Гале, пока та не познакомилась с Сальвадором Дали, а недавно и на Мерет Оппенгейм. Она купается в его внимании, благодаря его словам чувствует себя желанной и любимой, чувствует, как он дразнит ее. Она сразу докладывает Курту Вайлю, что на горизонте появился новый ухажер. И что делает Курт Вайль, который уже несколько лет оплачивает праздную жизнь Лотте и ее ветреного любовника на Ривьере? Теперь он оплачивает жизнь нового любовника и ставит на уши весь Париж, чтобы картины сюрреалиста Макса Эрнста хорошо продавались. Это всё еще помешательство или уже любовь? Он пишет Лотте: «Главное, живи хорошо, малышка. Чмокаю, твой медвежонок».

*

В 1934 году Эрнест Хемингуэй наконец-то всё высказал Ф. Скотту Фицджеральду. Он получил от Фицджеральда множество писем, в которых тот объяснял, почему никак не может ничего написать и как он страдает от шизофренических выходок своей жены Зельды. И вот его старый друг, стреляный воробей Хемингуэй отвечает: «Ты же более чем кто-либо нуждаешься в дисциплине, чтобы работать, а вместо этого ты женишься на человеке, который ревнует тебя к работе, стремится соперничать с тобой и губит тебя. Всё не так просто, и когда я впервые познакомился с Зельдой, то решил, что она сумасшедшая, и, влюбившись в нее, ты еще больше всё усложнил, — да к тому же ты выпивоха. Но ты не больше выпивоха, чем Джойс».

Фицджеральду приходится читать эту правду о себе именно в те дни, когда выходит его роман «Ночь нежна», которым он поставил литературный памятник своей любви к Зельде, ее годам в психушке и своей любви к алкоголю.

А Зельда Фицджеральд проводит весь 1934 год в психиатрических клиниках: со 2 января по 12 февраля в госпитале Sheppard Pratt в Балтиморе, с 12 февраля по 8 марта в психиатрической клинике Henry Phipps в университете Джонса Хопкинса, с 8 марта по 19 мая в психиатрической клинике «Craig House» в Биконе и с 19 мая до конца года снова в «Sheppard Pratt». Она неоднократно пытается покончить с собой.

В клиниках, в промежутках между приступами депрессии, она пишет текст под названием «Проведите мистера и миссис Ф. в номер» [83]. Он выходит в июньском номере журнала Esquire. Текст состоит из перечня и описания всех гостиничных номеров, в которых Фицджеральды жили после их переезда в Европу в 1921 году. Это воспоминания о совместных странствиях, это их итог, подведенный с поразительной и пугающей точностью. Только в психиатрической клинике в американской провинции, где ее на долгие часы привязывали к кровати, возможно так точно вспомнить запах постельного белья в гостиницах Жуан-ле-Пен, вспомнить, чем он отличался от запаха подушек в Монте-Карло. Она понимает так же хорошо, как ее муж: тридцатые годы — это расплата за двадцатые в целом и в особенности для Зельды и Ф. Скотта Фицджеральд.

Их общей дочери Скотти, которую воспитывает исключительно няня, отец пишет о Зельде такие теплые слова: «Душевнобольные — вечные гости на этой земле, вечно чужие, они носят с собой разбитые скрижали, которые сами не могут прочесть». Еще он дает ей такое напутствие, настолько же верное, насколько и беспомощное: «Родители были для тебя довольно плохим примером. Делай всё, чего мы не делали, и будешь жить хорошо». (Упомянем в утешение всем нам: ее жизнь сложится действительно на удивление благополучно, она выйдет замуж, родит четверых детей и умрет в 1986 году, ее похоронят рядом с родителями на кладбище в Роквиле, штат Мэриленд.)

*

Природа — это только «Фон для любви», Хелен Вольф еще в 1932 году сформулировала это в своем романе. Они с мужем Куртом придерживаются этого принципа. Из Ниццы, где у них родился сын, они переезжают в окрестности Флоренции; там, в горах, они открывают маленький пансион, сами обеспечивают себя яйцами, овощами и инжиром, кормят постояльцев. Но и оттуда им приходится уехать, потому что в муссолиниевской Италии больше не желают видеть евреев из Германии. Они перебираются в Париж и мечтают об эмиграции в Америку. Не сразу, но им удается получить паспорта и визы, они бегут за океан и в 1941 году создают издательство Pantheon Books, которое на протяжении десятков лет будет снабжать американских читателей лучшей литературой из Старого Света. Уве Ионсон посвятит Хелен Вольф свой роман «Годовщины», а Гюнтер Грасс будет скорбеть после ее кончины. Но это в будущем, а пока ей и Курту Вольфу нужно как-то пережить тяжелые и бесконечные тридцатые годы.

*

Для Клауса Манна начинаются беспокойные годы эмиграции, но он всегда много путешествовал, спасаясь от своих внутренних демонов. У него никогда в жизни не появится постоянного места жительства, помимо родительского дома на Пошингер-Штрассе. У него есть легендарное стихотворение «Привет тысяча двухсотому гостиничному номеру», но этой цифры он достиг еще в 1931 году, когда ему было всего двадцать четыре года. А теперь, три года спустя, вся его жизнь превратилась в сплошное бегство, его подгоняют ненависть к нацистам, почти ежедневные инъекции веронала и лихорадочные поиски мимолетных романов в портовых притонах. «Он вообще никогда не сидел, — вспоминает Элиас Канетти, — он ерзал, вскакивал, бегал туда-сюда, обращался то к одному, то к другому человеку, смотрел мимо собеседника и заговаривал с другим, которого не видел, казалось, что он никого не хочет видеть, потому что и так видит слишком много».

В основном он живет в Амстердаме, где издается его эмигрантский журнал Sammlung, он часто и надолго ездит в Париж, навещает родителей в Цюрихе, бывает в Лондоне и в Москве (в Москву в тридцатые годы съездили все — Генрих Манн, Фейхтвангер, Брехт, они искали там какого-то откровения, но об этом пришлось бы писать отдельную книгу), ездит в Прагу и Нью-Йорк. В паузах отдыхает на пляжах Средиземного моря, откуда, как его упрекал Готфрид Бенн, якобы трудно судить о ситуации во «внутренней» Германии. Но Клаус Манн доказывает обратное. Где бы он ни был — в Париже, Амстердаме или на Ривьере, он ясно видит, в чем Третий рейх совершает предательство немецкого духа. И кто помогает этому предательству. Его выступление в городе Брно организаторы анонсируют красиво: «Клаус Манн — сын нобелевского лауреата Томаса и племянник Генриха, но в тени этих титанов он и сам вырос в серьезную литературную величину, рвется в бой и готов вести в будущее зарубежную немецкую молодежь».

Да, он рвется в бой и готов вести в будущее, но сталкивается с тем, что для его журнала Sammlung не готовы писать не только такие значительные авторы, как Роберт Музиль и Стефан Цвейг, но даже его отец Томас, потому что они все понимают, что это означало бы полный запрет их книг в Германии. Клаус Манн ведет всё более отчаянную борьбу за истину и свободу — но видит, что многие из тех, кем он восхищается и даже тот, кого он любит, имеют иные приоритеты. Зато в его жизни появляется новая глубокая дружба — с Фрицем Ландсхофом, светлой головой из издательства Querido (и двоюродным братом Рут Ландсхоф), с которым он проводит все вечера в Амстердаме. Они спорят, пьют, работают.

В Амстердаме базируются эмигрантских издательства, Querido и Allert de Lange, в последнем за немецкие книги отвечают Герман Кестен и Вальтер Ландауэр. «На совместных вечерних заседаниях мы составляли издательские программы для обоих издательств, — пишет Фриц Ландсхоф, — а днем делали вид, что мы конкуренты». В этих издательствах в тридцатые годы выходят книги эмигрантов — Генриха Манна, Лиона Фейхтвангера, Анны Зегерс, Йозефа Рота, Эрнста Толлера, Вики Баум, Альфреда Дёблина, Эриха Марии Ремарка и Ирмгард Койн. Немецкая литература эмигрировала.

*

Надсмотрщиков в концлагере Ораниенбург больше всего злит его чувство собственного достоинства. Поэтому этот еврей-коммунист становится главным объектом издевательств для С А. Именно его они хотят сломить.

Г од назад на последнем заседании Союза немецких писателей Эрих Мюзам был одним из немногих, кто предвидел будущие события: «Все мы, кто сидит здесь, больше никогда не увидимся. Наше дело безнадежно. Но даже если нам тысячу раз придется сгинуть в тюрьмах Третьего рейха, сегодня мы должны говорить правду, заявлять протест. Но мы обречены на гибель».

Когда концлагерь Ораниенбург в 1934 году переходит в ведение СС, для него это означает смертный приговор. Новый комендант советует Мюзаму покончить с собой в течение двух дней, в противном случае ему помогут. И через два дня сокамерники находят его повесившимся в уборной — очевидно, что это было не самоубийство, а убийство. На дворе 9 июля 1934 года. Газета Berliner Tagblatt пишет о его самоубийстве — та самая газета, для которой он год назад писал фельетоны. Когда о его смерти сообщают его жене Ценцль, она падает без сознания.

*

В Ницце, на Английской набережной, 121, летом 1934 года возникло и просуществовало полгода удивительное сообщество писателей-эмигрантов: на третьем этаже узкого дома с видом на море живут Генрих Манн и Нелли Крёгер, под ними Йозеф Рот и Андреа Манга Белль, а на первом этаже — Герман Кестен с женой Тони. Кестен вспоминал, что когда они собирались или сидели на балконах, смотрели на ласковое море, то говорили всегда об одном и том же: «Йозеф Рот рассказывает любовную историю из Подолья, Генрих Манн — любовную историю из Палестрины, а госпожа Нелли Крёгер — истории из юности на Курфюрстендамм, по-берлински откровенные, можно сказать, бесстыжие истории, больше похожие вкусом на красное вино, чем на соловьиные язычки. Она рассказывала, как они с подругой ходили на танцы, одни или с каким-нибудь случайным приятелем. Как они смеялись, обнимались, целовались». Три пары в Ницце вспоминают своих любовников и любовниц из Подолья, Палестрины и Берлина, чтобы забыть о печальной жизни в эмиграции. Но от месяца к месяцу это дается труднее. Отношения во всех трех парах страдают из-за страха, трудностей и постоянных переездов — а еще из-за алкоголя, с помощью которого они борются с унынием.

*

К числу самых неприятных записей в дневниках Анаис Нин относятся записи об аборте, который она сделала в сентябре 1934 года. Она беременна, но не знает точно, от кого, потому что тогда, в феврале, была в интимной связи и с Генри Миллером, и со своим мужем Хьюго, и со своим психиатром Отто Ранком. Она категорически не хочет рожать это ребенка, ибо ее призвание — роль «возлюбленной, у меня и так слишком много детей» — так она пишет. Она хочет и дальше опекать мужчин вокруг себя, а не какое-то дитя, которым она не умеет манипулировать и которое может даже получить власть на ней.

Семнадцатого сентября она находит врача-еврея, бежавшего из Берлина, который делает ей аборт, хотя она уже на шестом месяце. Она пишет в дневнике, что врача, который своими медицинскими приспособлениями пытается убить новую жизнь в ней, ей удалось соблазнить «на разговор о преследовании евреев в Берлине». То есть даже тот редкий момент, когда она вроде бы зависит от помощи мужчины, она превращает в демонстрацию своей силы (она действительно пишет — «соблазнила»). Она долго рассматривает мертвую маленькую девочку, которую родила. Потом красится и надевает шелковый халат, чтобы быть готовой принять в клинике всех потенциальных отцов: сначала Генри Миллера, потом Ранка, потом Хьюго. Миллер рассказывает ей, что скоро выйдет в свет «Тропик Козерога». Нин отвечает: «Это рождение интересует меня намного больше». После ухода Генри она с мужем Хьюго пьет в больнице шампанское.

*

Г оды после возвращения из Берлина становятся для Жан-Поля Сартра самыми мрачными в его жизни. В Берлине он растолстел, ощущает себя маленьким буддой и ужасно недоволен тем, что ему пришлось сменить одну из мировых столиц на Гавр, чтобы разъяснять тамошним недорослям великие вопросы европейской философии. Его самолюбию пришлось выдержать несколько жестоких ударов. Сначала потрясение от того, что начинают выпадать волосы — он лысеет, возраст впервые дает о себе знать и неумолимо берет свое. Потом унижение от Gallimard, издательства его мечты, которое считает недостаточно хорошей и отвергает его книгу «Тошнота», над которой он работал четыре года. И в довершение всего: неудачи в роли Дон Жуана. Его берлинская любовница Мари Виль уехала с мужем в Париж и не желает поддерживать связь. Еще обиднее безуспешные ухаживания за молодой русской по имени Ольга, бывшей ученицей и нынешней любовницей его вечной жены Симоны де Бовуар. День за днем он кружит вокруг нее, пытается очаровать, но всё без толку. Так что по состоянию на 1935 год Жан-Поль Сартр как мужчина угодил в настоящий кризис. А Симона де Бовуар ему не помощница, потому что в ее любви он и так уверен, а для эго и уровня тестостерона нужны другие источники. Он пробует инъекции мескалина, но получает только галлюцинации. Потом на протяжении месяцев ему мерещатся омары, а дома качаются, как в лихорадочном сне. Он понимает, что наркотики не способны облегчить его жизнь. В один из унылых дней Симона навещает мужа в Гавре, они сидят на террасе их любимого кафе «Ле Муэтт», брезгливо смотрят на море и чаек, помешивают остывший кофе с молоком в своих чашках. О нет, говорит Сартр, хотя бы сегодня никаких омаров. Потом жалуется на монотонность их жизни. Сартр полагает, что они стали заложниками буржуазного мира, школьной системы и ответственности. Им еще нет тридцати, но они уже на последнем издыхании. Остается только ждать пенсии. Про все свои чувства он знает заранее, что будет их испытывать. Поэтому чувствует только наполовину, зато изо всех сил думает о чувствах и анализирует их. Многим кажется, что он эмоциональный человек, но на самом деле он опустошен.

Он говорит и говорит, чайки улетают, море темнеет, Симона де Бовуар молчит, у нее на глазах появляются слезы.

*

После того как Йозеф Геббельс женился на Магде Квандт, его недавняя любовница Ольга Броннен осталась одна со своим мужем Арнольтом, и это становится приговором их браку. В один прекрасный день она заявляется в редакцию радиостанции Funk-Stunde, где теперь работает бывший драматург Арнольт Броннен, и выхватывает револьвер, чтобы застрелить его. Но в этот момент из студии звукозаписи выходит очень симпатичный автогонщик Манфред фон Браухич, он как раз давал там интервью, и Ольга прячет револьвер, начинает флиртовать с Браухичем, они вместе уходят с радиостанции и отправляются пить кофе.

Психика Ольги Броннен по-прежнему вызывает опасения, а вот физически она очень привлекательна и активна. Правда, исключительно за пределами супружеской постели. Поэтому сам Броннен начал по классической схеме интересоваться одной из девушек, с которыми работает: это двадцатитрехлетняя секретарша Хильдегард фон Лоссов. Высокая, элегантная блондинка из хорошей семьи, к тому же явно в своем уме. Она стремительно занимает позицию хозяйки в квартире Броннена на Хельмштедтер-Штрассе, вместо отсутствующей и незаинтересованной жены. Одиннадцатого апреля, в первый теплый день весны в Берлине, Арнольт Броннен и Хильдегард сидят в саду при кафе неподалеку от их дома и вдруг видят, как мимо решительно шагает Ольга. Они здороваются. Ольга заходит в квартиру, открывает газ и умирает.

Когда Броннен возвращается домой, он пытается спасти ее, распахивает окна, в панике зовет врача, но жена, абсолютно верная ему в своей неверности, умирает у него на руках. В той самой квартире, в которой она пять лет назад вместе с Геббельсом и мужем обсуждала, как бы им лучше сорвать выступление Томаса Манна и премьеру фильма по книге Эриха Марии Ремарка.

В следующем году Броннен женится на Хильдегард фон Лоссов, вместе с ней он покидает свою старую жизнь и старую квартиру, в которой умерла Ольга, они переезжают в бунгало в Кладове, дом в стиле «новой вещественности». В первый вечер в новом доме Хильдегард заходит в кабинет к Броннену и видит, что тот повесил над письменным столом огромную фотографию Ольги с чувственно открытым ртом, еще и в золотой раме. Она испытывает ревность и злость. Но что же делает эта необычная женщина? Она молча выходит, берет нож и срезает в саду роскошную розу. Относит ее наверх, к мужу, и ставит в вазе перед фотографией той, погибшей и всё еще любимой. «Это была моя жертва богам», — говорит она и стоически продолжает распаковывать коробки с вещами.

Вскоре у них родятся дочки, хотя доктор медицины Готфрид Бенн диагностировал у Броннена бесплодие. Есть предположение, что этот диагноз появился из-за того, что Бенн сам был не прочь жениться на Хильдегард фон Лоссов. Впрочем, для Бенна боги тоже приберегли преданную и благородную спутницу, нужно только потерпеть.

*

Магнус Хиршфельд, основоположник сексологии в Германии, духовно надломлен. Его институт в Берлине, десятилетиями формировавшаяся библиотека и коллекции — всё погибло. Его любовника Карла Гизе выслали из Франции, куда они вместе бежали. Его здоровье подорвано. Хиршфельд составляет завещание и отписывает равные доли двум самым близким людям, своим связанных неистовой ревностью любовникам — Гизе и Ли Сиу Тхону. Он переезжает из Парижа в Ниццу, туда, где он в 1934 году в последний раз пел с немецкими эмигрантами «Тихую ночь, святую ночь» — под пинией, замаскированной под рождественскую елку. Четырнадцатого мая 1935 года он отмечает свой шестьдесят седьмой день рождения. В десять часов он еще читает поздравления, пришедшие по почте. В двенадцать часов он уже мертв.

*

Дитрих Бонхёффер ведет семинары для проповедников Исповедующей церкви в Финкенвальде, Западная Померания. Это первая попытка ввести в протестантской церкви институт монашества. Однажды на семинаре оказывается одиннадцатилетняя Мария фон Ведемайер. Бонхёффер как раз выступает с пламенной проповедью. Девочку привела ее бабушка Рут фон Клейст-Ретцов, которая активно поддерживает организаторов семинара. Он еще не подозревает, что спустя десять лет напишет Марии такие слова: «Чудесно силами добра укрыты, спокойно мы в грядущее глядим» [84].

Ав 1935 году он обратил внимание на другого человека. Его зовут Эберхард Бетге, это приветливый стройный теолог, сын пастора. Через несколько дней двадцатидевятилетний Бонхёффер и двадцатишестилетний Бетге становятся неразлучными друзьями. Бонхёффер очень впечатлен и пишет в дневнике, что никогда в жизни не ощущал такой близости, как с Эберхардом, — ни с кем, тем более ни с одной из женщин. Вечером, после занятий, Бонхёффер аккомпанирует своему ученику и возлюбленному на фортепиано, а тот своим прозрачным тенором поет Генделя. После завершения семинара они просто берут и поселяются вместе в одной комнате в буржуазном родительском доме Бонхёффера, вскоре у них уже общий банковский счет, а под Рождество они подписывают открытки «Дитрих и Эберхард». Бонхёффер пишет, что создан не для брака, а для «бескомпромиссной дружбы». Впрочем, мы не знаем, на какие компромиссы шли эти двое протестантских монахов.

*

Эрика Манн, всё еще в отношениях с актрисой Терезой Гизе, пишет своему бывшему мужу, ныне — художественному руководителю театра Густафу Грюндгенсу, и просит его прислать оригиналы документов о разводе. Она собирается выйти замуж за британского поэта, гея Уистена Хью Одена, чтобы получить британское гражданство. Ее брат Клаус порекомендовал было Кристофера Ишервуда, но тот испугался и сказал, что Оден подойдет лучше. Сначала возникают некоторые сложности, когда жених приходит в ЗАГС города Ледбери и не знает, сколько лет его невесте и какая у нее фамилия — всё еще Грюндгенс или снова Манн. Но сотрудник британского ЗАГСа не переживает по этому поводу и просит Одена уточнить эти сведения у будущей супруги. Тот уточняет, и они женятся 15 июля. Сохранилась трогательная фотография: на обоих галстуки с твидовыми пиджаками, оба смущенно улыбаются. Эрика радуется тому, что у нее снова есть паспорт, причем не какой-нибудь, а британский. А Оден горд тем, что внес свой личный вклад в борьбу с нацистским режимом. После бракосочетания и фотосессии он возвращается в свою школу «Даунз», где преподает английский язык. А Эрика Манн на поезде возвращается в Лондон. В отличие от некоторых пар, эти молодожены симпатизируют друг другу и после свадьбы. Одену еще доведется жить в Бруклине, в доме, переполненном знаменитостями, — вместе с братом Эрики, геем Голо Манном, с композитором Бенджамином Бриттеном, с Полом Боулзом и американской писательницей Карсон Маккаллерс, которая безумно влюбится в Аннемари Шварценбах, подругу Эрики (да уж, в любовных связях тридцатых годов разобраться решительно невозможно). Его жена постоянно пребывает в ярости из-за жестокости и глупости нацистского режима, а Оден дает ей мудрый совет: «Поменьше ненависти». А для любовницы жены, Терезы Гизе, он находит подходящего жениха — своего друга-гея, писателя Джона Хэмпсона. В результате Эрика Манн и Тереза Гизе благодаря двойному замужеству с англосаксонской литературой в 1936 году становятся вдруг обладательницами английских паспортов. А то, что им обеим пришлось для этого выйти замуж за мужчин, они воспринимают с той эмоцией, которая их всегда объединяла — с юмором, и этот юмор теперь можно официально называть английским.

*

«Представь, что пришли все женщины, / Что были твоими, к твоей кровати» — так начинается сонет, который Маргарета Штеффин в отчаянии написала Бертольту Брехту, своему чрезвычайно полигамному любовнику. Но тот умеет вытеснять неприятные мысли и ничего такого себе не представляет. А вот Макс Бекман представляет: в 1935 году он сидит у себя в мастерской, изгнанный с должности профессора живописи во Франкфурте. Он еврей и живет в постоянном страхе. И тогда он с помощью живописи уходит в античность, создает большие триптихи на мифологические темы, в которых показывает современные катаклизмы как античные драмы богов, эти картины понятны его друзьям и непонятны нацистам. Однако в его воображении рождаются не только мифологические сюжеты, но и воспоминания о былых романах. Он закрывает глаза, и ему являются пять женщин, эти пять женщин определяют его жизнь — тогда он садится за мольберт и начинает работу над главной автобиографической картиной. Он называет ее «Пять женщин». Они очень разные — внешне, по характеру и по своей роли в жизни художника. Мало кто из художников так откровенно демонстрирует свою сложную любовную жизнь, как Макс Бекман. Это — недостающий пазл к его бесчисленным автопортретам, которые он писал на протяжении жизни. Слева мы видим Лилли фон Шницлер, могущественную и смелую франкфуртскую покровительницу Бекмана, эта высокая женщина — жена директора фирмы IG-Farben и светская львица, она даже приглашала на чай Иозефа Геббельса, чтобы попытаться убедить его в том, что Бекман — вовсе не дегенеративный художник. Рядом с ней Бекман расположил аристократку Кете фон Пораду, его и Готфрида Бенна любовницу, далее идет Хильдегард Мельмс по прозвищу Наила, его бывшая любовница, главная муза и модель множества картин. На переднем плане сидит его первая жена Минна Бекман-Тубе, тихая, благородная и незабываемая. А в центре картины, с веером в руке, царит Кваппи, чувственная соблазнительница, его нынешняя жена по состоянию на 1935 год — Бекман как муж обязан был дать ей достойное место на холсте.

*

Актриса Бригитта Хельм заканчивает карьеру так же, как и начала: эффектно. В семнадцать лет эта девушка, воспитанница интерната, стала звездой, сыграв роль Марии в фильме Фрица Ланга «Метрополис». Ее роль «человека-машины» в сверкающем металлическом костюме, наряду с Марлен Дитрих в нижнем белье и цилиндре, сидящей на бочке в «Голубом ангеле», — один из иконических образов раннего немецкого кинематографа. Но если Марлен Дитрих всю жизнь выстраивает свой статус иконы, Бригитта Хельм после не менее триумфального начала карьеры, случившегося на закате Веймарской республики, выбирает совсем другой, радикальный путь. Она — главная женщина-вамп немецкого кино, по словам Фрица Ланга, в ней сочетаются «невинная девушка и гетера, разнузданность и целомудрие». На студии UFA делают ставку исключительно на разнузданную гетеру, дико красивую, с золотистыми волосами — в духе «Лулу» Ведекинда. И теперь ее показывают только в образе «порочной, дьявольской, скользкой змеи», — как пишет журнал о кино Der Film. Ранняя слава, пришедшая благодаря «Метрополису», становится для нее проклятием, и в двадцати восьми фильмах двадцать четыре режиссера, не больше и не меньше, стараются стать для нее тем, кем стал Иозеф фон Штернберг для Марлен Дитрих.

И тогда она дает необычное интервью, открещивается от навязываемого ей образа, утверждает, что роли сексуальных красавиц ограничивают ее: «Я бы хотела, чтобы в 1935 году люди вспомнили, что я могу немного больше, а не только играть легкомысленных и безответственных дамочек. Больше всего я хотела бы сыграть настоящую женщину-мать». Кажется, Бригитта Хельм не до конца осознает, что в киноиндустрии важно удовлетворять желания зрителей, а не исполнительниц главных ролей.

Поэтому ей приходится самой добывать свое счастье. Ее последний фильм носит символичное название — «Идеальный муж», и по иронии судьбы как раз во время съемок фильма она разводится со своим, вероятно, неидеальным мужем Рудольфом Вайсбахом, проводившим годы на Ривьере и на Балтике и тратившим гонорары жены в обществе дам, на которых он вовсе не был женат.

Весной 1935 года Бригитта Хельм выходит замуж во второй раз — за промышленника Хуго Эдуарда Кунхайма, одного из самых завидных холостяков Берлина. Они въезжают в огромную виллу, Ам-Гроссен-Ванзее, 2–4. А 28 августа издание Die Woche сообщает удивленным читателям: «Роль в фильме „Идеальный муж“ стала последней для Бригитты Хельм. По ее словам, она решила посвятить себя обязанностям жены и домохозяйки. Что ж, посмотрим…» Но действительно происходит то, во что никто не верит: кинокарьера Бригитты Хельм заканчивается так же внезапно, как началась. Во время этой карьеры она чувствовала себя ограниченной, она так и не сняла металлический корсет из «Метрополиса». Уход с киносъемок в традиционную семью становится для нее освобождением. На следующее утро Бригитта Хельм просыпается уже не кинозвездой. Журналисты не хотят верить в происходящее. Но она объясняет им: «Я без сожаления отворачиваюсь от кино, несмотря на всю радость, которую оно мне подарило, потому что я думаю о том счастье, которое я найду в своей личной жизни». И самое невероятное заключается в том, что она действительного его находит. Муж любит ее, а она его. Сразу после свадьбы она беременеет первым ребенком, в 1936 году рождается Питер, годом позже Виктория, потом Маттиас и последним — Кристоф. Они ведут жизнь крупной буржуазии и как будто защищены от проблем Третьего рейха, но потом переезжают в Швейцарию, потому что у мужа еврейские корни. Питер, ее сын, в будущем скажет о матери, которую он всегда знал только как Бригитту Кунхайм: с Бригиттой Хельм мы не были знакомы.

*

Ф. Скотт Фицджеральд навещает в клинике в Балтиморе свою жену Зельду, пребывающую в состоянии тяжелого психического расстройства, и потом пишет другу: «Было так чудесно несколько часов сидеть рядом с ней, с ее головой на плече, и я снова чувствовал, что она самый близкий мне человек из всех. Я не возражал бы, если бы нас с Зельдой через несколько лет похоронили под одним камнем, бок о бок на каком-нибудь старинном кладбище. Это на самом деле удачная мысль, а вовсе не меланхолия». Через несколько лет они действительно окажутся в одной могиле. На католическом кладбище Святой Марии в Роквиле, штат Мэриленд. На могильном камне начертаны замечательные последние слова из «Великого Гэтсби» Фицджеральда: «Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно всё сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое» [85]. Да, это удачная мысль, а вовсе не меланхолия. Те, что пытаются плыть вперед, похожи на ангелов истории Вальтера Беньямина — они пробиваются вперед, но смотрят в другую сторону, они смотрят назад.

*

Вечный странник Курт Тухольский, лишенный своих журналов, своих великих страстей и своих иллюзий, возвращается из Швейцарии в Швецию, но и там не чувствует себя в своей тарелке: «Вечные поиски — это не то, что мне нужно. Хочется вернуться домой», — записывает он в дневнике 3 июня. Может быть, он уже тоскует по родине на том свете.

*

Йозеф Геббельс в июле проводит двухнедельный отпуск в Хайлигендамме на Балтийском море. Купается. Гуляет по буковым лесам, которые двадцать лет назад вдохновляли Райнера Марию Рильке на оды высоким деревьям. Он каждый день звонит в свое министерство и своим близким. Беременная Магда должна приехать попозже. И чтобы не страдать от одиночества, Геббельс приглашает актрису Луизу Ульрих провести с ним четыре дня на море. Кажется, Луиза хорошо себя вела: осенью она получит первую главную роль на студии UFA, где всем распоряжается Геббельс, в фильме «Регина». Это фильм о молодой девушке, судьба которой меняется чудесным образом благодаря тому, что она спит с правильным мужчиной.

*

За Бертольтом Брехтом тяжело угнаться. Всё время эмиграции он находится в непрерывном движении. Одно остается неизменным: где бы он ни оказывался и не ставил свою пьесу — везде его ждет одна из преданных ему женщин. И в Дании, где ему помогает жена Хелена Вайгель, хотя он уже десять лет изменяет ей, и в Америке, где его встречает с распростертыми объятиями Элизабет Гауптман, хотя он по нескольку месяцев не удостаивает ее хотя бы одним письмом. Да, куда бы он ни ехал — в Париж, Москву, Копенгаген или Санта-Монику, везде найдется одна из его женщин, которая будет заботиться о нем и спать с ним. Благодаря этим женщинам он везде чувствует себя как дома, этот мужчина в вечных бегах. «Я особенный человек, на меня нельзя полагаться» — эту фразу он пишет всем в домашние альбомы. Но каждая из них, будь то Маргарета Штеффин, Элизабет Гауптман, Хелена Вайгель или Рут Берлау, верит, что именно у нее получится спасти его от такой беспокойной участи. А когда Брехт с одной из них, он пишет остальным, как ему скучно и как он по ним скучает. И далекие любовницы верят ему или хотят верить, в эмиграции это часто одно и то же. Для Маргареты Штеффин тридцатые годы становятся сплошным мучением: у нее на глазах Бертольт Брехт променял ее любовь на любовь Рут Берлау, в Дании ее редко подпускают к маэстро, а туберкулез пожирает ее слух, кишечник и легкие. Она живет между больницами и санаториями в вечной надежде на то, что Брехт пришлет ей в утешение несколько строк. Но ему некогда.

*

Летом 1935 года госпожа Клюге из Хальберштадта лично забирает из Штутгарта роскошный белый «мерседес» — двухместный кабриолет. Машина на все времена. У нее осталось еще немного денег. На эти деньги она устанавливает на приборной доске рамку размером пять на семь сантиметров, с ее фотографией из паспорта и словами: «Помни обо мне, езди осторожно». Но ее муж и без того всегда ездит осторожно. А ее трехлетний сын Александр, уже тогда очаровательно неосторожный, потом напишет первую «Хронику чувств» [86].

*

При дворе бывшего императора Вильгельма II в Дорне, в голландской эмиграции, дела обстоят следующим образом: в девять часов — завтрак: хлеб, варенье, кофе. Император ест мало и быстро. Потом молитва. Императрица Гермина после завтрака нарезает круги по обширному парку на новом голландском велосипеде. Император, заложив руки за спину и слегка сутулясь, идет пешком в противоположном направлении. Иногда их пути пересекаются, и они машут друг другу рукой.

Императрица знает, что «супруги должны уметь иногда оставлять друг друга в покое». Но потом воздает все необходимые почести: «Я хотела бы дать ему хоть долю той любви, которую не может дать его народ, попавший в плохие руки».

Однако ее муж не очень нуждается в любви, он предпочитает проводить время в одиночестве. И это серьезная проблема. После ее ежедневного катания на велосипеде на часах, к сожалению, всего половина одиннадцатого. Она проходит в гостиную и думает, чем бы заняться, может быть, домашним хозяйством? Надо бы присмотреть за горничными, гофмаршалом, поварихой и камеристками, но у них всё нормально и без нее. Кажется, она нужна только трем ее верным таксам, особенно старшей, Сенте, которая еще помнит монархию.

После обеда она будет кормить уток в пруду, больше у ее императорского величества на сегодня нет никаких планов. Ах да, вечером будет еще легкий ужин в обществе супруга, потом он в сигарном салоне немного почитает ей вслух иностранные газеты, прежде чем откланяться и устало подняться в свои спальные покои.

В своих воспоминаниях она обосновывает эмиграцию тем, что, как говорил еще великий Лейбниц, у души нет окон, а «мы все — номады». Хм. Вообще-то у Лейбница были монады. Зато у Термины особое отношение к африканцам, неважно, номады они или нет: она почти не снимает свои любимые бусы из слоновой кости с изображениями маленьких слоников, подарок на свадьбу от вождя африканского племени из бывшей колонии Конго, который до сих пор считает германского императора своим господином, а ее, соответственно, госпожой.

*

Для Пабло Пикассо это год крайностей. Его офорты с минотавром пользуются огромным успехом, особенно «Минотавромахия» — его самая мощная графическая работа, вошедшее в историю произведение, где старый бог радуется молодым богиням. Это высказывание о бренности, об искушении и о неспособности человека освободиться из страшных древних тенет. Разумеется, это автопортрет. На Пикассо свалились мемуары его бывшей подруги Фернанды Оливье, наделавшие шума, но мало того — Мария-Тереза, его возлюбленная муза, беременна от него. Когда Ольга однажды заходит в мастерскую и видит округлившийся живот музы, она устраивает скандал и вместе с сыном переезжает в гостиницу. Пикассо разрывается; наступает, говорит он, «худшее время моей жизни». В окрестностях мастерской, на рю де Ла Боэси, он снимает квартиру для Марии-Терезы и дочери Майи, которая рождается в сентябре. Кажется, созданы все условия для начала новой жизни. Биологические факты таковы, что его жена Ольга наконец понимает — их браку приходит конец. Она начинает бракоразводную войну, Пикассо запирает мастерскую и перестает рисовать, чтобы не умножать «совместно нажитое имущество». К тому же он находится в тяжелом эмоциональном состоянии; в этом году он не напишет больше ни одной картины. Даже его новорожденной дочери Майе только на короткие минуты удается вытащить Пикассо из кризиса среднего возраста, который в виде ребенка от любовницы и сбежавшей жены виден всему Парижу.

*

Весной 1935 года доктор медицинских наук Готфрид Бенн, врач с Бель-Альянс-Штрассе, 12, Берлин, ставит Готфриду Бенну, поэту с Бель-Альянс-Штрассе, 12, Берлин, следующий диагноз: «Истощен, пуст, срочно необходима смена обстановки». Он поступает на военную службу, а точнее — становится начальником отдела 46 в военкомате Ганновера. Напоследок он прописывает себе двойную порцию женских визитов. В два последних дня марта он прощается с двумя своими берлинскими подругами — Тилли Ведекинд и Элинор Бюллер. А ранним утром первого апреля Бенн садится в скорый поезд до Ганновера, прибывает в пункт назначения в 12:51 и пятнадцать минут идет под проливным дождем к своему пансиону, где снимает комнату у некой фройляйн Затлер.

Но в комнате по ночам слишком светло, чтобы спать, кофе плох, телефон отсутствует. Неподходящий вариант, поэтому он переезжает на Брайте-Штрассе, 28/2. Трудно представить себе более унылую жизнь, чем та, что Готфрид Бенн ведет в бездушном военном управлении. С восьми до двух — служба по уставу, потом пустота долгих вечеров. И это всё в Ганновере, и без того не самом веселом городе. Он уже корит себя за оду нацистскому режиму весны 1933 года, которую он написал в каком-то ослеплении и еще дополнил жуткими эссе, а нацисты уже обо всём забыли и начинают преследовать Бенна за его ранние экспрессионистские стихи. От обеих своих любовниц он тоже устал, на конспирацию и организацию встреч уходит масса энергии. И в письмах он задает обеим, то есть Тиллерхен, известной как Тилли Ведекинд, и Морхен, известной как Элинор Бюллер, одинаковый вопрос: как бы они отреагировали, если бы увидели, что у его могилы плачет другая возлюбленная? На следующий день приходят два ответа: Тилли, его «земная любовь», отвечает так: «Думаю, общая боль объединила бы нас». А Элинор, «небесная любовь», пишет: «Ах ты, мерзкий ублюдок».

Часто он говорит обеим, что на выходных занят, а сам садится в воскресенье, после скудного завтрака, на автобус и вместе с другими скучающими гражданами едет в Гарц или на Штайнхудское море [87], шесть с половиной марок, кофе входит в стоимость. Такое впечатление, что Бенн сознательно хочет окунуться в жестокую безнадежность. Он ходит по кабакам, они называются «Кривой Майер», «Ящик» или «Крёпке» и выглядят соответствующим образом. В Ганновере всё безлико, плоский пейзаж, немецкий язык без какого-либо колорита и без диалекта, жидкое и безвкусное пиво. Бенн входит в эту монотонность, как в монастырскую аскезу. Его мантра гласит: «Пиши мало, плачь во сне».

К своему пятидесятому дню рождения он хочет составить сборник стихов, подбирает материалы последних пятнадцати лет и сам пугается падению уровня. Величайший, наряду с Траклем и Геймом, поэт немецкого экспрессионизма до Первой мировой войны, теперь он вынужден с горечью признать, что за все «золотые двадцатые» не создал ни одного содержательного стихотворения. Он записывает в дневнике: «Бесконечно стыдно за свою деградацию».

С тех пор как потеплело, он сидит вечерами в «Stadthalle», большом биргартене, и пьет свой вечерний «пильс». Журчит фонтан, официанты разносят пиво и бутерброды с салом, ансамбль играет мелодию «Я так же хочу Эрику, как Колумб — Америку». И так каждый вечер в этом мае, и в этом июне, и в этом июле — врач главного штаба после службы тупо погружается в сумерки сознания.

Но вдруг случается чудо. Спустя два десятилетия безуспешной борьбы за возвращение поэтической силы, спустя три монотонных летних месяца эта сила внезапно обрушивается на него с серого ганноверского неба. Он чувствует холодный ветер, прилетевший издалека, первый робкий привет надвигающейся осени. И начинает писать стихи: «День окончания лета», — пишет он на обратной стороне меню в «Stadthalle». И продолжает: «поданный сердцу знак: убыло страсти и света, пьянящий азарт иссяк» [88].

Он завершает стихотворение, кладет в конверт и отправляет его на Хартвиг-Штрассе в Бремен, Фридриху Вильгельму Эльце, своему главному собеседнику по переписке, своему почитателю, своему, как говорит Бенн, «продюсеру» и деликатному мотиватору. Чуть позже он отправляет Эльце фирменную открытку из «Stadthalle» и просит какое-то время не отвечать ему. А просто проверять каждое утро почтовый ящик. Бенн чувствует, что после стольких лет ожидания, в этой душной монотонности ганноверского лета станет поэзией всё, что он такой тяжестью носит в себе — иногда ему кажется, что у него на сердце лежит свинец.

И вот чуткий Фридрих Вильгельм Эльце в первые дни сентября 1935 года каждое утро идет по гравийной дорожке, обсаженной рододендронами, к своей калитке и достает из почтового ящика кусочек мировой литературы. «День окончания лета», «Ах, возвышенное», «Астры» — все эти стихи отправляются по почте в Бремен, на обратной стороне меню. На лицевой стороне — маринованная селедка и мороженое, а на обратной стихи, которые сделают Бенна одним из главных немецких поэтов двадцатого века. Интересно, что происходило в голове у Эльце в те моменты? Он понимает, что именно держит в руках, понимает он и то, что на годы или даже на десятилетия останется единственным, кто видит эти строки. «Отвечать не надо», — пишет Бенн под каждым стихотворением. На самом деле это означает, что даже сам Бенн, автор, понимает: то, что сейчас выходит из него, больше его самого. Здесь, в Ганновере, вдали от Берлина и от любимых, в одиночестве, которое он и жаждет, и проклинает, именно здесь Бенн пишет стихи о любви огромной, невероятной красоты: «Одиночество в августе», разумеется, а еще «Втроем», аллюзия на его menage-a-trois с Тилли Ведекинд и Элинор Бюллер: «Век твоих коснусь дремотой / Губ твоих коснусь мольбой / Неизбывную заботу / Оставляя за собой» [89].

*

Четвертого сентября Курт Вайль и Лотте Ленья, уже два года как разведенные, поднимаются в Шербуре на борт лайнера «Маджестик», отправляющегося в Америку. Многолетняя любовная связь Лотте Леньи с Отто Пазетти закончилась, когда она обнаружила, что даже деньги от продажи их берлинского дома, которые ее наивный супруг Курт доверил Пазетти, канули в прорву игорных домов Монте-Карло и Ниццы. Первой ночью в их каюте Вайль недоверчиво шарит рукой рядом с собой — и там действительно лежит его Лотте, которая недавно развелась с ним, которая недавно снова влюбилась в него. Он считает добрым знаком то, что они вместе плывут в Америку, чтобы там вместе с Максом Рейнхардтом осуществить постановку пьесы Франца Верфеля с красивым названием «Дорога обетованная». Это масштабная пьеса о триумфах еврейского народа над смертельными опасностями.

И вот они лежат в двухместной каюте, Курт Вайль и Лотте Ленья, и впервые за десять лет странствий, разочарований, эмиграции и надежд, после «Трехгрошовой оперы» и «Семи смертных грехов», после Отто Пазетти и Макса Эрнста — впервые у них есть время. И они воспринимают это время не как тягость, а как дар. За шесть дней пути через Атлантику они говорят о своем прошлом, о взлетах и падениях. Они много плачут под равномерный рокот двигателей. Но постепенно, день за днем они всё чаще обнимаются. И целуются. И занимаются любовью. Чувствуют свою неразделимость. Десятого сентября 1935 года эти двое разведенных, спускающиеся с корабля в Нью-Йорке, снова пара. «Не сразу понимаешь, любовь это или нет», — скажет однажды Лотте Ленья.

*

Курт Тухольский потерял свой эликсир жизни: писательство. Он хочет и может писать, только когда знает, что его сочинения немедленно будут напечатаны. Но все газеты, для которых он писал, прекратили существование. А издатели его книг сидят в тюрьме. Теперь он сам называет себя «бывшим писателем». И даже женщины его не очень волнуют. Его жизнь окрашивается в мрачные тона, он погружается в депрессию и бездействие, читает, пишет письма и постепенно чахнет там, в Швеции. Вечером 21 декабря 1935 года Курт Тухольский совершает самоубийство, приняв большую дозу веронала. У него в кошельке не обнаружили денег — только знаменитое прощальное письмо, которое ему написала жена Мари после того, как они расстались семь лет назад: «Приходи, если будет трудно, позови — это красная нить. Твоя Мели». А на столе в осиротевшем доме в Хиндосе лежит его прощальное письмо к Мари, к его «красной нити» в жизни. Но Гертруда Майер, нашедшая это письмо, читает такое указание: письмо следует вручить Мари только при условии, что «она не замужем и не в серьезных отношениях».

Это письмо — его главное объяснение в любви. Он смог написать его, лишь отойдя на максимальную дистанцию — как это ни печально, только дойдя до решения добровольно покинуть эту землю. «Был в руке золотой самородок, а наклонялся за копейками; ничего не понимал и делал глупости, не предавал, но обманывал и ничего не понимал». Он благодарит ее за «великодушное терпение ко всему тогдашнему безумию и хаосу; за терпение жить рядом с человеком, который вечно от кого-то убегал, всегда чего-то опасался, нет, боялся». Он всё время обращается к ней в третьем лице, называет ее «он», чтобы сохранять дистанцию, и так заканчивает письмо: «Любовь способна полностью менять человека, сводить с ума все его волокна, такую любовь мы ощущали многократно. Но если истинная любовь — та, что постоянна, что возвращается снова и снова, снова и снова, то такая любовь была только один раз за всю жизнь. К нему».

В январе 1936 года становится известно завещание Тухольского. Первый и единственный раз в нем встречаются все женщины его жизни — это семь страниц. Хедвиг Мюллер, швейцарская любовь, получает его кольцо с гравировкой «Et apres». Гертруда Майер, подыскавшая могилу на кладбище в Мариефреде, в тени замка Грипсхольм, где он впервые полюбил Швецию (правда, с Лизой Маттиас), может взять из его библиотеки в Хиндосе свои любимые книги. Универсальной же наследницей он назначил Мари Герольд, с которой развелся, чтобы ей не угрожали репрессии со стороны нацистов. После вступления в силу этого завещания она снова берет фамилию Герольд-Тухольски и до 1987 года будет заниматься исключительно второй частью своей фамилии. Мать Тухольского, сжав зубы, получает причитающуюся ей долю, хотя сын приписал, что надеется, она благородно откажется. У них скверные отношения, поэтому он всю жизнь называл своих любовниц «мама», а они его — «папаша». Лиза Маттиас, Лотхен Тухольского, не упоминается в завещании — у нее уже есть посвящение в «Замке Грипсхольм», этого достаточно.

*

Двадцать первого декабря, когда эмигрант Тухольский в Швеции сводит счеты с жизнью с помощью веронала, Клаус Манн в доме родителей в Кюснахте под Цюрихом тоже принимает веронал, «но без особого желания, только потому, что он оказался под рукой. На самом деле я хочу отказаться от него».

*

А как же Эльза Вайль, Клэр из «Райнсберга: иллюстрированной книги для влюбленных», первая жена Курта Тухольского? Она до 1933 года работает в Берлине врачом. После прихода Гитлера к власти ее, как и других врачей-евреев, увольняют или, как это называется у немецких бюрократов, лишают доступа к обслуживанию клиентов Больничной кассы. Ей приходится съехать из роскошной квартиры на Виланд-Штрассе, 33, и она устраивается няней в семью по фамилии Хофнунг в Груневальде. Но фамилия обманула [90]. Ей приходится бежать во Францию через Голландию, билет на корабль из Марселя в Америку пропадает, потому что она не успевает вовремя получить визу. Она погибнет в концлагере Освенцим.

*

Генрих Блюхер, как и Ханна Арендт, бежал в Париж из Берлина через Прагу, но знакомятся они только в Париже, в эмигрантских кружках на Монпарнасе, весной 1936 года. Он убежденный коммунист, бывалый спартаковский боец [91] из Берлина, но в эмиграции притворяется буржуазным туристом: костюм-тройка, шляпа, трость. Между Блюхером и Арендт вспыхивает страсть — в их случае не только физическая, но и интеллектуальная: молодая пара в Париже увлечена горячими спорами об идеях, книгах и обо всём на свете. Потом Ханна Арендт чересчур скромно скажет: «Благодаря мужу я научилась политически думать и исторически видеть». Как бы то ни было, позволим себе добавить, что благодаря ему она расширила свои представления о любви — от определений Августина и Хайдеггера к чудесному парадоксу одновременной «любви к миру» и безмирности любви.

*

Восьмого мая 1936 года в своей мюнхенской квартире в одиночестве умирает Освальд Шпенглер. Автор «Заката Европы» не досмотрит закат до конца.

*

Двадцать второго мая 1936 года в Греции начинаются съемки фильма «Олимпия» Лени Рифеншталь. Мощные потоки света падают на улицы, отражаются от белых стен и высветляют даже тени. В олимпийской роще Рифеншталь хочет снять зажжение олимпийского огня и первых бегунов в начале долгого пути по Греции. Первым факелоносцем в фильме стал Анатолий Добрянский, сын русских эмигрантов из Одессы. Рифеншталь пишет в своей автобиографии о «молодом, темноволосом греке, лет восемнадцати-девятнадцати» и прибавляет: «Мы хорошо поладили». В ее случае это означает — она взяла его себе в любовники, чтобы во время съемок в Греции ей не спать одной в палатке.

Но «молодой грек» отчаянно влюбляется. Когда Рифеншталь дает ему от ворот поворот, потому что во время съемок на Куршской косе, на высокой дюне, где осиротевший дом Томаса Манна напоминает об ушедших в прошлое прекрасных временах, ей повстречался другой прекрасный юноша. Наш красавец Анатолий пытается застрелиться. Вилли Цильке, гениальный оператор Рифеншталь, успевает помешать ему, но он не может предотвратить того, что Анатолий после съемок станет нищенствовать в Берлине, продавая шнурки. В вечность вошел невероятный фотоснимок, на котором он запечатлен в образе греческого метателя копья, отважным, устремленным в будущее. Автор снимка — Вилли Цильке. Хотя Лени Рифеншталь будет утверждать, что это ее работа.

Она движется к своей цели, сметая всё на своем пути, как танк. Она рассказывает Фридель, жене Вилли Цильке, что ее муж на самом деле бисексуален — она, мол, заметила это на съемках. Потом она говорит нужные слова в другом месте, и вот Цильке попадает в психиатрическую клинику «Хаар» с диагнозом «шизофрения», его объявляют недееспособным.

А Рифеншталь едет к его жене, забирает все фотографии и негативы Вилли Цильке и в будущем подписывает их своим именем. После такого оскопления в искусстве Цильке подвергается еще и принудительной стерилизации в клинике. (А через несколько лет чертовка Рифеншталь вытащит этого сломленного человека из психушки, чтобы он помог ей снимать фильм «Долина», ведь все остальные операторы будут на фронте.)

*

Эриха Марию Ремарка окружает ореол знатока искусства. Уже несколько лет он борется с депрессией и неудачами в поисках настоящей любви, приобретая полотна французских импрессионистов. Каждый раз, когда он получает авторские проценты за книгу «На Западном фронте без перемен», на его вилле у озера Лаго-Маджоре появляется новая картина Сезанна или Моне. Когда в мае 1936 года Ремарк вместе со своей любовницей Маргот фон Опель совершает путешествие в Будапешт, ему доводится в числе первых увидеть одно из важнейших произведений искусства девятнадцатого века. Ремарк и фон Опель в обществе писателя Шандора Марай приходят на небольшой прием, который устроил барон Ференц фон Хатвани. Когда дамы в гостиной отвлеклись, барон приглашает знаменитого гостя в другую комнату. Там он открывает шкаф, запертый на несколько замков, достает картину и показывает Ремарку, с гордостью и некоторым смущением. Это «Происхождение мира» Курбе, самое возмутительное ню во французской живописи — женское лоно крупным планом. Ремарк, знаток искусства, вечером записывает в дневнике: «Курбе свинья, но хорош».

Потом они вернулись к дамам, и Хатвани попытался за шторой поцеловать Маргот фон Опель. А Ремарк признаётся Маргот, что накануне изменил ей с симпатичной датчанкой. Маргот плачет. Ремарку стыдно. «Происхождение мира» остается для него происхождением страстей и страданий.

*

После второго замужества, с осознанием обретенного финансового благополучия, у Тамары де Лемпицки трагически иссякают творческие силы. В течение десяти лет она рисовала главных героев эпохи в Париже как иконы ар-деко, но теперь вместо мастерской она проводит время в санаториях, в основном в Швейцарии. С помощью диет и курсов лечения она безуспешно пытается излечиться от депрессии. Демоны ее тяжелого детства и юности в России [92] вырываются на свободу. У нее не получается сохранять гламурный фасад своей жизни. В Париже она пишет двух жалких и запуганных эмигрантов, картину она называет «Беженцы где-то в Европе». Но такое столкновение с реальностью лишь усиливает ее депрессию. В отчаянии она едет в итальянский монастырь под Пармой и просит принять ее. Она хочет покончить с необузданной бисексуальной жизнью и стать монахиней. Но когда она видит настоятельницу, ей так нравится ее лицо, что она предпочитает остаться художницей. Однако эта картина становится последней и закрывает целую эпоху. Она пишет слезы на щеках благочестивой монахини, и это ее собственные слезы. Она начинает работать над картиной в Европе, а заканчивает уже в Нью-Йорке, в гостинице «Риц». Ей удалось уговорить мужа, «барона сахарной свёклы» Куфнера, продать его венгерские угодья и уехать с ней в Америку. Сначала в Манхэттен, потом в Беверли-Хиллз. Так им удается спасти свою жизнь. А вот счастья они на голых голливудских холмах найти не смогут.

*

Ханна Арендт и Вальтер Беньямин в Париже часами играют в шахматы. Обычно королева Ханны Арендт ставит мат королю Беньямина. А вот дома у Арендт ситуация складывается иначе. Друзья говорят, что у нее с Генрихом Блюхером «двойная монархия». Двое уверенных в себе, независимых мыслителей — но связанных на глубинном уровне. Да, эти двое философов вырабатывают в Париже тридцатых годов куда более гуманную форму любви по сравнению с тактическим «пактом» Жан-Поля Сартра и Симоны де Бовуар, проживающих в одном из соседних округов. Блюхеру и Арендт не нужны эротические свободы за пределами их брака, которые являются необходимым условием для Сартра, нет, в своих письмах и разговорах они удивительным образом сближаются друг с другом, осознавая, что обходные пути помогают лучше сориентироваться на местности. Их вдохновляет «бесстыжая надежда», как выражается Арендт в одном из первых писем, что можно «позволять тебе всё», иными словами, «относиться к тебе так же, как к себе». Реакция Блюхера: «Любимая, я снова могу дышать, наполняясь этим дыханием и твоей любовью». И осторожно добавляет: «Теперь, когда ты практически стала моей женой, я могу уже расслабиться и сказать, что скучаю по тебе?» Все письма он подписывает — «твой муж», хотя знает, что она пока еще замужем за Гюнтером Штерном. А она отправляет ему 24 августа 1936 года свое признание в любви — и в сомнениях: «О том, что я люблю тебя, ты знал еще в Париже, я это знаю. А ничего не говорила я потому, что боялась последствий. А теперь я хочу сказать только одно: давай попытаемся — ради нашей любви. Смогу ли я быть, стать твоей женой — не знаю. Мои сомнения еще не исчезли. Как и факт, что я замужем (прости, любимый, эту жестокую прямоту — если можешь!)». Он прощает. Вскоре она признается ему, как тяжко ей приходилось в браке: «Я мало обращала внимания на тот ад, что творился дома. Потому что работала как лошадь. Я поддерживала в себе эту пассивную устойчивость, как он поддерживал иллюзию, что женат на мне».

В начале своей любви Арендт и Блюхер обмениваются трогательными письмами, в основном переписка ведется, когда она ездит в Швейцарию. Они вместе сопротивляются внешним обстоятельствам — эмиграции, ужасным новостям с родины, преследованию евреев, и они совместно вырабатывают язык для своих эмоций, сначала наощупь, потом всё более уверенно. Без всякого пафоса, но очень серьезно — и с неизменным освобождающим юмором. Ханна Аренд довольно быстро понимает, что хочет уйти из своего брака ради Генриха Блюхера. Что хочет стать его женой. Ведь она уже давно стала ею. Блюхер тоже должен расторгнуть свой прежний союз. Заполняя французские документы для развода, Генрих Блюхер, которого постоянно подозревают в шпионаже, укажет в качестве своей профессии «спецагент». Скучно жить без шуток.

*

Когда все вокруг (вероятно, даже он сам) решили, что его жизнь резко изменилась и потекла по новому руслу, вдруг надвигается новый крутой поворот — и опять с неизвестным финалом. Пабло Пикассо официально живет с Марией-Терезой Вальтер, их роману уже пять лет, они вместе возят в коляске по Монпарнасу общую дочь, но вот в его жизни появляется новый персонаж: Дора Маар. Он видит ее сидящей за столиком в его любимом кафе «Ле Дё Маго» в квартале Сен-Жермен-де-Пре:

«На ней были черные перчатки с аппликациями в виде розовых цветочков. Она сняла их, взяла длинный остроконечный нож и стала тыкать им в стол между растопыренных пальцев, желая проверить, как близко к ним сможет, не поранясь, опускать лезвие. Время от времени промахивалась на крохотную долю дюйма, и, когда перестала играть с ножом, ее рука была в крови». Пикассо завороженно наблюдает. Потом подходит к ее столу и просит подарить ему перчатки. Она швыряет их ему. Он будет хранить их под стеклом как реликвию.

Спустя несколько дней Дора Маар становится любовницей Пикассо. Он ловко переселяет жену Ольгу и сына Пауло в замок Буажелу, в Нормандию, чтобы в Париже у него были развязаны руки. В процессе развода он отдаст им этот замок.

А Мария-Тереза с маленькой Майей переезжают в дом, расположенный в сорока километрах от Парижа, в Трамбле-сюр-Мольдр. Он ищет новую мастерскую, где ничто не будет напоминать ему о прошлом, когда он разрывался между двумя женщинами. Находит светлые помещения на рю де Гран-Огюстен в Париже. А Дора Маар, новая дама его сердца, поселяется в квартире по соседству. Происходят ужасные сцены ревности между естественной, светловолосой Марией-Терезой и театральной красавицей Дорой, похожей на экзальтированную испанку. А что же Пикассо, такой сильный художник и такой слабый мужчина? Он говорит: «Я не хочу ничего решать… Я сказал им, чтобы они сами друг с другом разобрались». И они разобрались. Победила Дора Маар, коммунистка с мускулистой душой. Когда позже, летом 1937 года, он будет писать свою самую эффектную картину «Герника», названную в честь испанского города, который разбомбили немцы, то в центре картины он снова разместит мифическую носительницу света с факелом. В «Минотавромахии», двумя годами ранее, она еще напоминала Марию-Терезу. А теперь, летом 1937 года, у нее черные волосы и характерный нос Доры Маар. Пикассо жадно впитывает всех своих женщин. Кто властвует над его телом и его страстями, тот правит и его искусством, и его глазами.

*

Клауса Манна связывает с Густафом Грюндгенсом любовь-ненависть еще с тех пор, как они сблизились в двадцатых годах, — насколько сблизились, нам неизвестно, но мы знаем, какую боль испытывал Клаус, когда его сестра Эрика выбрала в мужья именно Грюндгенса. Еще тогда, в 1932 году, Клаус Манн ввел Грюндгенса в свое творчество — в романе «Место встречи — бесконечность», и с тех пор Грюндгенс не отпускает его. В дневнике Клаус задается вопросом: «Почему я так много и с такой живой неприязнью думаю о нем?» Грюндгенс регулярно снится ему в эмиграции, в Париже и в Амстердаме. Он наблюдает за стремительным взлетом Грюндгенса на должность художественного руководителя государственного театра в Берлине. И пишет роман об этом. Роман называется так же, как главный персонаж в театральной биографии Грюндгенса, — «Мефистофель».

По одному названию уже понятно, кто кроется под именем Хендрик Хёфген, тщеславие и приспособленчество которого Клаус Манн описывает на трехстах страницах. Матери он говорит, что его книга будет «увлекать благодаря ненависти». Единственная проблема: как описать период общения Грюндгенса и Эрики, любимой сестры Клауса, «потому что героиня романа не должна быть Эрикой, хотя это она и есть»? В результате Барбара, в образе которой скрыта Эрика, становится, пожалуй, самым нежным портретом сестры во всем творчестве Клауса: «Она умела разбираться в страданиях других. Но с юных лет она запретила себе принимать всерьез собственные страдания, собственную беспомощность и никогда никому не изливалась». А потом красивый намек на отца, за любовь которого Клаус постоянно борется: «Вероятно, из всех окружающих лишь один человек знал о ее метаниях, сомнениях в собственных силах», только отец «знал свое любимое дитя» [93].

Когда «Мефистофель» летом 1936 года печатается сначала в эмигрантской газете Pariser Tagblatt, а потом выходит в Амстердаме отдельной книгой, реакция оказывается противоречивой. Безжалостный отец Томас Манн не просто хорошо знает сына, которого он, наверное, даже как-то по-своему любит, он знает и его слабости как писателя. По его мнению, у романа возникают сложности там, где он становится вымыслом, потому что «произведение, так сильно привязанное к реальности, разваливается и становится беспомощным там, где пытается отойти от реальности и спорить с ней». К сожалению, он прав.

Зато провидению было угодно, чтобы Грюндгенс женился именно в тот день, когда были напечатаны первые фрагменты романа. Слухи о его гомосексуальности стали в Берлине такими громкими, что для сохранения должности руководителя гостеатра на площади Жандарменмаркт ему нужно было обязательно вступить в формальный брак. И он женится на Марианне Хоппе, двадцатисемилетней актрисе, которая, со своей стороны, тоже гораздо больше интересуется женским полом. В 1936 году они вместе поселяются в небольшом поместье в Цезене, изъятом у бежавших евреев. Мать Грюндгенса заранее осмотрела и одобрила новый дом. После регистрации в ЗАГСе молодая чета едет туда, Марианна принимает ванну, Грюндгенс ложится подремать. Вечером приходят несколько гостей, но Грюндгенсу пора в Берлин, на сцену. Когда он возвращается домой, гости уже ушли, а Марианна спит. Так Грюндгенсу удается счастливо отделаться уже от второй первой брачной ночи. В Берлине народ сочиняет про него забавные стишки: «У Хоппе и Грюндгенса жизнь без затей, у Хоппе и Грюндгенса нет детей, а если дети и будут, то Грюндгенс тут совсем ни при чем».

*

Летом 1936 года в Остенде на берегу Северного моря разыгрывается маленькая пьеса для трех актеров, причем актеры прекрасные и прекрасен их спектакль. Итак, в порывах ветра выступают: сначала Йозеф Рот и Стефан Цвейг, очень разные писатели и друзья, один в эмиграции совсем спился, второй непрерывно совершенствует эстетику своего «Вчерашнего мира», как будет называться его самая известная книга. Их партнерша — тридцатиоднолетняя Ирмгард Койн, прославившаяся в двадцатые годы в Берлине романом «Девушка из искусственного шелка» и недавно навсегда покинувшая Германию. Йозеф Рот и Ирмгард Койн узнают себя друг в друге, в тихом отчаянии, в робкой надежде. Они вместе погружаются в поздний экстаз — экстаз литературы, жизни и алкоголя. А третий, задушевный друг Рота Стефан Цвейг, в своем стиле скромно отходит в сторону, пакует чемоданы и желает влюбленным всего наилучшего. Его совет: «Не потеряйте свое счастье». И вот Йозеф Рот садится на поезд и вместе с Ирмгард Койн едет, огибая Германию, в Галицию, к могилам своих еврейских предков. «Я должен еще раз взглянуть на них», — говорит этот юный старик своей мудрой и умеющей пить возлюбленной, которую он всё сильнее тянет на алкогольное дно. В течение двух лет они будут самой странной и самой трогательной парой немецкой эмиграции.

*

А в Париже, в самой длинной пьесе для трех актеров тридцатых годов, на короткое время появляется новый участник. Гонсало Море, богемный перуанец с необычной внешностью, дополняет немного застоявшийся menage-a-trois Анаис Нин, Генри Миллера и Хьюго Гилера.

В субботу, 14 сентября 1936 года, Генри Миллер желает, чтобы Анаис Нин переночевала у него в новой квартире, как она обычно делает по субботам. Когда она приходит к нему субботними вечерами, он чувствует себя главным человеком в ее жизни. Но в эту субботу Гонсало ужасно ревнует ее к Генри и требует прийти к нему, угрожая расставанием. Поэтому Анаис Нин до наступления вечера подмешивает Миллеру в чай сильное снотворное, и тот вскоре засыпает. Она на цыпочках выскальзывает из квартиры и проводит страстную ночь с Море. В шесть утра она бежит обратно и тихо забирается под теплое одеяло к Генри; тот мирно похрапывает и ничего не заметил. Когда он просыпается, она окружает его заботой. После элегантного завтрака она едет к мужу, к Хьюго Гилеру, в роскошную новую квартиру и по пути покупает букет цветов для него. Вечером она пишет в дневнике: «Никакой вины. Никакого сожаления, никакого чувства вины. Только любовь».

*

1936 год — поворотный для Либертас и Харро Шульце-Бойзена. Они женятся и переезжают в новую квартиру на Вайц-Штрассе, 2 в Шарлоттенбурге, которая сразу становится тайным местом встреч элитной группы Сопротивления, состоящей из врачей, художников и профессоров. А чтобы Харро в Министерстве авиации получил звание лейтенанта и доступ к важной информации, его жена помогает продвижению Харро по службе. Когда Герман Геринг приезжает на выходные в ее родовой замок Либенберг, чтобы поохотиться на ланей, Либертас тоже отправляется туда. Геринг подстрелил двух мощных оленей, он доволен трофеями и хочет уйти к себе в комнату, но очаровательная дочь хозяев завязывает с ним долгий разговор. Она рассказывает, что ее мужа не допускают до ответственных должностей в министерстве из-за журналистских грехов юности, несмотря на безупречную службу. Геринг обещает заняться этим вопросом. И выполняет обещание. Он не подозревает, что лично произвел в офицеры не образцового нациста, каким прикидывается Харро Шульце-Бойзен, а борца Сопротивления. Храбрая Либертас тоже блестяще играет свою роль — в этом году она даже сдает свой партбилет НСДАП. Она, мол, теперь замужем и должна посвятить себя мужу и дому: «В связи с замужеством исчезли предпосылки для моей политической активности». Нацистам приходится согласиться с такими выводами. На самом же деле эта жена ведет такой образ жизни, который возмущает и ее мать, и свекровь. Ей двадцать два года, и она даже не думает варить мужу суп, нет, она хочет стать журналисткой и писательницей, вести рядом с ним свою самостоятельную жизнь, как будто на дворе по-прежнему золотые двадцатые. Когда Либертас с гармошкой, «лейкой» и блокнотом отправляется на ржавом грузовом пароходе из Гамбурга в сторону Черного моря, Харро объясняет матери: «Просто дело в том, что я и сам хотел, чтобы Либс уехала, потому что я хочу, чтобы моя жена научилась и без меня жить как самостоятельная личность». Но это совершенно не успокаивает его маму, которая живет в Мюльхайме в Рурской области. Она пишет сыну, что такая семья никуда не годится. Но у Харро другое мнение: «Много ли ты знаешь о тонких, бесконечно тонких законах, по которым строится счастливая семья? Я еще достаточно сильный мужчина и у меня есть потребность добиваться любви женщины и защищать эту любовь. Но я не сексуальный хищник, я бесконечно люблю свою жену, поэтому я не буду исключать из семейной жизни приключения и трудности, наоборот, я принимаю их». Как сильно сказано. Особенно если учесть, что, что нацисты уже добавили в его семейную жизнь одну очень важную трудность: после пыток лета 1933 года его почки в таком ужасном состоянии, что, как он признаётся в письме брату, он не может выполнять свои супружеские обязанности так, как ему хотелось бы. Но Либертас пишет ему с корабля, идущего к Черному морю, окруженная матросами: «А что касается верности, мальчик мой, то тебе нечего опасаться». И это тоже сильно сказано.

*

Их дома разделяет прекрасная бухта — а их сердца разделяет женщина: в августе 1936 года Лион Фейхтвангер, немецкий эмигрант, и Олдос Хаксли, британский автор «Нового дивного мира», спорят в Санари-сюр-Мер за благосклонность Евы Херман, красавицы и художницы, которая живет на окраине деревни вместе с Сибиллой Бедфорд, своей лесбийской подругой. Ева Херман по-своему разрешает эту коллизию: она спит сначала с Фейхтвангером, потом с Хаксли, а потом снова с Сибиллой Бедфорд. Фейхтвангер записывает в дневнике: «Довольно скверное настроение из-за Евы». Он любит играть другими людьми и ненавидит, когда кто-то играет им. Но Фейхтвангер знает толк в мести: он приглашает Сибиллу Бедфорд прогуляться вечером по набережной Санари. Однако та упорствует в приверженности своему полу. Тогда Лион Фейхтвангер решает попытать счастья с Сашей, заскучавшей женой философа Людвига Маркузе. И вот смотрите-ка: как только Ева узнает об этом, она сразу возвращается к нему и в его постель. На этот раз она беременеет и ей приходится ехать в Париж, чтобы сделать аборт. Как мы видим, жизнь в Санари по-прежнему проходит под знаком душевных и физических страданий, ревности, страстей и любовных безумств. Может показаться, что нацистский террор где-то далеко и всем удалось спастись от него.

*

Своим уникальным сочетанием теплоты и юмора Маша Калеко достучалась до сердец многих читательниц и читателей. Ее стихи воспевают бесчисленное множество вариантов любви и жизни — в них есть мимолетность, обман, упрямая вера в счастье: «И снова скорый поезд / любимого уносит…» Но Маша Калеко писала о чувстве зыбкости, обладая прочным тылом: это ее любовь с мужем Саулом, слепо преданным ей. Да, она не раз изменяла ему, но всё же: «Другие — бескрайнее море, а ты как надежный причал». Когда их брак переживает кризис, они делают то же, что и многие другие пары, спасающие потухший огонь, — переезжают в другую квартиру. Как только они вселяются в замечательную квартиру старого дома на Бляйбтрой-Штрассе, Маша Калеко чувствует, что беременна. И она знает, что отец ребенка — не Саул Калеко, а Хемьо Винавер. Ее муж, будто предчувствуя что-то, когда-то написал ей: «Будь неверна мне, сколько хочешь / Но только чтобы я не знал». Но с каждой неделей становится всё сложнее скрывать растущий живот. Как и ее любовь к Хемьо, к этому рассеянному композитору-еврею, который очаровал ее в первую же секунду. Они случайно оказались за соседними столиками в «Романском кафе», он подошел к ней и вручил записку: «Маша, мне нужен ребенок от тебя».

Это уже двойное предвидение — и со стороны обманутого мужа, и со стороны будущего отца. Двадцать восьмого декабря рождается Авитар Александр. Его мать боится сказать мужу правду, и для нее начинается год страданий. Она любит сына — но видит в его улыбке черты своего любовника. А муж гордо отмечает, как мальчик похож на него.

Маша Калеко разрывается на части. И в один прекрасный день, в 1937 году, у светофора, когда по левую руку от нее стоит мужчина, кольцо которого она носит на пальце, а по правую — тот, кому отдано ее сердце, она признается. В коляске плачет Авитар Александр.

Хемьо Винавер переезжает к Маше и их сыну на Бляйбтрой-Штрассе. А Саул Калеко — в пансион. Он — автор книги «Иврит для продолжающих». Но в одиночестве он самый что ни на есть начинающий. Двадцать второго января 1938 года они с женой разводятся, а 28-го Маша Калеко выходит замуж за Хемьо Винавера. Во многих своих стихах она призывала быть осторожнее, когда исполняются желания. Теперь пришел ее черед: через четыре дня после свадьбы она, раздосадованная, пишет в дневнике: «Он такой вспыльчивый, а когда он кричит, то я думаю: вот она, „великая любовь", которой все завидуют. Я ушла от нелюбимого мужа, чтобы пойти за любимым человеком. Чтобы обрести рядом с ним мир для себя и ребенка». Но всего через несколько недель Маша Калеко пишет трогательные строки: «Для меня он самый любимый на свете. Я знаю, что он меня очень, очень, очень сильно любит, я верю ему, когда он говорит, что я для него такая женщина, которая способна быть и его любовью, и его родиной». И это правда. В октябре они вместе со своим любимым сыном эмигрируют в США, их новой родиной становится Нью-Йорк, 378/385, Central Park West. Их взаимная любовь не стареет. Как не исчезает и тоска по Берлину. Она сочиняет стихотворение: «Конечно, я здесь happy / Но счастлива ли я?»

*

Нью-Йорк — уже третья мировая столица после Берлина и Парижа, где Курт Вайль и Лотте Ленья поселились за последние пять лет. С легким багажом они окончательно уехали из Европы: несколько чемоданов с одеждой, нотами, записными книжками, остатки гонораров за «Трехгрошовую оперу». That’s it. Им нужно всё начинать сначала, как и всем остальным, оказавшимся тут, — сначала они испытывают облегчение, а потом страх перед будущим. Но они не дают себя убаюкать ностальгии и сентиментальности немецких эмигрантов в гостинице «Бедфорд». Они хотят работать, а не вспоминать со слезами на глазах «старое доброе время». Хотят делать карьеру в Новом Свете. Зубрят английский. И добиваются успеха в своих областях: уже через год после прибытия в Америку на Бродвее идет первое крупное шоу Вайля. А Лотте Ленья заводит первого американского любовника — драматурга Пола Грина. Всё как всегда. А 19 января 1937 года в нью-йоркском ЗАГСе они во второй раз говорят друг другу «да». Процесс примирения завершен. Вайль понимает, что в его семье всегда будут появляться новые участники. «Второй раз — уже с гарантией», — говорит Лотте Ленья, когда рассказывает друзьям о своей новой свадьбе. А Курт Вайль, после нескольких месяцев в Голливуде, приходит к такому выводу: «Я считаю, что мы единственная пара без проблем». Наши поздравления. Как сформулировал Рильке: «Любовь. Господи боже — любовь» [94].

*

Конрад Аденауэр покидает свое убежище в монастыре Марии Лаахской, куда удалился в 1933 году. Вместе с женой Гусей и детьми он переезжает в Рёндорф — дом его семьи в Кёльне конфисковали нацисты. В Рёндорфе брат Гусей Эрнст строит для Аденауэров маленький домик, в котором они живут на урезанную в два раза пенсию Конрада, положенную бывшему бургомистру Кёльна. Проходят тихие, унылые годы. Конрад Аденауэр боится, что его лучшие годы уже позади.

*

Кажется, это любовь: 21 февраля 1937 года Лени Рифеншталь говорит американскому журналисту Падрайку Кингу о том, что она чувствует, когда думает об Адольфе Гитлере: «Для меня Гитлер — величайший из всех людей в истории. Он действительно безупречен, он такой простой и так полон мужской силы. От него исходит сияние. Все великие мужи Германии совершали ошибки — Фридрих Великий, Ницше, Бисмарк. Соратники Гитлера тоже не без изъяна. Только он один чист».

Лени Рифеншталь знает, что делает. Ведь Гитлер лично спас ее. Геббельс публично говорил, что бабушка Рифеншталь могла быть еврейкой. Но Гитлер приструнил его — хотя ситуация с бабушкой неоднозначная. Геббельсу приходится публично извиняться, идти к Рифеншталь на новоселье и отвешивать ей поклоны. Любимая режиссерка Гитлера живет теперь в берлинском районе Далем, в новом доме, построенном на «аризированном» участке эмигрировавшей семьи Вертхайм. На аккуратной лужайке пьет крюшон узкий круг: Гитлер, Геббельс, брат Рифеншталь Хайнц с женой, мать хозяйки, сама хозяйка — и еще одна дама, одетая так же, как Лени: белая блузка, юбка до колен, она немного робко держится на заднем плане, а Рифеншталь представляет ее гостям как госпожу Эберсберг. Поскольку на месте Генрих Гофман, друг и придворный фотограф Гитлера, до нас дошло много фотографий того теплого летнего вечера, во время которого Рифеншталь снова становится полноправной любимицей Тысячелетнего рейха.

Упомянутая Анетта Эберсберг присутствует на этом вечере, но ни разу не упоминается на девятистах страницах автобиографии Рифеншталь, несмотря на то что с середины тридцатых годов была ближайшей подругой Лени. Гитлер не расспрашивает, Геббельс тоже — наверное, они считают, что «фрау доктор», как ее представили, — врач. Рифеншталь только что избавилась от подозрений в наличии еврейской бабушки, поэтому Гитлер с Геббельсом предпочитают закрыть глаза на возможную бисексуальность хозяйки. Зачем везде предполагать худшее? Как бы то ни было, после ухода высоких гостей Лени Рифеншталь пакует чемоданы и выпивает еще по бокалу с Анеттой, своим братом и с мамой. На следующее утро ей рано вставать, она едет в Париж на премьеру своего фильма «Триумф воли».

*

А что же Герман Гессе? Он по-прежнему возится у себя в огороде, высоко над озером Лугано, он пропалывает сорняки. Это еще и возможность скрыться от жены Нинон: «Я делю свои дни на кабинет и огород, последний служит для медитации и переваривания духовной питии, поэтому там я работаю в одиночестве». Вот чего ему больше всего не хватает в этом браке — одиночества. У Нинон, его жены, дела обстоят похожим образом. Двое унылых партнеров в огромном, крайне регламентированном доме, у обоих слишком богатое прошлое и слишком маленькие мечты. У них на заборе висит табличка:

«Визиты нежелательны». Снизу, из долины, до огорода виллы «Casa Rossa» доносится звон колоколов на церквях в деревушках, расположенных вдоль озера.

*

Готфрид Бенн страдает от одиночества в ганноверском военкомате и снова решает жениться. Но для этого ему нужно отвязаться от обеих любовниц. Элинор Бюллер тянет из него пламенные признания в любви, а он отправляет ей лаконичный ответ: «Любовь — это кризис тактильных органов».

И добавляет: «В последние недели у меня появилась близкая подруга, и я не хочу терять ее». То же самое он пишет и Тилли Ведекинд, второй своей любовнице. Как обычно, для крупных событий в жизни у Бенна находятся только мелкие слова: это вовсе не новая любовь, а всего лишь «близкая подруга». Своему другу по переписке Эльце из Бремена он сообщает и некоторые детали, чтобы тот не ожидал слишком многого: «высокая, стройная, дохленькая, несимпатичная, торчащие белые зубы». Как обычно, создается впечатление, что он хочет сохранить маленькое счастье своей жизни, изображая его для внешнего мира как несчастье. Ему пятьдесят один год, ей тридцать один, он это ценит, а кроме того, с учетом всё более яростных нападок нацистов, которые объявили его ранние стихи «дегенеративными», а ему приписывают еврейское происхождение, он вполне может считать брак с немецкой аристократкой защитой от возможных репрессий.

Удивительно и больно видеть, как после знакомства с новой женщиной моментально иссякает поэтическая сила, создававшая те стихи, что он написал в «Stadthalle» летом 1935 и 1936 годов. Он лишается того самого одиночества, которое сам же величал основой любой поэзии. Его новая спутница — Герта фон Ведемайер, пепельно-русая аристократка из Ганновера, «превосходная машинистка», как он подчеркивает. Но прежде чем жениться на ней, Бенн желает уточнить ее финансовое положение. Он даже не стыдится написать в Германское дворянское общество (Adelsgesellschaft), чтобы узнать подробности о состоянии ее семьи.

Хотя выясняется, что с нее много не возьмешь, Бенн всё же решает переехать с ней в Берлин и жениться. Он находит темную квартиру на первом этаже на Боценер-Штрассе, 20; из этой пещеры он уже не выберется до конца жизни. Когда близится день свадьбы, Бенн достает свое острое перо, чтобы подробно описать своему старому другу и издателю Эриху Райсу влияние брака на сексуальную жизнь: «Для мужчины существует только запретное, развратное, оргастическое, а всё, что похоже на привязанность, — против его природы. В браке появляются проблемы, связанные с финансами, едой, общением, общими интересами — сплошные удары по сексу». И далее: «Человеческая привязанность к супруге парализует всё грубое, низкое, запретное, то, что лежит в основе любого полового акта для мужчины, он становится импотентом, но такая импотенция в браке — это овация его жене как человеку».

Его личная овация в данном случае выглядит так: «Моя жена — нежная, утонченная, очень дегенеративная, всегда усталая, что мне очень по душе. В восемь часов она уже хочет спать». Ну что ж — спокойной ночи.

*

В 1937 году Владимир Набоков и его жена Вера наконец-то понимают, что пора уезжать из Берлина вместе с сыном Дмитрием: убийцы отца писателя [95] возвращаются в город, теперь в качестве начальников «русского отдела» [96], следящего за эмигрантами из России и, вероятно, для лучшего обмена информацией подчиняющегося напрямую гестапо. Теперь за ними следят не только потому, что Вера еврейка, но и потому, что они русские. Вера отправляет мужа в Париж, чтобы он нашел возможность эмигрировать туда. Но его отвлекает одно обстоятельство: в поездке он влюбился в Ирину Гуаданини. У нее такая профессия, как будто ее придумал романист Владимир Набоков, уже изрядно полысевший: она — собачий парикмахер. Жена Набокова ждет в Берлине, в двойном страхе перед гестапо и перед русским «отделом», и Набокова так мучит чувство вины, что уже после первых ночей с собачьей парикмахершей у него появляется жуткая сыпь. Он пишет письма и уговаривает Веру саму приехать в Париж, но она отказывается, пока у него нет финансовой основы для жизни всей семьи в эмиграции. Их письма, которые в прежние годы были такими волшебными, полными теплоты, юмора и трогательной заботы, теперь приобретают диссонирующие ноты, напоминают «атональный дуэт», по выражению Стейси Шифф [97]. Владимир делает вид, что ничего не произошло, и пишет: «Кошенька, тебе не пора уже собираться и ехать ко мне?» Но Вере уже стало известно об измене Владимира, а он боится признаться ей. Поэтому и письма о будущем месте эмиграции полны недоверия, сомнений и страха. Тридцатого марта он пишет ей: «Любимая, что случилось, я уже четыре дня не получаю писем от тебя?» Разумеется, он догадывается, что случилось. К тому же перед Верой стоит трудноразрешимая задача — получить в Берлине визы для себя и для маленького Дмитрия. Она предлагает эмигрировать сначала в Англию, потом в Бельгию. Куда угодно — только не во Францию, которая для Веры отравлена изменой мужа с собачьей парикмахершей. Шестого апреля он пишет в Берлин: «Что происходит? Или в следующем письме ты напишешь, что спокойно останешься в Германии, на каком-нибудь баварском курорте».

В конце концов Вера говорит правду — до нее, мол, дошли слухи, что он ее обманывает. Двадцатого апреля, в сорок восьмой день рождения Гитлера, Набоков врет как дышит: «Похожие слухи дошли и до меня: я набью гнусную рожу тому, кто их распространяет. На самом деле мне глубоко безразличны мерзости, которые с таким наслаждением болтают обо мне, и я думаю, что они должны быть безразличны и тебе». А 27 апреля, после множества следующих писем, он пишет Вере в Берлин: «У меня нет сил продолжать эту партию в шахматы по переписке. Я сдаюсь».

Несмотря на запутанную позицию, король и королева всё-таки встречаются 22 мая в Праге. Владимир прибыл на поезде из Парижа, Вера и Дмитрий — с Анхальтского вокзала в Берлине. После того как Владимир признался в измене и объявил ее оконченной, Вера согласилась переехать с ним в Канны, на Средиземноморское побережье Франции. Но яд недоверия и боль от предательства останутся надолго. В какой-то момент он напишет ей: «Я люблю тебя, я счастлив, всё в порядке». Да, так оно есть и будет. Их брак просуществует пятьдесят два года, а черное пятно собачьей парикмахерши постепенно исчезнет, как исчезает краска с волос.

*

Может быть, всё снова наладится? Для Клауса Манна 1937 год оказывается самым светлым в этом темном десятилетии. Он вынашивает план новой книги о годах эмиграции: «Мой следующий роман. Крупномасштабная композиция из судеб эмигрантов. Будет называться «Гонимые» или как-то так. Люди проходят мимо друг друга, но что-то их связывает. <…> Трудности с паспортами. Проблемы с документами. Проблемы с сексом. Ненависть. Надежда. Тоска по дому. Страх войны (и надежда)». Этот набросок — редкое в своей краткости описание человеческих судеб. Из него родится книга «Вулкан. Роман из жизни эмигрантов». Но Клаус Манн чувствует, что именно мешает ему писать и надеяться, — это наркотики. Его зависимость так сильна, что теперь он ежедневно записывает в дневнике: «принял». Родителям и Эрике удается уговорить его на лечение от зависимости.

Санаторий в Будапеште, в котором Манн 27 мая начинает свою детокс-терапию, носит подходящее название — «Сиеста». Там работает врачом тот самый доктор Роберт Клопшток, «на руках у которого умер Франц Кафка», как записывает Клаус Манн в дневнике. А Клауса Манна руки этого врача возвращают к жизни. После двух месяцев мучительного воздержания он пишет матери в Цюрих, которая переживает за сына: «В обозримом будущем я больше не начну употреблять — разве что в отдаленной перспективе». Стремление Клауса Манна вернуться в Будапеште к жизни без наркотиков имеет очень конкретную причину: ее зовут Томас Куинн Кёртис, которого Клаус ласково называет Томски и который ежедневно навещает его в клинике.

Кёртису двадцать два года, это американец с чувственным ртом, волнистыми волосами и облегающими костюмами, который учился в Москве у Сергея Эйзенштейна. Клаус Манн пишет в дневнике после десятка лет бесчисленных связей, коротких и долгих: «Я решительно выбираю его. Не верю, что „высшие силы" приготовили для меня что-то большее, чем дают эти отношения». Наверное, лето 1937 года, когда абстинентные мучения остались позади и он наслаждается в Будапеште новым счастьем с Томски, — самое лучшее лето в жизни Клауса Манна. Он внезапно оказался старшим в паре, тем, на кого младший смотрит с восхищением, и за короткое время он показывает другу все те места, где он жил в Европе, они едут в Цюрих к его родителям, потом он вместе с Томски заезжает в гости к сестре Эрике и Терезе Гизе, которые вместе с Аннемари Шварценбах проводят отпуск в Граубюндене; он показывает другу каналы в Амстердаме, где он издает журнал Sammlung, разумеется, они едут и в Санари-сюр-Мер, место надежд и мечтаний прошлого лета, оставшегося далеко в прошлом. Оглядываясь на эти недели, Клаус Манн пишет три совершенно невероятных для него слова: «Я был счастлив».

*

Писателю Эрнсту Юнгеру удается скрыться, сначала в Гарце, потом, начиная с 1936 года, в Юберлингене на Боденском озере — скрыться от нацистов и от себя. Он живет в античности и в мире насекомых. День за днем он бродит по лесам и собирает жуков, вечером тщательно прикрепляет их булавками и подписывает, восхищается их панцирями и латинскими названиями. А его такая необычная жена Грета страдает рядом с ним. Он на полном серьезе требует, чтобы она называла его «повелитель», — и она называет. Она всю жизнь ищет свое призвание, не чувствует себя комфортно в роли матери двух сыновей, которые родились у них с Юнгером. Она пытается писать, путешествовать, несмотря на подозрительные взгляды своего повелителя. У того и в Берлине было множество любовниц, и во внутренней эмиграции он не останавливается. Однако Грета винит не его, а женщин, что его соблазняют. Он же общается с ней с тем холодком, который еще в своем дебютном романе «В стальных грозах» объявил эмоциональным идеалом. В результате Грета стонет от общения в духе «новой вещественности», как она его характеризует, наполовину иронично, наполовину всерьез. Она жалуется одному из друзей: «Я очень устаю, усталость стала для меня ужасным, невыносимым состоянием, потому что я чувствую, как он постепенно втягивает меня в свой замкнутый круг из подавления, депрессии и полного отрицания жизни, и я похожа на светолюбивое насекомое, которое не может вырваться из паучьей сети». Да, Грета Юнгер попалась в сеть к энтомологу Эрнсту Юнгеру, и он иногда рассматривает ее как интересную букашку, которая почему-то живет с ним в одном доме. Сам же он ищет ответов в астрологии: «На жизненном пути нам всегда попадается женщина, которая сбивает нас с предначертанной орбиты и делает своим спутником, хотим мы того или нет». А потом отважно защищает свои измены и снимает с себя ответственность за них: «Поэтому и верность неподвластна нашей воле; она действует на нас как сила тяжести, а не как добродетель».

*

Недолгий любовник, но постоянный исповедник Альмы Малер-Верфель, теолог Йоханнес Хольнштайнер, которому самому давно уже пора покаяться в грехах, демонстрирует в Вене свое мастерство в ходе весьма необычного процесса о расторжении брака. Причем дело идет об очень необычной любви.

Поскольку католикам можно повторно вступать в брак только после отмены предыдущего брака, но не после развода, роль Хольнштайнера как председателя венского епархиального суда приобретает огромное значение. В суд обращается австрийский федеральный канцлер Шушниг, в 1935 году потерявший жену в результате автокатастрофы. Теперь он хочет жениться на графине Вере фон Чернин-Худениц, которая, в свою очередь, замужем за графом Фуггером фон Бабенхаузеном и имеет с ним четырех детей.

Кажется, что по законам логики брак графини четырежды доказывал свою реальность, однако Йоханнес Хольнштайнер прикладывает все силы, чтобы вытащить ее оттуда и помочь своему канцлеру. И вот в 1937 году брак графини действительно аннулируется, Хольнштайнер аргументирует такое решение тем, что налицо антигуманное «принуждение к браку», противоречащее католическому закону о свободе выбора. Процесс затягивается. Когда Хольнштайнер добивается нужного решения, Шушниг уже сидит в тюрьме, куда его посадили нацисты, осуществившие «аншлюс» Австрии. Зато бывшему канцлеру, смещенному со всех постов и пребывающему в тюрьме гестапо, 1 июня 1938 года разрешают жениться на его любимой Вере. Правда, будучи заключенным, он не может присутствовать на своей свадьбе. Его замещает брат Артур. После свадьбы жена Вера идет в тюрьму к мужу и остается там. Потом она отправится вместе с ним сначала в концлагерь Дахау, затем в концлагерь Заксенхаузен.

*

Какая удивительна смена ролей: в 1937 году Эрика Манн впервые в жизни чувствует себя по-настоящему несчастной. Этой осенью она переживает, возможно, самое тяжкое испытание в жизни. После того как и она, и ее партнерша Тереза Гизе обзавелись британскими мужьями и британскими паспортами, они пытаются экспортировать свое кабаре «Перечница» в Америку. Но у них ничего не получается, здесь нет традиции политического кабаре и никто не понимает, что политическая ситуация может причинять боль, от которой помогает только смех. Кроме того, она отдаляется от Терезы Гизе, хотя они так много пережили и выстрадали вместе за годы эмиграции, опираясь на их общее чувство юмора. Но здесь, в Новом Свете, они становятся чужими друг другу. Эрика чувствует себя уверенно на международном уровне, а Тереза Гизе, немецкая актриса, мучится с чужим языком и чужими сценами. Они ссорятся. Терезу бесит, что Эрика прекрасно себя чувствует в таком поверхностном «американском стиле жизни» и больше не пытается донести до публики «Перечницу». А Эрика упрекает Терезу в том, что она из упрямства не старается выучить английский.

Тереза от злости и неуверенности постоянно ревнует Эрику Манн — до тех пор, пока та и в самом деле не влюбляется немного, как будто из духа противоречия. Причем в мужчину. Она уже два раза выходила замуж, в первый раз за Густафа Грюндгенса, во второй — за Уистена Хью Одена, но все знают, что эти союзы с гомосексуалами заключались не ради эротики. А сейчас, в гостинице «Бедфорд» в Нью-Йорке, у нее появляются чувства к эмигранту Мартину Гумперту, писателю и врачу еврейского происхождения. Это «очень спокойный человек с круглым лицом Будды, маленьким ртом и волевыми темными глазами. В этих глазах кроется страсть, которую скрывает его стоический фасад», — описывает Гумперта Клаус Манн. Кажется, вся его страсть направлена на Эрику Манн, за которой в это время ухаживает и Фриц Ландсхоф, друг Клауса из Амстердама. Гумперту удается соблазнить Эрику. Возможно, играет роль ее благодарность за то, что врач Гумперт новыми лекарствами помогает ее любимому брату избавиться от наркотической зависимости. Как бы то ни было, они спят друг с другом, и Эрика беременеет. Гумперт мечтает о браке и семье. А Эрика Манн испытывает панику из-за переизбытка чувств и страха перед ролью жены и матери. Она защищает свою независимость, свое «турбулентное одиночество», свою свободу — и сразу же делает аборт.

Именно в это время эмоционального хаоса в Нью-Йорк приезжает старая подруга Эрики Аннемари Шварценбах, которая пытается успокоить бурю. Она выслушивает, кивает, расспрашивает и дает советы всем заинтересованным сторонам из числа немецких эмигрантов в гостинице «Бедфорд». Эрика Манн психует и жалуется маме, что Шварценбах, эта «нежная воспитанница психушки», пытается мирить людей со своими «манерами из сельского интерната». Как мы видим, нервы оголены. Вскоре Тереза Гизе собирает вещи и отправляется на пароходе обратно в Европу, к ней присоединяется и Аннемари Шварценбах. У них достаточно времени, чтобы и на палубе, и в каюте снова и снова разгадывать их любимую Эрику. А сама Эрика в это время ищет утешения в мощной тени своих родителей. Эта тень, в которой так боится утонуть ее брат Клаус, дает ей чувство защищенности и покоя. Всё-таки мы, люди, очень странные создания, особенно в роли детей.

*

Сцены, разыгрывающиеся в сентябре 1937 года в Венеции, могут показаться трогательными. Две немецких мировых звезды, движущиеся к своему закату, встречаются утром в этом дурно пахнущем городе, а вечером уже лежат под одним одеялом. Она попросила у него огня в кафе «Флориан», самый старый ее прием, он и на этот раз сработал: она вставляет в рот сигарету, наклоняется к нему и трогает своими бледными, тонкими пальцами его загорелую руку. Тишина. Слышно только, как вспыхивает спичка, как загорается папиросная бумага, и слышен глубокий вдох, которым Дитрих втягивает не только никотин, но и всего собеседника целиком.

Они понимают друг друга с первого взгляда и с первой сигареты — Эрих Мария Ремарк, элегантный, но внутренне опустошенный автор книги «На Западном фронте без перемен», борющийся с писательским ступором, и Марлен Дитрих, актриса, уставшая от бесконечного мотания между Берлином и Голливудом, от своей буйной сексуальной жизни, все последние фильмы которой провалились в прокате. «Мы видим друг друга насквозь и восхищаемся, — так он пишет ей спустя несколько дней, — и поэтому мы сразу набросились друг на друга». Они чувствуют волшебное взаимопонимание, чувствуют облегчение оттого, что не нужно ничего объяснять, это тоже может в какой-то момент показаться настоящим счастьем.

Но так продолжается недолго: Дитрих всё чаще дает понять Ремарку, что он не единственный, кого она пускает к себе в постель. С педантичностью мазохиста Ремарк записывает в дневник маленькие тайны и большие мучения этих неравноправных отношений. Они видятся нечасто, обычно в роскошных номерах парижских гостиниц, так сказать, на полпути между Порто-Ронко и Голливудом, а потом Ремарк становится исполнителем ее прихотей. Дитрих, которую он называет своей «пумой», позволяет ему делать ей массаж с маслом, а когда ночью звонят из Америки, она позволяет ему брать трубку и изображать ее секретаря, еще ему позволено приносить ей в номер фрукты, а по утрам согревать на батарее отопления ее утренний халат и набирать ванну. Он безропотно выполняет ее просьбы, но чувствует, что тут что-то не так. Что он, гордый мужчина, превратился в преданного слугу. Он пьет и страдает от своей тщеславной зависимости. Двадцать седьмого октября 1938 года он призывает себя в дневнике: «Солдат! <…> Ты не должен быть ковриком под ногами кинозвезды. Это для тех, у кого нет работы. А ты должен работать». Но какое-то время всё идет своим чередом. В конце концов, ему очень льстит, что он ходит с ней под руку по улицам Парижа или Антиба. Бывает такая любовь, говорит Райнер Мария Рильке, в которой один хорошо оберегает одиночество другого.

*

В сентябре 1937 года Людвиг Витгенштейн, ратующий за принципы целомудрия, снова переживает конфликт со своими идеалами. На этот раз — в малолюдной Норвегии, где шесть лет назад Маргерит Респингер напрасно пыталась выманить его из-под панциря с комплексами — или защитить его. На этот раз его искушает мужчина — долгими светлыми ночами Севера, когда воздух неподвижен и море молчит, а звезды не знают, можно ли светить, когда птицы снова начинают свои сладкие песни. Фрэнсис Скиннер, робкий и очаровательный студент-математик из Кембриджа, восхищается философом вдвое старше себя, но Витгенштейн смущается оттого, что атмосфера становится «слишком чувственной», когда они с Френсисом оказываются наедине. Он лелеет надежду на то, что всё останется в рамках «человеческих отношений», — из этого мы делаем вывод, что сексуальность для Витгенштейна бесчеловечна. Он пишет в дневнике: «Ложился с ним два или три раза. Сначала всегда такое чувство, что в этом нет ничего дурного, потом стыд. Был с ним несправедлив, вспыльчив и лжив, причинял ему страдания».

Людвиг Витгенштейн боится своих гормонов и поэтому обвиняет во всём отчаянно влюбленного Фрэнсиса Скиннера. Когда же тот в расстроенных чувствах уезжает из Норвегии, Витгенштейн снова прячется в своей одинокой хижине; он чувствует, что разбуженная сексуальность что-то испортила в нем, «как в гнилом яблоке». Сам Господь Бог не подумал бы о такой версии изгнания Евы и Адама из рая. Яблоко настолько переполнено греховными соками, что начинает гнить!

Витгенштейн запутался и старается, как ему и положено, подойти к проблеме с помощью логики, он размышляет над тем, как можно сохранить любовь «чистой» от грехопадения, а грехопадение начинается для него в тот момент, когда его охватывает желание. Он вспоминает двух своих искусителей, женщину и мужчину на фоне суровых норвежских фьордов, но не находит выхода из лабиринта своего «я»: «Вчера у меня были мысли о необходимости чистоты моих изменений (я думал о Маргерит и о Фрэнсисе)». Вот так его морально-гигиенические убеждения не позволяют состояться отношениям, основанным на чистой любви. Норвежским летом, в 1931 и 1937 годах, случились два редких момента в жизни Людвига Витгенштейна, когда его тело попыталось преодолеть логику разума — но было вынуждено признать свое окончательное поражение.

*

Теодор Адорно сбежал от национал-социалистов в Англию и спрятался там за старыми и крепкими стенами Мертон-колледжа в Оксфорде. В 1937 году ситуация обостряется и для его невесты Гретель Карплюс, ей тоже удается выехать в Англию. Адорно пишет уже эмигрировавшему в США Максу Хоркхаймеру, что Германия превратилась в «ад». Когда Хоркхаймер в 1937 году приезжает в Европу, чтобы навестить европейские филиалы Института социальных исследований, он становится свидетелем на свадьбе Адорно и Карплюс в Лондоне. Гретель Адорно после десяти лет отношений с Теодором прекрасно понимает, что означает для нее это замужество — она, в конце двадцатых годов часть берлинской богемы, руководившая кожгалантерейной фабрикой, обречена теперь на функции домохозяйки и верной помощницы своего мужа. От детей ей тоже следует отказаться, сразу пояснил дорогой муженек. Дети, мол, слишком отвлекают от мыслительной деятельности. В феврале следующего года они прибывают на пароходе из Саутгемптона в Америку, собираясь навсегда оставить Европу за спиной, потому что Хоркхаймер раздобыл для Адорно место в Принстоне. Когда свежеиспеченная жена приступает к обустройству их первой американской квартиры, Адорно демонстрирует свои minima moralia: «Кстати, Гретель сейчас вся погружена в квартирные дела, а я циничным образом самоустранился».

А Гретель Карплюс мы благодарны за лишенные всякого цинизма описания жизни нью-йоркских эмигрантов, в том числе Хоркхаймера и четы Курта Вайля и Лотте Леньи: «Сначала небольшая вечеринка у Макса, а потом мы все вместе поехали в симпатичный маленький night club, в котором выступала Ленья. Да, тут такого гораздо больше, чем в Берлине, чувствуешь себя, будто перенесся во времена с 1925 по 1932 год». (Причем одной только Лотте Ленье удается не только ностальгический прыжок назад, но и прыжок вперед: в 1963 году она сыграет в фильме про Джеймса Бонда «Из России с любовью» роль Розы Клебб, бывшего офицера КГБ.)

*

Зимой нацистский режим в Берлине сотрясает не чья-нибудь измена, а свадьба. Шестидесятилетний вдовец, антропософ и рейхсминистр обороны Вернер фон Бломберг безумно влюбляется в проститутку Маргариту Грун, на тридцать пять лет моложе его. Для женитьбы ему нужна санкция Верховного главнокомандующего вермахтом, то есть Адольфа Гитлера. Бломберг говорит ему, что его Гретхен — «простая девчонка из народа». Гитлер предлагает в свидетели себя и Геринга. И вот 12 января 1938 года в военном министерстве проходит свадьба. Сразу же появляются слухи о том, что Гитлер благословил свадьбу министра и шлюхи, а полицейские акты на Маргариту Грун, конфискованные гестапо, подтверждают подозрения. Она не только работала проституткой, но и регулярно позировала для порнографических фотографий. От Бломберга требуют немедленного расторжения брака. Но он делает выбор в пользу жены и покидает свою должность. Их брак все описывают как очень счастливый.

А Гитлер использует неудачное выступление в качестве свидетеля как повод для радикальных реформ в министерстве и в партийном аппарате.

*

1938 год — самый трудный в жизни теннисного барона Готфрида фон Крамма. В последние годы Веймарской республики он вел в Берлине беззаботную бисексуальную жизнь — сумасшедшую, но элегантную. Красавец в белых шортах и облегающих футболках, в начале тридцатых годов он становится знаменитым на весь мир представителем благородной Германии, который даже согласился признать поражение в финале Уимблдона, когда ему показалось, что судья ошибся в его пользу.

«Каждый год, когда на центральный корт Уимблдона выходит фон Крамм, — пишет в 1937 году журналист ВВС Алистер Кук, — несколько сотен молодых дам на трибунах выпрямляют спины и забывают своих спутников». А вот Готфрид фон Крамм никогда не забывает свою спутницу, несмотря на все романы. Его любовь навеки принадлежит Лизе, его андрогинной жене, которая дружит с фотографом Марианной Бреслауэр, с Аннемари Шварценбах и с Рут Ландсхоф; так же, как и ее муж, она считает большие и истинные чувства гораздо важнее какой-то там супружеской верности. В 1938 году они разводятся — несмотря на всю свою любовь.

В деле о разводе Лиза фигурирует как «единственная виновница» — во-первых, из-за своего давнего романа с неким французским теннисистом, а во-вторых, из-за ее нынешней связи с Густавом Иенеке, партнером ее мужа при игре в парном разряде. Она сама стала его партнершей в парном разряде, но в постели. Но, в общем, они понимают, что развод — только формальность, ведь они всегда очень сильно любили друг друга, даже несмотря на то, что ее муж любит мужчин больше, чем женщин. После подачи документов на развод она пишет ему: «Я не хочу говорить тебе, что мне грустно, и не хочу писать тебе любовного письма. Я хочу лишь поблагодарить тебя за всё, что ты сделал для меня. Особенно в последнее время. Ты всегда был таким благородным и нежным по отношению ко мне. Малыш, ты наверняка не поверишь мне, но я никогда этого не забуду. Я готова убить себя за всё плохое, что я причинила тебе». Но в 1938 году гестапо берет на себя причинение страданий Готфриду фон Крамму. Пятого марта его арестовывают из-за гомосексуальности, и гестапо наплевать на то, что они сажают за решетку известного на весь мир теннисиста, олицетворение прекрасной Германии. Это дело принципа. Он бисексуален, критически настроен к режиму и дружит с евреями — тут уж неважно, что он вторая ракетка мира. Готфрид фон Крамм немного сбивает гестаповцев с толку — он признается в гомосексуальной связи с Манассе Хербстом до 1936 года, но уверяет, что регулярно вступал в половую связь со своей женой Лизой, которую до сих пор любит, несмотря на развод. А вот о чем он умалчивает: в 1937 году у него начался роман с Барбарой Хаттон, самой богатой женщиной в мире, с которой он познакомился на теннисном турнире в Египте. После развода с Алексеем Мдивани, который вскоре после развода разбился в автокатастрофе, она вышла замуж за немецкого аристократа, графа Хаугвиц-Ревентлова. Но когда она видит в спортивном клубе «Gezira» в Каире Готфрида фон Крамма, то в первый же вечер хочет сменить партнера.

В марте 1938 года Готфрида фон Крамма две недели допрашивают в главном управлении гестапо на Принц-Альбрехт-Штрассе в Берлине. Его мать Ютта фон Крамм приезжает из своего родового поместья Боденбург в Берлин, чтобы помочь сыну, и ей удается добиться свидания в его камере. Она видит, что он в полном отчаянии. Он говорит о самоубийстве и у него, как она пишет, «только одна забота — чтобы семья простила его». Но это единственная забота, о которой не стоит даже думать. Мама поддерживает его, братья и бывшая жена Лиза навещают его в тюрьме и держат за руку. А 15 апреля в Берлин прибывает даже Барбара Хаттон с мужем. Они останавливаются в гостинице «Адлон». На следующий же день к ней приходит растроганная мать Готфрида с розами от сына. Спустя месяц суд района Моабит приговаривает фон Крамма к году тюрьмы по параграфу 175. В обосновании приговора судья упоминает, что фон Крамм — «слабохарактерный, морально неустойчивый человек». Потому — утверждает нацистский обвинитель, — что он «не нашел в себе смелости поставить жену на место и прогнать ее любовника, о существовании которого ему было известно». Нет никаких сомнений, что фон Крамму не хватает «мужского характера». Но нет сомнений и в том, что у Барбары Хаттон другое мнение на этот счет. Готфрид фон Крамм пишет матери: «Чем больше я думаю о Барбаре, тем больше я умиляюсь, даже чувствую себя польщенным. Подумать только, она замужем, приехала с супругом, чтобы попытаться помочь другому мужчине в такой ситуации! Это маленькое чудо». Стали тому причиной многочисленные петиции из Германии и из-за рубежа или «примерное поведение» — как бы то ни было, Готфрида фон Крамма досрочно освобождают 16 октября.

Он пытается возобновить свою прежнюю жизнь, но у него регулярно случаются приступы меланхолии и накатывает чувство вины. А потом оказывается, что как осужденный за преступление против нравственности он исключен из таких турниров, как Уимблдон и открытое первенство США в Нью-Йорке. Мало того: год спустя ему придется отправиться на войну против этих стран, в которых он так любит участвовать в турнирах и общаться с богемой; преступник против нравственности и благородный человек Готфрид фон Крамм получит повестку о призыве в авиационный полк имени генерала Геринга.

*

Нацисты уже в который раз сажают в тюрьму поэта-песенника Бруно Бальца, потому что он гомосексуал и нарушает параграф 175. Тот в отместку фотографируется в карикатурной гитлеровской позе и наклеивает фотографию на 175-ю страницу своего экземпляра «Майн Кампф» Гитлера. Он не теряет юмора даже в ситуациях, когда на лбу выступает пот от страха. После первого ареста его имя пропало с киноафиш и граммофонных пластинок с его композициями. Но студия UFA нуждается в нем. Двадцать первого сентября 1936 года ему даже приходится жениться, гестапо находит для него подходящую невесту — Сельму Петт, преданную фюреру простую крестьянку из Померании, которая официально переезжает в квартиру Бальца на Фазанен-Штрассе, 60. В этой просторной квартире он поселяет и своих родителей. Здесь, рядом с любовником, женой и мамой, в 1938 году Бальц сочинит песни «Я разбиваю сердца самых гордых женщин» для Хайнца Рюмана и «Разве любовь может быть грехом?» для Цары Леандер.

*

Четвертого мая лауреат нобелевской премии мира Карл фон Осецки умирает в берлинском туберкулезном санатории от последствий пыток в застенках гестапо и в результате инъекций с туберкулезными бактериями, которые ему там сделали. Рядом с ним в последние дни была жена Мод фон Осецки. Он слишком слаб, чтобы она могла признаться ему, что те сто тысяч марок, которые он получил из Швеции за премию и на которые собирался строить свое будущее, она доверила жулику, а тот сбежал с деньгами.

*

Аншлюс Австрии разрушает неустойчивое трио Альмы Малер-Верфель, Франца Верфеля и Йоханнеса Хольнштайнера. Альма и Верфель бежали сначала в Италию, потом в Англию и окончательно осели во Франции, а Хольнштайнера гестаповцы вытащили из августинского монастыря Святого Флориана, его подозревают в сотрудничестве с правительством Шушнига. Гестапо подвергает аресту и самого бывшего канцлера, и его теологического советника. Следуют два месяца допросов и издевательств, а потом Хольнштайнера без суда отправляют в концлагерь Дахау, там священника заставляют на невыносимой жаре работать в гравийном карьере, пока он не валится с ног от изнеможения (он выйдет на свободу только весной 1939 года и вернется в свой монастырь Святого Флориана).

Брак Альмы и Франца Верфеля до эмиграции был на грани распада и состоял в основном из взаимных нападок, а в острой политической ситуации они вдруг вынужденно объединились. До эмиграции Альма пишет в дневнике: «Мой брак — уже давно никакой не брак. Я несчастлива рядом с Верфелем». А он, еврей, всё больше теряет почву под ногами из-за антисемитских выпадов жены. Верфеля шокируют ее признания в симпатиях к нацистам. Альму же сбивает с толку ситуация, когда гестапо бросает в тюрьму ее любимого Хольнштайнера, оставляя на свободе ее мужа-еврея. У нее случается, по ее же словам, «настоящий nervous breakdown». А у него легкий инфаркт.

Им удается успокоиться только в Санари-сюр-Мер, в том самом портовом городке между Сен-Тропе и Марселем, который пятью годами ранее так помог с нервами Томасу Манну и его семейству. В городке, который даже Бертольта Брехта довел до того, что тот стал ночами замирать и смотреть на звезды.

Альма и Франц Верфель находят старинную сторожевую башню сарацин, возвышающуюся на скале, прямо у тропинки, ведущей из городка к вилле Томаса Манна. На втором этаже круглой башни Верфель ставит письменный стол — пожалуй, никогда в жизни у него еще не было такого красивого вида с рабочего места. Через двенадцать окон он смотрит на бескрайнее море, на холмистый южный пейзаж за краем городка. Альма же сидит внизу, в помещении без окон, и в слабом свете торшера пишет в дневнике: «Боже на небесах. Нельзя ведь жить совсем без надежды. Я на пределе». Она в ярости, потому что из-за мужа-еврея ей пришлось покинуть любимую Вену и теперь ей в пятьдесят девять лет приходится в каком-то забытом богом городишке на Средиземном море покупать багеты и какие-то диковинные фрукты, обходиться без уборщицы — а на улицах никто не узнает ее и не кланяется. Тут слишком жарко, слишком много комаров и мало фуршетов. Даже когда она ходит в кафе «Schwob» на набережной или в бар «Nautique» — все, кто тут говорит по-немецки, либо евреи, либо коммунисты. Сущий ужас для нее. Альме Малер кажется, что она попала в плохой фильм. Неужели она стала эмигранткой? И всё из-за того, что не успела вовремя уйти от мужа. Пока он корпит наверху над рукописями, в непрерывном страхе перед нацистскими агентами, Альма внизу ведет переговоры с Министерством пропаганды в Берлине на предмет продажи партитур Брукнера из наследства Густава Малера.

Нет, брак между Францем Верфелем и Альмой Малер так подгнил, что даже экстремальная ситуация эмиграции не может освежить его. Даже когда на ужин заходят Фейхтвангеры, королевская чета Санари, Верфели продолжают ругаться друг с другом, как сапожники, а Альма каждый раз выкрикивает: «Не забывай, что я не еврейка!» Но на этот счет она зря беспокоится, об этом он никогда не забудет.

*

Либертас и Харро Шульце-Бойзен начинают активное сопротивление нацистскому режиму, они распространяют листовки и расклеивают плакаты, но у них заводится враг в собственной постели. Это Гюнтер Вайзенборн, старый друг Харро еще по журналу Gegner, близко знакомый с Бертольтом Брехтом и работавший раньше редактором в театре Volksbuhne. Роман Вайзенборна «Варвары» тоже сжигали в мае 1933 года. Вайзенборн примыкает к группе Сопротивления, которая раз в две недели, по четвергам, встречается на Вайц-Штрассе, 2 и быстро овладевает мыслями и телом Либертас. Сначала она ожидает от него поддержки в ее литературных опытах, но когда 17 и 18 мая 1938 года они вместе едут на остров Хиддензее, то литературное творчество быстро отходит на второй план: «Весь день валялись голыми в дюнах, бегали, играли, любили горячо, по-звериному, лазали по скалам, купались, Либс и я, загорелые. У нас чудесная спальня: полнолуние, соловьи, май, Балтийское море перед террасой, любовь!» Вот так кратко и страстно Гюнтер Вайзенборн описывает свой творческий отпуск. Что ж, Харро Шульце-Бойзен, муж этой радостно изменяющей Либертас, получил именно то, что год назад называл в письме к матери своим идеалом: «…я не буду исключать из семейной жизни приключения и трудности, наоборот, я принимаю их». А Либертас считает происходящее до такой степени нормальным, что на обратном пути в Берлин даже представляет любовника своей матери, Торе фон Эйленберг, за чаепитием в замке Либенберг. Мы не знаем, насколько она была влюблена, не знаем, считала ли она роман с Гюнтером Вайзенборном компенсацией от судьбы за те телесные радости, которых она была лишена с мужем, изувеченным в нацистских застенках. Как бы то ни было, она ни на минуту не перестает заботиться о нем. Во время поездки в Цюрих она даже встречается с Томасом Манном и рассказывает ему по секрету о подпольной деятельности своего мужа и о его моральном величии. И если с ним что-то случится, то его дела должны стать известны миру. Либертас как будто догадывается, что именно в эти дни 1938 года имя Харро Шульце-Бойзена заносится в картотеку «А» Главного управления имперской безопасности — это список лиц, которых следует немедленно отправить в концлагерь Заксенхаузен в случае политического кризиса.

*

Последняя часть драмы художника Эрнста Людвига Кирхнера начинается 6 мая 1938 года, когда на свой пятидесятивосьмилетний день рождения он не получает у себя в Штафель-Альпе, в горах над Давосом, ни одного поздравительного письма. Всё утро он ждет почтальона вместе с Эрной, своей верной спутницей, которая несколько лет надеется выйти за него замуж. Но почтальон не приходит.

В его жизни столько неприятностей: после глумливой выставки «Дегенеративное искусство» он стал в Германии воплощением уродства, в базельском «Кунстхалле» подходит к концу его большая выставка, но не продано ни одной картины. Кроме того, 639 картин, скульптур и рисунков Кирхнера удалены из немецких музеев, а Прусская академия художеств в Берлине призвала его покинуть организацию.

А теперь, после аншлюса Австрии, немецкий вермахт оказался совсем рядом, всего в двадцати пяти километрах от Давоса, на перевале Шлаппинер-Иох. Кажется, на пороге следующая война, а его душа всё еще страдает от предыдущей. Эрна Шиллинг напишет потом, что «тут несколько месяцев разыгрывалась тихая трагедия».

От такой безысходности Эрнст Людвиг Кирхнер начинает уничтожать свои работы и принимать большие дозы морфия после нескольких лет воздержания. Он делает себе инъекции юкодала; потом на лугах вокруг дома найдут десятки закопанных ампул.

Почему 10 мая он едет в ратушу Давоса, чтобы подать заявление на регистрацию брака с Эрной Шиллинг, мы не знаем. Возможно, он хочет сделать ее своей наследницей, возможно, он хочет исполнить заветное желание этой женщины, положившей всю жизнь на утешение его страданий. Как бы то ни было, остается загадкой и то, почему надломленный художник 12 июня снова едет в ратушу Давоса и забирает поданное заявление.

Пятнадцатое июня — необычно холодный день, стоит густой туман, метет метель. Эрнст Людвиг Кирхнер вкалывает себе юкодал и погружается в отчаяние. В 9.30 Эрна Шиллинг уходит из дома, чтобы от соседки, живущей в паре сотен метров, по телефону вызвать доктора Бауэра. Кирхнер рассовывает по карманам пальто всё самое важное: 8740 франков наличными, паспорт, диплом инженера, полученный в Дрездене тридцать лет назад, одну дозу морфия и три упаковки юкодала. Он выбегает из дома, хочет догнать Эрну, кричит, а потом стреляет в себя из старого браунинга, делает два выстрела прямо в сердце. Доктору Фредерику Бауэру, приехавшему в горы на такси, остается только констатировать смерть своего самого знаменитого и самого депрессивного пациента.

Похороны проходят через три дня. Зимняя погода и туман улетучились, на дворе прекрасный день начала лета, всюду горные цветы, небо синее. Две косули наблюдают с лесной опушки за траурной процессией, которая мучительно медленно поднимается от церкви Фрауэнкирхе к кладбищу. Эрна Шиллинг получает право носить имя Эрна Кирхнер. Она будет жить в том же доме до конца войны. А потом тоже умрет.

*

Такое впечатление, что Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар не замечают ни зверств нацистов, ни множества несчастных эмигрантов в Париже. Осенью 1933 года они ели кезекухены [98] в кафе «Кранцлер» в Берлине и даже не удостаивали вниманием марширующих боевиков СА и флаги со свастикой на улицах. Так и теперь, в 1938 году, они полностью погружены в свои любовные передряги. Теперь у обоих есть постоянная работа в Париже, и они снимают две маленькие квартиры — одна находится прямо над другой. Сартр оставил бесплодные ухаживания за Ольгой Козакевич, ученицей Симоны, теперь он бегает за ее сестрой Вандой (через два года беготни она всё-таки пустит его к себе в постель). А Симона начинает роман со своей ученицей Бьянкой Биненфельд, которая потом сравнит острый ум и точеную фигуру учительницы с «кормой стремительного корабля, вспахивающего океанские волны». Она идет в длительный поход и в походе начинает спать с Жаком-Лораном Бостом, женихом своей ученицы, а еще с бывшей пассией Сартра, с Ольгой. Сартр, со своей стороны, приударяет за юной подругой жены, несколько месяцев лезет из кожи вон, пишет ей письма, и вот наконец ему удается заманить Бьянку Биненфельд в номер дешевой гостиницы и соблазнить там. Сартр и Симона де Бовуар в письмах рассказывают друг другу о подробностях своих побед, о печалях и радостях. Иногда трудно не запутаться. Трудно нам, потомкам, а каково было самим протагонистам? Чтобы эмансипироваться от Симоны де Бовуар и прекратить влюбляться в ее учениц, после Ванды и Бьянки Сартр пытает счастья с молодой актрисой Колетт Жильбер. И имеет успех. Как только она одевается и уходит, он садится за стол и составляет краткий отчет для Симоны, которая путешествует с Бостом: «В первый раз я переспал с такой темноволосой, практически черноволосой женщиной, у нее такие странные волосы на теле, с кустиком волос внизу спины. А язык — как у хамелеона, он бесконечно разворачивается и щекочет миндалины». Нужны ли были Симоне де Бовуар такие подробности?

Сама она ограничивается общими словами, когда рассказывает о свиданиях с Бостом. Сартр ругает ее за это, он считает, что ей следует больше писать о себе — и в письмах, и в книгах. Ее жизнь, мол, гораздо интереснее, чем жизнь выдуманных персонажей в ее романах. Симона де Бовуар говорит: «Я на это никогда не решусь». А Сартр отвечает: «Решайтесь же!»

Сартр признается ей, что в последнее время запутался в своих романах, потому что никогда не знает, что делать с соблазненными женщинами. Но тут он получает удовлетворение другого рода: после нескольких лет сомнений издательство Gallimard решает опубликовать его роман «Тошнота». В этот день он пишет Симоне де Бовуар самое пылкое письмо: «Когда я испытываю это счастье, оно ярче, чем благосклонность женщины. Я с наслаждением думаю о себе». И этими словами он заканчивает письмо! Он думает с наслаждением вовсе не об адресате, Симоне де Бовуар, а о себе. Но если все будут думать о себе, то никто не останется без внимания — наверное, так подумала она и посвятила себя книгам, главной темой которых в конце концов становится она сама.

*

Когда Маргот фон Опель пытается забыть любовь к меланхоличному Эриху Марии Ремарку, который безнадежно влюблен в Марлен Дитрих, она наперекор всему влюбляется в еще более меланхоличную Аннемари Шварценбах, которую не успокоил брак с французским послом в Тегеране. Лето Шварценбах проводит в наркологической клинике в Саме дане. А Маргот фон Опель и Лени Рифеншталь — на пляжах Зильта. Потом Шварценбах и фон Опель едут на поиски счастья в Америку. Скажем сразу — они не найдут его.

*

Бертольт Брехт хорошо проводит время в Швеции со своей подругой Рут Берлау. Летом 1938 года она пишет книгу, которую назовет «Все звери умеют это». Книгу о физической любви — и о том, что люди разучились делать после того, как стали включать голову в постели. Берлау с юмором рассказывает, почему женщины за последние столетия утратили животную страсть — потому что мужчины так часто подводят их. Брехт записывает в дневник результаты изысканий Берлау: «Семьдесят процентов женщин якобы фригидны. Оргазм — редкая удача». Но когда Берлау думает о том, чтобы предложить книгу американским издательствам, Брехт реагирует скептично: эта книга — не для мужчин, пишет он ей. «„Все звери умеют это“ пойдет как женская литература или не пойдет вообще, поверь мне». Разумеется, верная ученица верит ему.

*

Двадцать шестого сентября поэтессу Эльзу Ласкер-Шюлер лишают немецкого гражданства. Гестапо так обосновывает это решение в письме рейхсфюреру СС: «Типичная представительница эмансипированных женщин, активизировавшихся в послевоенное время. Своими выступлениями и сочинениями пыталась выставить в уничижительном свете духовные и моральные качества немецких женщин. После смены власти бежала в Цюрих, там выражала свою германофобскую позицию, распространяя всевозможные клеветнические измышления». Вместе с немецким гражданством аннулируется и ее разрешение на пребывание в Швейцарии. Она собирает по швейцарским друзьям деньги на переезд в Палестину. Следующей весной она бежит в Тель-Авив через Марсель.

*

В сентябре 1938 года, в ужасе от «Мюнхенского соглашения» [99], от этих «дней позора, дней боли», Клаус Манн решает окончательно эмигрировать в США. Он поселяется в номере гостиницы «Бедфорд» на сороковой улице, между Лексингтон-авеню и Парк-авеню. Там он встречает множество старых знакомых из Берлина, например Билли Виль дера, Вики Баум и Рудольфа фон Риппера. «After all, this is your home», — говорит приветливый человек за стойкой регистрации, когда Клаус Манн не знает, какой адрес на родине ему следует указать в формуляре. Вскоре он уже выступает в Нью-Йорке с лекциями и нахваливает нравы новой страны: «В Штатах люди проявляют больше понимания, больше сочувствия и уважения к нашей жизни — жизни людей, потерявших родину и все основы существования из-за своих убеждений или своей расы, — больше, чем люди в Европе». Его родители Томас и Катя Манн осенью 1938 года тоже переселяются в Америку. Они тоже не верят в безопасность Европы, кроме того, они верят в то, что сами воплощают «Германию», где бы ни находились. «Где я, там и Германия», — сказал однажды Томас Манн. А Клаусу Манну, сыну, такой подход категорически не нравится, как и восхищение американцев его отцом: «Куда бы он ни приехал, везде он победитель. Выйду ли я когда-нибудь из его тени? Хватит ли мне сил?» Клаус Манн снова начинает принимать наркотики, регулярно и много.

*

Виктор Клемперер оглядывается назад и читает старые дневники. Он удивляется тому, что в 1937 году полагал, будто достиг «пика отчаяния и безнадежности». Становится всё хуже и хуже. Его жена Ева в депрессии и почти не встает с кровати, часто она только под вечер выходит из своей комнаты. Как еврею ему теперь запрещено пользоваться библиотекой, владеть автомобилем, ходить в кино. У них закончились деньги. Он в отчаянии пытается эмигрировать в Америку или в Палестину, но ничего не получается. Скоро ему придется носить звезду Давида, чтобы ходить по улицам Дрездена. Тем не менее он спокойно записывает в дневнике: «Не хочу скоропалительно утверждать, что мы достигли последнего круга ада».

*

В 1939 году французский писатель Селин получает письмо от Цилли Пам из Вены, от своей бывшей любовницы-еврейки. Она пишет, что ее мужа убили в концлагере Дахау. Селин отвечает 21 февраля — «печальные новости». А вот у него, мол, всё наоборот — его бойкотируют во Франции за антисемитские взгляды, и скоро ему нужно будет отвечать перед судом. «Как видите, евреи тоже преследуют». Потрясенная Цилли роняет письмо. Спустя какое-то время она узнает о том, что вышел немецкий перевод новой книги Селина — «Школа трупов». В этой книге есть такие строки: «Я чувствую себя другом Гитлера, другом всех немцев, я нахожу, что они — мои братья, что у них есть все основания быть расистами» [100]. А вот итальянский антисемитизм он отвергает, он, дескать, «едва теплый, вялый и недостаточный. Я нахожу его рискованным. Различия между хорошими евреями и плохими? Что за чушь». В общем, резюмирует Селин, евреи виноваты во всём: они доминируют в мировых финансах, в Голливуде, в прессе и в Лиге Наций и даже осмеливаются «уводить самых красивых ариек».

*

Рут Ландсхоф, воплощение золотых двадцатых в Берлине, удачно эмигрирует в США после безрадостных, бесплодных и мучительных тридцатых годов в Париже, Берлине и Венеции. В январе 1937 года она разводится с мужем, графом Фридрихом Йорком фон Вартенбургом, которого она, не имеющая детей, даже после развода называет «сынок». А 10 марта 1937 года она садится в Шербуре на пароход, отплывающий в Америку. В Нью-Йорке она поселяется у своего друга Франческо фон Мендельсона, тоже эмигрировавшего, который когда-то был самой яркой птицей берлинской богемы, свидетелем у нее на свадьбе и любовником Густафа Грюндгенса. В Америке Франческо всё глубже уходит в депрессию и в зависимости, его американским домом становятся наркологические клиники, он везде носит с собой виолончель работы Страдивари, но его руки уже слишком слабы, чтобы держать главную любовь его жизни.

Вскоре Рут Ландсхоф переезжает от Франческо в Калифорнию, чтобы не утонуть вместе с ним, и пытается как-нибудь пробиться в Голливуде. Ее тексты не публикуют, и тогда она выпускает проспекты, в которых предлагает свои выступления с рассказами о годах славы. У нее можно заказать рассказ о Чарли Чаплине, о золотых двадцатых, о «Голубом ангеле» или о Берлине конца двадцатых/начала тридцатых. Пожалуй, самое интересное выступление называлось так: «Грета Гарбо, или Эмоция без последствий». В нем речь шла о том, как целое поколение сделало своим идеалом холодность, великими наставницами в которой были Грета Гарбо и Марлен Дитрих, эти две скалы. Но поскольку почти никто не покупает билеты на ее выступления, Рут Ландсхоф готовит покушение. Вместе с одним американским другом она пишет небольшую книгу «The Man Who Killed Hitler». В ней некий венский терапевт убивает Гитлера бюстом Гинденбурга. К сожалению, это только мечта. (Намного позднее, когда Гитлер действительно будет уже мертв, Ландсхоф переедет из Лос-Анджелеса обратно в Нью-Йорк, будет близко дружить с Труменом Капоте и Энди Уорхолом, там же и умрет в 1966 году: из золотых двадцатых в Берлине попасть в сердце нью-йоркского поп-арта шестидесятых годов — вот ведь жизнь.)

*

Руди и Спиди Шлихтер, экстравагантная пара из последних сезонов берлинской богемы, по-прежнему крепко связанная своей садомазохистской любовью, иногда заходят в гости к старым друзьям — Эрнсту и Грете Юнгер. Давно, в двадцатых годах, Шлихтер уже писал портрет Юнгера, видя в нем идеальное воплощение самого себя. А теперь в мастерской Шлихтера появляется новый портрет, уже юберлингенского периода. Юнгер изображен на нем с обнаженным торсом и в очень героическом виде. Когда политическая ситуация в Германии становится еще более мрачной, когда даже Готфрида фон Крамма за гомосексуальные действия сажают в тюрьму на несколько месяцев, героическому Эрнсту Юнгеру становится страшновато. Он пишет Шлихтеру, что вдруг понял — «такой портрет не очень уместен в этой стране». Поэтому Юнгер вежливо просит принять цензурные меры: «Поэтому я был бы очень признателен, если бы Вы набросили на меня какой-нибудь плащик». Причем Юнгер подразумевает примерно такой плащик, какой упоминается в его новой книге, тогда и картину тоже можно было бы назвать «На мраморных утесах», как и книгу, над которой он работает. Редко где можно так явственно ощутить страх Эрнста Юнгера перед репрессиями нацистов, как в этом отчаянном желании заполучить благопристойный плащик.

*

Зависимость Лени Рифеншталь от морфия усиливается. Юлиус Штрайхер, безнадежно влюбленный в нее издатель национал-социалистического пропагандистского журнала Der Sturmer, пишет ей: «Тебе нужно немедленно завязать с наркотиками и пройти реабилитацию. Я знаю, что это трудно, моя дорогая Лени, но это единственное решение, а я хочу, чтобы ты была жива и здорова».

*

Двадцать третьего марта Эрих Мария Ремарк едет к Марлен Дитрих в Америку. Он признаётся ей, что во второй раз женился на Ютте Цамбоне, чтобы та стала замужней женщиной и могла не бояться преследований. Дитрих в ярости, но она сама сейчас увлечена Джо Карстэйрс, лесбиянкой из богатой семьи, чемпионкой мира по гонкам на катерах. Карстэйрс становится основной конкуренткой Ремарка, но Иозеф фон Штернберг тоже выходит из тени; обратно в Европу Ремарк и Дитрих едут в сопровождении всего «клана Дитрих», то есть мужа Руди Зибера и его любовницы Тамары. Ремарк терпеть не может, когда от него ничего не зависит. Он презирает Руди Зибера, который согласился на роль мужа-рогоносца. И ему невыносимо видеть, как Марлен Дитрих в гостинице «Grand Hotel du Сар-Eden-Roc» в Антибе пытается утопить свои печали в алкоголе. Она поняла, что в Голливуде больше никто не хочет снимать фильмов с ней — кажется, ее время ушло.

Обширная свита Дитрих занимает четыре номера люкс, на пляже и в ресторане они в белых одеждах непринужденно улыбаются в объективы фотоаппаратов. Летом 1938 и 1939 годов они играют горькую комедию, почти неотличимую от трагедии. В какой-то момент в кадр попадает актер второго плана — мы видим на пляже Антиба рядом с Ремарком и Дитрих юного Джона Ф. Кеннеди, его зубы такие же белые, как его пляжный халат, это проблеск будущего в сюжете катастрофы (через несколько лет у него будет в Америке короткий роман с Дитрих, а этим летом в Антибе у нее вполне мог быть роман с его отцом, Джо Кеннеди, которого она в своих мемуарах называет «очаровательным»). Иногда на пляж из соседнего шато приходит Уоллис Симпсон [101] с мужем, недавно отрекшимся от престола английским королем Эдуардом VIII, потом они ужинают в Гранд-Отеле. Последнее лето старой Европы.

Болезненное одиночество в роли временного спутника Марлен Дитрих вдохновляет Ремарка на дневниковые записи, полные глубокой поэзии: «У нас опять мало тепла в наших сердцах для самих себя, у нас, детей смутных времен, столь мало веры в себя — чересчур много храбрости и чересчур мало надежды, и все мы лишь бедные маленькие солдаты, марширующие и марширующие и не знающие, что есть еще помимо маршей… Глупые маленькие солдаты жизни, дети смутных времен, которым иногда по ночам снится некий сон…» [102]

Единственное, что успокаивает Ремарка в эти дни между раем и адом, это телефонные звонки от его арт-дилера Вальтера Файльхенфельдта. Обо всех заказах на сценарии или книги он теперь судит по тому, сможет ли купить на гонорар новую акварель Сезанна. Эрих Мария Ремарк понял, что огромное преимущество искусства состоит в том, что картины, единожды оказавшись у него дома, никуда не убегут, в отличие от какой-нибудь Дитрих. А еще они дарят утешение.

*

Клаус Манн, которого из-за его наркозависимости бросил Томас Куинн Кёртис, его великая любовь, 27 марта записывает в дневнике: «Я не могу и не хочу жить долго. Рано или поздно я встречу смерть на сладком и страшном пути наркомана <.. > И это не будет проявлением слабости. Это будет моим желанием».

*

В творчестве больших мастеров редко случаются моменты, когда они по-настоящему открывают окошко в свою душу — слишком велик страх, что порыв ветра задует внутренний огонь. У Макса Бекмана, который всегда застегивает рубашку на все пуговицы и поднимает воротник пальто, такие моменты особенно редки. Но вот один из них — «Портрет молодой девушки» 1939 года, картина, наполненная странной невинностью. Светловолосая девушка сидит на балконе гостиничного номера на Ривьере, внизу виднеются верхушки пальм, она мечтательно подпирает голову рукой, забравшись с ногами в шезлонг. Мы понимаем, что она думает о любви, а может быть, еще и о жизни.

Такая светлая картина была создана в мрачный для Бекмана период: он эмигрировал из Германии в Голландию, но теперь снова в ловушке, потому что немцы оккупировали Голландию. Поездки на Французскую Ривьеру, которые в начале тридцатых были для него живительным источником впечатлений, внезапно стали невозможны. И он написал на картине то, по чему тоскует — еще в 1937 году он хотел уехать во Францию, хочет и теперь. Но у него опять ничего не получается. Тем ярче темными и холодными ночами голландской зимы светятся в его фантазии воспоминания о юге. А в двадцатые годы этот суровый мужчина, этот неисправимый романтик садился вечерами в ресторане на Франкфуртском вокзале под пальмой в кадке, чтобы грустить и провожать поезда, уезжающие в Ниццу и Марсель.

Так что это очень старая тоска — та, что воплотилась в 1939 году на картине: девушка летним вечером, пальмы, виднеющиеся через ограду балкона. В то же время это очень молодая тоска, потому что девушка на картине — это, конечно, какая-то конкретная девушка, вот только Бекман никогда не раскроет, кто именно. В тридцатые годы Кваппи, его жена, внимательно за ним приглядывает, она устала от эротических эскапад супруга. Так что же мы видим на этой картине Бекмана? Почему у девушки в руке письмо? Может быть, Бекман мечтает о девушке, которая мечтает о нем? Этого мы не знаем.

*

Писатель-еврей Эрнст Толлер, одна из центральных фигур немецкой эмиграции, бежавший в Америку с молодой женой Кристианой Граутофф, 22 мая найден повесившимся в нью-йоркской гостинице. Когда его друг Иозеф Рот узнаёт в Париже о самоубийстве Толлера, ему становится плохо, и он умирает спустя два дня. Роту всего сорок пять лет, но после многих лет пьянства у него почти не осталось зубов, печень на последнем издыхании, а лицо пепельно-серого цвета. «Это война, к сожалению, это война [103]. Товарищи гибнут», — записывает Клаус Манн в дневнике, прочитав об этих двух смертях. А Стефан Цвейг, жена которого Фредерика была рядом с Ротом в его последние часы, пишет Ромену Роллану: «Мы, эмигранты, не доживаем до старости. Я любил его, как брата».

*

Тринадцатого июля 1939 года Генри Миллер проводит последнюю ночь во Франции, прежде чем вернуться через Грецию в Америку. Он ночует в маленькой гостинице в городе Экс-ан-Прованс, а Анаис Нин удостаивает его чести и в последний раз ложится с ним в постель. В этом есть что-то почти трогательное: никто из них двоих не проронит потом ни слова об этой последней ночи, хотя до этого они годами пытались перещеголять друг друга в нескромности. Когда наутро они расстаются и Миллер продолжает свой путь в марсельский порт, он не знает, смеяться ему или плакать. Поэтому он читает Нострадамуса и составляет гороскопы для себя и для Гитлера. Когда у него выходит, что Гитлер переживет его, Миллер бросает занятия астрологией. И переживет Гитлера, который всего на два года старше, на тридцать пять лет.

*

Гала и Дали летом 1939 года уехали на море, в газетах пишут о вторжении немцев в Польшу, страх войны висит в воздухе. У Дали шалят нервы. Он мечется по дому, и только живопись успокаивает его. Он рисует самого себя за мольбертом, на заднем плане призрачную Галу, вокруг них бескрайние просторы американского Запада, золотоискатели, странные фигуры, скалы. Правда, картина называется «Африканские впечатления», но Африка больше напоминает Америку. На этот раз они не на Средиземном море, а на Атлантике, в небольшом курортном городке Аркашон, на краю старой Европы. Они хотят быть уверенными в том, что смогут по вечерам смотреть в сторону Америки и мечтать. Мекка, в сторону которой развернута их кровать, называется Нью-Йорк.

Этим летом они снова встречаются с Марселем Дюшаном. Встречаются с Коко Шанель. Но на самом деле Дали хочет только рисовать, он как одержимый выдает холст за холстом, а Гала читает ему вслух книги об алхимии и метафизике, иногда она щекочет ему ноги, и он начинает мурлыкать, как кот. После ужина Гала чистит ему зубы, он наслаждается процессом и чувствует себя идеально чистым. Перед сном Гала всегда гадает на картах таро. К ее отчаянию, как бы она ни мешала карты, сверху всегда оказываются одни и те же: палач, рогатый черт и смерть в образе скелета. На дворе август 1939 года.

*

Лиза Йенеке, в предыдущем браке Лиза фон Крамм, долго откладывала свадьбу с теннисным партнером фон Крамма Густавом Йенеке. После свадьбы она пишет бывшему мужу, освободившемуся из тюрьмы гестапо, в которую он попал из-за своей гомосексуальности: «Малыш, ты иногда вспоминаешь наш брак? Мне он теперь кажется идеальным. Ты для меня по-прежнему единственный человек, кому я могу рассказать обо всём. К сожалению, мы оба были глупыми, избалованными детьми, которые заслужили наказание». Готфрид фон Крамм долго держит письмо в руках, очень долго, перечитывает его несколько раз. И с легким сердцем идет на теннисный корт в Боденбурге, на котором он десять лет назад на первом же матчболе выиграл у этой чудесной избалованной девочки, у его Лизы. Лучи вечернего солнца падают наискосок через кроны высоких буков. Своей белой теннисной туфлей он чертит круги на красной гаревой площадке — один из кругов немного напоминает сердце.

*

Готфрид Бенн прячется. Днем — в своих бумагах, с которыми он работает в качестве военного врача в квартале Бендлера в Берлине, в бесконечных коридорах Главного командования сухопутных войск. После работы — в своей темной квартире на первом этаже дома по Боценер-Штрассе и в своей семейной жизни с молодой, но усталой Гертой фон Ведемайер, которая уже в восемь часов ложится спать. Он пишет стихи: «Тот, кто признал границы, признал конец пути». Бенн открывает бутылку «пильзнера» и часами смотрит на белье, развешенное для сушки в глубине квартиры. На дворе 13 августа. Он берет перьевую ручку и пишет своему другу Эльце в Бремен, что у него дома очень жарко: «Осознание — лето, город, пятьдесят лет, нет результатов, и в итоге горшки с геранью. Примириться с этим, внутренне смириться с финалом, с этим поздним одиноким сном. Это индивидуальное осознание. Скоро оно исчезает. Сейчас осень, но не она разрывает нам сердце, это делает осознание — оно гораздо важнее».

*

Огненно-жарким летом 1939 года Марлен Дитрих снова живет в Антибе, в этом году она опять проводит там долгие недели с мужем Рудольфом, его подругой Тамарой, своей дочкой Марией, своей мамой Йозефиной, своим бывшим любовником Йозефом фон Штернбергом и своим нынешним любовником Эрихом Марией Ремарком — они загорают, пьют и страдают в гостинице «Grand Hotel du Сар-Eden-Roc».

Четырнадцатого августа Марлен Дитрих покидает Антиб. Впервые за несколько лет ей предложили роль в фильме, и она собирается плыть на корабле в Америку. Руди на вокзале просит ее в следующий раз обращаться с ним более уважительно. Дитрих в ответ только машет рукой из отъезжающего поезда, белый рукав развевается на ветру. Гуд бай, Европа. В Голливуде она снимется осенью в вестерне «Дестри снова в седле». Дитрих играет некую Френчи, выступающую в салуне. А песни, которые она там поет, — прожженные, меланхоличные, безнадежные и безвременные, написал не кто иной, как Фридрих Холлендер, который в эмиграции тоже пристроился в Голливуде. По тому, как она играет и поет в этом фильме — более эмоционально и кокетливо, — чувствуется, что она сделала правильные выводы и поняла, как стать женщиной мечты для Дикого Запада. Словно в награду за эту роль Марлен Дитрих получает американское гражданство.

Таким образом, Марлен Дитрих заканчивает тридцатые годы точно так же, как она начала их в фильме «Голубой ангел»: в роли порочной красотки, сводящей мужчин с ума. Но на этот раз она завязывает роман не с режиссером, а с Джимми Стюартом, исполнителем главной роли.

Эрих Мария Ремарк приезжает в Америку вслед за ней, оставив позади Европу и жену Ютту, осыпающую его упреками, он хочет быть рядом с Дитрих. Но в Голливуде Марлен Дитрих не подпускает его близко, потому что в данный момент не очень нуждается в этом меланхоличном любовнике из Старого Света, и в один из вечеров он кричит ей: «Люби меня!» Она молчит. Она начинает петь — петь песню Фридриха Холлендера, песню всей своей жизни, которая с 1932 года начертана у нее в душе и на теле: «Я не знаю, кому принадлежу, я слишком хороша для одного». Он уходит, хлопнув дверью.

*

Как кстати, что летом 1939 года в Венгрии издается книга под названием «Кстати, о Казанове». Миклош Сенткути создал странную смесь из теории любви и биографии великого венецианца, в которой он приходит к выводу, что Казанова, судя по всему, первым разгадал истинную суть любви. Ее основа — «движение вперед». Только так она может возникать вновь и вновь. И на примере похождений Казановы по городам, сословиям и альковам он показывает, что «суть любви — безответственное жонглирование разными сферами». А Казанова годится в качестве ролевой модели потому, что он католик — у протестанта ничего подобного не получилось бы. Только католику знакома магия исповеди после прегрешения. А мы, потомки, получили в подарок от Казановы его исповеди, которые он назвал книгами. Да, его заслуга состоит в том, что он «превращает в великую радость то, что грозит другим романтической погибелью».

*

Клаус Манн обосновался в Новом Свете. Но даже в Санта-Монике и в Беверли-Хиллз он мечтает только о старой Европе. И в этом он не одинок. Вместе с Олдосом Хаксли и Людвигом Маркузе они пьют холодные коктейли и вспоминают жаркое лето 1933 года в Санари-сюр-Мер. У бассейна рядом с домом Вики Баум, на диване у Рут Ландсхоф, на пляже с Кристофером Ишервудом, вечерами за барной стойкой с Билли Вильдером и Фрицем Лангом он часами самозабвенно говорит о двадцатых годах в Берлине, которые отсюда, из Калифорнии, кажутся всё более и более золотыми. А когда Клаус Манн остается один в своем номере, когда снаружи горят неоновые вывески и манят наркотики, его охватывает печаль: «Опять эти ужасные рыдания, слезы от переутомления, от безнадежности. Ах, они не утешают». Клаусу Манну причиняют страдания нацистский режим, вынужденная эмиграция, а также конец отношений с Томасом Куинном Кёртисом. У Кёртиса иногда мелькают проблески былой любви, но в августе он твердо решил двигаться дальше, чтобы спастись. Клаус Манн ищет утешения в романах с наивными юношами, но они быстро надоедают ему, его охватывает ужас, когда маячит перспектива провести с кем-то из них целые выходные. Вместо этого он предпочитает уноситься в мечтах в старые добрые времена, часами сидит в библиотеке Рольфа Нюрнберга и читает Fackel, Querschnitt, Die Dame, Weltbuhne. Натыкается на свою старую статью: «Сексуальные патологии и национал-социализм» ноября 1932 года. Собственное пророчество немного утешает его. А тут еще и отец, этот «волшебник», пишет Клаусу, что считает его новый роман «Вулкан» удачным. Но очень скоро палящее солнце Калифорнии сжигает в нем всю позитивную энергию. Когда Клаус Манн узнаёт о самоубийстве отчаявшегося друга-эмигранта, он вспоминает всех погибших за последние годы — Иозефа Рота, Эрнста Толлера, Эдёна фон Хорвата, Рикки Хальгартена — и задумывается о том, жива ли еще Аннемари Шварценбах. «Воспоминания, без конца», — записывает он 21 августа 1939 года. Потом вдруг: «И всем им уготован жуткий конец. Предчувствие собственной гибели. Пусть она случится до того, как увижу уход всех тех, кого я знал — и любил».

*

Дуре Грюнбайн написал стихотворение о дне 23 августа 1939 года [104]. Оно заканчивается так:

Вспомни тот день, тот летний день, когда люди в европейских городах в последний раз свободно и без страха сидели в кафе, смеялись и спорили с быстрыми жестами и робкими взглядами из архивной кинохроники, в синем тумане сигарет над тротуарами. Вспомни пикник сюрреалистов, взрослые игры на Лазурном Берегу, то последнее и главное лето авангарда, великий момент, тянувшийся до тех пор, пока последний гуманист не подох в сухом песке у реки на испанской границе. [105]

*

Пройдет несколько дней, и последнего гуманиста, то есть Вальтера Беньямина, после вторжения немецких войск в Польшу отправят из Санари-сюр-Мер во французский лагерь для интернированных, как и всех остальных немецких эмигрантов. Сначала в Париж, на гигантский футбольный стадион «Колумб», потом в замок Вернюш; все, кто видел его или разговаривал с ним в те дни, поражались его спокойствию. Ночами все дрожат от страха. Но Беньямин живет мечтами и пишет очаровательные письма Элен Леже, парижской проститутке, покорившей его сердце. Он пишет о том, как много думает о часах, проведенных с ней: «Чем можно заменить такие воспоминания, ведь они часто оказываются самым важным в жизни?» Некоторое время спустя последний гуманист пишет текст «О понятии истории», который потом передаст Ханне Арендт и Генриху Блюхеру. В нем содержатся размышления Беньямина о картине Пауля Клее, принадлежащей ему с двадцатых годов: «У Клее есть картина под названием „Angelus Novus“. На ней изображен ангел, выглядящий так, словно он готовится расстаться с чем-то, на что пристально смотрит. Глаза его широко раскрыты, рот округлен, а крылья расправлены. Так должен выглядеть ангел истории. Его лик обращен к прошлому. Там, где для нас — цепочка предстоящих событий, там он видит сплошную катастрофу, непрестанно громоздящую руины над руинами и сваливающую всё это к его ногам» [106]. Это трагизм истории тридцатых годов. Трагизм Вальтера Беньямина. И всех эмигрантов-евреев.

Как переводчик книги «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста Беньямин понял, что современное мышление наивно направлено только вперед, в то время как спасение кроется исключительно в прошлом. Память важнее, чем восприятие настоящего или утопии будущего, это важнейшее завещание Пруста, его благое пророчество. А Беньямин реализует его в своих захватывающих воспоминаниях о «Берлинском детстве на рубеже веков». И своей одой ангелу истории, который в 1939 году в последний раз пытается быть его верным ангелом-хранителем. Но, как известно Беньямину, ангел уже видит грядущую катастрофу.

*

Каждый раз, когда Генрих Манн чувствует приближение мировой войны, он хочет жениться. И всегда затягивает с этим. А потом появляются проблемы с бюрократией, и в результате получаются не слишком торжественные срочные свадьбы в начале войны. Так было двадцать пять лет назад с Мими, его первой женой. То же самое происходит сейчас с Нелли Крёгер.

Она в эмиграции очень увлеклась наркотиками и алкоголем — это был ее способ убежать от реальности, подальше от интеллектуальных эмигрантских разговоров, подальше от снобской семьи Манн, все члены которой презирали ее. Tea Штернхайм, побывавшая в гостях у Генриха и Нелли в Ницце, назвала потом Нелли «одновременно аппетитной и жирненькой фифой». Генрих Манн — единственный, кому, глядя на Нелли, удается думать исключительно «о ее прекрасном теле. При этих мыслях я не могу сохранять спокойствие». Когда Нелли летом в очередной раз возвращается из наркологической клиники «Villa Constance», шестидесятивосьмилетний писатель собирается официально закрепить это свое беспокойство и жениться на своей подруге и соратнице. Девятого сентября, через восемь дней после начала войны и незадолго до интернирования всех немцев во Франции, в Ницце проходит их бракосочетание. Французский невропатолог Нелли, доктор Барнатан, выступает в качестве свидетеля. Поскольку Генриха Манна лишили немецкого гражданства и у него теперь чешский паспорт, то и его жена, родом из Северной Германии, становится в Ницце чешкой. Генрих дарит ей на свадьбу французское издание своей книги «Ненависть» с посвящением: «Как свидетельство десяти совместно прожитых лет, богатых страданиями и счастьем». На следующий день новоиспеченная чешка Нелли Манн уже вяжет теплое белье для размещенных во Франции чешских солдат. А через два дня снова начинает потреблять огромное количество французского вина.

*

Отто Дикс, художник войны, художник большого города, забрался в дальний уголок рейха. Сначала он уехал в Рандегг, в семейный замок родственников жены, а теперь перебрался в Хемменхофен на Боденском озере; здесь он день за днем пишет пейзажи в манере старых мастеров. На этих картинах нет ни шлюх, ни солдат, разве что иногда появляются Мария с Иосифом. Отто Дикс эмигрировал в пейзаж, в религию и в историю. Обращение к традиции порождает в нем пророческие образы — он пишет картину «Лот и его дочери», на заднем плане виден Дрезден, который на холсте горит точно так, как будет гореть спустя пять лет в результате бомбежек.

После изгнания из Академии он всё равно регулярно ездит на поезде в далекий Дрезден, чтобы повидаться с Кете Кёниг, своей возлюбленной. Его жене Марте не остается ничего иного, как терпеть эти отношения на расстоянии, их дети ничего не знают. Однако летом 1939 года двойную жизнь уже невозможно скрывать, потому что Кете Кёниг и Отто Дикс становятся родителями.

Да и в остальном его жизнь пошла наперекосяк. После неудачного покушения на Гитлера в пивной «Бюргербройкеллер» сотрудники криминальной полиции приезжают в Хемменхофен и стучатся к нему в дверь. Дикса арестовывают на две недели. Его подозревают в соучастии. Но именно Кете Кёниг уничтожает в одном из дрезденских ведомств компрометирующие Дикса документы, поэтому гестапо вынуждено отпустить его и Дикс может вернуться к жене Марте.

*

Симона де Бовуар объясняется на тему любви со своим любовником, женихом Ольги, по которой страдает Сартр: «У меня есть только одна чувственная жизнь — с Вами». Ах, как мило это обращение на «Вы» в интимной переписке… Но письмо на этом не заканчивается. Де Бовуар пишет, что должна прояснить еще кое-что, хотя ей и неловко: «С Сартром у меня тоже есть телесная близость, но она не имеет большого значения. Это в основном нежность, и — не знаю, как выразиться, — я не чувствую себя вовлеченной, потому что он не вовлечен». После этого признания Сартр, де Бовуар и Бост проводят вместе несколько беззаботных летних дней в Марселе. Но, оставшись наедине с де Бовуар, Бост просит ее сжечь все его письма к ней. И обещает так же поступить с ее письмами. Потому что он, наверное, всё-таки хочет жениться на своей невесте Ольге. Симона де Бовуар плачет. Она ищет утешения у мужа, но Сартр как раз хочет рассказать ей, как ему удалось соблазнить Ванду, сестру Ольги. А потом и Сартру, и Босту приходится собирать вещи. Их обоих призывают в армию, 31 августа они должны явиться на службу. Симона де Бовуар провожает Сартра на вокзал, и у нее разрывается сердце. А вот Сартр записывает в дневнике: «Каждый хочет, чтобы другой его любил, не отдавая себе отчета, что любить — значит хотеть быть любимым и что, следовательно, желая, чтобы другой его любил, он хочет только, чтобы другой хотел, чтобы он его любил; отсюда постоянная неопределенность влюбленных» [107]. А что же Симона де Бовуар? Раз уж ее мужчины отправились на войну, она, вечно неопределенная в своей любви, поселяется в Hotel du Danemark на рю Вавен с сестрами Ольгой и Вандой, то есть с любовницей мужа и с невестой своего любовника.

*

Вечером 31 августа, когда Жан-Поль Сартр отправляется в армию, Харро Шульце-Бойзен садится в Ванзее на яхту «Haizuru», на которой он пять лет назад познакомился со своей женой Либертас. Он позвал своего старого друга, а теперь соперника Гюнтера Вайзенборна для личного разговора на воде. У Вайзенборна уже больше года длится страстный роман с Либертас. Этой ночью, на этой лодке, на которой началась его большая любовь, Харро убеждает Гюнтера закончить отношения с Либертас. Вот только завтра, к сожалению, начнется кое-что другое, говорит Харро Гюнтеру: война, «и это будет самая большая война в мировой истории». А Гюнтер ночью пишет в дневнике о Харро Шульце-Бойзене: «На фоне вечернего неба в Ванзее вырисовывался его тонкий, красивый и благородный профиль. Немец, пламенная личность, настоящий друг вечером накануне войны». Вайзенборн обещает больше не претендовать на Либертас. Он тоже чувствовал, что ее любовь к Харро гораздо больше, чем к нему, несмотря на эротический аспект. (Двадцать второго декабря 1942 года Либертас и Харро Шульце-Бойзена казнят в тюрьме Плётцензее после разоблачения их подпольной группы «Красная капелла», и она напишет ему за несколько минут до смерти: «Мы уже никогда не разлучимся, как это сильно и прекрасно».)

*

Граф Клаус фон Штауффенберг, в 1934 году позировавший для памятника в качестве идеального немецкого солдата, в первые дни сентября 1939 года нападает на Польшу со своей «Первой легкой дивизией» в составе 9935 человек. Перед отбытием из Вупперталя он зашел в свой любимый книжный магазин и купил в дорогу несколько книг из философской классики. На польском фронте он получает два испуганных письма от жены Нины. Он просит ее не беспокоиться, хотя «бои принесли больше потерь, чем можно было ожидать от такого предприятия». Пишет, что другие офицеры очень неопытны, а поляки храбро обороняются. Страна, которую он рвет гусеницами танков, ему совсем не нравится, он равнодушно пишет, что там сплошная «нищета и беспорядок». Когда немецкий вермахт завершает «уборку», унесшую за несколько дней огромное число человеческих жизней и означавшую для всей страны боль и разорение, Штауффенберг возвращается в свою немецкую казарму, опьяненный победами. В сентябре 1939 года граф Клаус фон Штауффенберг — это преданный фюреру немецкий солдат и интеллектуальный сноб. Его расстраивает только то, пишет он жене Нине, что во время польского похода у него пропал красивый и прочный непромокаемый плащ. Ах да, пишет он дальше, в некоторых разоренных замках есть очень красивая мебель в стиле ампир.

*

Отправив вермахт в Польшу, Гитлер звонит Лени Рифеншталь и спрашивает, не желает ли она снять на фронте несколько эффектных кадров. Она немедленно соглашается. Идет к портному на Курфюрстендамм, и тот стремительно шьет для нее выдуманную им самим униформу цвета хаки, со знаками отличия и погонами. Она хватает своего любовника, звукоинженера Германа Шторра, еще двух кинотехников и выезжает на фронт — с Штеттинского вокзала в Берлине в северо-восточном направлении. «Специальная кинобригада Рифеншталь» пользуется особым благоволением Гитлера, а вот солдат эксцентричная дама с кинокамерой изрядно раздражает. А когда она добавляет к своей странной униформе пистолет слева на поясе и нож за голенищем, то солдатам становится трудно сдерживаться. Идет война, а на фронт прискакала амазонка-любительница. К тому же по поручению Гитлера. Впрочем, когда в городе Коньске она видит расстрел двадцати двух евреев, то «наша гостья в шоке ушла с поля», как пишет генерал фон Манштейн, командующий группой войск «Юг». Сохранились фотографии Лени Рифеншталь в Коньске после бойни, на ее лице читается ужас. Теперь она понимает, куда приводят «Победа веры» над разумом и «Триумф воли» над моралью. Они приводят к смерти. Но, вернувшись в Берлин, она обо всём забывает.

*

Тем временем в Голливуде мучат друг друга Марлен Дитрих и Эрих Мария Ремарк. Он дает ей затрещину, она кусает его за руку. Тогда он уходит, бледный и растерянный; на следующее утро несколько капель крови на холодном мраморе лестницы в доме Марлен Дитрих будут напоминать о его визите. Ремарк думает о крахе этих отношений и записывает в дневник приказ об отступлении с эмоционального фронта: «Решил — ухожу!»

*

Генриха Блюхера, мужа Ханны Арендт, после начала войны тоже интернируют на олимпийском стадионе «Колумб» в Париже, как и всех остальных немецких эмигрантов во Франции мужского пола. Он не унывает, читает Канта и Декарта, отправляет Ханне Арендт довольно философское объяснение в любви: «Дорогая, я счастлив, когда думаю о том, что ты моя. А думаю я много». Но потом на него нахлынули чувства, и власть захватило правое полушарие мозга: «Красавица моя, мои счастье и удача в том, что мое чувство очень сильно и его хватит на всю жизнь, и его нельзя изменить, разве что оно еще вырастет». И Генрих Блюхер окажется прав. Кстати, его письма к Ханне Арендт — единственные сохранившиеся тексты этого философа.

*

В начале сентября реальность достигла и Санари-сюр-Мер, маленького приморского городка немецких эмигрантов. И жена Марта, и главная любовница Ева Херман убеждают Лиона Фейхтвангера, что ему как еврею нужно срочно уезжать из Европы. Но он медлит. Шестнадцатого сентября Фейхтвангер записывает: «Ужасно спал. Вызывали в полицию. Как и остальных немцев, что еще остались тут. Завтра отправляют в концлагерь. В полицейском участке надпись — Bienvenue a tous» [108]. Двадцать третьего сентября Фейхтвангера отправляют в лагерь для интернированных Ле-Миль, к югу от Экс-ан-Прованса. Но спустя неделю знаменитый писатель снова на свободе. Марта не верит своим глазам, когда он вдруг возвращается на виллу «Valmer» и спрашивает, не желает ли она сходить искупаться. Они снова спускаются вниз по ступеням, снова заходят в теплые волны Средиземного моря, снова радуются красному солнцу, тонущему в море. Но серые военные корабли из Тулона, военного порта, дают им понять, что их жизни под пальмами настал конец. Они молча глядят на корабли, которые увеличиваются по мере приближения. Молча вытираются и в подавленном настроении поднимаются к себе на виллу. Оба чувствуют: это место недолго будет их домом.

*

Эрнсту Юнгеру, который только что дописал книгу «На мраморных утесах», присваивают звание капитана и размещают в казарме в Целле. Семнадцатого сентября он едет попрощаться с семьей и говорит жене, что ему очень тяжело видеть слезы женщин, которые приходят к казарме провожать своих мужчин на войну. Такого, мол, не должно быть. Это, мол, ему сильно мешало еще на Первой мировой. Грета Юнгер чистосердечно соглашается: «Огненная сила любви должна облекаться в другую форму и не быть подобной слабости; когда мужчины уходят на войну, что было в порядке вещей многие сотни лет, нам не следует замыкаться в бессильной печали и подтачивать боевой дух солдат своими слезливыми письмами и причитаниями».

*

Восемнадцатилетняя Софи Шолль любит двадцатидвухлетнего будущего офицера Фрица Хартнагеля, с которым познакомилась два года назад на танцах. У него на голове солдатский бобрик, у нее стрижка «под мальчика», из которой на лицо падают две непокорные пряди. Они очень разные, но оба верующие. Однажды она спрашивает его: «Как ты думаешь, может ли разум победить половые инстинкты?» Но они оба не годятся для монастыря. Летом 1939 года они проводят на севере Германии свой первый совместный отпуск — и спят друг с другом, хотя Софи терзают сомнения, ведь христианская мораль позволяет такое только в браке. Она дистанцируется от Фрица, потом снова подманивает, так продолжается какое-то время. Но вскоре она покупает дешевые кольца, и с этого момента они останавливаются в северогерманских гостиницах как супружеская пара — она слишком голодна до жизни и неспособна на аскезу, которой сама от себя требует. Софи Шолль — молодая немка, она мечется между своими планами и своими желаниями, она любит пить вино и водить автомобиль. Она — вожатая в Союзе немецких девушек [109] и ненавидит нацистов. Фриц Хартнагель много говорит о любви и так же много — о Родине.

Итак, Софи Шолль и Фриц Хартнагель отдыхают последним мирным летом, сначала они едут в Хайлигенхафен на Северном море, потом гуляют по болотам в районе Ворпсведе, они валяются на лужайках, у них на Родине жарко и красиво, они немножко мечтают о будущем. Но вот Фрица призывают в армию. Софи Шолль пишет ему сразу после начала войны: «Я не могу поверить в то, что теперь людям будет постоянно грозить опасность от других людей. Я никогда не пойму этого, это просто ужасно». Хартнагель отвечает ей: «Ты вызываешь во мне внутренний конфликт, когда спрашиваешь о смысле этого кровопролития…» Софи Шолль примет активное участие в Сопротивлении, будет распространять листовки с текстом:

«Разорвите пелену безразличия, в которую вы закутали ваши сердца!» А что же тот, чье сердце она уже открыла, Фриц Хартнагель? Он будет верным офицером нацистского режима. У них очень разные взгляды. Но они любят друг друга. Он будет тяжело ранен в Сталинграде, она продолжит подпольную борьбу и в 1943 году ее казнят. После этого офицер Фриц Хартнагель тоже восстанет против режима и добровольно сдастся в плен американцам. После войны он станет судьей, будет бороться против перевооружения Германии и помогать движению за мир. Он женится на Элизабет Шолль, сестре Софи. Так он сохранит близость со своей большой любовью Софи Шолль даже после ее смерти.

Бруно Бальца по приказу Йозефа Геббельса на двадцать четыре часа выпускают из тюрьмы гестапо на Принц-Альбрехт-Штрассе, 8. Бальца посадили за гомосексуальность и ежедневно издевались над ним, но вдруг студия UFA сообщила Геббельсу, что они никак не могут завершить новый фильм с Царой Леандер без песен Бальца. Рабочее название фильма — «Великая любовь». И вот Бальца на рассвете везут в Бабельсберг. Под надзором гестаповцев он сочиняет там за двадцать четыре часа две величайшие свои песни: «Я знаю, что однажды случится чудо» и «От этого мир не рухнет». Оба предсказания не сбылись.

Библиография

Акройд П. Чарли Чаплин [2014] / пер. Ю. Гольдберга. М.: КоЛибри, 2015.

Барт Р. Фрагменты речи влюбленного [1977] / пер. В. Лапицкого. М.: Ad Marginem, 2002.

Жид А. Дневники / пер. Н. Габинского, Б. Загорского, Н. Любимова. М.: ОГИЗ-ГИХЛ, 1934.

Малапарте К. Техника государственного переворота [1927] / пер. Н. Кулиш. М.: Аграф, 1988.

Рифеншталь Л. Мемуары [1987] / пер. Ю. Архипова. М.: Ладомир, 2006.

Aspetsberger F. Amo It Bronnen. Biographie. Wien, 1995.

Baum V. Es war alles ganz anders. Frankfurt, 1963.

Bauschinger S. Else Lasker-Schiller. Eine Biographie. Gottingen, 2004.

Bedford S. Rtickkehr nach Sanary. Roman einer Jugend. Mtinchen, 2009.

Bedford S. Treibsand. Erinnerungen einer Europaerin. Mtinchen, 2006.

Bisky J. Berlin. Biographie einer groBen Stadt. Berlin, 2019.

Blotkamp C. Artists’ Late and Last Works. London, 2019.

Blubacher T. Gustaf Grundgens. Biographie. Leipzig, 2013.

Bosworth R.J.B. Claretta. Mussolini’s Last Lover. Yale, 2017.

Brassai. Flaneur durch das nachtliche Paris. Milnchen 2013.

Breslauer M. Fotografien 1927–1936. Ausstellungskatalog Berlinische Galerie, Berlin. Wadenswil, 2010.

Breslauer M. Bilder meines Lebens. Erinnerungen. Wadenswil, 2012.

Brogi S. und Strittmatter E. (Hrsg.). Die Erfindung von Paris. Marbach, 2019.

Bunuel L. Mein letzter Seufzer. Erinnerungen. Frankfurt, 1985.

Burger J. und Gehring P. (Hrsg.). «Feminismus zwischen den Kriegen». Zeitschrift fur Ideengeschichte, Nr. 4/2020.

Celine L.-F. Briefe an Freundinnen. 1932–1948. Gifkendorf 2007.

Corino K. Robert Musil. Eine Biographie. Reinbek, 2003.

Coxon A. Anni Albers. Fabrics. Milnchen, 2018.

Cziffra G. von. Kauf Dir einen bunten Luftballon. Erinnerungen an Gotter und Halbgotter. Milnchen, 1975.

Cziffra G. von. Hanussen. Hellseher des Teufels. Ein Bericht. Miinchen, 1978.

Darwent C. Josef Albers. Leben und Werk. Bern, 2020.

Dearborn Mary von. Ich bereue nichts. Das auBergewohnliche Leben der Peggy Guggenheim. Koln, 2007.

Demandt A. Untergange des Abendlandes. Studien zu Oswald Spengler. Koln, Weimar, Wien, 2007.

Die dreiBiger Jahre. Schauplatz Deutschland. Ausstellungskatalog Haus der Kunst Miinchen. Milnchen, 1977.

Die schwarzen Jahre. Geschichte einer Sammlung 1933–1945. Neue Nationalgalerie, Berlin. Berlin, 2015.

Domin H. Die Liebe im Exil. Briefe an Erwin Walter Palm aus den Jahren 1931–1959. Frankfurt, 2009.

Doring J. «ich stellte mich unter und machte mich klein». Wolfgang Koeppen. 1933–1948. Frankfurt, 2001.

Eilenberger W. Feuer der Freiheit. Die Rettung der Philosophic in finsteren Zeiten 1933–1943. Stuttgart, 2020.

Etzold A. Der Dorotheenstadtische Friedhof. Die Begrabnisstatten an der Berliner ChausseestraBe. Berlin, 2002.

Felken D. Oswald Spengler. Konservativer Denker zwischen Kaiserreich und Diktatur. Miinchen, 1988.

Feuchtwanger L. Ein moglichst intensives Leben. Die Tagebiicher. Berlin, 2018.

Field A. Djuna Barnes. Eine Biographie. Frankfurt, 1992.

Fischer J.M. Karl Kraus. Der Widersprecher. Wien, 2020.

Fliigge M. Gesprungene Liebe. Die wahre Geschichte zu «Jules und Jim». Berlin, 1993.

Fliigge M. Wider Willen im Paradies. Deutsche Schriftsteller im Exil in Sanary-sur-Mer. Berlin, 1996.

Fliigge M. Heinrich Mann. Eine Biographie. Reinbek, 2006.

Fliigge M. Die vier Leben der Marta Feuchtwanger. Biographie. Berlin, 2008.

Fliigge M. Das fltlchtige Paradies. Kunstler an der Cote d’Azur. Berlin, 2008.

Fliigge M. Muse des Exils. Das Leben der Malerin Eva Herrmann. Frankfurt, 2012.

Fliigge M. Traumland und Zuflucht. Heinrich Mann in Frankreich. Frankfurt, 2013.

Fliigge M. Das Jahrhundert der Manns. Berlin, 2015.

Franck D. Montparnasse und Montmartre. Kunstler und Literaten in Paris zu Beginn des 20. Jahrhunderts. Berlin, 2011.

Friedrichs H. Funkenflug. August 1939. Der Sommer, bevor der Krieg begann. Berlin 2019.

Frisch M. «Im tlbrigen bin ich immer vollig allein». Briefwechsel mit der Mutter 1933. Frankfurt, 2000.

Fuld W. und Ostermaier A. Die Gottin und ihr Sozialist. Christiane Grautoff— ihr Leben mit Ernst Toller. Bonn, 1996.

Gladitz N. Leni Riefenstahl. Karriere einer Taterin. Zurich, 2020.

Goebbels J. Die Tagebucher 1924–1945. 5 Bande. Munchen, 1992.

Gortemaker H.B. Eva Braun. Leben mit Hitler. Munchen, 2019.

Grosz G. Ein kleines Ja und ein groBes Nein. Sein Leben von ihm selbst erzahlt. Frankfurt 2009.

Grusenberg R.M. und GroB J. Die dreiBiger Jahre. Frankfurt, 1970.

Hachmeister L. Hotel Provencal. Eine Geschichte der Cote d’Azur. Munchen, 2021.

Hausmann R. Photographs 1927–1936. Ko In, Paris, 2017.

Havemann F. Speedy — Skizzen. Berlin, 2020.

Hecht G. «muss man sich gleich scheiden lassen?» Berlin, 1932.

Herlin H. Die Geliebte. Die tragische Liebe der Clara Petacci zu Benito Mussolini. Munchen, 1980.

Hermann L. Literarisches Paris. 80 Dichter, Schriftsteller und Philosophen. Wohnorte. Berlin, 2003.

Hermine, Prinzessin von PreuBen. Der Kaiser und ich. Mein Leben mit Kaiser Wilhelm II. im Exil. Gottingen? 2008.

Hertling A. Eroberung der Mannerdomane Automobil. Die Selbstfahrerinnen Ruth Landshoff-Yorck, Erika Mann und Annemarie Schwarzenbach. Bielefeld, 2013.

Hessel F. Nur was uns anschaut, sehen wir. Literaturhaus Berlin. Berlin, 1998.

Hessel F. Heimliches Berlin. Roman. Dusseldorf, 2017.

Hildebrandt F. «ich soil dich gruBen von Berlin». 1922–1932. Berliner Erinnerungen, ganz und gar unpolitisch. Munchen, 1966.

Hille K. Gefahrliche Musen. Frauen um Max Ernst. Berlin, 2007.

Hintermeier M. und Raddatz F.J. (Hrsg.). Rowohlt-Almanach 1908–1962. 3 Bd. Reinbek, 1962.

Hirte C. Erich Muhsam. Eine Biographie. Freiburg, 2009.

Horner U. Im Dreieck. Liebesbeziehungen von Friedrich Nietzsche bis Marguerite Duras. Frankfurt, 1999.

Horner U. Madame Man Ray. Fotografinnen der Avantgarde in Paris. Berlin, 2002.

Horner U. Auf nach Hiddensee! Die Boheme macht Urlaub. Berlin, 2003.

Horner U. Orte jtldischen Lebens in Berlin. Literarische Spaziergange durch Mitte. Berlin, 2010.

Horner U. Scharfsichtige Frauen. Fotografinnen der 20er und 30er Jahre in Paris. Berlin, 2010.

Horner U. Frauen im Jahr Babylon. Berlin, 2020.

Horner U. Nancy Cunard. Zwischen Black Pride und Avantgarde. Berlin, 2020.

Hoffmann P. Claus Schenk Graf von Stauffenberg und seine Bruder. Stuttgart, 1992.

Hollaender F. Von Kopf bis FuB. Revue meines Lebens. Bonn, 1996.

Horncastle M. Josephine Baker: Weltstar. Freiheitskampferin. Ikone. Die Biographie. Wien, 2020.

Illouz E. Warum Liebe weh tut. Eine soziologische Erklarung. Berlin, 2011.

Illouz E. Warum Liebe endet. Eine Soziologie negativer Beziehungen. Berlin, 2018.

Jackson F. Berlin, April 1933. Bonn, 2018.

James D. Surfing San Onofre to Point Dume. 1936–1942. Photographs. New York. 1996.

Jelavich P. Berlin Alexanderplatz. Radio, Film and the Death of Weimar Culture. New York, 2005.

Jentzsch Bernd (Hrsg.). Ich sah das Dunkel schon von feme kommen. Emiedrigung und Vertreibung in poetischen Selbstzeugnissen. Munchen, 1979.

Karl M. Ich blatterte gerade in der Vogue, da sprach mich der Fuhrer an. Unity Mitford, eine Biographie. Munchen, 2018.

Karlauf T. Stefan George. Die Entdeckung des Charisma. Munchen, 2007.

Keilson H. Da steht mein Haus. Erinnerungen. Frankfurt, 2011.

Kemp W. Foreign Affairs. Der Abenteuer einiger Englander in Deutschland 1900–1947. Munchen, 2010.

Kennedy J.F. Unter Deutschen. Reisetagebucher und Briefe 1937–1945. Berlin, 2013.

Kessler H.G. Das Tagebuch 1880–1937. Band 9: 1926–1937. Stuttgart, 2010.

Klockner-Draga U. Renate Muller. Ihr Leben, ein Drahtseilakt. Ein deutscher Filmstar, der keinen Juden lieben durfte. Bayreuth, 2006.

Kohlert W. und Pfafflin F. Das Werk der Photographin Charlotte Joel. Gottingen, 2019.

Kort P. Paul Klee 1933. Ausstellungskatalog Munchen / Bern / Hamburg, 2003. Ko In, 2003.

Kriitzen M. Hans Albers. Eine deutsche Karriere. Weinheim, 1995.

Ladd B. The Ghosts of Berlin. Confronting German History in the Urban Landscape. New York, 1997.

Lahann B. «Wir sind durchs Rote Meer gekommen, wir warden auch durch die braune ScheiBe kommen». Schriftsteller in Zeiten des Faschismus. Bonn, 2018.

Lahme T. (Hrsg.). Die Briefe der Manns. Ein Familienportrait. Frankfurt, 2016.

Lartigue J.-H. Collection Renee Perle, 2 Bd., Etude Tajan, Paris, 21. Dezember 2000 und 4. Mai 2001.

Lartigue J.-H. The Invention of an Artist. Princeton, 2004.

Lartigue J.-H. Un dandy a la plage. Paris, 2016.

Laserstein L. Von Angesicht zu Angesicht. Katalog Stadel und Berlinische Galerie. Munchen, 2019.

Laserstein L. Meine einzige Wirklichkeit. Anna-Carola Krausse. Berlin, 2018.

Lebrecht N. Genius & Anxiety. How Jews Changed the World 1847–1947. London, 2019.

Lebrun B. und Lefebvre M. Robert Capa. The Paris Years 1933–1954. New York, 2011.

Lethen H. Verhaltenslehren der Kalte. Lebensversuche zwischen den Kriegen. Frankfurt, 1994.

Lethen H. Unheimliche Nachbarschaften. Essays zum Kalte-Kult und der Schlaflosigkeit der Philosophischen Anthropologie im 20. Jahrhundert. Freiburg, 2009.

Levenson T. Einstein in Berlin. New York, 2003.

Lindinger M. Hedy Lamarr. Filmgottin, Antifaschistin, Erfinderin. Wien, 2019.

Longerich P. Goebbels. Eine Biographie. Munchen, 2012.

Lubrich O. Reisen ins Reich. 1933 bis 1945. Auslandische Autoren berichten aus Deutschland. Frankfurt, 2004.

Lunzer H. Horvath. Einem Schriftsteller auf der Spur. Salzburg,2001.

Malaparte C. Zwischen Erdbeben. Munchen, 1996.

Manz P. u. a. (Hrsg.). Die UFA. Geschichte einer Marke. Berlin, 2018.

Markus. Mein Leben unter braunen Clowns. Eine Jugend in Deutschland. Oldenburg, 1995.

Marnham P. Diego Rivera. Traumer mit offenen Augen. Bergisch Gladbach, 2001.

Marsh C. Dietrich Bonhoeffer. Der verklarte Fremde. Eine Biografie. Gutersloh, 2015.

Martynkewicz W. 1920. Am Nullpunkt des Sinns. Berlin, 2019.

Mehring R. Carl Schmitt. Aufstieg und Fall. Eine Biographie. Munchen, 2009.

Mierau F. Russen in Berlin 1918–1933. Weinheim, 1988.

Modem Couples. Art, Intimacy and the Avantgarde. Ausstellungskatalog. Barbican Centre, London. London, 2018.

Montefiore S.S. Stalin. Am Hof des roten Zaren. Frankfurt, 2006.

Moreck C. Ein Fuhrer durch das lasterhafte Berlin. Das deutsche Babylon 1931. Berlin, 2019.

Mueller-Dohm S. Adomo. Eine Biographie. Frankfurt, 2011.

Muller M. Das Madchen Anne Frank. Die Biographie. Frankfurt, 2013.

Muller U. Bauhaus-Frauen. Meisterinnen in Kunst, Handwerk und Design. Munchen, 2009.

Muscheler U. Mutter, Muse und Frau Bauhaus. Die Frauen um Walter Gropius. Berlin, 2018.

Nerdinger W. Walter Gropius. Architekt der Moderne. Munchen, 2019.

Nieradka-Steiner M. Exil unter Palmen. Deutsche Emigranten in Sanary-sur-Mer. Darmstadt, 2018.

Nottelmann N. Die Karrieren der Vicki Baum. Eine Biographie. Koln, 2007.

Oppenheim M. Worte nicht in giftige Buchstaben einwickeln. Das autobiographische Album «Von Kindheit bis 1943» und unveroffentlichter Briefwechsel. Zurich, 2013.

Payne R. Greta Garbo. Die Gottliche. Munchen, 1976.

Peters O. Otto Dix. Der unerschrockene Blick. Eine Biographie. Stuttgart, 2013.

Peteuil M.-F. Helen Hessel. Die Frau, die Jules und Jim liebte. Eine Biographie. Frankfurt, 2013.

Rasch U. und Wagner G. Aldous Huxley. Darmstadt, 2019.

Regnier A. Jeder schreibt fur sich allein. Schriftsteller im Nationalsozialismus. Munchen, 2020.

Regnier A. Du auf deinem hochsten Dach. Tilly Wedekind und ihre Tochter. Eine Familienbiographie. Munchen, 2005.

Robinson D. Chaplin. Sein Leben. Seine Kunst. Zurich, 1989.

Rother R. und Thomas V. Linientreu und Popular. Das UFA-Imperium 1933–1945. Berlin, 2017.

Riither G. Wir Negativen. Kurt Tucholsky und die Weimarer Republik. Wiesbaden, 2018.

Schaefer H.D. Das gespaltene BewuBtsein. Deutsche Kultur und Lebenswirklichkeit. Munchen, 1981.

Scheffler K. Berlin. Ein Stadtschicksal. Berlin, 2015.

Schiedermair U. Margot von Opel. 1902–1993. Frankfurt, 2020.

Schirrmacher F. Die Stunde der Welt. Funf Dichter. Ein Jahrhundert. Munchen, 2017.

Schlichter R. Gemalde. Aquarelle. Zeichnungen. Herausgegeben von Gotz Adriani. Munchen, 1997.

Schlichter R. Das widerspenstige Fleisch. Berlin, 1932.

Schmeling M. Erinnerungen. Berlin, 1977.

Schneider W. Alltag unter Hitler. Berlin, 2000.

Schutz E. Glanzender Asphalt. Eine Stadtrundfahrt durch GroB-Berlin. 1920/1933. Berlin, 2020.

Schwarz H.-P. Adenauer. Der Aufstieg 1876–1952. Bd. 1. Stuttgart, 1986.

Seidl C. Billy Wilder. Seine Filme. Sein Leben. Munchen, 1988.

Semler D. Brigitte Helm. Der Vamp des deutschen Films. Munchen, 2008.

Serke J. Die verbrannten Dichter. Weinheim, 1977.

Serke J. Himmel und Hoile zwischen 1918 und 1989. Die verbrannten Dichter. Sammlung Jurgen Serke. Berlin, 2008.

Sigmund A.M. Die Frauen der Nazis. Wien, 1998.

Singer L. Die Poesie der Horigkeit. Hamburg, 2017.

Sobanski A.G. Nachrichten aus Berlin. 1933–1936. Berlin, 2007.

Soden K. von. «Und drauBen weht ein fremder Wind…» Uber die Meere ins Exil. Berlin, 2020.

Sombart W. Jugend in Berlin. 1933–1943. Ein Bericht. Munchen, 1984.

Spater J. Siegfried Kracauer. Eine Biographie. Berlin, 2016.

Spengler O. Jahre der Entscheidung. Munchen, 1961.

Steinthaler E. Mag’s im Himmel sein, mag’s beim Teufel sein. Stars und die Liebe unterm Hakenkreuz. Wien, 2018.

Stolzl G. Bauhaus-Meisterin. Ostfildern, 2009.

Struss D. Das war 1933. Fakten. Daten. Zahlen. Schicksale. Munchen, 1980.

Szentkuthy M. Apropos Casanova. Das Brevier des Heiligen Orpheus (1939). Berlin, 2020.

Tergit G. Vom Fruhling und von der Einsamkeit. Reportagen aus den Gerichten. Frankfurt, 2020.

Tomkins C. Marcel Duchamp. Eine Biographie. Munchen, 1999.

Vaill A. Hotel Florida. Wahrheit, Liebe und Verrat im Spanischen Biirgerkrieg. Stuttgart, 2015.

Vickers H. Loving Garbo. Die Affaren der Gottlichen. Munchen, 1995.

Villecco T. Pola Negri. The Hollywood Years. New York, 2017.

Walther P. Fieber. Universum Berlin 1930–1933. Berlin, 2020.

WeiB N. und Wonneberger J. Literarisches Dresden. Berlin, 2001.

Werner P. Die Skandal Chronik des deutschen Films. Von 1900 bis 1945. Frankfurt, 1990.

Wichner E. Industriegebiet der Intelligenz. Literatur im Neuen Berliner Westen der 20er und 30er Jahre. Literaturhaus Berlin. Berlin, 1990.

Windsors D. Briefe einer groBen Liebe. Die private Korrespondenz aus dem NachlaB der Herzogin von Windsor. Munchen, 1986.

Winklbauer A. Modeme auf der Flucht. Osterreichische Kunstlerinnen in Frankreich 1938–1945. Jtidisches Museum, Wien. Wien, 2008.

Wunderlich H. Sanary-sur-Mer. Deutsche Literatur im Exil. Eggingen, 2004.

Zehle S. Max Reinhardt. Ein Leben als Festspiel. Wien, 2020.

Zoske R.M. Sophie Scholl. Es reut mich nichts. Portrait einer Widerstandigen. Berlin, 2020.

Избранная литература о главных героях книги

Ханна Арендт

Arendt Н. Rahel Vamhagen. Lebensgeschichte einer deutschen Judin. Kritische Gesamtausgabe, Band 2. Gottingen, 2021.

Arendt H. und Blucher H. Briefe 1936–1968. Munchen, 1996.

Grunenberg A. Hannah Arendt und Martin Heidegger. Geschichte einer Liebe. Munchen, 2006.

Keller H.E. Was wir scheinen. Koln, 2021.

Young-Bruehl E. Hannah Arendt. Leben, Werk und Zeit. Frankfurt, 1986.

Макс Бекман

Beckmann M. Mein Leben mit Max Beckmann. Munchen, 1983.

Beckmann M. Retrospektive. Haus der Kunst etc. Munchen, 1984.

Beckmann M. Weiblich — Mannlich. Hamburger Kunsthalle. Hamburg, 2020.

Готфрид Бенн

Benn G. Den Traum alleine tragen. Neue Texte, Briefe, Dokumente. Wiesbaden, 1966.

Benn G. und Sternheim T. Briefwechsel und Aufzeichnungen / Herausgegeben von Thomas Ehrsam. Gottingen, 2004.

Benn G. und Oelze F.W. Briefwechsel 1932–1956. 3 Bd. Gottingen, 2016.

Benn G. «Absinth schltlrft man mit Strohhalm, Lyrik mit Rotstift». Ausgewahlte Briefe 1904–1956. Gottingen, 2017.

Hof H. Benn. Sein Leben in Bildern und Texten. Stuttgart, 2007.

Hof H. Gottfried Benn. Der Mann ohne Gedachtnis. Eine Biographie. Gottingen, 2011.

Dyck J. Der Zeitzeuge. Gottfried Benn 1929–1949. Gottingen, 2006.

Lethen H. Der Sound der Vater. Gottfried Benn und seine Zeit. Berlin, 2006.

Вальтер Беньямин

Benjamin W. Das Adressbuch des Exils. 1933–1940. «Wie tiberall hin die Leute vestreut sind». Leipzig, 2006.

Benjamin W. Begegnungen / Herausgegeben von Erdmut Wizisla. Leipzig, 2015.

Benjamin W. und Adorno G. Briefwechsel 1930–1940 / Herausgegeben von Christoph Godde und Henri Lonitz. Berlin, 2019.

Jager L. Walter Benjamin. Das Leben eines Unvollendeten. Berlin, 2017.

Valero V. Der Erzahler. Walter Benjamin auf Ibiza 1932 und 1933. Berlin, 2008.

Симона де Бовуар

Бовуар С. де. Воспоминания благовоспитанной девицы [1958] / пер. М. Аннинской, Е. Леоновой. М.: Согласие, 2004. Cohen-Solal A. Sartre 1905–1980. Reinbek, 1988.

Rowley Н. Tete-a-tete. Leben und Lieben von Simone de Beauvoir und Jean-Paul Sartre. Berlin, 2007.

Zehl Romero C. Simone de Beauvoir. Reinbek, 2001.

Бертольт Брехт

Brecht В. Briefe. Frankfurt 1981.

Brecht B. Reisen im Exil. 1933–1949. Frankfurt, 1996.

Brecht B. und Weigel H. «ich lerne: glaser + tassen spiilen». Briefe 1923–1956. Berlin, 2012.

Hauptmann E. «Tagebuchaufzeichnungen zu Brecht» // Sinn und Form, 2021/2. S. 155–164.

Hantzschel H. Brechts Frauen. Reinbek, 2003.

Hecht W. Brecht Chronik. 1898–1956. Frankfurt, 1997.

Kebir S. «Mein Herz liegt neben der Schreibmaschine». Ruth Berlaus Leben vor, mit und nach Bertolt Brecht. Algier, 2006.

Parker S. Brecht. Eine Biographie. Berlin, 2018.

Людвиг Витгенштейн

Geier M. Die Liebe der Philosophen. Von Sokrates bis Foucault. Hamburg, 2020.

Wittgenstein L. Denkbewegungen. Tagebucher. 1930–1932, 1936–1937. Innsbruck, 1997.

Шарлотте Вольф

Weidle В. Kurt Wolff. Ein Literat und Gentleman. Bonn, 2007.

Wolff C. Die Hand als Spiegel der Psyche. Bern, 1993.

Wolff C. Augenblicke verandem uns mehr als die Zeit. Autobiographic. Kranichstein, 2003.

Wolff H. Hintergrund fur Liebe. Mit einem Nachwort von Marion Detjen. Bonn, 2020.

Wolff K. Autoren — Bucher — Abenteuer. Betrachtungen und Erinnerungen eines Verlegers. Berlin, 2004.

Герман Гессе

Decker G. Hesse. Der Wanderer und sein Schatten. Biographie. Miinchen, 2012.

Michels V. Hermann Hesse. Leben und Werk im Bild. Frankfurt, 1981.

Michels V. «In den Niederungen des Aktuellen». Hermann Hesse. Die Briefe 1933–1939. Berlin, 2018.

Reetz B. Hesses Frauen. Berlin, 2012.

Сальвадор Дали

Bona D. Gala. Mein Leben mit Eluard und Dali. Frankfurt, 1996.

Genzmer H. Dali und Gala. Berlin, 1998.

McGirk T. Gala. Dalis skandalose Muse. Miinchen, 1989.

Альфред Дёблин

Doblin. 1878–1978. Eine Ausstellung des Deutschen Literaturarchivs. Marbach, 1978.

Kohn E. YollaNiclas und Alfred Doblin. Engelrod, 2017.

Марлен Дитрих

Rai E. Im Licht der Zeit. Miinchen, 2019.

Spoto D. Marlene Dietrich. Die groBe Biographie. Miinchen, 1992.

Wieland K. Dietrich & Riefenstahl. Die Geschichte zweier Jahrhundertfrauen. Miinchen, 2011.

Кристофер Ишервуд

Isherwood C. Christopher und die Seinen. Berlin, 1992.

Isherwood C. Lowen und Schatten. Eine englische Jugend in den zwanziger Jahren. Berlin, 2010.

Маша Калеко

Kaleko M. Das lyrische Stenogrammheft. Berlin, 1933.

Rosenkranz J. Mascha Kaleko. Biografie. Miinchen, 2007.

Эрих Кестнер

Hanuschek S. «Keiner blickt dir hinter das Gesicht». Das Leben Erich Kastners. Miinchen, 1999.

Kastner E. Kastner fur Erwachsene. Zurich, 1966.

Kastner E. Literarische Publizistik. 1923–1933. 2 Bd. Zurich, 1989.

Kastner E. Dieses Naja, wenn man das nicht hatte! Ausgewahlte Briefe von 1909–1972 / Herausgegeben von Sven Hanuschek. Zurich, 2003.

Kastner E. Der Gang vor die Hunde (1931). Zurich 2013.

Эрнст Людвиг Кирхнер

Kornfeld E.W. Ernst Ludwig Kirchner. Dresden. Berlin. Davos. Bern, 1979.

Kornfeld E.W. «Zu Ernst Ludwig Kirchners Suizid am 15. Juni 1938» // Schriften zu Ernst Ludwig Kirchner. Bd. IV. Bern, 2021.

Виктор Клемперер

Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха: Записная книжка филолога [1947] / пер. А. Григорьева. М.: Прогресс-Традиция, 1998.

Klemperer V. Licht und Schatten. Kinotagebuch 1929–1945. Berlin, 2020.

Nowojski W. und Klemperer H. (Hrsg.). «Ich will Zeugnis ablegen bis zum letzten». Tagebiicher 1933–1945. 8 Bd. Berlin, 1995.

Готфрид фон Крамм

Nordalm J. Der schone Deutsche. Das Leben des Gottfried von Cramm. Hamburg, 2021.

Рут Ландсхоф

Blubacher Th. Die vielen Leben der Ruth Landshoff-Yorck. Frankfurt, 2015.

Burger J. Im Schattenreich der wilden Zwanziger. Fotografien aus dem NachlaB von Ruth Landshoff-Yorck. Marbach, 2017.

Landshoff R. Klatsch, Ruhm und kleine Feuer. Biographische Impressionen. Frankfurt, 1997.

Landshoff R. Roman einer Tanzerin / Herausgegeben und mit einem Nachwort versehen von Walter Fahnders. Berlin, 2002.

Landshoff R. Das Madchen mit wenig PS. Feuilletons aus den zwanziger Jahren / Herausgegeben von Walter Fanders. Berlin, 2015.

Landshoff R. Die Vielen und der Eine. Hamburg, 2020.

Тамара де Лемпицка

Claridge L. Tamara de Lempicka. Ein Leben fur Dekor und Dekadenz. Frankfurt, 2002.

Lempicka-Foxhall K. de. Tamara de Lempicka. Malerin aus Leidenschaft. Femme Fatale der 20er Jahre. Miinchen, 1987.

Лотте Ленья и Курт Вайль

Rosteck J. Zwei auf einer Insel. Lotte Lenya und Kurt Weill. Berlin, 1999.

Spoto D. Die Seerauber-Jenny. Das bewegte Leben der Lotte Lenya. Munchen, 1990.

Альма Малер-Верфель

Buchmayr F. Der Priester in Almas Salon. Johannes Hollnsteiners Weg von der Elite des Standestaats zum NS-Bibliothekar. Weitra, 2003.

Hilmes O. Witwe im Wahn. Das Leben der Alma Mahler-Werfel. Munchen, 2004.

Генрих Манн

Fliigge M. Heinrich Mann. Eine Biographie. Reinbek, 2006.

Fliigge M. Traumland und Zuflucht — Heinrich Mann in Frankreich. Frankfurt, 2013.

Jungling K. Nelly Mann. «Ich bin doch nicht nur schlecht». Eine Biographie. Berlin, 2008.

Jaspers W. Die Jagd nach Liebe — Heinrich Mann und die Frauen. Frankfurt, 2007.

Клаус Манн

Манн К. Мефистофель. История одной карьеры [1936] / пер. К. Богатырёва. М.: Терра, 1999.

Berger R. Tanz auf dem Vulkan. Gustaf Griindgens und Klaus Mann. Darmstadt, 2016.

Mann K. Tagebiicher. 1931–1949. Munchen, 1987–1991.

Mann K. Briefe. Berlin und Weimar, 1988.

Mann K. Speed. Erzahlungen aus dem Exil. Reinbek, 1990.

Mann K. Briefe und Antworten. 1922–1947 / Herausgegeben von Martin Gregor-Dellin. Reinbek, 1991.

Mann K. Der Vulkan. Roman unter Emigranten. Reinbek, 1999.

Naumann U. (Hrsg.). «Ruhe gibt es nicht, bis zum SchluB». Klaus Mann (1906–1949). Bilder und Dokumente. Reinbek, 1999.

Naumann U. (Hrsg.). Die Kinder der Manns. Ein Familienalbum. Reinbek, 2005.

Schaenzler N. Klaus Mann. Eine Biographie. Frankfurt, 1999.

Томас Манн

Mann T. Die Tagebiicher. 1933–1934, 1935–1936, 1937–1939. Frankfurt, ab 2010.

Marbacher Magazin. 89/2000: «„Alles ist wertlos“. Thomas Mann in Nidden». Marbach, 2000.

Эрика Манн

Mann E. Wenn die Lichter ausgehen. Geschichten aus dem Dritten Reich. Reinbek, 2005.

Mann E. und Mann K. Das Buch von der Riviera. Reinbek, 2019.

Strohmeyer A. Dichterkinder. Liebe, Verrat und Drama — der Kreis um Klaus und Erika Mann. Munchen, 2020.

Wendt G. Erika und Therese. Erika Mann und Therese Giehse — eine Liebe zwischen Kunst und Krieg. Munchen, 2018.

Генри Миллер

Генри Миллер. Тихие дни в Клиши [1956] / пер. Л. Лебедевой, А. Ливерганта, Ю. Моисеенко, Н. Пальцева. М.: ACT, 2011. Dearborn М. Henry Miller. Eine Biographie. Munchen, 1991.

Ferguson R. Henry Miller. Ein Leben ohne Tabus. Munchen, 1991.

Ли Миллер

Burke C. Lee Miller. On Both Sides of the Camera. London, 2005.

Miller L. Ausstellungskatalog Albertina Wien. Wien, 2015.

Penrose A. Surrealist Lee Miller. London, 2019.

Владимир Набоков

Бойд Б. Владимир Набоков: русские годы. Биография [1990] / пер. Г. Лапина. СПб.: Симпозиум, 2001.

Набоков В.В. Письма к Вере. М.: КоЛибри, 2019.

Урбан Т. Набоков в Берлине [1999] / пер. С. Рожновского. М.: Аграф, 2004.

Maar М. Solar Rex. Die schone bose Welt des Vladimir Nabokov. Berlin, 2007.

Zimmer D.E. Nabokovs Berlin. Berlin, 2001.

Анаис Нин

Нин А. Дневник 1931–1934 годов. Рассказы / пер. Е. Храмова. М.: Астрель; ACT, 2004.

Bair D. Anal’s Nin. Eine Biographie. Munchen, 1998.

Nin A. Die Tagebucher der Anal’s Nin. 3 Bd. Munchen, 1987.

Nin A. Henry, June und ich. Intimes Tagebuch. Munchen, 1991.

Nin A. Trunken vor Liebe. Intime Gestandnisse. Bern, 1993.

Пабло Пикассо

Caws M.A. Picasso’s Weeping Woman: The Life and Art of Dora Maar. New York, 2010.

Dupuis-Labbe D. Pablo Picasso und Marie-Therese Walter. Zwischen Klassizismus und Surrealismus. Graphikmuseum Picasso Munster. Bielefeld, 2004.

Richardson J. A Life of Picasso. The Triumphant Years 1917–1932. Volume III. New York, 2007.

Эрих Мария Ремарк

Katz G. Liebe Mich! Erich Maria Remarque und die Frauen. Berlin, 2018.

Sternburg W. von. Erich Maria Remarque. «Als ware alles das letzte Mai». Eine Biographie. Koln, 1998.

Йозеф Рот

Poт Й. Берлин и окрестности / сост. и пер. М. Рудницкого. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013.

Bronsen D. Joseph Roth. Eine Biographie. Koln, 1974.

Kreis G. «Was man glaubt, gibt es». Das Leben der Irmgard Keun. Zurich, 1991.

Roth J. Ich zeichne das Gesicht der Zeit. Essays. Reportagen. Feuilletons. Gottingen, 2010.

Sternburg W. von. Joseph Roth. Eine Biographie. Koln, 2009.

Weidermann V. Ostende. 1936. Sommer der Freundschaft. Koln, 2014.

Май Рэй

Ман Рэй. Автопортрет [1963] / пер. Я. Кюст, А. Логиновой, Э. Новопашенной, А. Устюжаниной. СПб.: Клаудберри, 2020.

L’Ecotais Е. de. Man Ray. Das photographische Werk. Munchen, 1998.

Man Ray. Unbekiimmert, aber nicht gleichgtiltig. Ausstellung Martin Gropius Bau. Berlin, 2008.

Schwarz A. Man Ray. Munchen, 1980.

Курт Тухольский

Bemann H. Kurt Tucholsky. Eine Biographie. Berlin, 1984.

Horner U. Ohne Frauen geht es nicht. Kurt Tucholsky und die Liebe. Berlin, 2017.

Lenze N. (Hrsg.). Tucholsky in Berlin. Gesammelte Feuilletons 1912–1950. Berlin, 2007.

Matthias L. Ich war Tucholskys Lottchen. Hamburg, 1962.

Tucholsky K. SchloB Gripsholm. Berlin, 1931.

Tucholsky K. Gesamtausgabe. Texte und Briefe / Herausgegeben von Antje Bonitz, Dirk Grathoff, Michael Hepp, Gerhard Kraiker. 22 Bd. Reinbek, ab 1996.

Зельда и Скотт Фицджеральд

Фицджеральд 3. Спаси меня, вальс [1932] / пер. Л. Володарской. М.: ACT, 2014.

Фицджеральд Ф.С. Ночь нежна [1934] / пер. Е. Калашниковой. М.: Художественная литература, 1971.

Citati Р. Schon und verdammt. Ein biographischer Essay tiber Zelda und F. Scott Fitzgerald. Zurich, 2009.

Fitzgerald F.S. und Fitzgerald Z. Lover! Briefe. Ausgewahlt von Hanns Zischler. Munchen, 2005.

Karl M. Wir brechen die 10 Gebote und uns den Hals. Zelda und F. Scott Fitzgerald. Eine Biographie. Salzburg, 2011.

Turnbull A.F. Scott Fitzgerald. Das Genie der wilden zwanziger Jahre. Miinchen, 1986.

Карл Фольмёллер

Dillmann K.K. Karl Gustav Vollmoeller. Eine Zeitreise durch ein bewegtes Leben. Freiberg, 2000.

Vollmoeller K. Aufsatze zu Leben und Werk. Berlin und Vilnius, 2007.

Харро и Либертас

Benz W. Im Widerstand. GroBe und Scheitem der Opposition gegen Hitler. Munchen, 2018.

Hans C. Harro Schulze-Boysen — Wege in den Widerstand. Koblenz, 1995.

Kettelhake S. «Erzahl alien, alien von mir!» Das schone kurze Leben der Libertas Schulze-Boysen. Munchen, 2008.

Ohler N. Harro & Libertas. Eine Geschichte von Liebe und Widerstand. Koln, 2019.

Эрнест Хемингуэй

Хемингуэй Э. Первые сорок девять / пер. В. Вебера, Н. Волжиной и др. М.: ACT, 2015.

Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой [1964] / пер. В. Голышева. М.: ACT, 2015.

Hemingway Е. und Fitzgerald F.S. Wir sind verdammt lausige Akrobaten. Eine Freundschaft in Briefen / Herausgegeben von Benjamin Lebert. Hamburg, 2013.

Lynn K.S. Hemingway. Eine Biographie. Reinbek, 1989.

Эрнст Юнгер

Юнгер Э. Сады и дороги. Дневник 1939–1940 годов [1942] / пер. Е. Воропаева. М.: Ад Маргинем Пресс, 2008.

Kiesel Н. Ernst Junger. Die Biographie. Munchen, 2007.

Villinger I. Gretha Junger. Die unsichtbare Frau. Stuttgart, 2020.

Благодарности

Эта книга появилась благодаря прекрасным работам многих авторок и авторов, описавших судьбы ее героев на протяжении двадцатых и тридцатых годов. В разделе «Избранная литература о главных героях книги» перечислены произведения, которые очень помогли мне в работе. Кроме того, я хочу отдельно поблагодарить тех, кто лично помогал мне своими идеями: Ян Бюргер, Маркус Гертнер, Дуре Грюнбайн, Марион Детьен, Эберхард В. Корнфельд, Хельмут Летен, Урсула Мерц, Кристоф Мюллер, Йенс Нордальм, Мария Пивоварски, Адам Собочински, Михаэль Тётенберг, Никола Хервег, Хольгер Хоф, Кристоф Штёльцль и Беньямин фон Штукрад-Барре.

Четырех человек я хочу особо поблагодарить за внимательное рецензирование рукописи: это Эрхард Шютц, который был также первым профессиональным читателем книги «1913», Михаэль Маар, Ева Менассе и Уве Науман.

Также я признателен за помощь и множество важных дополнений руководительнице издательства S. Fischer Ver lag Сив

Бублиц и моей редакторке Елене Фрам. Я благодарю также моего агента Маттиаса Ландвера.

Примечания

1

Romanisches Cafe — знаменитое берлинское кафе, находившееся на улице Курфюрстендамм, излюбленное место встречи интеллектуалов и художников. Захват власти нацистами и эмиграция большинства завсегдатаев означали конец для художественного кафе. Здание было полностью разрушено во время бомбардировки в 1943 году. В 1959 году на этом месте был построен «Европа-центр». — Здесь и далее — примечания переводчика.

2

Kasseler — традиционное блюдо из свинины.

3

Так — «Что же это такое — любовь?» — называется песня американского композитора Коула Портера (1891–1964).

4

Билли Вильдер (Уайлдер) (1906–2002) — немецко-американский режиссер и сценарист. Среди самых известных его фильмов — «Бульвар Сансет» (1950), «В джазе только девушки» (1959), «Квартира» (1960). В этой книге он появляется еще в немецкий период своей жизни, поэтому используется немецкая транскрипция фамилии.

5

Отсылка к характеристике, которую дал Берлину правящий бургомистр Клаус Воверайт в 2003 году: «arm, aber sexy» — «бедный, но клевый».

6

Wannsee (нем.) — озеро и одноименный район на окраине Берлина. Район застроен виллами, берега озера — популярное место отдыха.

7

Имеется в виду один из проектов архитектора-модерниста Бруно Таута (1880–1938) — поселок Hufeisen («Подкова») в Берлине, построенный в 1925–1933 годах. Главный корпус имеет в плане форму подковы.

8

Двухуровневые экзамены, дающие право на преподавание в старших классах лицея и в высшей школе. Готовятся к ним после записи в течение года.

9

Народный обозреватель — ежедневная газета, издание нацистской партии НСДАП.

10

Карл Густав Фольмёллер (1878–1948) — немецкий археолог, филолог, поэт, драматург, сценарист, переводчик, автогонщик, авиаконструктор. Добился больших успехов и в других областях. Проживал одновременно в Берлине, Париже, Голливуде и в Венеции, где владел палаццо «Vendramin».

11

Из стихотворения «Умирать иным…» (1895; пер. Ю. Корнеева).

12

«Der Rosenkavalier» — комическая опера Рихарда Штрауса, созданная в 1909–1910 годах на либретто Гофмансталя. Главный герой оперы граф Октавиан выступает и в качестве мужчины, и в качестве женщины; исполняет эту роль всегда женщина.

13

Район Берлина, традиционное место сосредоточения гей-баров, вокруг которых селится и их публика.

14

Название магазина созвучно с немецким словом Delle — вмятина.

15

Веймарская республика (Weimarer Republik) — принятое в историографии наименование Германии в 1918–1933 годах по принятой в Веймаре 11 августа 1919 года новой демократической конституции. Официально страна продолжала именоваться «Германское государство» (Deutsches Reich). Для Веймарской республики были характерны экономические кризисы, острая политическая борьба и активная культурная жизнь. Крушением Веймарской республики стал приход к власти нацистов, установивших свою диктатуру.

16

Ehemann (нем.) — буквально: муж, супруг.

17

Холодный северный и северо-восточный ветер.

18

Школа «Баухаус» начала свою работу в 1919 году в городе Веймар, а в 1925 году переехала в Дессау.

19

Йозеф фон Штернберг (1894–1969), также Джозеф фон Штернберг — немецкий и американский режиссер, сценарист, продюсер. В данной книге появляется в немецкоязычном контексте, поэтому используется транскрипция имени «Йозеф».

20

Конрад Аденауэр (1876–1967) — немецкий государственный и политический деятель. В 1917–1933 годах — обер-бургомистр Кёльна, в 1917–1933 — первый федеральный канцлер ФРГ.

21

«Mensch, argere dich nicht» (нем.) — популярная в Германии настольная игра с фишками и кубиком.

22

Историческая область на юго-западе Германии, в Баварии.

23

Готфрид фон Крамм (1909–1976) — один из ведущих теннисистов мира в середине 1930-х (вторая ракетка мира в 1936 и 1937 годах). Отличался джентльменским поведением на корте.

24

«Neue Sachlichkeit» (нем.) — художественное течение в Германии второй половины 1920-х годов (так называемые «золотые двадцатые»), охватившее живопись, литературу, архитектуру, фотографию, кино, музыку. Противостояло позднему романтизму и экспрессионизму.

25

Пер. А. Равиковича.

26

Из стихотворения Готфрида Бенна «Эпилог» (пер. О. Татариновой).

27

«Ich bin von Kopf bis FuB auf Liebe eingestellt» (нем.) — знаменитая песня, которую Марлен Дитрих исполняет в фильме «Голубой ангел». Фридрих Холлендер — автор музыки и текста песни.

28

Huis Doorn (нидерл.) — поместье близ одноименного города в Нидерландах, где провел последние двадцать лет своей жизни и похоронен кайзер Вильгельм II.

29

Отсылка к философии Хайдеггера, у которого понятие «заброшенность в мир» означает неизбежное возлагание ответственности за существование на свое собственное бытие-в-мире.

30

Пер. Г. Снежинской.

31

Пер. Е. Федосюк.

32

Пер. К. Богатырёва.

33

Фамилия Ауслендер (Auslander) означает «иностранец».

34

Nidden (нем.) — ранее рыбацкая деревня, в настоящее время курортный поселок Нида на территории Литвы.

35

«Трое с бензоколонки», («Die Drei von der Tankstelle») — немецкий фильм в жанре музыкальной комедии. Вышел на экраны в 1930 году. Фильм стал большим успехом для кинокомпании UFA, превзойдя по кассовым сборам даже «Голубого ангела». Песни из фильма сохраняют в Германии известность вплоть до XXI века.

36

Регион, в котором находится Берлин, административно не являющийся его частью.

37

Эрнст Ровольт (1887–1960) — немецкий издатель, основатель издательства Rowohlt Verlag.

38

«Не до побед. Всё дело в одоленьи» (пер. Б. Пастернака).

39

Riesenburg (нем.) — буквально: огромный город / огромная крепость

40

«Der Monch am Meer» — картина немецкого художника Каспара Давида Фридриха.

41

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия — политическая партия в Германии, существовавшая с 1920 по 1945 год, с января 1933 года — правящая, а с июля 1933 года до мая 1945 года — единственная законная партия в нацистской Г ермании.

42

Рейхсканцлер Германии с декабря 1932 по январь 1933 года и последний глава правительства Веймарской республики.

43

Пауль фон Гинденбург — президент Германии с 1925 по 1934 год. Первый и единственный в истории Германии человек, избранный главой государства на прямых всенародных выборах.

44

Цит. по: Малапарте К. Техника государственного переворота / Пер. Н. Кулиш. М.: Аграф, 1998.

45

Ascona (итал.) — городок и коммуна в Швейцарии, в кантоне Тичино, на озере Лаго-Маджоре.

46

Monte Verita (итал.) — небольшой холм в Асконе. В конце XIX века учительница музыки Ида Хофман и сын магната из Антверпена Генри Эдековен с друзьями купили этот холм и основали колонию для тех, кто стремится к истине. Отсюда название Монте-Верита — гора истины. Позднее здесь жили приверженцы Карла Дифенбаха, одного из основателей движения «Лебенсреформ», предтечи хиппи.

47

Хижина или маленький летний домик на берегу.

48

Величие, масштаб (итал.).

49

«Новый ангел». О нем Беньямин пишет в статье «О понятии истории» (1940).

50

Сейчас город Зеленоградск в Калининградской области России.

51

Вольный пересказ письма Сталина Аллилуевой от 21 июня 1930.

52

Алиса Эрнестина Прен (1901–1953) — французская певица, актриса, художница, модель сюрреалистов и художников парижской школы.

53

Популярный в Германии тип соревнований на велотреке, в котором участвуют команды из двух-трех велосипедистов, сменяющих друг друга на протяжении шести дней.

54

Галина Антоновна Егорова (урожденная Цешковская) — жена маршала А. И. Егорова, актриса, певица, была арестована и расстреляна в 1938 году. В описываемом застолье участвовал и ее муж.

55

Hofbrauhaus («Придворная пивоварня») — всемирно известный большой пивной ресторан с пивным садом.

56

Имеется в виду роман Юдит (Джудит) Керр «Как Гитлер украл розового кролика» (1971).

57

Отсылка к Ноябрьской революции 1918 года, завершившейся отречением императора, провозглашением республики и принятием так называемой Веймарской конституции.

58

Rosenmontag (нем.) — кульминация карнавала перед наступлением Пепельной среды и Великого поста.

59

Rotfrontkampferbund («Союз красных фронтовиков») — боевая организация Коммунистической партии Германии.

В 1927 году «Рот-Фронт» насчитывал около 110 000 членов.

60

Регион на западе Германии, для которого характерны леса и невысокие горы.

61

Вилли Брандт (1913–1992) — председатель Социал-демократической партии Германии (1964–1987), четвертый федеральный канцлер ФРГ (1969–1974), лауреат Нобелевской премии мира (1971).

62

Легендарный немецкий боксер. С 1930 года снимался в кино.

63

Наталия Ландауэр и Салли Боулз — персонажи романа Кристофера Ишервуда «Прощай, Берлин» (1939).

64

Книга вышла в 1945 году, в нее вошли «Прощай, Берлин» и «Мистер Норрис меняет поезда».

65

«Спокойная» (франц.).

66

«Жить было хорошо» (франц).

67

Безумная любовь (франц.).

68

«LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога» вышла в 1947 году. Книга посвящена языку национал-социалистов, особенностям словоупотребления и фразеологии в Третьем рейхе, где были очень употребительны сокращения типа BDM (Bund Deutscher Madel), HJ (Hitlerjugend), DJ (Deutsches Jungvolk) и т. д. Аббревиатура LTI (Lingua Tertii Imperii) в названии пародирует этот новояз.

69

Ассимилированная еврейка, писательница и хозяйка знаменитого литературного салона, который посещали Гейне, Берне, Шеллинг, Шамиссо и другие выдающиеся ее современники. Ее письма и дневники легли в основу книги Ханны Арендт «Рахель Фарнхаген: жизнь еврейки» (1957). Муж Рахели, Карл Август Фарнхаген (1785–1858) был писателем.

70

Великие умы испытывают похожие чувства (англ.).

71

Пер. В. Топорова.

72

Пер. Н. Грубы.

73

В оригинале: Nusch (нем.) — тазик.

74

«Черный мужчина и белая леди» (англ.).

75

«Geheimes Deutschland» — название одного из стихотворений Стефана Георге. Кроме того, так назывался эзотерический круг почитателей Георге.

76

Речь идет о библиотеке немецкого историка искусства, этнографа и культуролога Аби Варбурга (1866–1929), насчитывавшей 60 000 томов. В 1944 году Институт Варбурга стал подразделением Лондонского университета.

77

«Время обсерватории: Влюбленные» (франц.).

78

«Путч Рёма», или «Ночь длинных ножей» — расправа над руководителями СА 30 июня 1934 года, которую национал-социалистическая пропаганда представила как превентивную меру против надвигающегося путча штурмовиков во главе

с Эрнстом Рёмом.

79

Норман Олер (род. 1970) — немецкий писатель, автор книги «Нагго & Libertas» (2019).

80

Kraut (англ.) — американское прозвище немцев, означающее «капустник», образовано от нем. «Sauerkraut» — названия национального немецкого блюда из квашеной капусты. Аналог русского «фриц».

81

Имеется в виду немецкий немой фильм «Венера с Монмартра» (1925).

82

В оригинале игра слов: имя Эрнст (Ernst) означает «серьезный».

83

См. русский перевод А. Руднева: http://fitzgerald.narod.ru/zelda/provedite.html

84

«Во власти добрых сил» («Von guten Machten treu und still umgeben») — последнее, написанное перед казнью стихотворение Дитриха Бонхёффера, часто исполняется на богослужениях. Пер. Е. Ури и А. Тихомирова.

85

Пер. Е. Калашниковой.

86

«Chronik der Geftlhle» (нем.) — роман Александра Клюге (род. 1932), писателя, режиссера, одного из идеологов «нового немецкого кино», вышел в 2000 году, русский перевод — в 2004 году.

87

Steinhuder Meer — большое озеро в Нижней Саксонии.

88

Стихотворение «День окончания лета» («Tag, der den Sommer endet»). Пер. И. Колычева.

89

Стихотворение «Auf deine Lider senk ich Schlummer», в переводе В. Топорова называется «Неизбывно».

90

Hoffnung (нем.) — надежда.

91

Союз Спартака (Spartakusbund) — марксистская революционная организация, которая возникла в 1918 году из группы социалистов «Интернационал» и вошла в созданную в 1919 году Коммунистическую партию Германии.

92

Детство и юность Тамара де Лемпицка провела в Москве, с 1910 по 1919 год жила в Петербурге — Петрограде.

93

Пер. К. Богатырёва.

94

«Записки Мальте Лауридса Бригге» (пер. Е. Суриц).

95

Имеется в виду покушение в Берлине на П. Н. Милюкова, совершенное эмигрантами-монархистами 22 марта в 1922 года, во время которого погиб отец писателя Владимир Дмитриевич Набоков, юрист, публицист, один из лидеров Конституционнодемократической партии.

96

Речь идет о Russische Vertrauensstelle — Управлении делами русской эмиграции (УДРЭ), созданном нацистами в мае 1936 года, одним из руководителей которого был убийца отца Набокова Сергей Таборицкий.

97

Американская писательница и журналистка, автор книги «Вера» (2000), биографии жены Набокова.

98

Кезекухен (Kasekuchen) — немецкий сырный десерт, родственный чизкейку.

99

Известно также как Мюнхенский сговор между Германией, Великобританией, Францией и Италией, по которому Чехословакия должна была в течение десяти дней освободить и уступить Германии Судетскую область.

100

Пер. М. Хрусталёва.

101

Бесси Уоллис Симпсон (1896–1986) — с 1937 года герцогиня Виндзорская; ее супруг, герцог Виндзорский и король Великобритании Эдуард VIII, отрекся от престола в 1936 году.

102

Ремарк Э. М. «Скажи мне, что ты меня любишь…» Письма к Марлен Дитрих / пер. Е. Факторович. М: ACT, 2017.

103

«’S ist Krieg! ’s ist Krieg!» — цитата из стихотворения Маттиаса Клаудиуса 1778 года, описывающего ужасы войны.

104

23 августа 1939 года был заключен пакт Молотова — Риббентропа, разделивший сферы влияния в Европе между Германией и СССР. 1 сентября 1939 года Германия начала вторжение в Польшу, а 17 сентября 1939 года в Польшу вторглись советские войска.

105

Имеется в виду смерть Вальтера Беньямина в сентябре 1940 года на франко-испанской границе.

106

Пер. С. Ромашко.

107

Вольная цитата из работы Сартра «Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии» («L’Etre et le neant: Essai d’ontologie phenomenologique»).

108

Добро пожаловать (франц.).

109

Bund Deutscher Madel (BDM) — женская молодежная организация в нацистской Германии, входившая в гитлерюгенд и объединявшая девушек в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет.

Content

Иллиес Флориан Любовь в эпоху ненависти. Хроника одного чувства, 1929-1939

Флориан Иллиес Любовь в эпоху ненависти Хроника одного чувства. 1929–1939

До

1933

После

Библиография

Благодарности

Примечания