Роберт Говард

АЛЬМАРИК

ПРЕДИСЛОВИЕ

В мои начальные намерения не входило разглашение местопребывания Исайи Керна и окружающей его тайны. Изменение планов было вызвано самим Керном, сохранившем, по-видимому, естественное человеческое желание поведать свою историю миру, к коему он перестал принадлежать и чьи представители теперь никогда не смогут до него добраться. То, что он хочет рассказать, — его дело. Но одну сторону моего участия в происшедшем я не стану разглашать я утаю способ переброски Исайи Керна с родной Земли на планету, о котором не могли мечтать и самые раскованные теоретики астронавигации. Не стану разглашать я и способ, с помощью которого мне удалось впоследствии установить с ним связь и услышать эту историю из его собственных уст, призрачно прошептанную сквозь космическое пространство.

Позволю себе заметить, что все произошло непредумышленно. Проводя научные эксперименты, я совершенно случайно наткнулся на Великий Секрет и даже не думал о его практическом использовании вплоть до той ночи, когда Исайя Керн, затравленный человек с обагренными кровью руками, нашел дорогу в мою затемненную обсерваторию. Его привел ко мне слепой инстинкт загнанного существа, ищущего логово, где можно повернуться лицом к погоне и отчаянно защищаться.

Разрешите мне заявить со всей определенностью, что, несмотря на все свидетельствующие против него обстоятельства, Исайя Керн не преступник и никогда им не был. В данном конкретном случае он оказался простой пешкой в игре коррумпированной политической машины, обрушившейся на него, когда он, осознав свое положение, отказался идти на поводу. И вообще буйная и неуправляемая природа его поступков была прямым следствием его особого склада.

Наука в конце концов начинает признавать существование реального смысла в популярной фразе «родившийся не в свое время». Есть натуры, настроенные в унисон с определенными фазами исторических эпох, и если случайно они попадают во враждебный их реакциям и эмоциям век, то невольно испытывают трудности адаптации. Это еще один пример непостижимых законов природы, плавное течение коих иногда нарушается чем-то вроде космической трещины или столкновения, ведущего к катастрофическим результатам для отдельного человека или людской массы.

Многие люди рождаются не в своем столетии. Исайя Керн был рожден не в своей эпохе. Не будучи слабоумным или примитивным представителем низшего класса, а наоборот, обладая умом, намного превосходящим средний уровень, он тем не менее явно не вписывался в современный век. Мне никогда больше не встречался интеллигентный человек, настолько плохо подходящий для жизни в технической цивилизации. Обратите внимание, я говорю о нем в прошедшем времени; Исайя Керн жив по космическим меркам, но по земным — мертв, и никогда нога его не ступит на эту землю.

Он обладал неугомонной натурой, нетерпимой к ограничениям и не признающей над собой никакой власти. Не будучи задирой, он в то же время отказывался смириться с хотя бы малейшим ущемлением своих прав. Страсти его были примитивны, характер — вспыльчив, а по храбрости он не уступал никому из живущих на этой планете. В течение всей жизни он был вынужден сдерживать себя. Даже на соревнованиях ему приходилось держать себя в руках, чтобы не изувечить соперников. Короче говоря, Исайя Керн был капризом природы — человеком, чье физическое развитие и наклонности натуры отдавали первобытностью.

Рожденный на юго-западе в семье коренных переселенцев, он происходил из рода, у которого склонность к насилию была в крови, а война, наследственная вражда и схватки с человеком и природой — традициями. Горная страна, где он провел детство, жила по этим обычаям. Соревнования — я имею в виду физические состязания — были для него дыханием жизни. Без них он чувствовал себя неприкаянно. Но его карьера футбольного игрока была отмечена серьезными травмами противника. Он был заклеймен как чрезмерно грубый человек, стремящийся в игре не к выигрышу, а к тому, чтобы покалечить своих соперников. Это было несправедливо. Травмы были просто следствием его огромной физической силы, намного превосходящей силы ему противостоящих.

В отличие от многих сильных людей Керн не был медлительным или апатичным гигантом; в нем бились неудержимые жизненные силы. В пылу борьбы он забывал о самоконтроле, и в результате — сломанные конечности или треснувшие черепа соперников.

Это было причиной его ухода из университетской жизни — неудовлетворенный и озлобленный, он появился на профессиональном ринге. И опять злой рок настиг его. Не успев провести ни одного боя, он во время тренировки почти до смерти избил своего спарринг-партнера. Газеты с радостью ухватились за происшествие и раздули его без всякой меры, в результате контракт Керна был аннулирован.

Растерявшийся и неудовлетворенный, этот неугомонный Геркулес отправился странствовать по миру, изыскивая выход для огромных жизненных сил, бушующих внутри его, тщетно пытаясь найти применение своим устремлениям, зародившимся в тусклые дни кровавой юности мира и так неожиданно проявившимся в нем.

Следует упомянуть о последней вспышке слепой ярости, после которой он был навсегда изгнан из мира, где столь неприкаянно скитался. Эту сенсацию газеты подавали под кричащими заголовками. История была стара как сама жизнь — прогнившие городские власти, бесчестный политический босс и человек, выбранный без его ведома в качестве орудия-марионетки.

Беспокойный, уставший от монотонности жизни, в которую он не вписывался, Керн стал идеальным инструментом — на какое-то время. Но он не был ни преступником, ни простаком. Разобравшись в игре быстрее, чем ожидалось, он занял жесткую позицию, оказавшуюся для них, ранее не сталкивавшихся с настоящими мужчинами, неожиданностью.

И все же даже в этом случае результат не был бы таким жестоким, если бы человек, использовавший Керна, обладал хоть каким-то интеллектом. Привыкший давить людей ногами и видеть, как они раболепствуют и просят пощады, босс Блейн не мог представить, что имеет дело с человеком, для которого вся его власть и богатство не значили ровным счетом ничего.

И все-таки Керн настолько был приучен к железной самодисциплине, что понадобилось непристойное оскорбление, а затем — и реальный удар со стороны Блейна, чтобы вывести его из себя. После этого впервые в жизни его необузданный характер проявился в полную силу.

Вся долго сдерживаемая и подавляемая жизненная сила выплеснулась в ударе сжатого кулака, расколов череп Блейна как яичную скорлупу и повалив его бездыханное тело на пол, прямо под стол, за которым он правил целым районом в течение стольких лет.

Керн был неглуп. Когда кровавая пелена ярости спала с глаз, он понял, что нет ни малейшей надежды избежать мести со стороны мафии, контролирующей город. Не страх был причиной его бегства из дома Блейна. Я уже говорил, что его погнал просто первобытный инстинкт в поисках удобной стены или угла, где можно повернуться лицом к преследователям и драться насмерть.

Именно это обстоятельство и привело его в мою обсерваторию.

Он бы ушел сразу же, не желая впутывать меня в свои неприятности, если бы я не убедил его остаться и рассказать свою историю. У меня давно уже зрело предчувствие трагедии такого рода. То, что ему удавалось сдерживать себя столь долго, лишь говорит о его железном характере. Натура же его была дикой и неукротимой, как у гривастого льва. У него не было никакого плана — он просто собирался забаррикадироваться и драться с полицией, пока его не изрешетят свинцом.

Не видя лучшего выхода, я поначалу согласился с ним. Я не был столь наивен, чтобы не понимать, что у него нет ни малейшего шанса выиграть дело в суде, учитывая все улики, что будут представлены против него. И вдруг мне в голову пришла идея, столь фантастическая и необычная и в то же время логичная, что я тут же обсудил её с моим гостем. Я рассказал о Великом Секрете и продемонстрировал доказательство его возможностей.

Короче, вместо ожидания неминуемой гибели я предложил ему испытать судьбу в полете сквозь космос.

И он согласился. В нашей Вселенной не было уголка, где могла бы существовать человеческая жизнь. Но я заглянул за пределы человеческих знаний, во вселенные за пределами нашей. И среди всех известных мне планет я выбрал единственную, на которой может существовать человек — дикую, первобытную и странную планету, которую я назвал Альмарик.

Как и я, Керн осознавал всю степень риска и неопределенности. Но он совершенно не испытывал страха — и дело было сделано. Исайя Керн оставил планету, на которой родился, ради несущегося далеко в космосе незнакомого, чуждого и необыкновенного мира.

ИСТОРИЯ ИСАЙИ КЕРНА

Глава I

Перемещение было настолько стремительным и кратким, что, казалось, с момента, когда я вошел в странный аппарат профессора Гильдебранда, и до момента, когда обнаружил себя стоящим под ярким потоком солнечного света, заливающего широкую равнину, прошло всего лишь мгновенье. У меня не было сомнений, что я действительно перенесся в другой мир. Пейзаж был не столь абсурдным и фантастическим, как я мог предположить, но был, несомненно, чужд всему земному.

Прежде чем изучать окружающую местность, я внимательно осмотрел себя, чтобы выяснить, перенес ли я этот ужасный полет без каких-либо повреждений. Судя по всему — перенес. Тело слушалось меня с привычной легкостью. Но я был обнажен. Гильдебранд предупредил меня, что неорганическое вещество не может пройти трансмутацию. Только живая материя в состоянии преодолеть немыслимые расстояния, разделяющие планеты, оставаясь неизменной. Мне повезло, что я не попал в страну вечных льдов. Равнина была наполнена ленивым, как бы летним, зноем. Солнце приятно согревало мои обнаженные члены.

По обе стороны простиралась огромная плоская равнина, густо поросшая короткой зеленой травой. Вдалеке эта трава была выше, и сквозь нее я заметил отблеск воды. По всей равнине эта картина повторялась, и я различил извилистые русла нескольких рек, по-видимому, не очень широких. Около них двигались темные точки, но что они из себя представляли, я определить не мог. Тем не менее было вполне очевидно, что судьба забросила меня на обитаемую планету, хотя я и не мог предположить природу ее обитателей. Мое воображение заселяло пространства кошмарными формами.

Это ужасное ощущение — быть внезапно выкинутым из привычного мира в новую, странную и неизвестную среду. Сказать, что я не был напутан перспективой, не съежился и не содрогнулся, несмотря на мирное спокойствие окружающего, — было бы лицемерием. Никогда не знавший страха, я превратился в сжавшийся комок дрожащих нервов, путающийся собственной тени. Меня окатило ощущение абсолютной беспомощности, мое тело и мощные мышцы показались мне слабыми и хрупкими, как у ребенка. Мог ли я противопоставить их неизвестному миру? В это мгновение я с радостью согласился бы вернуться на Землю к ожидавшей меня виселице, чем посмотреть в лицо неизвестным ужасам, создаваемым моим воображением. Но вскоре я убедился, что мышцы, которые я ни во что не ставил в этот момент, способны помочь мне пройти сквозь испытания более суровые, чем можно себе представить.

Негромкий звук за спиной заставил меня обернуться, и я с изумлением уставился на первого обитателя Альмарика, с которым мне пришлось повстречаться. Его ужасный вид выгнал лед из моих вен и вернул какую-то часть пошатнувшейся храбрости. Осязаемое и материальное, какую бы опасность оно ни представляло, никогда не может вызвать такой же суеверный страх, как неизвестное.

Сначала мне показалось, что передо мною стоит горилла. Одновременно с этой мыслью я понял, что это человек, но такой, с каким ни я, ни любой другой землянин никогда раньше не сталкивались.

Он был ненамного выше меня, но шире и тяжелее, с мощным плечевым поясом и толстыми, покрытыми узлами мускулов конечностями. На нем была набедренная повязка из похожего на шелк материала, стянутая широким поясом, с подвешенным длинным клинком в кожаных ножнах На ногах были сандалии, их ремешки охватывали голень Все эти детали я ухватил с первого взгляда, и внимание переключилось на выражение огромного удивления, написанное на его лице.

Такую мину трудно представить или описать. Голова квадратно покоилась на массивных плечах, шея была столь короткой, что ее едва можно было разглядеть. Челюсть — прямоугольная и мощная; и, когда тонкие губы большого рта разошлись в злобной гримасе, я разглядел его грубые, похожие на клыки, зубы. Короткая жесткая борода, покрывавшая челюсть, была подчеркнута свирепыми, загнутыми кверху усами. Почти рудиментарный нос оканчивался широкими раздувающимися ноздрями. Глаза — маленькие, налитые кровью, серо-ледяного цвета От густых черных бровей к путанице грубых лохматых волос отлого поднимался низкий скошенный лоб. Маленькие уши посажены очень близко к черепу.

Грива и борода отливали иссиня-черным, а конечности и тело этого создания почти полностью были покрыты волосами того же оттенка. Конечно, он не был волосат, как обезьяна, но более чем любое из человеческих существ, с которыми мне приходилось встречаться.

Я сразу понял, что существо, враждебное или нет, было грозной фигурой. Он явно излучал силу — жестокую, примитивную, грубую. На нем не было ни одной унции лишней плоти. Массивное, крепко сбитое тело — под волосатой кожей перекатывались мускулы, не уступающие по твердости железу. И все-таки о его опасной силе говорило не только тело. Взгляд, осанка, все его манеры выдавали мощь, за которой стоял жестокий, безжалостный ум. Встретившись с блеском налитых кровью глаз, я ощутил волну исходившего от него раздражения и почувствовал, как мои мышцы инстинктивно напряглись.

Но на какое-то мгновение моя реакция была подавлена удивлением, когда я услышал, что он говорит на чистом английском языке!

— Цак! Это что еще за человек?

Голос его был резок, раздражающ и оскорбителен. Я почувствовал, как во мне поднимается привычная кровавая злость, но я ее подавил.

— Меня зовут Исайя Керн, — кратко ответил я и запнулся, не зная, как объяснить мое присутствие на его планете.

Наглые глаза с презрением прошлись по моим лишенным волос конечностям и выбритому лицу, и, когда он заговорил, в голосе прозвучала непростительная издевка.

— Клянусь Цаком, да ты мужик или баба?

Моим ответом был чисто инстинктивный сокрушительный удар сжатого кулака, поваливший его на траву.

Меня опять подвела моя вспыльчивость. Но для угрызений совести не было времени. С криком животной ярости мой противник вскочил и, бешено рыча, бросился на меня. Я встретил его грудью, такой же отчаянный в ярости, как и он, и вступил в борьбу за свою жизнь.

Я, кому всегда приходилось сдерживаться и умерять силу, чтобы не покалечить своих товарищей, впервые в жизни оказался в захвате рук человека, превосходящего меня физически. Я это понял с первого же момента и только с помощью самых отчаянных усилий смог освободиться от стискивающих объятий.

Схватка была короткой и смертельной. Единственное, что меня спасло, — мой противник ничего не смыслил в боксе. Он мог наносить и наносил мощные удары сжатыми кулаками, но они были неуклюжи, плохо рассчитаны и беспорядочны. Трижды я высвобождался из захватов, грозивших мне переломом позвоночника. Он совершенно не умел уклоняться; ни один человек на Земле не пережил бы града ударов, обрушенных на него. И тем не менее он непрерывно наступал, пытаясь схватить меня могучими руками. Его ногти были похожи на когти, и вскоре из множества мест, где они разодрали мне кожу, обильно текла кровь.

Я не мог понять, почему он не воспользовался своим кинжалом, разве только считая, что способен раздавить меня голыми руками. В конце концов, полуослепший от моих ударов, с хлынувшей из разорванных ушей и треснувших зубов кровью, он потянулся за своим оружием, и это движение помогло мне одержать верх в схватке.

Выйдя из полуклинча, он распрямился из оборонительной стойки и выхватил свой кинжал. Я тут же провел короткий боковой удар левой в живот, вложив в него всю мощь корпуса и ног. У него судорожно перехватило дыхание, и мой кулак полностью погрузился в его живот. Он покачнулся, широко открыл рот, и я врезал правой по отвисшей челюсти. Удар начался у бедра и вобрал вес моего тела до последней унции. Он рухнул, как забитый бык, и остался недвижимо лежать; кровь растекалась по его бороде, нижняя губа была разворочена до подбородка и, по-видимому, кроме всего прочего, я сломал ему челюсть.

Тяжело дыша после отчаянной борьбы, с ноющими от сокрушающей хватки мускулами, я разжал кулаки, пошевелил кровоточащими, сбитыми костяшками пальцев и посмотрел на свою жертву, пытаясь понять, не подписал ли я себе собственный приговор. Без сомнения, теперь я не мог рассчитывать ни на что, кроме враждебности со стороны жителей Альмарика. Ну и черт с ними, подумалось мне, семь бед — один ответ. Наклонившись, я лишил моего противника единственного предмета одежды — пояса и оружия и надел их на себя. Проделав это, я ощутил некоторое возрождение уверенности в своих силах. По крайней мере, я был частично одет и вооружен.

Я тщательно исследовал кинжал. Более смертоносного оружия мне никогда не доводилось видеть. Клинок был примерно девятнадцати дюймов в длину, обоюдоострый и заточенный, как бритва. Широкий у рукояти, он сужался к концу до толщины гравировальной иглы. Головка и гарда эфеса сделаны из серебра, а рукоять покрыта кожей, напоминающей шагреневую. Лезвие, несомненно, было из стали, но такого качества, которое мне никогда раньше не приходилось встречать. В целом кинжал был верхом оружейного искусства и свидетельствовал о высоком уровне культуры его создателей.

С восхищением рассмотрев добытое оружие, я опять повернулся к своей жертве, начавшей проявлять признаки возвращения сознания. Инстинкт заставил прочесать взглядом поросшие травой окрестности, и вдалеке, с южной стороны, я увидел группу движущихся ко мне фигур. Это определенно были мужчины, причем вооруженные. Я заметил сверкнувшую на солнце сталь. Возможно, это люди из племени моего врага. Если они обнаружат меня над их бесчувственным товарищем и одетым в завоеванные трофеи — нетрудно представить их реакцию.

Я огляделся по сторонам в поисках убежища или пути к отступлению и увидел, что на некотором расстоянии равнина переходит в низкие, покрытые зеленью предгорья. За ними шли более высокие холмы, поднимаясь все выше и выше сомкнутыми грядами. Еще раз бросив взгляд на далекие фигурки, я понял, что сейчас они скроются в высокой траве вдоль русла реки, которую им придется преодолеть, чтобы достичь места, где стоял я.

Не теряя ни секунды, я повернулся и быстро побежал в сторону холмов. Не снижая темпа, я достиг подножия первых предгорий и рискнул оглянуться; я задыхался, сердце бешено колотилось в груди. Я еще мог различить моего противника — маленький силуэт на огромной равнине. Из высокой травы показалась группа, встречи с которой я пытался избежать, и заторопилась к нему.

Взмокший от пота и дрожащий от усталости, я рванул вверх по пологому склону. На гребне еще раз оглянулся — фигурки уже столпились вокруг поверженного. После чего я стал быстро спускаться по противоположному склону и потерял их из виду.

Через час я оказался на сильно пересеченной местности, отличавшейся от всего, что мне встречалось раньше. Со всех сторон поднимались крутые склоны с громоздящимися в беспорядке валунами, готовыми обрушиться на голову случайного путника. Вокруг — голые красноватые скалы, почти без растительности, за исключением низкорослых деревьев и нескольких разновидностей колючих кустарников; на некоторых были орехи странной формы и цвета. Я расколол несколько штук, ядра выглядели питательными и мясистыми, но я не отважился съесть их, несмотря на голод.

Значительно сильнее голода меня одолевала жажда, но ее я по крайней мере мог удовлетворить, правда, это почти стоило мне жизни. Спустившись по обрывистому склону, я оказался в узкой долине, окруженной утесами, у подножия которых в изобилии рос орешник. Посреди долины было небольшое озеро, наполненное, видимо, родниковой водой. В центре вода непрерывно бурлила, и узкий ручей вытекал из него в долину.

Я нетерпеливо приблизился к воде, лег на зеленый бережок и погрузил лицо в кристально чистую воду. Я понимал, что для человека с Земли она тоже может оказаться смертельной, но настолько обезумел от жажды, что решил рискнуть. Она была с необычным привкусом, который потом я всегда находил в воде Альмарика, но восхитительно холодна и освежающа и настолько приятна для моих запекшихся губ, что, утолив жажду, я остался лежать, наслаждаясь ощущением покоя. Это было ошибкой. Ешь быстро, пей быстро, спи чутко и не медли ни в чем — вот первейшие законы дикой природы, и недолгой будет жизнь того, кто ими пренебрежет.

Солнечное тепло, булькание воды, чувственное ощущение расслабленности после усталости и жажды — все это подействовало, как наркотик, и убаюкало меня до полудремы. Должно быть, какой-то подсознательный инстинкт предупредил меня, когда слабый шорох, не вписывающийся в журчание родника, достиг моих ушей. Прежде чем мозг осознал, что звук исходит от крадущегося сквозь высокую траву массивного тела, я перекатился на бок, ухватившись за кинжал.

Я был оглушен громовым ревом, одновременно что-то пронеслось в воздухе, и гигантское тело обрушилось на то место, где я лежал мгновением раньше, да так близко, что его растопыренные когти задели мне бедро. У меня не было времени определять природу напавшего существа — я только смутно уловил, что оно огромно, ловко и похоже на кошку. Я мгновенно откатился в сторону и тут же ощутил невыносимую боль от рвущих мою плоть лап, а в следующее мгновение ледяная вода поглотила нас обоих. Вой, напоминающий кошачий, прервался на середине, похоже, взвывший зверь захлебнулся, и рядом со мной послышался сильный плеск и бултыхание; когда же я всплыл на поверхность, то увидел, что длинное мокрое тело исчезает в зарослях у скал. Что это было, я не мог сказать, оно напоминало скорее леопарда, чем что-либо другое, но и было больше любого из виденных мной леопардов.

Внимательно осмотрев берег и не увидев никаких других врагов, я выбрался из озера, дрожа от ледяной ванны. Кинжал по-прежнему оставался в ножнах. Я не успел его выхватить, и хорошо, что не сделал этого. Если бы я не скатился в воду, увлекая за собой напавшего на меня зверя, то наверняка бы погиб. Очевидно, как и всем кошкам, ему было присуще отвращение к воде.

Я обнаружил глубокую рану на бедре и четыре царапины поменьше на плече, где прошлась когтистая лапа Из ноги обильно текла кровь, я сунул ее в ледяную воду, выругавшись от обжигающего холода. Когда кровотечение остановилось, нога почти онемела.

Я оказался в затруднительном положении. Я был голоден, наступала ночь, нельзя было предугадать, вернется ли леопардоподобный зверь или меня атакует другое животное-людоед; более того — я был ранен. Цивилизованный человек слаб и легко уязвим. Такая рана в цивилизованном мире — достаточная причина для нескольких недель в больнице. Будучи, по земным меркам, крепким и сильным, я впал в отчаяние после исследования раны, не представляя, как ее залечивать. Я перестал быть хозяином положения.

Холодное дуновение ветра подсказывало, что ночь не будет такой теплой, как день, и я двинулся к скалам в надежде найти пещеру. В этот момент злобный крик, донесшийся со стороны входа в долину, заставил меня обернуться. На гребень вышла, как мне показалось на первый взгляд, стая гиен, правда, их вой был куда более кровожадным, чем их земных сородичей. Не было никаких иллюзий относительно их целей — они охотились за мной.

Острая необходимость заставляет забыть о травмах. Мгновенье назад я болезненно хромал. Сейчас же я мчался к скалам в таком темпе, словно был свеж и невредим. С каждым шагом бедро простреливала невыносимая боль, из вновь открывшейся раны хлынула кровь, но я сжал зубы и удвоил усилия. Мои преследователи залаяли и понеслись следом с такой скоростью, что я уже не надеялся добежать до деревьев у скал прежде, чем они набросятся на меня. Меня едва не хватали за пятки, когда я ввалился в низкорослые заросли, вскарабкался на распростертые ветви и облегченно вздохнул. Но, к ужасу моему, они полезли вслед за мной! Бросив отчаянный взгляд вниз, я понял, что это не были настоящие гиены; они отличались от известной мне породы точно так же, как все на Альмарике слегка отличалось от ближайших земных аналогов. Эти звери обладали кривыми, как у кошек, когтями и достаточно близким к кошачьему строением тела, что позволяло им карабкаться не хуже рыси.

В отчаянии я был готов повернуться лицом к ним и вступить в схватку, но вдруг увидел прямо над головой выступ на скале, где от выветривания образовалась глубокая ниша. Перебравшись по ветвям на скалу, я взобрался по опасному склону, втащил свое исцарапанное и разбитое тело на выступ и растянулся на нем, глядя вниз на моих преследователей, сгрудившихся на самых верхних ветвях и воющих, как заблудшие души. Видимо, они не умели карабкаться по скалам, хотя одна из тварей попыталась запрыгнуть на выступ и, отчаянно цепляясь когтями за каменный склон, с диким визгом свалилась вниз. Больше гиены не пытались до меня добраться.

Но и свой пост не покинули. Высыпали звезды, странные незнакомые созвездия бледно засверкали на темном бархате небосклона, над скалами взошла огромная золотистая луна и залила холмы таинственным светом; но подо мной по-прежнему сидели мои стражи, изливая ненависть и животный голод в вое.

Воздух был ледяным, голые камни, на которых я лежал, покрылись инеем. Руки и ноги застыли и онемели. Я наложил на ногу жгут из пояса, видимо, во время бега я порвал какие-то маленькие вены, задетые при ранении, и продолжающееся кровотечение вызывало тревогу.

Никогда в жизни я не проводил более скверной ночи. Я лежал на покрытом инеем каменном выступе и дрожал от холода. Снизу на меня были устремлены горящие глаза. Над темными холмами раздавались рычание и вопли неизвестных чудовищ. Ночь взрывалась лаем, воем и криками. И посреди всего этого я лежал голый, израненный, продрогший, голодный, напуганный, как мог лежать в эпоху палеолита кто-либо из далеких предков на моей планете.

Мне стало понятно, почему наши дикие предки поклонялись Солнцу. Когда холодная луна наконец скрылась и над далекими скалами показался золотой край солнца Альмарика, я едва не заплакал от радости. Подо мною рычали и потягивались гиены, время от времени разражаясь в мою сторону коротким лаем. Вскоре они спрыгнули вниз и разбежались в поисках более легкой добычи. Постепенно солнечное тепло согрело мои застывшие, онемевшие конечности, и я с трудом встал, приветствуя начало нового дня, как это мог бы сделать мой забытый предок в дни молодости Земли.

Вскоре я спустился и набросился на орехи, гроздьями висевшие на ближайших кустарниках. От голода я почти терял сознание и решил, что лучше погибнуть от отравления, чем голодной смертью. Я раскалывал толстую скорлупу, жадно грыз мясистые ядра и не мог припомнить никакой земной пищи, даже самой изысканной, которая была бы так вкусна. Никаких болезненных последствий не случилось: орехи оказались съедобными и питательными. Я начал приспосабливаться к моему окружению, по крайней мере что касалось пищи. Одно из препятствий для существования на Альмарике я преодолел.

Нет необходимости подробно описывать мою жизнь в течение нескольких последующих месяцев. Я обитал среди холмов, перенося такие страдания и лишения, каких никогда не испытывал ни один землянин. Беру на себя смелость утверждать, что только человек, обладающий исключительной силой и крепостью, смог бы выжить в условиях, в которых выжил я. Но я не только выжил. Наконец-то я начал находить удовольствие в жизни.

Вначале я не отваживался покидать долину, где был верный запас пищи и воды. На выступе я соорудил из веток и листьев подобие гнезда и спал в нем по ночам. Спал ли? Это не то слово. Я забивался туда, пытаясь уберечься от холода, терзавшего меня всю ночь напролет. Днем я урывал минуты для сна, научившись спать где угодно, когда угодно и настолько чутко, что мог проснуться от малейшего необычного шума. В оставшееся время я исследовал долину и окружавшие ее холмы, собирал и ел орехи. Нельзя сказать, что мои скромные исследования проходили монотонно. Время от времени мне приходилось мчаться к скалам или деревьям, иногда оказываясь на волосок от смерти. Холмы кишели дикими животными, и все они казались хищниками.

Двинуться дальше меня вынудила та же причина, что всегда приводила в движение и первую человекообразную обезьяну, и последнего европейского колониста, — поиски пищи. Запас орехов истощился. Все деревья были обобраны. Это была не только моя заслуга, хотя постоянное напряжение сил способствовало развитию волчьего аппетита; орехами лакомились и огромные лохматые звери, похожие на медведей, и создания, напоминавшие покрытых мехом бабуинов. Они ели орехи, но, судя по вниманию, уделяемому моей персоне, были всеядными. Я избегал медведей сравнительно легко; это были горы плоти и мускулов, но они не умели лазать по деревьям, да и глаза их видели далеко не лучшим образом. Зато бабуинов я научился бояться и ненавидеть. Едва завидев меня, они бросались вслед, взбирались на деревья, и даже на скале я не мог укрыться от них.

Один преследовал меня до самого гнезда и вскарабкался следом на выступ. Но человек становится наиболее опасным именно тогда, когда его загоняют в угол. Мне надоело играть роль добычи. В тот момент, когда исходящее пеной обезьяноподобное чудище совсем по-человечески втащило себя на выступ, я вогнал ему кинжал между лопаток с такой яростью, что практически пригвоздил его к скале; острый конец клинка вошел в камень под ним на целый дюйм.

Этот случай продемонстрировал не только закалку кинжала, но и возросшую мощь моих мускулов. Будучи одним из сильнейших на моей собственной планете, я оказался изнеженным и слабым для первобытного Альмарика. Но в мозгу и мышцах была заложена способность к совершенствованию, и я начал приспосабливаться.

Моя жизнь зависела от закалки — и я закалялся. Моя кожа, обожженная солнцем и огрубевшая от непогоды, стала невосприимчивой к теплу и холоду до степени, представлявшейся мне невозможной. Обрисовались мышцы, о наличии которых я даже не догадывался. Я развил силу и ловкость, неведомые землянам.

Незадолго до момента переброски с родной планеты выдающийся эксперт по физической культуре признал, что я обладаю самым совершенным сложением среди земных мужчин. Закалившись в жестоких условиях жизни на Альмарике, я понял, что эксперт просто не представлял себе, что такое физическое развитие. Как, впрочем, и я сам.

Я больше не синел от холода, и каменистые тропы не оставляли следов на моих босых ногах. С легкостью обезьяны я мог забраться на почти отвесную скалу. Я мог бежать часами, не чувствуя усталости, а в коротких бросках поспорил бы со скаковой лошадью. Мои раны, ничем не обработанные, если не считать холодной воды, заживали сами собой; видимо, Природа склонна излечивать болячки живущих в такой близости к ней.

Все это я излагаю для того, чтобы можно было понять, какой человек вышел из этой жестокой школы. Если бы я не попал в эту переплавку, после которой ощутил себя сделанным из стали и сыромятной кожи, то не смог бы уцелеть в тех ужасных и кровавых переделках, через которые мне предстояло пройти на этой дикой планете.

С осознанием собственной силы пришла уверенность. Я твердо стал на ноги и начал взирать на зверей-соседей с пренебрежением. Я больше не спасался бегством от исходящих пеной чавкающих бабуинов. Им, по крайней мере, я объявил войну, возненавидев отвратительных животных, как мог бы ненавидеть врагов-людей. Кроме всего прочего — они питались орехами, нужными мне самому.

Вскоре они отучились преследовать меня до гнезда, а потом наступил день, когда я отважился встретиться с одним из них на равных. Я никогда не забуду зрелища, когда брызгающий слюной и ревущий бабуин, с пылающими, почти человеческими глазами, бросился на меня из кустарника. На мгновение решительность моя была поколеблена, но отступать было поздно, и я встретил его лицом к лицу. И когда, растопырив длинные хваткие руки, он бросился на меня, я пронзил его сердце.

Но были и другие животные, зачастившие в долину, с которыми мне не хотелось встречаться ни при каких обстоятельствах: гиены, саблезубые леопарды, более рослые и тяжелые, чем земные тигры, и еще более свирепые; гигантские плотоядные твари, напоминающие американских лосей, вооруженные зубами аллигатора; исполинские медведи; громадные кабаны, щетина которых казалась непроницаемой для удара меча. Были и другие монстры, появляющиеся только по ночам и подробности строения которых я не мог различить. Передвигались эти загадочные животные бесшумно, хотя некоторые из них издавали пронзительные зловещие вопли или низкий, сотрясающий землю, гул. Так как неизвестное пугает больше всего, у меня было ощущение, что эти ночные чудовища еще более опасны, чем дневные.

Помню случай, когда я внезапно проснулся оттого, что ночь вдруг стала бездыханно тихой. Луна зашла, и долина была сокрыта во тьме. Ни тараторящий бабуин, ни скулящая гиена не нарушали зловещей тишины. Что-то двигалось по долине; до меня доносился слабый ритмичный шелест травы, вызванный перемещением чего-то огромного, но в темноте удалось различить только смутную гигантскую форму, казавшуюся нарушением всяких естественных пропорций. Существо пробралось вверх по долине, и после его исчезновения показалось, что ночь слышимо испустила вздох облегчения. Ночной шум возобновился, а я, смутно чувствуя, что самое страшное миновало, улегся досыпать.

Я уже говорил, что мне приходилось вести борьбу с бабуинами за обладание живительными орехами. Но благодаря моему аппетиту и прожорливости животных наступило время, когда я был вынужден в поисках пищи делать вылазки из долины. В своих походах я забирался все дальше и дальше, и вскоре ресурсы ближайших окрестностей тоже были исчерпаны. Поэтому я двинулся наугад через холмы, придерживаясь юго-восточного направления. О моих странствиях я расскажу очень кратко. В течение многих недель я скитался среди холмов, голодая и пиршествуя, подвергаясь нападениям диких зверей, забираясь с наступлением ночи на деревья или высокие отвесные скалы. Я спасался бегством, дрался, убивал и страдал от полученных ран. Да, я могу утверждать, что моя жизнь не была ни скучной, ни однообразной.

Я жил, как самый примитивный дикарь: у меня не было ни друзей, ни книг, ни одежды, ни любых других вещей, присущих цивилизованному миру. С точки зрения культурного человека я должен был бы чувствовать себя совершенно несчастным. Я — не чувствовал. Я наслаждался своим существованием. Моя жизнь стала разнообразной и интересной. Поверьте мне, естественная жизнь человечества заключается в безжалостной борьбе за существование с силами природы, и любая другая форма ее — искусственна и бессмысленна.

Моя жизнь не была пустой; она была заполнена приключениями, требующими максимального напряжения ума и физических сил. Когда я спускался утром вниз из подысканного на ночь убежища, я знал, что смогу увидеть закат солнца только благодаря своей ловкости, силе и проворству. Я научился придавать значение каждому покачнувшемуся пучку травы, каждому маскирующему кусту или возвышающемуся валуну. Со всех сторон в тысячах форм притаилась Смерть. Я не мог ослабить бдительности даже во сне. Закрывая на ночь глаза, я не был уверен, что открою их на рассвете. Я жил полнокровной жизнью. В этой фразе заключается больше, чем кажется на первый взгляд. Обычный цивилизованный человек никогда не живет полноценной жизнью; он отягощен массой атрофировавшихся тканей и бесполезной материи. Жизнь немощно мерцает в нем; его чувства притуплены и вялы. В процессе развития ума он пожертвовал значительно большим, чем догадывается.

Я понял, что, живя на родной планете, тоже был частично мертв. Но сейчас я жил в полном смысле этого слова, жизнь трепетала, горела и наполняла меня до последней клетки тела. Каждая жила, вена и упругая кость вибрировала в динамичном потоке поющей, пульсирующей и гудящей во мне жизни. Слишком много времени уходило на добывание пищи и защиту собственной шкуры. Это мешало возникновению тех нездоровых и запутанных комплексов и привычек, от которых страдают цивилизованные личности. Ну а тем, весьма сложным особям, что найдут психологию такой жизни чересчур упрощенной, я могу лишь возразить, что жестокие действия и постоянная необходимость в них вытеснили из моей жизни большую часть тех размышлений и самокритичного анализа своих поступков, присущих людям, чья безопасность и ежедневная пища обеспечены за счет тяжелого труда других. Моя жизнь была примитивно проста; я существовал исключительно в настоящем Мое пребывание на Земле стало казаться сном, неясным и далеким.

Всю жизнь я сдерживал свои инстинкты, сковывал и порабощал избыточную жизненную энергию. Наконец-то я мог свободно распоряжаться своим умом и физической мощью в яростной борьбе за существование; я познал вкус к жизни и свободу, о которых даже не мог мечтать.

Во всех моих странствиях — а покинув долину, я покрыл огромные расстояния — я не встретил даже признаков присутствия человека или кого-нибудь, хотя бы отдаленно его напоминающего.

Именно в тот день, когда в просвете между утесами я увидел волнующиеся луга, я внезапно столкнулся с человеческим существом. Встреча была неожиданной. Я шел по поросшему кустарником горному плато, беспорядочно усеянному валунами, как вдруг передо мною открылась сцена, поражающая своей первобытностью.

Местность впереди пошла под уклон, образовав неглубокую ложбину, густо заросшую высокой травой, указывающей на присутствие родника. Посередине этой ложбины фигура, подобная повстречавшейся мне по прибытии на Альмарик, вела неравный бой с саблезубым леопардом. Я остановился в изумлении, ибо не предполагал, что найдется человек, могущий встать на пути огромной кошки и остаться в живых.

Непрерывные взмахи сверкающего меча образовали мерцающий круг между чудовищем и его жертвой, а окровавленная пятнистая шкура говорила, что клинок уже не раз пронзил плоть зверя. Но это не могло продолжаться долго; в любой момент я мог оказаться свидетелем, как фехтовальщик будет подмят огромным животным.

Одновременно с этой мыслью я понесся вниз по отлогому склону. Я ничем не был обязан незнакомцу, но его доблестная битва взволновала меня. Я не кричал, а молча бросился вперед, сжимая, в руке смертоносный клинок. В момент, когда я приблизился, огромная кошка прыгнула, и меч, вращаясь, вылетел из руки сражавшегося, сбитого обрушившейся массой. И в тот же миг одним вспарывающим ударом я выпустил саблезубому кишки.

И сразу же отскочил назад, а смертельно раненная кошка с воплем откатясь от жертвы, начала валяться и метаться по траве, ревя и взрывая лапами землю.

От такого зрелища могло стошнить и самого стойкого, и я испытал чувство облегчения, когда искалеченный зверь задергался в конвульсиях и затих.

Я повернулся к мужчине, почти не надеясь обнаружить в нем признаков жизни, ибо видел, что в момент падения ужасные саблевидные клыки гигантского хищника вонзились ему в глотку.

Он лежал в большой луже крови, его горло было страшно изуродовано. Было видно, как пульсирует в ране большая шейная вена, но неповрежденная. Огромная когтистая лапа располосовала ему бок от подмышки до бедра самым ужасным образом. Я видел обнаженную кость, из разорванных вен струилась кровь. Но к удивлению, человек был не только жив, но и в сознании. Правда, пока я его осматривал, его глаза подернулись пленкой и потускнели.

Я оторвал полосу от его набедренной повязки и наложил на бедро жгут, несколько уменьшивший ток крови; после этого беспомощно посмотрел на него. Несомненно, он умирал, хотя мне было кое-что известно о выносливости и жизнестойкости дикой природы и ее людей. А этот человек был именно таким; с виду он был таким же свирепым и волосатым, хотя и не столь огромным, как тот, с которым мне пришлось драться в первый день на Альмарике.

Я продолжал беспомощно стоять, как вдруг что-то зловеще просвистело мимо уха и вонзилось в склон позади меня. Я увидел торчащую в земле длинную дрожащую стрелу, и в тот же миг услышал яростный крик. Оглядевшись вокруг, я увидел полдюжины волосатых мужчин, несущихся ко мне, на бегу прилаживая стрелы к лукам.

Непроизвольно выругавшись, я помчался вверх по короткому склону; свист стрел вокруг головы будто приделал крылья к моим пяткам. Очутившись под прикрытием кустарника, окружавшего ложбину, я не остановился, а продолжал бежать дальше, раздосадованный и разгневанный. Очевидно, люди Альмарика были столь же враждебны, как и животные, и правильно будет избегать их и в дальнейшем.

Внезапно я обнаружил, что мой гнев вытеснила фантастическая мысль. Я понял некоторые крики мчавшихся ко мне людей. Слова были произнесены по-английски, да и при первой встрече мой противник тоже говорил на этом языке. Тщетно я напрягал ум в поисках объяснения этому. Я обнаружил, что, хотя неодушевленные и одушевленные предметы на Альмарике часто очень напоминали земные, между ними всегда присутствовало и разительное отличие — в веществе, в качестве, в форме или образе действий. Здравый смысл отказывался признавать, что конкретные условия на разных планетах могли развиваться настолько параллельно, что привели к появлению идентичного языка. Но я не мог ставить под сомнение то, что слышал собственными ушами. Выругавшись, я оставил этот вопрос как слишком невероятный, чтобы сейчас тратить время на его обдумывание.

Возможно, этот случай, а может быть взгляд, брошенный на далекие саванны, наполнили меня беспокойством и чувством неприязни к бесплодной гористой стране, где я столько пережил. Встреча с людьми, несмотря на всю их странность и враждебность, разбудила во мне желание человеческого общения, и это безысходное стремление вылилось, в свою очередь, в отвращение к окружающему. Я не надеялся встретить на равнине дружелюбные человеческие существа; но решил рискнуть, несмотря на то, что никакого представления об опасностях, которые мне могут повстречаться, не имел. Перед тем как покинуть холмы, какая-то прихоть заставила меня соскоблить с лица обильную поросль и подровнять косматые волосы с помощью кинжала, полностью сохранившего остроту бритвы. Мне трудно сказать, почему я это сделал, скорее сработал естественный инстинкт человека, отправляющегося в новую страну и желающего выглядеть «на все сто».

На следующее утро я спустился на травянистую равнину, простирающуюся к югу и востоку, насколько хватало взгляда. Я двинулся на восток и преодолел в этот день много миль без каких-либо приключений. Мне повстречалось несколько извилистых рек с травой вдоль берегов, превышающей мой рост. Я слышал, как в этой траве фыркали и ворочались какие-то тяжелые животные, и обошел их далеко стороной. Впоследствии выяснилось, что предосторожность была совсем не лишней.

Возле рек водились во множестве ярко раскрашенные птицы всевозможных форм и оттенков. Одни — молча, другие — непрерывно издавая резкие крики, кружили над водой или ныряли, чтобы выхватить из глубины добычу.

Далее на равнине встретились стада пасущихся животных — маленьких, похожих на оленей созданий, и забавное существо, напоминающее пузатую свинью с чрезмерно длинными задними ногами, передвигавшееся огромными скачками, совсем как кенгуру. Это было уморительное зрелище, и я смеялся так, что у меня разболелся живот. Позже до меня дошло, что я смеялся впервые с тех пор, как ступил на Альмарик, если не считать нескольких коротких рыков дикого удовлетворения при виде сокрушенного врага.

Этой ночью я спал в высокой траве неподалеку от реки и легко мог стать жертвой любого бродячего хищника. Но судьба оказалась благосклонной ко мне. Вся равнина оглашалась громовым ревом рыскающих чудовищ, но ни одно из них не приблизилось к моему ненадежному убежищу. Ночь была теплой и разительно отличалась от ночей, проведенных в холодных суровых горах.

На следующий день произошло важное событие. Я не ел мяса на Альмарике, за исключением случаев, когда жестокий голод заставлял меня есть его сырым. Тщетно я искал какой-либо камень, могущий высечь искру. Скалы были из странной породы, неизвестной на Земле. Но в это утро на равнине я нашел в траве кусок зеленоватого камня и, поэкспериментировав с ним, обнаружил, что он обладает свойствами кремня. Упорные попытки, когда я ударял по камню кинжалом, вознаградили меня искрой огня в сухой траве, и вскоре я раздул ее до пламени — мне пришлось здорово потрудиться, прежде чем я смог его загасить.

Этой ночью я окружил себя кольцом огня, поддерживаемого сухой травой и медленно горевшими стеблями растений. Я чувствовал себя в относительной безопасности, несмотря на то, что в окружающей темноте двигались огромные формы; я различал крадущийся шаг огромных лап и мерцание свирепых глаз.

Передвигаясь по равнине, я питался растущими на зеленых стеблях плодами — заметив, что их поедали птицы. Они были приятны на вкус, но им недоставало питательности горных орехов. Я с вожделением поглядывал на носящихся вокруг оленеподобных животных, ведь теперь я мог приготовить мясо, но не знал, как его добыть.

В течение многих дней я бесцельно бродил по необъятной равнине, пока наконец не увидел огромный, обнесенный стеной город.

Я обнаружил его вечером, но, несмотря на огромное желание исследовать его подробнее, все же разбил лагерь и решил дождаться утра. Я гадал, заметят ли обитатели города костер и не вышлют ли отряд узнать, кто я такой и каковы мои намерения.

С наступлением ночи город стал неразличим, но в последнем свете угасающего дня на фоне неба отчетливо вырисовался его резкий и мрачный силуэт. На таком расстоянии я не мог разглядеть никаких признаков жизни, только неясные зеленоватые очертания высоких стен и огромных башен.

Я лежал внутри огненного кольца и, напрягая воображение, силился представить возможных жителей таинственного города. Может, это такие же волосатые жестокие троглодиты, с какими я уже встречался? Едва ли те примитивные создания смогли бы возвести подобные сооружения. Возможно, я встречу там высокоразвитый тип человека. А возможно… и образы, слишком темные и неясные, чтобы их можно было описать, зашептались в глубине моего сознания.

Вскоре из-за города взошла луна, залив массивные очертания золотистым сиянием. При таком освещении город казался мрачным и унылым; в его контурах было, несомненно, что-то грубое и отталкивающее. Погружаясь в дремоту, я подумал, что если бы неандертальцы могли построить город, то он определенно напоминал бы этот, залитый лунным светом колосс.

Глава II

Когда над равниной забрезжил рассвет, я был уже в пути. Со стороны могло показаться верхом безрассудства в открытую направиться прямо к городу, возможно населенному враждебными существами, но мне было не впервой идти на отчаянный риск, к тому же я сгорал от любопытства; в конце концов — я устал от одиночества. Чем ближе я подходил к городу, тем отчетливей проявлялись его особенности. Стены, за которыми проступали смутные очертания башен, были сложены из огромных, грубо высеченных зеленоватых блоков; все это скорее производило впечатление не города, а крепости. Следы каких-либо попыток обработать, отшлифовать или украсить использованные при постройке камни, отсутствовали. При виде этой грубой и примитивной работы в моем воображении возникли дикие и жестокие люди, нагромождающие обломки скал для защиты от врагов.

Я все еще не видел никаких признаков того, что город обитаем. Возможно, в нем вообще не было людей. Однако на ведущей к массивным воротам широкой дороге трава была выбита полностью, как если бы по ней ежедневно проходило множество ног. Садов и полей вокруг города не было, у самого основания стен волновалась трава. За время продолжительного перехода через равнину к воротам я не видел ничего похожего на человеческое существо. Но, войдя в тень огромных ворот, усиленных на каждом фланге массивными башнями, я заметил выглядывающие из-за невысоких зубцов растрепанные черные головы. Я остановился и запрокинул голову, чтобы прокричать приветствие. Солнце только-только взошло над башнями, и его лучи били мне прямо в глаза. Но стоило мне раскрыть рот, как раздался похожий на звук ружейного выстрела грохот, из башни вырвалась струя белого дыма, и ужасный удар по голове отбросил меня в беспамятство.

Возвращение в сознание было быстрым. Голова была ясной, что говорило в пользу моих огромных восстановительных способностей. Я лежал на голом полу в большой камере, стены, потолок и пол которой были сложены из огромных блоков зеленоватого камня. Сквозь зарешеченое окно, высоко расположенное в одной из стен, в комнату проникал солнечный свет. Мебели не было, если не считать массивной, грубо сделанной скамьи.

Мою поясницу охватывала массивная цепь, застегнутая на странный тяжелый замок. Другим концом цепь была прикреплена ко вделанному в стену толстому кольцу. Похоже, что все вещи в этом фантастическом городе были массивными.

Прикоснувшись к голове, я обнаружил, что она перевязана похожим на шелк материалом. Каким бы ни был выпущенный в меня со стены снаряд, он только задел голову, нанеся поверхностную рану и свалив меня без чувств. Я потянулся к кинжалу, но он, конечно же, исчез.

В сердцах я выругался. Оказавшись на Альмарике, я был испуган стоящими передо мной перспективами, но, по крайней мере, был свободен. Одному Богу известно, в руки каких существ я попал сейчас. Единственное, что я знал о них, — они враждебны. Но вера в свои силы меня не покинула, и я не испытывал особого страха. То, что я ощущал, было больше похоже на панику, присущую всем диким существам, скованным или попавшим в заключение; впрочем, мне удалось справиться с этим чувством, уступившим место беспричинной ярости. Вскочив на ноги, длины цепи оказалось как раз достаточно для такого движения, я начал дергать и рвать свои оковы.

Я был поглощен этим бесплодным и примитивным проявлением неприятия реальности, когда слабый звук заставил меня с ревом развернуться; мускулы мои напряглись, готовясь к обороне или нападению, то, что я увидел, заставило меня замереть на месте.

Прямо в дверном проеме стояла девушка. Кроме как одеждой, она мало отличалась от типа женщин, часто встречающегося на Земле, хотя ее стройная фигура говорила о том, что она значительно превосходит земных обитательниц в ловкости. Ее волосы были насыщенного черного цвета, а кожа — белой, как алебастр. Гибкие руки были едва прикрыты легкой, напоминающей тунику одеждой без рукавов и с глубоким вырезом, оставлявшим открытой большую часть груди цвета слоновой кости. Одеяние было перехвачено у тонкой талии поясом и заканчивалось в нескольких дюймах над коленями. Стройные ноги обуты в мягкие сандалии. Она застыла в позе благоговейного восхищения: темные глаза расширены, малиновые губы раскрыты. Когда я развернулся и пристально на нее посмотрел, она отшатнулась, издав вздох удивления и ужаса, и легко выбежала из камеры.

Я смотрел ей вслед. Если она была типичным жителем этого города, то впечатление, произведенное на меня грубой каменной кладкой, было иллюзорным, так как девушка, если не принимать во внимание определенные варварские мотивы в костюме, казалась продуктом какой-то миролюбивой и утонченной цивилизации.

Я пребывал в размышлении, когда услышал топот ног и резкие голоса, ведущие спор на высоких тонах; в следующее мгновение в камеру вошло несколько мужчин, сразу же остановившихся, обнаружив меня в сознании и на ногах. Все еще продолжая думать о девушке, я с удивлением уставился на них. Огромные, волосатые, жестокого вида, с выдвинутыми вперед, как у обезьян, головами и грозными лицами — они принадлежали к типу, уже встречавшемуся мне. Я заметил, что некоторые из них темнее, впрочем, они все были смуглыми и крепкими и в целом производили впечатление мрачных и свирепых дикарей Жестокость была у них в крови: сверкала в серо-ледяных глазах, сквозила в злобном щетинистом оскале, угадывалась в грубых голосах.

Все мужчины были вооружены, и, когда остановились и вперили в меня взгляды, их руки инстинктивно потянулись к рукоятям мечей, а головы по-обезьяньи подались вперед.

— Цак! — воскликнул, а вернее, прорычал один из них — издаваемые звуки были отрывистыми, как морской шквал. — Да он в сознании!

— Как ты думаешь, может он говорить на человеческом языке и понимать сказанное, — прогромыхал другой.

Все это время я стоял и смотрел на них, в очередной раз задумавшись над их речью. Теперь-то я понял, что они говорили не по-английски.

Это было настолько странным, что вызвало у меня шок Они не говорили ни на одном из земных языков, и я понял это; в то же время я разбирал, о чем они говорят, если не считать тех слов, для которых явно не существовало аналога на Земле. Я не стал пытаться найти объяснение этому, а взял и ответил последнему из говоривших.

— Я могу и говорить, и понимать, — проворчал я. — Кто вы? Что это за город? Почему вы на меня напали? Почему я в цепях?

От удивления они зашумели, дергая себя за усы, тряся головами и сыпя грубыми ругательствами.

— Клянусь Цаком, он говорит! — сказал один. — Уверяю вас, он из-за Пояса.

— Из-за моей ляжки! — грубо встрял другой. — Он — урод, проклятый гладкокожий выродок, вообще не должный появиться на свет, а тем более — остаться в живых.

— Спроси, где он взял кинжал Костолома, — потребовал еще один.

После этих слов один из них вышел вперед и, окинув меня суровым обвиняющим взглядом, показал мне вложенное в ножны оружие, в котором я узнал свой кинжал.

— Ты украл это у Логара? — спросил он.

— Я ничего не крал! — отрезал я, ощущая себя диким животным, в которое тычут сквозь прутья клетки палками бесчувственные и недоброжелательные зеваки. Во мне начала закипать ярость, такая же необузданная, как и все эмоции на этой дикой планете.

— Я отобрал этот кинжал у его владельца и сделал это в честной схватке, — добавил я.

— Ты что, убил его? — недоверчиво спросили они.

— Нет, — прорычал я. — Мы дрались голыми руками, пока он не попытался меня зарезать. После этого я нанес удар, от которого он потерял сознание.

Мои слова были встречены ревом. Сначала я подумал, что они бурно выражают свой гнев, но потам понял, что они спорят между собой.

— Говорю вам, он врет! — прорезался из суматохи чей-то бычий рев. — Все мы знаем, что Логар-Костолом не из тех, кого может победить и ограбить такой гладкокожий и безволосый человек, как этот. С Логаром мог бы помериться силой Гхор-Медведь. И никто другой.

— Все это так, но кинжал-то здесь, — заметил кто-то из них.

Снова началась перепалка, и через мгновение спорщики вопили и сыпали проклятьями, размахивали перед лицами друг друга волосатыми кулаками, хватались за рукояти мечей и щедро обменивались оскорблениями.

Я уже думал, что дело близится ко всеобщему перегрызанию глоток, но тут один из них, по-видимому, обладающий какой-то властью, выхватил меч и начал колотить рукоятью по грубой скамье, одновременно перекрывая голоса своим бычьим ревом.

— Заткнитесь! Заткнитесь! Если кто-нибудь еще раскроет рот, я разрублю ему голову! — После того, как стихла брань, а спорщики злобно на него уставились, он продолжил спокойным тоном, как будто ничего не случилось: — Сам по себе кинжал еще ни о чем не говорит. Он мог застать Логара спящим и размозжить ему голову, или украсть кинжал, или найти. Мы что — братья Логара, что так заботимся о его благополучии?

В ответ раздалось общее рычание. Человек по имени Логар явно не пользовался у них популярностью.

— Вопрос в том, что нам делать с этим существом? Мы должны собраться на Совет и принять решение. Он явно несъедобен. — Сказав это, он ухмыльнулся, по-видимому считая последнюю фразу образчиком зловещего юмора.

— Из его шкуры можно выделать хорошую кожу, — предложил другой тоном, в котором не было и намека на шутку.

— Она слишком мягкая, — возразил еще один.

— Я бы не сказал, что он был таким уж мягким, когда мы заносили его сюда, — заметил первый. — Он был тверд, как стальная пружина.

— Чушь, — запротестовал второй. — Я покажу тебе, сколь нежна его плоть. Смотри, сейчас я нарежу несколько полос. — Он вытащил кинжал и приблизился ко мне, остальные с интересом следили за его действиями.

К этому времени меня настолько переполняла ярость, что камера казалась затянутой кровавым туманом. Сейчас, поняв, что парень и в самом деле собирается проверить остроту своего клинка на моей коже, я пришел в бешенство. Развернувшись, я ухватил цепь двумя руками и, чтобы получить хороший упор, намотал ее на кисти. После этого, упершись одной ногой в пол, а другой — в стену, я потянул изо всех сил. Все мое тело взбугрилось узлами могучих мускулов; от напряжения на коже проступили капли пота; с оглушительным треском камень подался, железное кольцо вырвалось с мясом, а я был отброшен на спину, прямо к ногам пленивших меня людей. Взвыв от удивления, они набросились на меня всей кучей.

На их рев я ответил воплем кровожадного удовлетворения и, пытаясь выбраться из гущи тел, начал размахивать тяжелыми кулаками. Это была еще та драка! Стараясь одолеть меня числом, они не делали попыток воспользоваться оружием. Мы катались по камере сплошным задыхающимся, мечущимся, сыплющим проклятиями и раздающим удары комом. В сочетании с воплями, воем, страшными ругательствами и столкновениями тяжелых тел это производило впечатление полного бедлама. Один раз на мгновение мне удалось разглядеть дверной проем с толпящимися в нем женщинами, впрочем, возможно, что только показалось; зубами я вцепился в чье-то волосатое ухо, мои глаза были заполнены потом и искрами от жестокого удара по носу. А если принять во внимание развернувшуюся вокруг меня возню тяжелых тел, то мое зрение не могло быть слишком хорошим.

И все же я не ударил в грязь лицом. Под сокрушающими ударами моих железных кулаков рвались уши, хрустели носы и трещали зубы; вопли раненых звучали музыкой в моих разбитых ушах. Но эта проклятая цепь вокруг моей поясницы продолжала путаться у меня в ногах, и очень скоро с моей головы была сорвана повязка, а из открывшейся вновь раны обильно потекла кровь. Полуослепший, я начал спотыкаться и оступаться; тяжело дыша, они повалили меня на пол и связали по рукам и ногам.

Затем уцелевшие отвалились от меня и остались лежать или сидеть в позах, говорящих о крайнем изнеможении и испытываемой боли, в то время как я, обретя голос, осыпал их страшными ругательствами. Я находил жестокое удовлетворение от вида всех этих окровавленных носов, порванных ушей и разбитых зубов — а их было вполне достаточно, — и, когда кто-то, непрерывно матерясь, заявил, что у него сломана рука, я разразился злобным смехом. Один из них лежал без чувств, и его необходимо было привести в сознание, что они и сделали, опрокинув над ним кем-то принесенную посудину с холодной водой. Мне показалось, что принесла ее женщина, появившаяся после резкого рева команды.

— Его рана открылась опять, — сказал один, указывая на меня. — Он истечет кровью.

— Надеюсь, так оно и будет, — проворчал другой, лежащий, скрючившись, на полу. — Мой живот разрывается. Я умираю. Дайте мне вина.

— Если ты умираешь, то вино тебе не нужно, — грубо заметил, по-видимому, вождь, выплевывая осколки треснувшего зуба. — Акра, перевяжи ему рану.

Не выказывая особого энтузиазма, Акра, прихрамывая, подошел и склонился надо мной.

— Не дергай своей проклятой головой, — рыкнул он.

— Пошел вон, — огрызнулся я. — Мне от вас ничего не надо. Попробуй только до меня дотронуться.

Он с раздражением ухватил мое лицо широкой ладонью и с силой пихнул меня. Это было ошибкой. Мои челюсти сомкнулись на его большом пальце, заставив его исторгнуть душераздирающий вопль, и только с помощью товарищей ему удалось высвободить искалеченную конечность. Обезумев от боли и бессловесно завывая, он внезапно нанес мне ужасный удар в висок, от которого моя голова отлетела назад и с силой стукнулась о массивную ножку скамьи.

Придя в себя, я обнаружил на голове свежую повязку, руки и ноги были скованы кандалами, тяжелые цепи от них тянулись к мощному кольцу, заново вделанному в камень и, очевидно, закрепленному крепче прежнего. За окном было усыпанное звездами ночное небо. В стенной нише торчал факел, горевший странным белым пламенем; на скамье, оперевшись локтями о колени и положив подбородок на сжатые кулаки, сидел человек и внимательно меня рассматривал. Рядом стояла огромная золотая посудина.

— А я сомневался, что ты очухаешься после такого удара, — сказал он наконец.

— Меня не так просто прикончить, — фыркнул я. — Вы — свора несчастных хиляков. Если бы не моя рана и проклятая цепь, я бы справился со всей вашей бандой.

Казалось, что наносимые оскорбления вызывают у него скорее интерес, чем раздражение. Непроизвольно он нащупал на голове крупную шишку, покрытую толстой коркой запекшейся крови, и спросил:

— Кто ты? Откуда ты взялся?

— Не твое дело, — отрезал я.

Он пожал плечами и, подняв одной рукой посудину, другой вытащил кинжал.

— В Кохте не голодает никто, — сказал он. — Я собираюсь поставить это блюдо около твоей руки, и ты сможешь поесть. Но предупреждаю, если попытаешься меня ударить или укусить, я тебя заколю.

Я только язвительно хмыкнул в ответ. Он наклонился и, поставив сосуд, быстро отступил назад. Предложенная пища была чем-то вроде тушенки и утоляла не только голод, но и жажду. После еды у меня слегка поднялось настроение, и когда мой страж стал опять задавать вопросы, я ответил:

— Меня зовут Исайя Керн. Я — американец с планеты Земля.

Он немного поразмыслил над моими словами, а затем спросил:

— Эти места, они что, находятся за Поясом?

— Я не понимаю тебя, — ответил я.

Он покачал головой.

— Как и я тебя. Но если ты ничего не знаешь о Поясе, то не можешь быть из-за него. В любом случае, ты определенно несешь вздор. Но откуда ты появился, когда мы заметили тебя, приближающегося с равнины? Твой ли костер мы видели прошлой ночью с башни?

— Думаю, что мой, — ответил я. — Много месяцев я жил среди холмов на западе. Прошло всего несколько недель, как я спустился на равнину.

Он пристально смотрел на меня.

— Среди холмов? Один, вооруженный только кинжалом?

— А что тут такого? — спросил я.

Он покачал головой, словно сомневаясь или удивляясь моим словам.

— Несколько часов назад я назвал бы тебя лжецом. Сейчас я не уверен.

— Как называется этот город? — спросил я.

— Котх, племени Котх. Наш вождь — Хосутх — Крушитель Черепов. Меня зовут Тхэб-Быстроногий. Мне приказано сторожить тебя, пока воины собрались на Совет.

— Что из себя представляет Совет? — поинтересовался я.

— Они обсуждают, что дальше с тобой делать; они начали спорить еще на закате Солнца, но так же далеки от решения, как и вначале.

— И о чем они не могут договориться?

— Видишь ли, — ответил он, — одни хотят тебя повесить, а другие — пристрелить.

— Я думаю, что им не может прийти в голову просто меня отпустить, — заметил я с некоторой горечью.

Он холодно взглянул на меня.

— Не строй из себя идиота, — сказал он с осуждением.

В этот момент снаружи послышались легкие шаги, и в камеру вошла девушка, виденная мною раньше. Тхэб окинул ее неодобрительным взглядом.

— Что тебе надо здесь, Эльта? — спросил он суровым тоном.

— Я пришла взглянуть на чужеземца, — ответила она нежным музыкальным голосом. — Я никогда еще не видала такого человека. Его кожа почти такая же гладкая, как у меня, а на лице совсем нет волос. Какие необычные у него глаза! Откуда он появился?

— Он говорит, что с холмов, — проворчал Тхэб.

Ее глаза расширились.

— С холмов? Там же никто не живет, кроме диких зверей. А может, и он — какое-то животное? Но все говорят, что он разговаривает и понимает речь.

— Это так, — прорычал Тхэб, ощупывая свои ссадины. — А кроме того, он вышибает мозги голыми кулаками, которые тверже и тяжелее палиц. Иди отсюда. Он неистов, как сам дьявол. Если ты попадешь к нему в руки, то от тебя не останется даже кусочка, которым могли бы заинтересоваться стервятники.

— Я не буду приближаться к нему, — заверила она. — Но, Тхэб, он совсем не кажется таким ужасным. Видишь, когда он смотрит на меня, в его взгляде совсем нет ярости. Что с ним будет?

— Это решит племя, — ответил Тхэб. — Может быть, ему позволят сразиться без оружия с саблезубым леопардом.

Она всплеснула руками, вложив в этот жест больше человеческих чувств, чем я наблюдал за все время на Альмарике.

— Но, Тхэб, почему? Он не причинил вреда; он пришел один и без оружия. Воины выстрелили в него без предупреждения и ранили, а теперь…

Он посмотрел на нее с раздражением.

— Если я скажу твоему отцу, что ты просила за пленника… Угроза явно возымела действие. Она мгновенно побледнела.

— Не говори ему, — попросила она, справившись с волнением. — Что бы ты ни говорил, это — не по-человечески. И даже если мой отец выпорет меня так, что по пяткам побежит кровь, я все равно это повторю!

И с этими словами она быстро выбежала из камеры.

— Кто эта девушка? — спросил я.

— Эльта, дочь Зэла-Метателя.

— Кто он такой?

— Один из тех, с кем ты совсем недавно так жестоко подрался.

— Ты имеешь в виду, что такая девушка, как эта, может быть дочерью этого, похожего на… — у меня не хватило слов.

— А что с ней не так? Она ничем не отличается от остальных наших женщин.

— Ты хочешь сказать, что все женщины выглядят так, как она, а все мужчины — как ты?

— Конечно, если не принимать во внимание индивидуальные особенности. А что, среди твоего народа это не так? Должно быть так, если ты только не выродок-одиночка.

— Ну и ну, да будь я про… — начал я в изумлении, но в этот момент в дверях появился другой воин и сказал:

— Тхэб, я пришел тебя подменить. Хосутх вернется завтра. Воины сошлись на том, что решение примет он сам.

Тхэб ушел, а его сменщик уселся на скамью. Я не пытался заговорить с ним. Голова у меня шла кругом от противоречивых явлений, что мне довелось увидеть и услышать, я чувствовал, что засыпаю. И вскоре погрузился в глубокий, без сновидений, сон.

Несомненно, мои мозги все еще не отошли от перенесенных ударов. Иначе я обязательно бы проснулся, почувствовав прикосновение к моим волосам. А так — я проснулся только частично. Из-под смыкающихся век я как во сне видел низко склонившееся надо мной девичье лицо, темные глаза, расширенные в испуганном восхищении, полуоткрытые губы. Мои ноздри вдохнули аромат ее пышных волос. Она робко коснулась моего лица и тут же быстро, с коротким вздохом отпрянула назад, словно испугавшись содеянного. Мой страж храпел на скамье. Факел догорел почти до основания и отбрасывал в камеру зловеще-тусклый свет. Луна уже зашла. Все это я смутно уловил, прежде чем опять погрузиться в дрему, сквозь которую передо мною неясно мерцало прекрасное лицо.

Глава III

На этот раз я проснулся в сером холодном свете занимающегося дня, в час, когда приговоренные встречаются со своими палачами. Надо мной стояла группа мужчин, и я знал, что один из них — Хосутх-Крушитель Черепов.

Он был более высок и худ, чем большинство его сородичей, почти сухопар в сравнении с ними. Благодаря этому его широкие плечи казались чрезмерно огромными. Лицо и тело покрыты шрамами — следами былых битв и схваток. Он был очень смугл и, видимо, стар; впечатляюще мрачное олицетворение мрачного варвара.

Он стоял и, теребя рукоять огромного меча, смотрел на меня. Взор его был мрачен и бесстрастен.

— Мне сказали — ты утверждаешь, что одолел в честной борьбе Логара из Турга, — сказал он наконец, и я не могу передать, насколько глухим и замогильным был его голос.

Я молча лежал и смотрел на него, отчасти поразившись его странному и зловещему виду, а отчасти испытывая ярость, похоже, в те времена владевшую мной постоянно.

— Почему ты не отвечаешь? — прогромыхал он.

— Потому что мне надоело слышать, как меня называют лжецом, — огрызнулся я.

— Зачем ты пришел в Котх?

— Я устал жить в одиночестве среди диких зверей и сделал глупость. Я надеялся встретить человеческие существа, общество которых было бы более приятно, чем окружение леопардов и бабуинов. Надежды оказались напрасными.

Он подергал себя за щетинистые усы.

— Мужчины говорят, что ты дерешься как бешеный леопард. Тхэб говорит, что ты подошел к воротам открыто, не как враг. Мне нравятся храбрые мужчины. Но что нам делать? Если мы тебя отпустим, ты будешь нас ненавидеть из-за случившегося, и ненависть твоя утихнет не скоро.

— А почему бы вам не принять меня в племя? — закинул я удочку.

Он покачал головой.

— Мы не яги, у нас нет рабов.

— Но ведь и я — не раб, — проворчал я. — Позвольте мне жить среди вас как равному. Я буду охотиться и сражаться вместе с вами. Я ничем не хуже любого из твоих воинов.

В этот момент мимо Хосутха протиснулся вперед еще один воин. Не слишком высокий, но широкоплечий и очень массивный, он казался самым крупным из виденных мною в Котхе мужчин. Густая растительность, покрывавшая руки и ноги, была не черного, а необычного рыжего цвета.

— Это тебе придется еще доказать! — проревел он с проклятием. — Хосутх, прикажи снять с него цепи! Воины так расхваливали его силу, что меня чуть не стошнило! Прикажи его освободить и разреши нам побороться!

— Гхор, этот человек ранен, — ответил Хосутх.

— Ну так пусть его лечат, пока раны не заживут, — настойчиво потребовал воин, разведя руки в характерной борцовской манере.

— Смотри, у него кулаки как молоты, — предупредил другой.

— Дьяволы ада! — проревел Гхор, сверкая глазами и угрожающе размахивая волосатыми руками. — Прими его в племя, Хосутх! Пусть он подвергнется испытанию! И если он выживет — тогда, клянусь Цаком, он будет достоин называться человеком из племени Котх.

— Довольно, я ухожу. Я подумаю над этим, — сказал Хосутх после долгого размышления.

Итак, на какое-то время все вопросы были улажены. Воины удалились вслед за Хосутхом. Последним уходил Тхэб, в дверях он обернулся и сделал жест, показавшийся мне ободряющим. Видимо, этим странным людям не были чужды полностью чувства симпатии и дружбы.

День прошел без каких-либо событий. Тхэб больше не возвращался. Пищу и питье приносили другие воины, и я позволил им сменить повязку на голове. При более человечном отношении моя первобытная животная ярость подчинилась человеческому рассудку. Но она притаилась у самой поверхности души, готовая при малейшем посягательстве неистово закипеть.

Я больше не видел девушку по имени Эльта, хотя несколько раз до меня доносились легкие шаги за дверью, но была это она или нет — не знаю.

Ближе к вечеру в комнату вошла группа воинов, и мне сообщили, что я должен предстать перед Советом, на котором Хосутх выслушает все доводы и решит мою участь. С удивлением я узнал, что будут выслушаны аргументы и в мою пользу. После моего обещания вести себя смирно они сняли цепь, что приковывала меня к стене, но оставили кандалы на руках и ногах.

Меня ввели в огромный зал, освещенный горевшими белым светом факелами. Какое-либо убранство или мебель отсутствовали, впрочем, как и украшения, — ощущалась лишь угнетающая атмосфера, присущая массивным архитектурным стилям.

Мы пересекли несколько залов, одинаково огромных и пустых, с неотделанными стенами и очень высокими потолками, и наконец попали в громадное круглое помещение со сводом в виде купола. У задней стены на прямоугольной платформе стоял трон, на котором во всем своем мрачном великолепии восседал убранный в пятнистую шкуру леопарда Хосутх. Перед ним, занимая три четверти огромного круга, расположилось племя; подобрав под себя ноги, на расстеленных на каменном полу шкурах сидели мужчины, а за ними, на покрытых мехами скамьях, — женщины и дети.

Это была странная публика. В глаза бросался разительный контраст между волосатыми мужчинами и белокожими изящными и грациозными женщинами. Мужчины — в набедренных повязках и сандалиях с охватывающими голень ремешками; у некоторых на массивные плечи были наброшены шкуры пантеры. Женщины, среди которых я разглядел Эльту, одеты были примерно одинаково: туники, едва прикрывающие наготу, перехваченные в талии поясом, и мягкие сандалии; впрочем, некоторые из них пришли босиком. Другой одежды я не видел. Различие между полами прослеживалось вплоть до грудных младенцев. Девочки выглядели спокойными, изящными и симпатичными. Маленькие представители мужского пола еще более походили на обезьян, чем взрослые.

Мне было велено занять место на каменном кубе, располагавшемся спереди и чуть сбоку от платформы. Среди сидящих воинов я отыскал глазами Гхора, беспокойно ворочавшегося по сторонам, непроизвольно поигрывая мощными бицепсами.

Слушание началось сразу, как я занял свое место. Хосутх просто объявил, что он хотел бы выслушать все доводы за и против и назначил человека, должного представлять мои интересы, чему я весьма удивился, но, по-видимому, это была обычная практика здесь. Моим представителем оказался тот самый вождь более низкого ранга, что командовал во время драки в камере; его звали Гучлак — Разъяренный Тигр. Без особого рвения, прихрамывая, он вышел вперед и одарил меня злобным взглядом; на его теле отчетливо виднелись следы нашей встречи.

Он положил свой меч и кинжал на платформу, сидящие впереди воины сделали то же самое. Гучлак свирепо посмотрел на остальных присутствующих, а Хосутх потребовал высказать причины, по которым Исайя Керн — при этом он умудрился переврать мое имя совершенно чудным образом — не должен быть принят в племя.

Причин оказалось множество. Вскочило полдюжины воинов, начавших вопить что есть силы, в то время как Гучлак, следуя долгу, пытался им отвечать. Я ощущал себя заведомо обреченным. Но игра еще не была доведена до конца, по сути как следует она еще и не началась. Сначала Гучлак играл свою роль почти равнодушно, но оппозиция раззадорила его, и он принялся за дело всерьез. Его глаза засверкали, и, оскалившись, он начал орать и реветь, не уступая лучшим своим оппонентам. Судя по доводам, которые он представил, а вернее — прогромыхал, можно было подумать, что мы с ним всю жизнь — лучшие друзья.

Для выдвижения обвинений против меня никто специально назначен не был. Слово мог взять каждый желающий. И если Гучлак одерживал над кем-нибудь верх, то последний присоединял свой голос к голосу Гучлака. Вскоре на моей стороне оказалось уже несколько человек. К рыку моего адвоката присоединились выкрики Тхэба и вопли Гхора, а спустя время на мою защиту встали и другие.

Таких дебатов, не поприсутствовав на них, не смог бы вообразить ни один землянин. Это был сущий бедлам, в котором одновременно звучало от трех до пятисот голосов. Я не представляю, как Хосутх еще что-нибудь разбирал в этом шуме. Он мрачно возвышался над всей неразберихой, словно беспощадное божество над раздираемым бренными страстями человечеством.

Оказалось, что снимать перед началом слушания оружие — исключительно мудрый обычай. Спор часто превращался в язвительные нападки с критикой предков и высмеиванием индивидуальных склонностей. Руки тянулись к пустым поясам, а усы воинственно топорщились. Время от времени над всем этим базаром раздавался зловещий голос Хосутха, и тогда восстанавливалось какое-то подобие порядка.

Мои попытку следовать логике спорящих были тщетны. Оппоненты поднимали вопросы, на первый взгляд совершенно не относящиеся к делу, а в ответ звучали еще более нелогичные опровержения. Авторитеты древности извлекались на свет только для того, чтобы с помощью не менее древних первоисточников была доказана их полная несостоятельность.

Все это усложнялось еще и тем, что спорщики часто запутывались в своих собственных доводах или забывали, на чьей они стороне, и начинали бешено переругиваться друг с другом. Казалось, дебатам не будет конца, как и предела выносливости участников. Наступила полночь, а они все еще продолжали вопить и трясти друг перед другом кулаками с неослабевающей энергией.

Женщины участия в спорах не принимали.

Около полуночи они, прихватив детей, стали выскальзывать из помещения. В конце концов на скамьях осталась сидеть только одна маленькая фигурка. Это была Эльта, что следила (или пыталась следить) за ходом слушания с поразительным интересом.

Сам я давно оставил всякие попытки. Гучлак доблестно удерживал поле битвы, его волосы и борода топорщились от усилий. Гхор почти плакал от ярости и умолял Хосутха разрешить ему сломать несколько шей. О, неужели он дожил увидеть, как мужчины племени Котх превратились в гадюк и прочих гадин с сердцами стервятников и внутренностями жаб — голосил он, воздевая к небесам огромные ручищи.

Мне казалось, что я в сумасшедшем доме. Спустя какое-то время, несмотря на шум и тот факт, что решался вопрос моей жизни и смерти, я уснул и мирно захрапел на своем кубе, в то время как мужчины из племени Котх исходили яростью, рычали и били себя кулаками в волосатые груди, а странная планета Альмарик неслась по своему пути среди звезд, которым было ни тепло, ни холодно от того, что произойдет с человеком Земли или с любым другим.

Уже светало, когда Тхэб растормошил меня и прокричал в ухо:

— Мы победили! Ты станешь членом племени, если выйдешь победителем в схватке с Гхором!

— Я сломаю ему хребет! — проворчал я и опять заснул.

Глава IV

Так я оказался среди людей Альмарика. Начав новое существование нагим дикарем, я поднялся на следующую ступень эволюции — стал варваром. Потому что люди племени Котх были варварами, несмотря на все их шелка, стальное оружие и каменные башни. Подобного племени на современной Земле не существует, да никогда и не существовало. Но об этом — позже. Сначала о том, как я померился силами с Гхором-Медведем.

С меня сняли цепи и перевели в каменную башню на крепостной стене пока я не восстановлю силы. Люди из племени регулярно приносили еду и пищу и старательно меня лечили, впрочем, в этом не было необходимости, учитывая легкость, с которой раны, нанесенные мне дикими животными, заживали сами собой. Варвары хотели, чтобы я был в отличной форм, к началу борцовского состязания, от исхода которого зависело, останусь я в племени или… Что ж, судя по рассказам о Гхоре, в случае поражения с моей ликвидацией не возникнет особых проблем. Меня вполне смогут прикончить стервятники и волки.

В отношении ко мне тюремщиков сквозило безразличие, исключение составлял Тхэб-Быстроногий, проявлявший явную симпатию. За все время заключения в башне я не видел ни Хосутха, ни Гхора, ни Гучлака, не видел и девушки по имени Эльта.

Не припомню более утомительного и скучного времяпрепровождения. Прекрасно понимая, сколь малы мои шансы на победу, я все же был спокоен и не испытывал какого-либо страха перед Гхором; мне так часто приходилось рисковать жизнью в холмах, что я давно уже перестал бояться кого бы то ни было. В последние месяцы я жил как горная пантера и сейчас, попав в заточение, где свобода моя была ограничена четырьмя стенами каменной башни, чувствовал себя как птица в клетке. Это было невыносимо, и, проведи я здесь днем больше, вполне мог сорваться и либо силой проложить себе путь на волю, либо погибнуть. Как бы то ни было, не находящая выхода энергия накопилась во мне почти до критической отметки, образовав колоссальный запас сил, сослуживший хорошую службу во время схватки.

На Земле не сыщется человека, физически сильнее любого из воинов Котха. Они вели варварский образ жизни, постоянно подвергаясь опасности в непрерывной борьбе с врагами — людьми и хищными животными. Но все же они жили как люди, мне же довелось вести жизнь дикого зверя.

Меряя шагами камеру в башне, я вспомнил одного знаменитого чемпиона Европы по борьбе, с которым однажды провел товарищескую встречу. Тогда он провозгласил меня самым сильным из всех известных ему спортсменов. Если бы он мог встретиться со мной сейчас, в башне Котха!

И все же я понимал, что придется напрячь все силы, чтобы хотя бы устоять перед гигантом по имени Гхор-Медведь. Он и в самом деле напоминал пещерного медведя, косматого и рыжего.

Тхэб-Быстроногий рассказывал о его победах, и мне никогда еще не доводилось слышать такого перечня человеческих увечий; жизненный путь Гхора был отмечен сломанными конечностями, спинами и шеями. До сих пор никому не удавалось оказать ему достойное сопротивление в рукопашной схватке, впрочем, некоторые утверждали, что Логар-Костолом ни в чем ему не уступит.

Как мне удалось выяснить, Логар был вождем города Тугра, враждебного Котху. Похоже, все города на Альмарике враждовали друг с другом, а население планеты делилось на множество небольших племен, постоянно ведущих военные действия. Своим прозвищем вождь Тугра обязан был чудовищной физической силе. Кинжал, доставшийся мне от Костолома, был излюбленным его оружием; Тхэб утверждал, что клинок закалил кузнец-колдун. Он называл это существо «горк», судя по рассказанным легендам, весьма походившее на гномов-кузнецов из древних германских мифов моего мира.

Тхэб много рассказывал о своем народе и об Альмарике, но на этом я остановлюсь позднее. Наконец пришел Хосутх, нашел мои раны полностью зажившими, окинул мои мышцы холодными мрачными глазами, в которых я уловил тень уважения, и провозгласил меня готовым к схватке.

Когда меня вывели на улицы Котха, уже опустилась ночь. Я с удивлением взирал на высящиеся надо мной стены, рядом с которыми люди выглядели карликами. В Котхе все было выстроено в героическом масштабе. В то же время ни стены, ни величественные здания не выглядели непропорционально высокими, просто они были чрезвычайно массивны. Меня привели в своего рода амфитеатр, расположенный у внешней стены. Овальная площадка была окружена огромными каменными плитами, ступенчато поднимающимися вверх, образуя места для зрителей. В центре — земляная арена, поросшая короткой травой. Она была освещена светом факелов и обнесена ограждением из переплетенных кожаных ремней, видимо, чтобы состязающиеся не размозжили головы о камни, окружавшие арену.

Зрители уже собрались, мужчины заняли места на нижних ступенях, женщины и дети — на верхних. Мой взгляд блуждал по лицам, заросшим растительностью и безволосым, и, узнав одно из них, я испытал странное удовольствие: на меня внимательно смотрели темные глаза Эльты.

Следуя указаниям Тхэба, я вышел на арену, думая о допотопных кулачных боях на моей планете, проводившихся на грубых рингах, возведенных, как и этот, на голой земле. Тхэб и другие сопровождавшие меня воины остались снаружи. Старый Хосутх, сидящий на установленном в первом ряду и покрытом шкурами леопардов высоком резном камне, угрюмо возвышался надо всеми.

Я посмотрел на усыпанное звездами сумеречное небо, странная красота которого никогда не переставала завораживать, и нелепость происходящего заставила меня рассмеяться — мне, Исайе Керну, предстояло потом и кровью завоевать право на жизнь в этом враждебном мире, даже не снившемся людям Земли.

С другой стороны к арене приблизилась группа воинов, среди которых вырисовывалась огромная фигура Гхора-Медведя. Он пристально посмотрел на меня через ограждение, его волосатые ручищи взялись за ремни, в следующее мгновение он, перелетев через них, встал передо мною — само олицетворение свирепости, — раздраженный тем, что я имел наглость выйти на ринг прежде него.

Старый Хосутх, возвышаясь над нами на своем грубом троне, поднял копье. И, едва сверкающий наконечник вонзился в грунт за пределами ринга, мы бросились друг на друга — стальные массы из костей и мышц, преисполненные жестокой жизненной силы и страсти к разрушению.

Мы были обнажены, если не считать кожаной набедренной повязки, больше напоминавшей портупею, чем одежду. Правила борьбы были просты: не разрешалось наносить удары кулаками, коленями или локтями, бить ногами, кусаться и выдавливать глаза. Помимо этого было разрешено все.

При первом же столкновении с волосатым телом я понял, что Гхор сильнее Логара. Он был в более выигрышном положении — ведь я не мог использовать свое лучшее оружие — кулаки.

Гхор, эта волосатая гора железных мускулов, двигался с проворством огромной кошки, а обладая опытом подобных схваток, знал трюки и приемы, неведомые мне. Кроме всего прочего, его круглая голова росла почти из плеч, и практически невозможно было провести захват короткой толстенной шеи.

Я спасся благодаря тому, что, ведя дикий образ жизни, закалился до степени, недостижимой для человека в цивилизованной среде. Гхор уступал мне в быстроте и, самое главное, в выносливости.

О самом бое можно рассказать немногое. Казалось, что время остановилось и слилось со слепым туманом разрывающей и рычащей вечности. Зрители замерли, не слышно было никаких звуков, кроме нашего рваного дыхания, потрескивания факелов на легком ветерке, ударов ног о землю или при столкновении тел. Силы были слишком равны, чтобы кто-нибудь быстро получил преимущество. В отличие от борцовских схваток на Земле, здесь не могло быть и речи о касании лопатками пола. Схватка будет продолжаться до тех пор, пока один или оба соперника не свалятся без чувств или замертво.

Вспоминая выносливость и нашу неутомимость в том бою, я до сих пор не перестаю поражаться. Было уже за полночь, а мы все еще терзали друг друга. Когда мне в конце концов удалось вырваться из смертельного захвата, все вокруг затянулось красной пеленой. Некоторые мускулы онемели и стали бесполезны. Из носа и рта текла кровь. Мои глаза наполовину ослепли, а голова раскалывалась от удара о твердую землю; ноги дрожали, я судорожно глотал ртом воздух. Но и Гхор был не в лучшем состоянии. У него тоже текла кровь из носа и рта, более того, из ушей. Он посмотрел на меня и пошатнулся, его волосатая грудь спазматически вздымалась. Сплюнув сгусток крови, он с ревом, больше походившим на вздох, бросился на меня опять. Собрав остаток сил, я в последнем порыве ухватил его за вытянутую кисть, развернулся, низко поднырнул и, заведя его руку над своим плечом, выпрямился, вложив в это движение всю оставшуюся мощь до последней унции.

Стремительность его натиска помогла этому броску. Он пронесся головой вперед над моей спиной, врезался в твердый грунт, перекатился и остался недвижим. Еще мгновение я, покачиваясь, простоял над ним, услышал рванувшийся из множества глоток людей Котха оглушительный рев, а затем наплыв темноты вычеркнул звезды и потрескивающие факелы — я свалился без чувств поперек неподвижного тела соперника.

Как позже я узнал, все были уверены, что мы оба умерли. Несколько часов нас приводили в чувство. Как наши сердца выдержали такие невероятные усилия и напряжения, остается загадкой. Оказалось, что наш бой был самым длительным из всех, что проводились на этой арене.

Даже по критериям Котха, Гхор был очень плох. При последнем падении он сломал ключицу и получил трещину черепа, не говоря уже о менее серьезных травмах, нанесенных ему в ходе схватки. У меня были сломаны три ребра, а суставы, конечности и мускулы настолько вывернуты и перекручены, что в течение нескольких дней я не в состоянии был даже встать с постели. Люди из племени применили все известные средства, чтобы поскорее залечить наши раны; надо сказать, что в этом искусстве они оставили землян далеко позади; и все-таки главную роль в том, что мы встали на ноги, сыграла наша первобытная жизнестойкость. Если дикое существо ранено, то оно либо быстро погибает, либо быстро выздоравливает.

Когда я спросил у Тхэба, не возненавидит ли меня Гхор из-за своего поражения, то Тхэб растерялся, так как Гхор до того еще никому не проигрывал.

Но вскоре все разрешилось само собой, и я получил красноречивый ответ на этот счет. В мою камеру вошли семь дюжих воинов, неся на носилках моего недавнего врага, настолько перебинтованного, что я с трудом узнал его, и то лишь благодаря знакомому ревущему голосу. Он приказал товарищам принести его в мою камеру, как только смог пошевелиться на своем ложе. Он смотрел на меня без всякой злобы. В его большом и простодушном первобытном сердце было лишь восхищение человеком, которому впервые в жизни он уступил в единоборстве. В гомеровском стиле он подробно изложил ход нашей схватки, причем с таким пылом, что стены камеры вибрировали, и с ревом выразил нетерпеливое желание сражаться рядом со мной против врагов Котха.

Когда его, все еще продолжающего ревом выражать восхищение и строящего планы будущих кровопролитных битв, уносили, я ощутил переполняющее сердце теплое чувство к этому великодушному сыну природы, куда более человечному, чем большинство утонченных отпрысков цивилизации, с которыми мне доводилось встречаться.

Так я, Исайя Керн, из дикаря стал варваром. Вскоре, как только я смог ходить, меня привели в зал с куполом, где собрались все мужчины племени. Я встал перед сидящим на троне Хосутхом-Крушителем Черепов, и он разрубил над моей головой таинственный символ Котха. Затем собственными руками облачил меня в доспехи воина — широкий с железной пряжкой кожаный пояс, к которому крепились кинжал и длинный прямой меч с широкой серебряной гардой. После чего мимо нас прошли в колонну по одному все воины племени, причем каждый вождь, прикасаясь ладонью к моей, называл свое имя, и я повторял его, а он, в свою очередь, называл меня новым именем — Железная Рука. Эта процедура оказалась наиболее утомительной: в племени было около четырех тысяч воинов, из них разного ранга вождей насчитывалось до четырех сотен. Но это было частью ритуала посвящения, и по его окончании я стал таким же жителем Котха, как если бы родился в племени.

Расхаживая по камере, как тигр в клетке, во время бесед с Тхэбом и позже, уже будучи полноправным членом племени, я услышал все, что знал народ Котха о своей странной планете.

Судя по рассказам, они и подобные им — единственные настоящие люди на Альмарике, хотя далеко на юге обитала какая-то таинственная раса человеческих существ — их называли ягами. Жители Котха звали себя гурами, причисляя к таковым подобных себе людей; само слово «гур» означало то же, что на Земле слово «человек». На Альмарике было множество племен гуров, обитавших отдельно друг от друга в городах такого же типа, что и Котх. Ни в одном из племен количество воинов-мужчин не превышало четырех-пяти тысяч; в каждом племени было соответствующее число женщин и детей.

Ни один человек из Котха никогда не совершал кругосветных путешествий, но во время рейдов и охоты люди уходили на довольно далекие расстояния, и об этом из поколения в поколение передавались легенды; обычно они называли свою планету простым именем, соответствующим слову «Земля», хотя вскоре некоторые из них переняли привычку называть ее «Альмарик». Далеко на севере находилась необитаемая страна вечных льдов и снегов, впрочем, люди рассказывали о странных, приводящих в содрогание криках, доносящихся по ночам из-за ледяных скал. Южнее Котха, на более близком расстоянии, вздымался барьер, который никогда не пересекал ни один человек, — гигантская каменная стена; как говорилось в легендах, она опоясывала планету и называлась Пояс. Что лежало за этим Поясом, никто не знал. Некоторые утверждали, что это край света, а за ним — пустота. Другие уверяли, что там находится другое полушарие. Они полагали, и это казалось мне наиболее логичным, что Пояс разделял планету на две половины — северную и южную — и что в южном полушарии тоже обитали люди и животные, хотя представители этой теории едва ли могли найти тому хоть одно доказательство и обычно служили объектом насмешек и издевок как фантазеры и романтики.

Во всяком случае, города гуров усеивали огромное пространство, лежащее между Поясом и страной вечных льдов. Северное полушарие не изобиловало водными ресурсами. Здесь были реки, обширные равнины, несколько озер на большом расстоянии друг от друга, редкие участки темного густого леса, длинные гряды бесплодных песчаных холмов и гор. Более полноводные реки текли на юг, чтобы исчезнуть в глубоких расселинах Пояса.

Города гуров неизменно располагались на открытых равнинах и всегда далеко друг от друга. Как и Котх, они в основном представляли собой крепости из каменных глыб, нагроможденных для обороны, и отражали природу своих создателей — грубых, крепких, массивных, презирающих броские наряды и украшения, ничего не понимающих в искусстве.

Во многих отношениях гуры походили на землян, но были и загадочные отличия. Некоторые характерные черты их настолько чужды земным, что я затрудняюсь их объяснить.

Мужчины Котха — а что говорится о Котхе, можно отнести к любому другому городу гуров — знают толк в войне, охоте и изготовлении оружия, причем последнему искусству учат всех мальчиков, но практикуется оно сейчас лишь изредка. Из-за высокой долговечности используемых материалов необходимость в изготовлении нового оружия возникает нечасто. Вооружение переходит из рук в руки, от поколения к поколению или захватывается у врагов.

Металл применяется только для изготовления оружия, пряжек и застежек на одежде, а также в строительстве. Ни мужчины, ни женщины не носят украшений; отсутствует такая вещь, как монеты, поскольку нет среды для их обращения. Торговли между городами не существует, а тот «бизнес», которым занимаются внутри городов, по сути, сводится к обмену товарами. Все носят одежду из одинаковой ткани, напоминающей шелк, изготавливаемый из волокон незнакомого мне растения, растущего в черте городских стен. Другие растения позволяют делать запасы фруктов, вина и приправ. Свежее мясо — основная еда гуров — добывается на охоте, одновременно являющейся развлечением, спортом и профессиональным занятием.

Кроме того, народ Котха знает толк в земледелии, обработке металлов и шелкоткачестве. Письменность гуров — довольно простые иероглифы; бумага напоминает папирус, и знаки на ней пишутся малиновыми чернилами из сока неизвестных мне цветов с помощью кинжалообразного пера, впрочем, немногие, кроме вождей, могут читать и писать. У них нет литературы, они ничего не знают о живописи, ваянии и прочих «высших» искусствах. В своем культурном развитии они достигли определенного уровня и далее не прогрессировали. Являя собой очевидное противоречие законам, которые земляне привыкли считать непреложными, гуры остаются неизменными — они не развиваются, но и не регрессируют.

Как и у большинства варваров, у них существует разновидность грубоватой поэзии, посвященной исключительно битвам, зверским дракам и насилию. У них нет ни бардов, ни менестрелей, но каждый мужчина племени знает популярные баллады своего рода и после нескольких кружек пива не прочь поорать их во всю глотку таким громовым голосом, что у окружающих могут лопнуть барабанные перепонки.

Слова этих песен никогда не записывались, нет у гуров и рукописной истории. Как результат этого — события глубокой старины туманны, неясны и смешаны с неправдоподобными легендами.

Никто не знает, сколько лет городу Котху. Его гигантские каменные постройки невосприимчивы к непогоде и могли стоять здесь и десять лет, и многие века. Думаю, городу по меньшей мере пятнадцать тысяч лет. Несмотря на бьющие через край варварские черты, придающие им облик юного народа, гуры — древняя раса. Абсолютно ничего не известно о том, какое животное было их общим предком, как протекали эволюция, деление на расы и формирование племен. Сами гуры даже не задумываются об этом. Они полагают, что их раса, подобно вечности, не имеет ни начала, ни конца.

У них нет легенд, объясняющих их возникновение.

Я уже достаточно рассказал о мужчинах Котха. Женщины Котха заслуживают не менее подробного описания. В конце концов я понял, что различие во внешности полов не так уж трудно объяснить. Это просто результат естественной эволюции, и корни ее лежат в неистовой любви гуров-мужчин к своим женщинам. Мужчины-гуры в силу первобытной натуры определенно склонны к кочевому образу жизни, но я нисколько не сомневаюсь, что именно для защипы своих женщин они воздвигли такие звероподобные груды камня и укрылись за ними.

Слабый пол, тщательно оберегаемый от опасностей и тяжелой работы — пожизненной доли земных женщин варварских племен, — естественным образом превратился в процессе эволюционного развития в тот тип женщин, о котором я уже упоминал. Мужчины вели невероятно активный и напряженный образ жизни. Их существование было жестокой борьбой за выживание с тех самых пор, когда первая обезьяна стала передвигаться на Альмарике на двух задних конечностях. И они эволюционировали в особый тип, соответствующий их нуждам. Их характерный внешний вид — не результат дегенерации или недоразвитости. Они, несомненно, представляют собой чрезвычайно специализированный тип людей, полностью адаптированный к тому дикому образу жизни, который ведут.

Поскольку мужчины, рискуя жизнью, принимают на себя все опасности и ответственность, то, естественно, обладают и полной властью. Голос женщины-гурянки не имеет никакого веса в вопросах управления городом и племенем. Власть супруга над ней безгранична. Лишь в случае притеснений со стороны мужа она может пожаловаться вождю или Совету. Ее свобода ограничена, немногие из женщин когда-либо хотя бы на шаг выходили за пределы города, в котором родились, если их не похищали при набеге.

Все же их доля не так уж несчастна, как может показаться. Я уже говорил, что одной из характерных черт мужчин-гуров является их неистовая любовь к своим женщинам. Дурное обращение с ними крайне редко и не приветствуется в племени.

Моногамия является правилом. Гуры не расположены к целованию ручек, приятным комплиментам и прочим внешним проявлениям рыцарства, но в их обращении с женщинами присутствуют справедливость и грубоватая доброта, что-то похожее на отношения колонистов, заселявших запад Американского континента.

У женщин-гурянок немного обязанностей, заключающихся в основном в рождении и воспитании детей. Они не выполняют никакой обременительной работы, если не считать таковой выделку шелка из растений. Они обладают музыкальными способностями и, напевая, играют на небольшом струнном инструменте, напоминающем лютню. Они гораздо находчивее мужчин и в отличие от них очень впечатлительны. Они остроумны, веселы, ласковы, игривы и послушны. У них свои развлечения, и они никогда не задумываются над тем, что время тянется мучительно долго. Как правило, женщину нельзя уговорить выйти за пределы городских стен. Она хорошо знает об опасностях, окружающих город, и довольствуется защитой своего жестокого супруга и его товарищей.

Мужчины же, как я уже говорил, во многом похожи на земных варваров, некоторыми чертами напоминая древних викингов. Они честны, презирают воровство и обман. Получают наслаждение от войны и охоты, но при этом не проявляют чрезмерной жестокости, за исключением тех случаев, когда приходят в исступление от ярости и превращаются в неудержимых дьяволов. Они грубоваты в общении и манерах, легко раздражаются, но и быстро мирятся, если только перед ними не заклятый враг. У них своеобразное, хотя и грубоватое, чувство юмора, дикая привязанность к племени и городу и страсть к личной свободе.

Вооружение их состоит из мечей, кинжалов, копий и бьющего на небольшое расстояние однозарядного ружья, похожего на карабин. В качестве воспламеняющегося материала используется вещество, отличное от известного нам пороха. Оно обладает ударными и взрывными свойствами, его аналог на Земле неизвестен. Пуля изготавливается из металла, очень похожего на свинец. Это огнестрельное оружие применялось главным образом в сражениях против людей; для охоты чаще использовались луки и стрелы.

В городе редко находится одновременно большое количество воинов, так как отряды охотников постоянно отправляются за добычей в дальние походы. На охоту обычно уходят недели, а то и месяцы. Но в городе всегда есть тысяча воинов для отражения возможной атаки, хотя гуры не так уж часто осаждают города неприятелей. Подобные крепости трудно штурмовать, а тем более взять измором, ибо в пределах городских стен жители производят вполне достаточно продуктов и в каждом городе есть обильный источник чистой воды. Часто в поисках добычи охотники забирались в Холмы, где я жил раньше. Считалось, что там больше форм свирепой животной жизни, чем в любых других местах планеты. Сильные отряды самых отважных охотников отправлялись в Холмы, но редко оставались там на срок более нескольких дней. Тот факт, что я несколько месяцев жил в Холмах один, снискал у воинов-дикарей куда больше уважения и восхищения, чем победа в схватке с Гхором.

О, я многое узнал об Альмарике. Поскольку это хроника, я не могу не остановиться на образе жизни и традициях гуров. Многое мне рассказали, еще больше узнал я сам. Гуры не были первыми на Альмарике, хотя и считали себя таковыми. Мне рассказывали о древних руинах — сами гуры так никогда не строили — следах исчезнувших рас, существовавших, по их мнению, в одно время с их отдаленными предками; впрочем, думаю, они достигли расцвета и исчезли задолго до того, как первый гур начал сваливать в кучу камни для постройки своего первобытного города. Каким образом я узнал то, о чем не знал ни один гур, — это отдельная глава моей необыкновенной истории.

Среди прочего гуры упоминали в своих рассказах о страшных, доживших до наших дней нечеловеческих существах. Они имели в виду ягов — ужасной расе крылатых черных людей, обитавших далеко на юге вблизи Пояса, в мрачном городе Югга; этот зловещий город находился на горе Ютла на берегу реки Йоф; страна их называлась Ягг, и на ее землю не ступала нога человека. Если верить тому, что говорят гуры, яги — не люди, а настоящие дьяволы в человеческом обличье. Из Югги они совершают периодические налеты, вырезая и выжигая на своем пути все и вся, захватывая молодых гурянок в рабство, причем что они делали с ними дальше, гуры не знали, так как никто еще никогда оттуда не возвращался. Некоторые полагали, что женщин приносят в жертву монстру, почитаемому ягами за божество, хотя другие клялись, что эти дьяволы не поклонялись ни богу, ни черту, а только самим себе. Было известно только одно: ими правила черная королева по имени Ясмина; она царствовала на зловещей горе Ютла более тысячи лет; вид одной ее тени заставлял людей содрогаться от страха.

Гуры рассказывали мне и о других вещах, таинственных и ужасных: о чудовищах с собачьими головами, скрывающихся под руинами безымянных городов; о крадущихся в ночи и сотрясающих землю исполинах; об огнях, проносящихся по темному небосклону словно пылающие летучие мыши; об обитающих в полуночных лесах чешуйчатых ползающих тварях, подстерегающих людей в сырых чащобах.

Они рассказывали об огромных летучих мышах, чей хохот сводит человека с ума, и о сухопарых изможденных призраках, неуклюже передвигающихся в сумраке холмов. Я услышал о таких вещах, которые никогда даже не снились людям моей родной планеты. Да, жизнь на Альмарике развивалась странными путями, и естественная (привычная нам) форма жизни не является здесь единственной.

Но ни услышанные, ни увиденные кошмары не нарушали моей спокойной жизни и оставались на своих местах; впрочем, я и так уже слишком затянул свой рассказ. Но потерпите немного, ведь события на Альмарике быстро сменяются одно другим, и мое повествование вскоре пойдет не менее быстро.

Несколько месяцев я провел в городе, привыкая к жизни, состоящей из охоты и пиршеств, бражничая и участвуя в потасовках наравне с мужчинами Котха. В отличие от Земли здесь на образ жизни не накладываются никакие ограничения и рамки. Хоть я и не пробовал пока свои силы ни в одной войне с враждебными племенами, все же в городе было достаточно рукопашных схваток: в дружеских потасовках и пьяных ссорах, когда дерущиеся, заглотив содержимое своих пенящихся кубков, с ревом обрушивались на соперников через залитые пивом столы. Я веселился и бражничал напропалую. Здесь, как и среди Холмов, я дал волю всей своей силе; но в отличие от прошлых скитаний по Холмам у меня было человеческое, дружеское общение, устраивающее мой склад характера. Яне ощущал никакой потребности в искусстве, литературе или интеллектуальных занятиях; я охотился, пил и дрался; я распростер свои массивные руки и вцепился в жизнь как ненасытный обжора. И все же, упиваясь жизнью и работая кулаками, я не забывал о стройной фигурке, так терпеливо сидевшей в зале Совета, когда решалась моя судьба.

Глава V

Как-то во время охоты я забрался далеко от города. Мне пришлось провести в одиночестве несколько ночей. Теперь я не спеша возвращался домой, до Котха оставалось много миль, и его массивные башни еще нельзя было разглядеть над волнующейся саванной. Я шел размеренной поступью, держа ствол карабина на сгибе локтя. Трудно сказать, чем были заняты тогда мои мысли — скорее всего они были связаны с отпечатками лап на берегу речушки, травой, примятой проходом какого-то большого животного, или с запахами, доносимыми легким ветерком.

Каковы бы ни были мои мысли, они были прерваны пронзительным криком. Оглянувшись, я увидел, что по травянистой равнине бежит ко мне стройная белая фигурка. Нагоняя с каждым шагом, ее преследовала гигантская плотоядная птица, считающаяся одним из самых опасных обитателей саванн. Такие птицы достигают в высоту до десяти футов и напоминают страуса, но с клювом трехфутовой длины, отточенным словно ятаган. Удар его может развалить человека пополам, а огромными когтистыми лапами чудовище в состоянии разорвать человека на куски.

Эта гигантская тварь неслась с потрясающей скоростью, и было совершенно очевидно, что бегущую девушку она настигнет задолго до того, как подоспею я. Проклиная свою весьма посредственную меткость, я навел карабин и постарался получше прицелиться. Девушка бежала прямо перед чудовищем, и я не решался выстрелить в огромное тело, боясь попасть в нее. Нужно было попытаться поразить громадную голову, раскачивающуюся на длинной изогнутой шее.

То, что пуля попала в цель, следует отнести скорее на счет удачи, а не моего умения. После грохота выстрела гигантская голова дернулась назад, как если бы чудовище с разбегу налетело на невидимую стену. Крылья-обрубки бешено забились, монстр зашатался и рухнул на землю.

В то же мгновение упала и девушка, словно пуля подкосила их обоих. Подбежав и наклонившись над лежавшей, я с удивлением увидел Эльту, дочь Зэла, взирающую на меня темными загадочными глазами. Быстро убедившись, что, если не считать испуга и физического истощения, она невредима, я взглянул на огромную птицу и нашел ее вполне мертвой: скудные мозги капля за каплей вытекали из отверстия в узком черепе.

Затем я повернулся к Эльте и нахмурился.

— Что ты делаешь за пределами города? — резко спросил я. — Ты что, сумасшедшая — забраться в одиночку так далеко в дикую глушь?

Она ничего не ответила, но я увидел в ее темных глазах боль и тут же раскаялся в грубости своего тона. Я опустился на одно колено рядом с ней.

— Ты странная девушка, Эльта, — сказал я. — Ты не похожа на других женщин Котха. Люди говорят, что ты беспричинно своенравна и упряма. Я не понимаю, зачем нужно так рисковать собственной жизнью?

— Что ты теперь сделаешь? — спросила она требовательно.

— Что? Конечно же, отведу тебя обратно в город. В ее глазах затлел странный злой огонек.

— Ты отведешь меня обратно — и мой отец выпорет меня. Но я убегу опять, и опять, и опять!

— Но зачем тебе нужно убегать? — спросил я в недоумении. — Тебе некуда идти. Какая-нибудь тварь сожрет тебя.

— Ну и что? — ответила она. — Может быть, я хочу, чтобы меня сожрали.

— Зачем же тогда было убегать от этой птички?

— С инстинктивным желанием жить трудно совладать, — призналась она.

— Но почему тебе хочется умереть? — спросил я с укоризной. — Женщины Котха счастливы, и у тебя есть все, что и у них.

Ее взгляд блуждал по широкой равнине.

— Что у них есть? Еда, питье и сон? — ответила она странным голосом. — Этим обладают даже животные.

В замешательстве я провел пятерней по голове, продирая густые волосы. Мне доводилось выслушивать подобные рассуждения, высказываемые в самых различных вариантах на Земле, но сейчас я впервые услышал их из уст обитательницы Альмарика. Эльта отрешенно продолжала, словно обращалась не ко мне, а говорила сама с собой:

— Мне тяжело жить. Я не подхожу, как другие, для этой жизни. Я все время сталкиваюсь с ее острыми углами. Я ищу что-то, чего нет и никогда не было.

Испытывая неловкость от этих слов, я собрал в кулак тяжелую волну ее волос и, запрокинув ей голову, посмотрел в лицо. Встретившись взглядом с ее таинственными глазами, я разглядел в них мерцание, раньше никогда не замечаемое.

— Мне было тяжело, пока не появился ты, — сказала она. — Сейчас мне еще тяжелее.

Пораженный, я отпустил ее, и она отвернулась от меня.

— Но почему я сделал все еще хуже? — спросил я в изумлении.

— Из чего состоит жизнь? — возразила она. — Неужели наше существование можно назвать жизнью? Неужели, помимо физического благополучия, ничего не имеет значения?

Еще больше озадаченный, я опять почесал голову.

— Знаешь, — сказал я, — на Земле мне встречалось много людей, которые неустанно стремились к какой-то туманной мечте или идеалу, а я именно здесь, на Альмарике, ощутил полное удовлетворение жизнью.

— Мне показалось, что ты не такой, как остальные, — сказала она, по-прежнему не глядя на меня. — Когда я увидела тебя, раненого и закованного в цепи, с этой гладкой кожей и странными глазами, мне подумалось, что ты должен быть нежнее остальных мужчин. Но ты такой же грубый и свирепый, как и остальные. Ты проводишь дни и ночи, убивая животных, участвуя в драках или шумных попойках.

— Но этим же все занимаются, — запротестовал я.

Она кивнула.

— Выходит, мне нет места в этой жизни. Лучше умереть.

Я ощущал беспричинный стыд. Мне вдруг открылось, что земной женщине жизнь на Альмарике показалась бы невыносимо грубой и ограниченной, но совершенно невероятно, что такие же чувства может испытывать местная уроженка. Если другие женщины Котха и хотели большей нежности со стороны своих мужчин, то никак этого не выказывали. Судя по всему, им было достаточно, что у них есть кров и зашита, и они безропотно сносили грубое обращение со стороны сильного пола. Я подыскивал слова и не находил их. И внезапно ощутил всю свою неотесанность и грубость, свое примитивное варварство и в замешательстве встал.

— Я отведу тебя назад в Котх, — сказал я беспомощно. Она пожала красивыми плечами.

— Что ж, если хочешь, можешь посмотреть, как отец выпорет меня.

Ко мне вдруг возвратился дар речи.

— Он не выпорет тебя, — отпарировал я со злостью. — Если он тронет тебя хотя бы пальцем, я сломаю ему хребет.

Она быстро взглянула на меня, в расширившихся глазах мелькнул внезапный интерес. Моя рука вдруг сама собою обвилась вокруг ее стана, голова приблизилась вплотную к прекрасному лицу, и я пристально посмотрел ей в глаза. Ее губы раскрылись, и если бы это безмолвное мгновение длилось чуточку дольше, то не знаю, что бы произошло дальше. Но внезапно она побледнела, и из раскрытых губ вырвался крик ужаса. Ее глаза что-то увидели за моей спиной, а воздух вдруг наполнился биением крыльев.

Я резко повернулся и тоже увидел над нами в воздухе множество темных форм. Яги! Крылатые люди Альмарика! Я считал рассказы о них почти мифами, и вот они здесь, загадочные и ужасные. Вскочив на ноги, я схватил разряженный карабин словно дубину. У меня не было времени рассмотреть их подробнее. Они были чернокожими, жилистыми, с мошной мускулатурой. Сложением напоминали обычных людей, если не считать огромных кожистых, словно у летучих мышей, крыльев, растущих из плеч. На них не было никакой одежды, только набедренные повязки. Короткие изогнутые клинки служили им оружием.

Когда передний яг с поднятым ятаганом устремился вниз, я привстал на носки и с размаху ударил его карабином. От удара ложе карабина разлетелось в щепки, а узкий череп яга треснул словно яичная скорлупа. В следующее мгновение нападавшие роем закружились в воздухе вокруг нас, а кривые лезвия засверкали со всех сторон словно вспышки молнии: огромные крылья мешали им нападать одновременно.

Вращая над головой ствол карабина, ломая и отбивая сверкающие клинки, я нанес одному из ягов скользящий удар по черепу, и он без чувств упал к моим ногам. Вдруг позади раздался отчаянный крик Эльты, и натиск ослабел.

Я застыл на месте, а вся стая, набирая высоту, устремилась на юг. В руках одного из ягов корчилась и визжала стройная фигурка, умоляюще простирая ко мне руки. Эльта! Они выхватили ее из-за моей спины и теперь уносила прочь, навстречу неведомой участи в черной цитадели тайн далеко на юге. Яги мчались по небу с огромной скоростью, и стая уже почти скрылась из виду.

Я стоял в беспомощности, не зная, что предпринять, как вдруг у моих ног что-то зашевелилось. Одна из моих жертв села, в изумлении ощупывая голову. Я уже мстительно занес ствол карабина, чтобы выбить ему мозги, как вдруг в голову пришла мысль, вызванная той легкостью, с какой похититель Эльты поднялся в воздух со своей ношей.

Вытащив из ножен кинжал, я вздернул пленника на ноги. Распрямившийся, он оказался выше меня, с такими же широкими плечами; его мускулистые конечности были скорее стройными, чем массивными. Слегка косящие глаза рассматривали меня немигающим взглядом ядовитой змеи.

Гуры рассказывали, что яги говорят на языке, похожем на их собственный.

— Тебе придется пронести меня по воздуху вслед за твоими товарищами, — сказал я.

Он пожал плечами и произнес необычно резким голосом:

— Ты слишком тяжел, и я не смогу тебя поднять.

— Тем хуже для тебя, — ответил я мрачно и, развернув его, вспрыгнул ему на спину и обхватил ногами поясницу. Левой рукой я сжал ему горло, а правой кольнул кинжалом в бок. Он устоял под моей тяжестью и расправил громадные крылья.

— Взлетай, — прорычал я ему в ухо, кольнув его острием кинжала. — Лети, черт тебя побери, или я вырежу тебе сердце!

Он замахал крыльями, и мы медленно оторвались от земли. Первое ощущение от полета трудно описать словами, да в тот момент я и не задумывался над этим — из-за похищения Эльты меня одолевал приступ злости.

Я высматривал похитителей и, когда мы забрались на высоту около тысячи футов, увидел их. Они были уже очень далеко — просто группа черных точек на фоне южного неба. Вслед за ними я и устремил своего «коня».

Несмотря на мои угрозы и требования увеличить скорость, летящие впереди точки вскоре пропали из виду. Но я по-прежнему правил на юг, понимая, что даже если не нагоню их, то все равно рано или поздно доберусь до огромной темной горы, бывшей, как следовало из легенд, местом их обитания.

Вдохновленный кинжалом, яг, принимая во внимание ношу, показывал вполне приличные результаты. Мы мчались над саванной в течение нескольких часов, и к вечеру ландшафт изменился. Мы летели над лесом, первым лесом, который я увидел на Альмарике. Деревья, казалось, достигают огромной высоты.

Солнце почти коснулось горизонта, когда я разглядел границу леса, а за ним — на травянистой равнине — руины города. Над руинами курился дымок, и я спросил моего «коня» — не его ли товарищи готовят себе ужин? Единственным ответом его было рычание.

Мы пролетали над лесом на небольшой высоте, когда внезапный шум заставил меня посмотреть вниз. На небольшой поляне под нами шел ужасный бой. Стая гиен атаковала огромное, размером с бизона, похожее на единорога животное. С полдюжины искалеченных и растоптанных тел уже испытали на себе ярость обороняющегося зверя; прямо на моих глазах он поддел длинным мечеобразным рогом последнюю из нападавших гиен и подбросил ее, изодранную и изломанную, футов на двадцать.

Завороженный этим зрелищем, я, должно быть, невольно ослабил объятия, и мой пленник, конвульсивно вздыбившись, извернулся и отбросил меня в сторону. Застигнутый врасплох, тщетно хватаясь руками за воздух, я полетел вниз и со страшной силой рухнул на едва прикрытый листьями грунт прямо перед разъяренным единорогом!

Я только успел бросить беглый взгляд на его нависший надо мною словно гора корпус, как он наклонил массивную голову, целясь рогом мне в грудь. Чудом успев встать на одно колено, я ухватился рукой за этот костяной меч, пытаясь отклонить его в сторону; одновременно я постарался достать кинжалом большую яремную вену зверя. И тут что-то оглушительно ударило меня по голове, в глазах потемнело, и я потерял сознание.

Глава VI

Должно быть, пробыл я без чувств всего несколько минут. Первое, что я понял, придя в сознание, что мое тело придавлено сокрушительной тяжестью мертвого единорога. Видимо, рог плашмя ударил меня по голове, а огромный корпус рухнул сверху, когда кинжал вонзился в большую яремную вену. Меня не раздавило только благодаря тому, что я упал на мягкую пористую землю. Выбраться из-под единорога — задача, достойная Геракла, но в конце концов я с нею справился и встал на ноги, весь в ссадинах, запыхавшийся, измазанный полузасохшей кровью единорога и со слипшимися волосами. Я представлял собой скверное зрелище, но приводить себя в порядок у меня не было времени. Недавнего моего скакуна нигде не было видно, да и окружающие деревья мешали обзору неба.

Выбрав самое высокое дерево, я, не теряя ни минуты, взобрался на верхушку и осмотрелся. Солнце садилось. Приблизительно в часе ходьбы на юг лес редел и начиналась равнина. Я успел заметить, как мой бывший пленник опустился среди руин. Видимо, сбросив меня, он устроил небольшую передышку в воздухе и заодно посмотрел, не показываю ли я каких-либо признаков жизни.

Я выругался: уплывал шанс неожиданно подобраться к ягам. Но тут случилось вот что: едва яг исчез в руинах, как сразу же опять взлетел, стремительно набирая высоту, словно выпущенная из города ракета. Он направился к югу, несясь по небу с такой невероятной скоростью, что я от удивления раскрыл рот. В чем же причина бегства? Если среди руин его ожидали товарищи, то почему он не сел на землю? Возможно, он обнаружил, что они улетели, и просто последовал за ними. И все-таки, судя по тому, как не спеша он приближался к развалинам, его действия выглядели очень странно. Бегство носило все признаки панического.

В удивлении я спустился с дерева и немедля направился к руинам. Я пробирался сквозь густую поросль, не обращая внимания на шуршание и бормотание пробуждающейся с приближением темноты жизни.

Когда я вышел из леса, уже опустилась ночь; над горизонтом всходила луна, заливая равнину зловещим сиянием. Неподалеку призрачно мерцали развалины. Стены их были не из того зеленоватого материала, который используют гуры. Подойдя ближе, я понял, что они из мрамора, и этот факт вызвал во мне неясное беспокойство.

Я вспоминал слышанные в Котхе легенды о разрушенных мраморных городах, ставших обиталищем призрачных существ. Такие руины обнаруживали в самых разных местах, и никто не знал их происхождения.

Подойдя вплотную к руинам, я поразился мрачной тишине, нависшей над разрушенными стенами и колоннами. Мерцающие белые стены и обломки отбрасывали глубокие черные тени. Тихо, с мечом в руке, я скользил от одного пыльного бассейна к другому, готовый ко всему — и к засаде ягов, и к нападению притаившегося зверя. Стояла пронзительная тишина — не слышно было ни далекого рева льва, ни зловещих криков ночных птиц. Можно было подумать, что я последний оставшийся в живых в этом мертвом мире.

В тишине я вышел к окруженному по периметру сломанными колоннами большому открытому пространству, видимо, когда-то бывшему площадью. Здесь я остановился, и кожа моя пошла мурашками.

В середине площади тлели догорающие угли костра, над ними жарились на воткнутых в землю вертелах куски мяса. Вероятно, костер развели яги, но им не удалось съесть приготовленное. Тела их были разбросаны по всей площади в виде, могущем ужаснуть самого сурового человека.

Мне никогда не доводилось видеть столь впечатляющего разрушения органической материи. Вся площадь была усеяна руками, ногами, улыбающимися головами, кусками плоти, внутренностями и сгустками крови. Головы были похожи на черные шары, выкатившиеся из глубины теней на белоснежный мрамор; зубы оскалены в улыбке, глаза тускло блестели в лунном свете. Что-то набросилось на крылатых людей, усевшихся вокруг костра, и разорвало их на куски. Останки носили отметины клыков, некоторые кости — сломаны.

Какое еще животное, кроме человека, разламывает кости таким образом? Вся картина не выглядела результатом нападения животных; скорее она отдавала какой-то мстительностью, казалось, что передо мною последствия осуществленного — в бешенстве или звериной злобе — возмездия.

Ну а что же Эльта? Ее тела не было среди останков похитителей. Я взглянул на мясо на вертелах и содрогнулся от ужаса. Мои самые страшные предположения оправдались — проклятые яги поджаривали на ужин куски человечины. Борясь с тошнотой, я более тщательно исследовал жалкие останки и с глубоким вздохом облегчения обнаружил куски мускулистых конечностей мужчины, а не женского тела. Лишь после этого я уже без содрогания смотрел на окровавленные останки, бывшие прежде ягами.

Но куда же подевалась девушка? Удалось ли ей избежать резни и спрятаться, или она стала добычей нападавших? Я посмотрел на залитые зловещим лунным светом башни, обвалившиеся строения и колонны и уловил отчетливую ауру зла, подкрадывающейся опасности, как бы ощутил взгляд прячущихся глаз.

Несмотря на это, я исследовал площадь и наткнулся на след из кровавых капель. В лунном свете он казался черным и тянулся сквозь лабиринт разрушенных колонн. Решившись, я пошел по следу. По крайней мере так был хоть какой-то шанс выйти на убийц крылатых людей.

Пробираясь среди теней от покосившихся колонн и ощущая себя карликом на их фоне, я наконец вышел к полуразрушенному, поросшему лишайником строению. Сквозь провалившуюся крышу и зияющие проемы окон в него проникал призрачный лунный свет, делавший тени еще чернее. У входа в коридор свет очертил квадрат на полу, и, ступив на него, я увидел на треснувшем, перевитом лианами мраморе брызги свернувшейся крови. Пробираясь на ощупь, я устремился в коридор и чуть было не сломал себе шею на ступеньках за входом. Спустившись по ним до ровной площадки, я в нерешительности остановился и уже был готов подняться обратно, как вдруг услышал крик, от которого сердце на мгновение остановилось, а затем бешено погнало кровь по жилам. Сквозь темноту донесся неясный и далекий призыв:

— Исайя! Исайя Керн!

Эльта! Кто же это еще мог быть? Но почему ледяная дрожь пробежала по телу, а волосы на затылке встали дыбом? Я уже хотел ответить на призыв, но по осторожности придержал язык. Она, конечно же, не могла знать, что я ее услышу. Возможно, она звала и плакала, как испуганный ребенок зовет тех, кто заведомо не может его слышать. Я бросился вниз по темному тоннелю в направлении донесшегося крика. Я шел так быстро, насколько позволяла окружающая темнота. К горлу комом подступала тошнота.

Вытянутой рукой я на ощупь обнаружил в стене дверной проем и замер, почувствовав, как дикое животное, близость чего-то живого. Напрягая в кромешной тьме глаза, я низким, требовательным голосом произнес имя Эльты. Словно в ответ в темноте тут же зажглись два желтоватых мерцающих пятна; спустя мгновение до меня дошло, что это чьи-то глаза. Они были круглые, шириной с мою ладонь и испускали странное сияние. За ними угадывались неясные очертания огромного бесформенного корпуса. Одновременно на меня нахлынула волна такого инстинктивного страха, что я отступил обратно в тоннель и поспешил в прежнем направлении. В оставшейся позади камере перемещалась какая-то огромная мягкая масса; было слышно приглушенное тихое скрежетание, похожее на шорох трущейся о камень щетины.

Еще через несколько десятков шагов я остановился. Тоннель казался бесконечным, и, судя по ощущениям, от него вправо и влево отходили боковые тоннели, и не было никакой возможности определить, какой из них мне нужен. Я простоял совсем немного, как вдруг опять раздался призывный крик: «Исайя! Исайя Керн!»

Готовя себе к встрече с неизвестным противником, я вновь устремился в направлении неясного голоса. Трудно сказать, какое расстояние я преодолел, прежде чем остановился, окончательно сбитый с толку. И тут совсем близко снова прозвучало:

— Исайя! Исайя Кернннн!

Это не был голос Эльты. Все это время я знал и чувствовал, что этого просто не могло быть. Но происходящее было настолько необъяснимо, что разум отказывался признавать то, что подсказывала интуиция.

Теперь со всех сторон неслась мешанина пронзительных демонических голосов, с дьявольской издевкой вопящих мое имя. По безмолвному прежде тоннелю разносился вместе с отдававшимся эхом невообразимый гам. Я стоял ошеломленный и испуганный, словно душа проклятого в шумных чертогах ада. Пройдя сквозь стадии ледяного ужаса, дикого страха, отчаяния и ярости, я с безумным ревом бросился вслепую на звуки, казавшиеся наиболее близкими, но налетел на несокрушимую стену, вызвав тем самым тысячеголосый взрыв отвратительного веселья. Развернувшись словно раненый бык, я опять бросился в атаку, на этот раз — в другой тоннель. Обезумевая от желания схватиться с моими мучителями, я пробежал по нему и вырвался на огромное мрачное пространство со столбом призрачного лунного света посередине. И опять услышал свое имя, теперь произнесенное голосом, в котором звучали страх и страдание:

— Исайя! О, Исайя!

Едва я успел ответить на этот жалкий крик яростным воплем, как в тусклом свете луны увидел Эльту. Она была распростерта на полу, так что вытянутые руки и ноги ее находились в тени. Но я разглядел, что на каждой из них уселось по неясной бесформенной фигуре.

С кровожадным криком я бросился вперед, и темнота взорвалась тошнотворной жизнью, утопившей меня до колен. Острые клыки и обезьяньи лапы рвали мне ноги, оставляя глубокие порезы. Описывая мечом широкие дуги в плотной массе мечущихся тел, я постепенно пробивался к девушке, изгибавшейся на полу в квадрате лунного света.

Я пробирался сквозь доходящую уже до пояса, перекатывающуюся мягкую трясину извивающихся и кусающихся существ, которым никак не удавалось повалить меня. Когда я наконец достиг освещенного квадрата и удерживавшие Эльту создания отступили перед свистящим лезвием меча, девушка вскочила на ноги и прильнула ко мне. Прежде чем вновь накатившая орда успела повалить нас на пол, я заметил ведущие вверх полуразрушенные ступени, втолкнул на них Эльту и развернулся, чтобы прикрыть отступление.

На ступеньках было темно, но в зал, куда они вели, сквозь проломленные перекрытия света проникало больше. Пока же я дрался в полной темноте, руководствуясь только осязанием. Схватка шла в полной тишине, единственными звуками были лишь мое учащенное дыхание и свист клинка.

По грозящей обвалиться лестнице я отступал вверх, сражаясь за каждый дюйм и с ужасом ожидая нападения сзади. Если бы они набросились на нас с тыла, то мы были бы обречены, но, видимо, все нападавшие скопились внизу. О природе существ, с которыми я сражался, мне было известно только, что они вооружены острыми клыками и когтями. Кроме того, я понял, что они обезьяноподобные — низкорослы, бесформенны и покрыты шерстью.

Выбравшись в зал над тоннелями, я стал видеть немного лучше. Струящийся сквозь пролом лунный свет образовал в темноте белую колонну. В окружающем полумраке я различал неясные формы — бросающиеся и извивающиеся тени, которые откатывались прочь только под ударами разящего меча.

Подталкивая впереди себя Эльту, я отступал к широкой трещине в разрушенной стене, спотыкаясь в водовороте схватки, бурлившей вокруг. Когда я достиг трещины, в которую уже скользнула Эльта, меня опять попытались свалить с ног организованной массированной атакой. При мысли о том, что произойдет, если я буду сбит на пол этой темной комнаты, меня охватила паника. Сокрушающий взрыв ярости, отчаянный — изо всех сил — бросок, и я катапультировался сквозь трещину, прихватив с собой несколько вцепившихся в меня существ.

Распрямившись, я сбросил приставшие кошмарные создания, как медведь стряхивает с себя стаю волков, и, упершись получше ногами, стал рубить направо и налево. Только теперь мне удалось как следует рассмотреть своих врагов.

Они обладали телами деформированных обезьян, покрытыми редкой и грязной белой шерстью. Головы их были похожи на собачьи, с небольшими, близко расположенными ушами. Но глаза были змеиными — тот же ядовитый, немигающий, лишенный век взгляд.

Из всех форм жизни, с которыми мне довелось встретиться на этой странной планете, ни одна не вызвала во мне такой ненависти, как эти карликовые чудовища. Едва я отступил от изрубленных тел, как из трещины в стене хлынул новый тошнотворный поток.

Впечатление, какое производили эти хищники, появляясь из пролома в стене, было невыносимо отвратительно — это было похоже на личинки мух, выползающих из треснувшего белесого черепа.

Повернувшись, я подхватил одной рукой Эльту и побежал через открытое пространство. Твари немедленно понеслись следом, передвигаясь то на всех четырех, то выпрямившись, подобно людям. Внезапно они опять разразились своим дьявольским смехом, и я понял, что мы попали в западню. Навстречу из какого-то другого выхода из подземелья высыпали их новые сородичи. Мы были окружены.

Перед нами оказался огромный пьедестал с обломком колонны. Я достиг его одним прыжком, поставил девушку на неровную верхушку и, вскочив на нижнюю площадку, приготовился порешить столько тварей, сколько будет в моих силах.

Они приближались широким полукругом, на этот раз уверенные в обреченности жертв, и не припомню случая, когда мне приходилось испытывать больший страх и отвращение; я стоял, прижавшись спиной к мраморной колонне, лицом к лицу с этими чудовищными монстрами из нижнего мира.

И в этот момент внимание мое привлекло какое-то движение в тени у стены, через пролом в которой мы только что пробрались. Что-то выползало из трещины — черное, огромное, массивное. Я уловил блеск желтоватой искры. Завороженный этим зрелищем, я даже не заметил, что покрытые шерстью дьяволы уже замкнули кольцо вокруг нас. Через несколько мгновений монстр полностью выполз из трещины. Он притаился для нападения в скрадывающей его тени стены — приземистая черная, масса, мерцающая парой желтовато-огненных глаз. Я сразу же узнал эти глаза — это они смотрели на меня из камеры в подземном тоннеле.

Обезьяноподобные твари предварили атаку кровожадными криками, и в это мгновение на освещенном лунным светом поле битвы показался монстр, двигавшийся с поразительной быстротой и ловкостью. Теперь я увидел его полностью — это был гигантский паук, разменом не меньше взрослого быка. Передвигаясь с быстротой, присущей всей паучьей породе, он оказался среди собачьеголовых тварей прежде, чем первая из них упала от удара моего меча. Его жертва издала ужасный вопль, а остальные — обернувшись и увидев его — с пронзительным визгом бросились в разные стороны. Жестокость свирепого монстра, как вихрь носившегося среди тварей, поразила меня. Их черепа насаживались на его нижние челюсти как на вертел и с хрустом перемалывались в огромной пасти; кроме того, он раздавливал их одним своим весом, и буквально через считанные секунды пространство вокруг было усеяно только мертвыми и умирающими тварями. Припав к земле и не обращая внимания на поверженных, черное и огромное волосатое существо устремило на меня взгляд, в котором я — несмотря на всю его отвратительность — уловил признаки интеллекта.

Монстр, несомненно, шел по моему следу. Я потревожил его в подземелье, и по запаху от моих залитых кровью сандалий он выследил меня, устроив кровопролитную резню этим тварям лишь оттого, что они попались на его пути.

По тому, как, выгнув спину и изготовившись для нападения, он припал на своих кривых ногах к земле, я понял, что чудовище отличается от земных пауков не только величиной, но и количеством лап и формой челюстей. Эльта вскрикнула: монстр стремительно приближался ко мне.

В схватке, где против капающего с челюстей этого паука яда были бессильны когти и клыки тысячи тварей, победу одержали мышцы и разум одного человека. Ухватив тяжеленную глыбу мрамора, с трудом удерживая равновесие, я приподнял ее и бросил вниз прямо в атакующего монстра. Она переломала чудовищу почти все его волосатые кривые ноги, и из искалеченного туловища в воздух брызнул фонтан тошнотворной зеленоватой жижи. Пригвожденный глыбой, монстр остановился, корчась от боли, сбросил ее и, пошатываясь, вновь направился ко мне, волоча сломанные конечности и злобно сверкая глазами. Я отковырнул от раскрошившейся колонны еще один обломок, затем другой, третий и обрушил вниз град камней — и остановился, только когда корчившийся в агонии кошмар не стал ужасным месивом.

Подхватив Эльту на руки, я помчался прочь в полумраке башен и колонн и не остановился, пока этот безмолвный зловещий город не остался позади нас. Луна освещала волнующуюся травянистую равнину, широко простиравшуюся вокруг.

С тех пор, как я отыскал Эльту в этих мерзких тоннелях, мы не перемолвились с ней ни единым словечком. Теперь же, когда я мог заговорить с нею, я увидел, что ее черноволосая головка безвольно лежит на моей руке, белое лицо обращено вверх, глаза закрыты. Меня пронзил мимолетный приступ страха, но, более тщательно осмотрев ее, я понял, что она всего лишь в обморочном состоянии. Это говорило лишь о глубине ужаса, который ей пришлось испытать. Женщины Котха очень редко падают в обморок.

Опустив ее на травянистый дерн, я беспомощно смотрел на нее и словно в первый раз увидел, как удивительно она сложена — стройные руки и ноги, гибкий стан, темные густые волосы рассыпались по алебастровым плечам; бретелька туники немножко соскочила и приоткрыла ее молодую грудь. Меня охватило смутное волнение, отдававшее болью в сердце.

Эльта приоткрыла веки и посмотрела на меня. Спустя мгновение ее карие глаза наполнились ужасом, и, неистово прижавшись ко мне, она разрыдалась. Мои руки инстинктивно сплелись вокруг ее стана, и я почувствовал, как дрожит ее тело и бешено колотится сердце.

— Не бойся. — Мой голос прозвучал как-то странно и вряд ли членораздельно. — Тебе ничего не угрожает.

Я чувствовал, как постепенно биение ее сердца возвращается к нормальному ритму — так близко она прижалась ко мне, — как дыхание становится ровным и спокойным. Некоторое время она лежала в моих объятиях, не говоря ни слова, и смотрела на меня. Но тут я, смутившись, высвободил руки и, приподняв Эльту, посадил ее на траву.

— Как только ты почувствуешь себя лучше, — сказал я, — мы постараемся уйти подальше от этого… — Я кивнул в направлении развалин.

— Ты ранен, — вдруг вскрикнула она, и глаза ее наполнились слезами. — Ты истекаешь кровью! Это я во всем виновата. Если бы я не убежала из Котха… — Теперь она плакала по-настоящему, совсем как земная девушка.

— Не беспокойся, это всего лишь царапины, — ответил я, хотя, по правде говоря, удивлялся, что клыки паразитов оказались неядовитыми. — Кости целы, а остальное — ерунда. И прекрати плакать, слышишь, сейчас же!

Повинуясь, она перестала рыдать и по-детски вытерла глаза подолом своей туники. Мне не хотелось напоминать ей об ужасах, которые она вытерпела, но меня очень интересовала одна вещь.

— Почему яги остановились в руинах? — спросил я. — Они же наверняка знали, что в таких городах водятся подобные твари.

— Они проголодались, — ответила она, и голос ее дрогнул. — Они поймали юношу, они живым разрывали его на куски, но не услышали просьб о пощаде — только проклятья. Затем они поджарили… — Она запнулась, закрыв рот рукой и стараясь подавить приступ тошноты.

— Ты хочешь сказать, что яги — каннибалы, — пробормотал я.

— Нет. Они — дьяволы. Когда они расположились вокруг костра, на них напали собакоголовые. Они набросились на ягов, как шакалы. Потом эти твари утащили меня в темноту. Одному Цаку известно, что они намеревались со мной сделать; я слышала… Впрочем, не стоит рассказывать о непристойных вещах.

— Но почему они так пронзительно выкрикивали мое имя? — изумленно спросил я.

— Мне было страшно, и я, плача, вслух назвала его, — ответила она. — Они услышали и стали мне подражать. Когда ты появился, они уже знали, кто ты. Не спрашивай меня сейчас ни о чем. Они тоже дьяволы.

— Эта планета кишит дьяволами, — пробормотал я. — Но если тебе было страшно, почему ты звала меня, а не своего отца?

Она слегка покраснела и вместо ответа начала поправлять бретельку туники.

Увидев, что одна из ее сандалий соскочила с ноги, я надел ее на маленькую ступню, и пока был занят этим, она неожиданно спросила:

— Почему тебя все зовут Железная Рука? У тебя крепкие пальцы, но их прикосновение нежное, как у женщины. Никогда раньше мужские пальцы не казались мне такими мягкими. Наоборот, чаще они причиняли боль.

Я сжал свой кулак и уныло посмотрел на него — он был похож на узловатый железный молоток. Она дотронулась до моих пальцев.

— Все зависит от того, какие чувства управляют рукой, — ответил я. — Ни один мужчина, с кем мне приходилось драться, не считал, что у меня нежные кулаки. Но я хочу причинять боль только врагам, а не тебе.

Ее глаза загорелись.

— Ты не хотел бы причинить мне боль? Почему?

Абсурдность вопроса лишила меня дара речи.

Глава VII

Сразу после восхода солнца мы направились в сторону Котха и дали изрядный крюк на запад, огибая дьявольский город, откуда едва унесли ноги. Стояла сильная жара. Поначалу, правда, дул легкий утренний ветерок, затем он стих, и воздух стал неподвижен. Безоблачное, как всегда, небо было тускло-медноватого оттенка. Эльта озабоченно посматривала на него и на мой вопрос ответила, что опасается бури. Я полагал, что погода на равнинах всегда должна быть ясной, тихой и жаркой, а на Холмах — ясной, ветреной и холодной. Бури не входили в мои расчеты.

Животные, встречаемые по пути, похоже, разделяли тревогу Эльты. Мы шли краем леса — Эльта наотрез отказалась пересекать его, пока не пройдет буря. Как и большинство обитателей равнин, она испытывала инстинктивное недоверие к густым лесам. Пробираясь по травянистой, пересеченной холмами местности, мы видели беспорядочно двигавшиеся стада животных. Мимо пронеслось стадо прыгающих свиней, гигантскими скачками взрывая землю. На нас с ревом выскочил лев, но, опустив массивную голову, быстро скрылся в высокой траве.

Безуспешно пытался я отыскать на небе хоть какие-то тучи — их не было. Медноватый оттенок над горизонтом густел, постепенно окрашивая весь небосклон в тускло бронзовый, а затем почти черный цвет. Солнце едва тлело на сумеречном небосводе, как накрытый чадрой факел, а потом и вовсе исчезло. На мгновение в небе завис осязаемый мрак, затем он обрушился вниз, погрузив мир в полную черноту, сквозь которую не разглядеть ни солнца, ни луны, да и вообще ничего вокруг. Я никогда не думал, что может быть столь непроницаемая темнота. Казалось, что я ослеп и бестелесным духом бреду во тьме, если бы не шуршание травы под ногами и не теплое мягкое тело прижавшейся ко мне Эльты. Я начал опасаться, что мы упадем в реку или случайно наткнемся на такого же ослепшего зверя и станем его добычей.

До наступления темноты я заметил груду скалистых валунов, обычно встречающихся на равнинах, и направился к ним. Мы еще не добрались до них, когда все погрузилось во мрак, но продвигаясь на ощупь, я вскоре натолкнулся на внушительных размеров скалу и, прислонившись к ней спиной, прикрыл, насколько мог, Эльту своим телом. Безмолвная тишина, разлившаяся над темной равниной, постепенно наполнялась разнообразными звуками — шелестом травы, мягким стуком копыт, мычанием и жутким гулом. Мимо промчалось стадо каких-то животных, и если бы не защита скал, то нас наверняка бы затоптали. И снова все замерло, и в кромешной темноте стало оглушающе тихо. Затем издалека донесся жуткий непонятный рев.

— Что это? — ранее ничего подобного не слышавший, обеспокоенно спросил я.

— Ветер! — содрогаясь, пролепетала Эльта и крепче прижалась ко мне.

Ветер усиливался, и вскоре порывы его слились в сумасшедший шквал. Он выл и стонал, как заблудшие души. Вырвав с корнями траву вокруг, он наконец обрушился со всей силой, сбил нас с ног и наставил синяков, ушибив о камни. Этот внезапный натиск ветра был подобен удару кулака великана-невидимки.

Едва поднявшись на ноги, я остолбенел. Возле нашего пристанища перемещалась какая-то огромная живая гора — от ее поступи дрожала земля. Эльта вцепилась в меня отчаянной хваткой, и я ощутил, как колотится ее сердце. От страха волосы у меня встали дыбом. Этот колосс был почти рядом. Он остановился, словно почувствовав наше присутствие. Послышался странный звук, чем-то напоминающий трение кожаной одежды при движении огромных конечностей. В воздухе над нами что-то пронеслось, и я ощутил прикосновение к локтю. Эльта пронзительно вскрикнула, что-то тоже задело ее оголенную руку, и взвинченные нервы не выдержали.

В то же мгновение раздался такой ужасающий рев, что у меня заложило уши; эта масса, лязгая гигантскими зубами, стала надвигаться прямо на нас. Ничего не видя в полной темноте, я наносил удары направо и налево, вверх и вниз, пока не почувствовал, что меч поразил чье-то реально осязаемое тело. По моей руке растеклась теплая жидкость; взревев, на этот раз от боли, а не от ярости, невидимый монстр, сотрясая неуклюжей поступью землю, удалился прочь, ревом заглушая пронзительные завывания ветра.

— Ради Бога, скажи, кто это был? — спросил я, тяжело дыша.

— Это был один из Невидимок, — прошептала она. — Никто из людей никогда их не видел; они странствуют в темноте во время бури. Откуда они идут и куда держат путь — никто не знает. Посмотри, мрак тает.

«Тает» — это было действительно подходящее слово. Казалось, что темнота распалась на длинные узкие ленты. Выглянуло солнце, небо от горизонта до горизонта стало голубым. Но земля была покрыта длинными фантастическими полосами тьмы; они походили на тени плавающих над равниной облаков, чередующихся с обширными участками освещенной местности. Такой ландшафт вполне мог присниться любителю опиума. Спешащий куда-то олень пронесся по освещенному участку и мгновенно исчез в длинной полосе тьмы; внезапно снова показался в солнечном свете и вновь скрылся. Мне всегда казалось, что переход от тьмы к свету должен быть плавным, но подобного я никогда в жизни не видел: границы темных полос были резкими и определенными, как орнамент из черного дерева на золотом и изумрудном фоне. Насколько можно было видеть, все окружающее пространство было покрыто этими черными полосами. Взгляд не мог проникнуть в них, но, делясь на части, они постепенно разжижались и исчезали.

Одна из полос темноты прямо передо мной разделилась на более узкие и испарилась, обнажив фигуру мужчины; это был волосатый гигант с мечом в руке, взиравший на меня с немалым удивлением, впрочем, как и я на него. Дальнейшие события развивались с невероятной скоростью. Эльта закричала: «Тугрянин!» Незнакомец в прыжке подскочил ко мне, рубанул сплеча, и его меч зазвенел, встретившись в воздухе с моим поднятым вверх клинком.

Что происходило в течение следующих нескольких секунд, не помню. Я парировал вихрь смертельных ударов, в ушах стоял отрывистый звон стали, мой меч пронзил тугрянина насквозь чуть пониже сердца и вышел из спины.

Рванув клинок на себя, я озадаченно посмотрел на осевшее наземь тело противника. Позже я втайне признался себе, что не решился бы вызвать на поединок такого закаленного воина. Но это уже произошло, и с ним было кончено, и все же абсолютно непонятно было, каким образом я победил. Схватка оказалась столь быстрой и яростной, что не было никакой возможности ее осмысления: вместо рассудка работал инстинкт бойца. Вдруг донеслись негодующие крики, и, повернувшись, я увидел десятка два волосатых воинов, сгрудившихся между скалистыми валунами. Спасаться бегством было слишком поздно. Через мгновение меня окружил сплошной водоворот свистящих сверкающих мечей. До сих пор для меня остается загадкой, как в течение нескольких секунд я мог парировать их удары. Но я действительно держался молодцом и даже ощутил удовольствие, когда, скользнув по лезвию меча одного из противников, мой клинок раздробил ему плечо. Но в тот же миг другой сделал выпад и вонзил копье мне в икру. Ошалев от боли, я нанес ему сокрушительный удар мечом по голове, после чего уже на мою обрушился приклад карабина. Я успел слегка парировать удар, но он был настолько силен, что отозвался в макушке страшной болью, и я потерял сознание.

Очнулся я, казалось, в утлой лодчонке, швыряемой штормовым морем. Однако оказалось, что меня, раненного в руку и ногу, несут на сооруженных из копий носилках два дюжих воина, причем совершенно не старающихся уменьшить тряску, чтобы хоть как-то облегчить мои страдания. Я мог видеть только небо и волосатую спину идущего впереди; запрокинув голову, я разглядел также и бородатое лицо шедшего сзади. Парень, увидев, что я открыл глаза, прорычал что-то своему приятелю, после чего они тут же бросили носилки. От удара оземь моя пробитая голова взорвалась пульсирующей болью, а рана в ноге отвратительно заныла.

— Логар! — заорал один из них. — Эта собака пришла в сознание. Если ты хочешь тащить его в Тугр, то пусть он сам идет на своих двоих. Я и так нес его слишком долго.

Я услышал шаги, и надо мной склонился великан, фигура и лицо которого показались мне знакомыми. Физиономия была грубой и свирепой, а от угла рычащего рта до края квадратной челюсти тянулся мертвенно-бледный шрам.

— Ну, Исайя Керн, — сказал он, — вот мы и встретились.

Я никак не отреагировал на его слова.

— Что? — усмехнулся он, — ты не помнишь Логара-Костолома? Ах ты, безволосая собака!

Ругань он сопроводил жестоким ударом под ребра. Откуда-то со стороны раздался протестующий женский возглас, и возле меня, прорвав кольцо воинов и упав на колени, оказалась Эльта.

— Чудовище! — закричала она, и ее прекрасные глаза загорелись от возмущения. — Ты бьешь его, когда он беспомощен, но не осмелился бы встретиться с ним в честной схватке.

— Кто пропустил сюда эту кошку из Котха? — проревел Логар. — Тхэб, я же велел тебе держать ее подальше от этой собаки.

— Она прокусила мне руку, — прохрипел здоровенный детина, выступив несколько вперед и стряхивая капли крови со своей волосатой конечности. — Попробовал бы ты удержать эту дикую шипящую кошку!

— Ладно, поднимите и поставьте его на ноги, — приказал Логар. — Оставшийся путь он пройдет и сам.

— Но он же ранен в ногу, — взмолилась Эльта. — Он не сможет идти.

— А почему бы тебе не прикончить его здесь? — требовательным тоном спросил один из воинов.

— Потому что это было бы слишком просто, — взревел Логар, сверкая налитыми кровью глазами. — Вор предательски ударил меня камнем сзади и украл мои кинжал.

И тут я увидел у Логара на поясе клинок, к которому так привыкла моя рука.

— Он пойдет в Тугр, а там я уж найду время убить его. Поднять его!

Они освободили мои ноги, привязанные к древкам копий, причем сделали это безо всякой бережности, но от неподвижности проколотая нога онемела настолько, что не то что идти — я едва мог стоять. Они пытались вдохновить меня ударами, тычками и уколами копий и мечей, пока Эльта, заплакав от бессильной злости, не обратилась к Логару.

— Ты лжец и трус, — закричала она. — Он не ударял тебя камнем, он одолел тебя голыми руками, и все об этом знают, а твои жалкие рабы не осмеливаются подтвердить это.

Удар узловатого кулака Логара пришелся ей в челюсть, сбив с ног и отбросив на дюжину футов. Она лежала скорчившись и без движения, с окровавленными губами. Логар удовлетворенно хрюкнул, но воины его не проронили ни слова. Гуры не отличались мягкостью по отношению к женщинам, но чрезмерная невоздержанность и ненужная грубость были отвратительны для любого уважающего себя воина, обладающего хотя бы средними понятиями о чести. Хотя воины Логара не сделали и попытки протестовать и молча взирали на происходящее, все же ненужная бравада вожака омрачила их лица.

Меня же моментально окатила слепая волна ярости. С ревом я конвульсивно дернулся, столкнул двух державших меня воинов, и мы кучей повалились на землю. Подбежали другие тугряне и начали нас поднимать и разнимать, с радостью вымещая на мне сдерживаемый дотоле гнев на Логара, и делали это довольно живо с помощью каблуков и рукояток мечей. Но я не ощущал града обрушившихся ударов. Весь мир застила кровавая пелена. Я почти лишился дара речи и мог только яростно рычать, тщетно пытаясь вырваться из опутывавших ремней. Когда, совсем выдохшись, я упал, мои мучители вздернули меня на ноги и, чтобы заставить идти, снова начали избивать.

— Вы можете забить меня до смерти, — прохрипел я, обретя наконец голос, — но я не двинусь с места, если кто-то из вас не посмотрит, что с девушкой.

— Девка мертва, — проворчал Логар.

— Ты врешь, собака. — И я сплюнул в его сторону. — Ты слабак, от твоего удара не умрет даже новорожденный ребенок!

От ярости Логар замычал как бессловесное животное, но один из воинов, устав меня избивать, подошел к Эльте, начавшей подавать признаки жизни.

— Пусть лежит! — заорал Логар.

— Иди ты к черту! — прохрипел воин. — Я люблю ее ничуть не больше твоего, но если мы возьмем ее с собой, этот гладкокожий дьявол пойдет на своих ногах. Я понесу ее и готов нести хоть всю дорогу. Он — не человек; я так его колошматил, что от усталости чуть не свалился замертво, а он в лучшей форме, чем я.

В конце концов Эльта, пошатываясь, нетвердой походкой отправилась с нами в Тугр.

В пути мы были несколько дней, и в течение всего времени моя проколотая нога при ходьбе разрывалась от нестерпимой боли. Эльта уговорила воинов разрешить ей перевязывать мои раны, но тем не менее мне казалось лучшим умереть, чем так мучиться. На теле во многих местах оставались глубокие порезы, полученные от собакоголовых на руинах, я был весь покрыт синяками и следами копий и мечей тугрян. Воды и пищи мне давали ровно столько, чтобы не умереть с голоду. И в таком полубессознательном состоянии, разбитый, изможденный от жажды и голода, искалеченный, я тащился, спотыкаясь, по бесконечной равнине и даже был отчасти рад, когда наконец увидел возвышавшиеся вдалеке стены Тугра, хотя понимал, что они приближают закат моей жизни. К Эльте во время похода относились не так уж плохо, но запретили делать что-либо для меня, кроме перевязок. Каждую ночь, пробудившись как зверь ото сна, не восстанавливающего сил, я слышал ее плач.

И наконец мы пришли в Тугр. Город был почти таким же, как Котх, — те же огромные башни по краям ворот, массивные стены из грубо отесанного зеленоватого камня и все остальное. Население в основном тоже ничем не отличалось от жителей Котха. Однако, как я узнал, в отличие от Котха во главе города стоял правитель, обладавший почти абсолютной властью, и этим примитивным деспотом был Логар — его воля была законом. Он был жесток, беспощаден, похотлив и заносчив. Я твердо могу сказать, что правил он исключительно благодаря своей силе и личной храбрости. Трижды за время моего пребывания в Тугре я наблюдал, как в рукопашной схватке один на один он убивал взбунтовавшихся воинов и даже однажды сражался голыми руками против меча.

Обладая невероятной энергией, он чрезмерно кичился своей удалью, в которой, думаю, и заключалось его превосходство над окружающими. Вот почему он так страшно ненавидел меня. Вот почему солгал своим воинам, сказав, что я ударил его камнем. По той же причине он отказался решать дело схваткой. В его сердце притаился страх, но не перед телесными повреждениями, а страх, что он снова проиграет, покрыв себя в глазах подданных несмываемым позором. Тщеславие, именно оно превратило Логара-человека в скота.

Я был заключен в камеру и прикован к стене. Ежедневно приходил Логар, каждый раз осыпая меня ругательствами и ядовитыми насмешками. Очевидно, прежде чем перейти к физическим пыткам, он хотел психическими мучениями сломить мой дух. Я не знал, что сталось с Эльтой. Я не видел ее с тех пор, как мы вошли в город. Он клялся, что взял ее к себе во дворец и с величайшими подробностями описывал, каким непристойным — судя по его развратным словам — унижениям она подвергалась. Я чувствовал, что это ложь, иначе он давно бы притащил Эльту в камеру и надругался бы над ней в моем присутствии. Но неистовство, с которым он буквально забрасывал меня своими грязными и похабными рассказами, не давало усомниться, что описанные им сцены были бы гораздо более жестокими, если бы разыгрались в моей камере.

Легко было заметить, что тугряне не получали удовольствия от россказней Логара, поскольку были не хуже других гуров, а всем гурам как расе присуща врожденная порядочность по отношению к женщинам. Но Логар обладал настолько абсолютной властью, что никто не осмеливался протестовать. Однако спустя некоторое время воин, приносивший мне пищу, сказал, что Эльта исчезла сразу же, как только мы достигли города, и Логар ищет, но не может ее найти. Очевидно, она или убежала из Тугра, или прячется где-то в городе.

Так, день за днем, медленно тянулось время.

Глава VIII

В полночь я внезапно проснулся. Факел в камере догорал и едва мерцал. Стражник, стоявший у двери, куда-то ушел. Снаружи, из темноты ночи доносился непрестанный шум. Проклятья, крики и выстрелы, смешанные со звоном и лязгом стали, и над всем этим — пронзительные женские вопли. Все это сопровождалось характерным звуком, как будто что-то билось и трепетало в воздухе. Я тщетно рвался в оковах, страстно желая понять, что же происходит. Несомненно, в городе шло сражение, но что это — гражданская война или нашествие врага, — я не знал.

Вдруг снаружи послышались торопливые шаги, и в мою камеру вбежала, а точнее, влетела Эльта. Ее волосы были в диком беспорядке, убогая одежда порвана, в глазах стоял страх.

— Исайя! — закричала она. — На Тугр обрушился злой рок! Тысячи ягов напали на город! На улицах и крышах домов идет сражение, по сточным канавам течет кровь, мостовые усыпаны трупами! Посмотри! Город горит!

Сквозь высокие решетчатые окна я увидел дымное зарево пожара и услышал сухой звук потрескивающего огня. Эльта, рыдая, попыталась освободить меня от пут, но безуспешно. Накануне Логар приступил к физическим пыткам и подвесил меня к потолку на сыромятных ремнях, закрепив их вокруг запястий. Пальцы ног едва доставали до поверхности большого гранитного куба, над которым я и висел. Однако Логар оказался не таким уж умным. Ремни, вырезанные из свежей шкуры, вытянулись, это позволило ногам обрести опору, и я довольно сносно себя чувствовал и даже ухитрился заснуть, хотя, честно говоря, такая поза не располагала к комфорту.

Пока Эльта, тщетно колдуя над ремнями, пыталась меня освободить, я спросил, где она была все это время, и в ответ услышал, что, когда мы достигли города, она ускользнула от Логара и одна добрая женщина, пожалев, спрятала и кормила ее.

Она ждала удобного момента, чтобы помочь мне бежать.

— А сейчас, — застонала она, заламывая руки, — я ничего не могу поделать! Я даже не могу развязать этот гадкий, отвратительный узел!

— Иди и найди нож, — приказал я. — Быстрее!

Едва она пошла к выходу, как тут же, вскрикнув, отпрянула назад — в дверном проеме показалась зловещая фигура.

Это был Логар; его грива и борода были спутаны и опалены, волосы на могучей груди обуглены до черноты, по лицу струилась кровь. Во взгляде воспаленных глаз сквозило безумие; пошатываясь, он направился ко мне, держа в руке обнаженный кинжал — тот самый злополучный клинок, которым я овладел, едва ступив на Альмарик.

— Собака! — прохрипел он. — Тугр обречен! Крылатые дьяволы свалились с неба, как стервятники на мертвого быка! Я поубивал их столько, что валюсь с ног от смертельной усталости, а они все летят и летят. Но я помнил о тебе. Я не могу спокойно пребывать в Преисподней, зная, что ты еще жив. И прежде, чем снова пойти и умереть в сражении, я отправлю тебя в Ад первым!

Эльта пронзительно вскрикнула и ринулась ко мне, пытаясь помешать ему, но он опередил ее. Привстав на носки, он ухватил меня за пояс и замахнулся кинжалом. И в этот самый момент я со страшной силой нанес ему удар в челюсть коленом снизу. Его бычья шея хрустнула как хворостинка, лохматая голова резко запрокинулась, подбородок задрался кверху. Он осел, словно бык от ножа мясника, голова его жестко ударилась о каменный пол.

От двери донесся негромкий смех. У входа в камеру четко вырисовывалась на свету высокая черная фигура с полураскрытыми крыльями и окровавленным ятаганом в руке. В угрюмом красноватом зареве пожаров казалось, что это чернокрылый демон стоит у дверей пылающего Ада. Бесстрастные глаза внимательно и загадочно посмотрели на меня, затем на распростертую фигуру на полу и остановились на Эльте, съежившейся у моих ног.

Окликнув кого-то через плечо, яг вошел в камеру в сопровождении десятка крылатых собратьев. Вооруженные влажными от крови и зазубренными от ударов саблями, многие из них были ранены.

— Взять их, — сказал вошедший первым и указал на Эльту и меня.

— Зачем нам мужчина? — возразил другой яг.

— Кто-нибудь когда-нибудь видел белого человека с голубыми глазами? Он заинтересует Ясмину. Но будьте осторожны. Он силен, как лев.

Один из них схватил Эльту за руку и потащил к выходу; безуспешно сопротивляясь, она обернулась и посмотрела на меня полным отчаяния взглядом. Яги с безопасного расстояния раскинули у моих ног шелковистую сеть. Опутав ею, они связали меня шелковыми веревками, которые не под силу разорвать и льву. Затем, обрезав ремни, на которых я висел, подняли и вынесли меня из камеры. На улицах кровавая драма достигла своего апогея.

На улицах с грохотом рушились стены, вздымая снопы искр, а в горящих зданиях и на крышах разворачивались отчаянные сцены смертельных схваток. Воины Тугра сражались с яростью умирающих пантер. По силе любой из них явно превосходил отдельно взятого яга, но крылатых демонов было слишком много, и дьявольская ловкость, с которой они носились в воздухе, сводила на нет все усилия и храбрость варваров. Размахивая кривыми саблями, чернокрылые устремлялись вниз, как хищные птицы, и, прежде чем жертва могла ответить ударом на удар, резко взмывали вверх. Когда три — четыре дьявола нападали на одного, то исход схватки, скорее смахивающей на убийство, был предопределен и скоротечен. Казалось, что дым совсем не мешает им, чего нельзя сказать об их земных противниках. Некоторые, пользуясь преимуществом высоты, растягивали в воздухе луки и посылали стрелы, свистящим градом сыплющиеся на защитников Тугра.

Но о полной победе не могло быть и речи. Вместе с погибшими гурами на залитых кровью улицах в великом множестве валялись и тела крылатых людей.

Но, несомненно, ослепшие от огня и полузадохнувшиеся от дыма тугряне несли огромные потери. Большинство пуль не попадало в цель.

Как оказалось, налет ягов преследовал вполне определенную цель — захват в плен женщин. Я видел, как сквозь клубы дыма то здесь, то там взмывают вверх крылатые дьяволы, стискивая в своих объятиях пронзительно кричащих девушек.

О, это было отвратительное зрелище! Не верю, что подобные сцены дикого варварства и сатанинской жестокости могли происходить когда-либо в отдаленные времена на Земле, каких бы злых и порочных нравов ни были тогда ее обитатели.

Однако резня еще не закончилась. Яги покидали разрушенный город, устремляясь в небеса с извивающимися в их руках пленницами. Оставшиеся в живых гуры продолжали оборонять улицы и вслепую палили вверх по улетающим победителям, предпочитая, очевидно, убить пленниц, но не позволить унести их туда, где их ожидала не менее горькая участь.

Я увидел скопище из сотни сражающихся воинов на крыше самого высокого здания города, причем яги старались вырваться из свалки и ускользнуть, а гуры всячески этому препятствовали. Над ними вздымались клубы дыма, пламя опалило их волосы; с громовым грохотом крыша рухнула, предав огнедышащей смерти и победителей, и побежденных. Когда взявшие меня в плен яги взмыли в воздух и понесли прочь от дымящегося города, моих ушей достиг приглушенный гул всепожирающего огня.

Потрясенный увиденным, я пришел в себя и, несколько справившись с переполнявшими чувствами, смог наконец обратить внимание на свою свиту. Я несся по небу с ужасающей скоростью; выше, ниже и вокруг меня слышалось непрерывное биение могучих крыльев. Меня с удивительной легкостью несли два яга, я находился в середине стаи, клином — подобно диким гусям — летевшей на юг. В стае насчитывалось не менее десяти тысяч ягов; от такого количества утреннее небо казалось черным, и гигантская тень плыла за нами по равнине в лучах восходящего солнца.

Мы летели на высоте около тысячи футов. Многие из крылатых людей несли девушек и молодых жен, и непринужденность, с которой они мчались в воздухе, несомненно, говорила об огромной силе мощных крыльев. Явно уступая гурам физически, в воздухе эти крылатые дьяволы обладали неимоверной выносливостью. Они летели часами на предельной скорости и, сменяя вожака, рассекавшего воздух впереди клина, могли нести вес, равный их собственному, причем почти не снижая скорости.

Мы ни разу не остановились, чтобы отдохнуть или подкрепиться. Лишь с наступлением темноты чернокрылые опустились на равнину и, не разведя костра, расположились на ночлег. Эта ночь навсегда останется в памяти как одна из самых ужасных в моей жизни. На ужин пленникам ничего не дали, зато сами яги поели. И пищей им служили их жалкие пленницы. Я лежал связанный и мог только закрыть глаза, чтобы ничего не видеть, мечтая оглохнуть и не слышать душераздирающих криков. Я еще мог относительно спокойно вынести гибель мужчин в сражении, в самой кровопролитной резне. Но слушать стоны истребляемых женщин, чьи пронзительные крики о пощаде обрывались под ножом, было выше моих сил.

Я не знал, была ли Эльта среди тех, кого выбрали для страшного пира. При каждом свисте лезвия, которым обезглавливали жертвы, я невольно вздрагивал, представляя, как милая черноволосая головка катится по залитой кровью траве. Что происходило за соседними кострами — я не знал.

Когда объевшиеся демоны погрузились в сон, я слушал рев бродячих львов и с болью в сердце думал — насколько же лучше и добрее любой хищный зверь по сравнению с этими существами в обличье человека. И в моей уставшей от всех пережитых ужасов душе росла ненависть и твердая решимость жестоко отплатить крылатым монстрам за все страдания.

Едва забрезжил рассвет, мы снова поднялись в воздух. После нескольких часов быстрого полета над травянистыми равнинами вдали показалась широкая река, текущая поперек саванны от горизонта до горизонта. Северный берег окаймляла узкая полоса леса. Ее воды, окрашенные в своеобразный пурпурный цвет, тускло мерцали в солнечных лучах, как мокрый шелк. На дальнем берегу виднелась высокая узкая башня, черная и блестящая, как отполированная сталь.

Пролетая над рекой, я заметил, что течение ее бурное и стремительное, до меня донесся и рев ее кипящих бурунов. Там, где стояла башня, из воды поднимались огромные камни, меж ними пенилась и грохотала река. На плоской, огороженной зубчатой стенкой крыше башни я увидел с полдюжины крылатых воинов; подняв вверх руки, они приветствовали пролетающую стаю. К югу от реки начиналась пустыня — голое, серое, пыльное пространство, усеянное местами побелевшими от времени костями. Вдали на горизонте вздымалась в небо гигантская черная махина.

По мере нашего приближения контуры ее становились все более отчетливы, и через несколько часов полета уже можно было рассмотреть все детали. Эта гигантская каменная глыба-гора из черного скального материала, по виду напоминающего базальт, возвышалась прямо посредине пустыни. На ее вершине громоздились черные башни, минареты и дворцы. Это был не миф, а фантастическая реальность — Ягга, Черный Город, цитадель крылатого народа.

Я рассмотрел и его обитателей: это были и не яги, и не гуры. Низкорослые и коренастые, они обладали кожей удивительного голубого цвета. Их лица больше походили на земные, чем, скажем, гуров-мужчин; правда, в них было меньше интеллекта. Выражение физиономий было грубым, тупым и жестоким, хотя у женщин более привлекательное. Я заметил этих странных людей не только в городе у подножия скалы, но и работающими на полях вдоль реки.

У меня особенно не было времени наблюдать, поскольку яги взмыли вверх и взяли курс прямо на цитадель, располагавшуюся на высоте пятисот футов над уровнем реки. Я буквально опешил от количества зубчатых стен, украшенных башенками зданий, минаретов, садов, разбитых прямо на крышах, и меня не покидало впечатление, что весь этот город построен как один огромный дворец, причем каждая его часть удивительно гармонировала с остальными. Когда мы приземлились на широкую ровную кровлю одного из зданий, служившую чем-то вроде посадочной площадки, то отдыхающие на плоских крышах яги приподнялись на локте, а из десятков растворившихся окон выглянули женские лица. Здесь большинство прилетевших крылатых людей разошлось, оставив жертвы под охраной трех — четырех сотен воинов. Сбив пленников в кучу, как скот в стадо, они через огромные двери загнали их в помещение. Среди пяти сотен несчастных женщин была и Эльта. Меня, связанного по рукам и ногам, внесли вместе с остальными. К этому времени тело мое окоченело от обдувавшего на всем протяжении полета холодного воздуха и длительного пребывания в связанном состоянии. Тем не менее рассудок работал необычайно ясно.

Пересекая огромные залы, я повстречал множество его обитателей. Помимо крылатых мужчин, впервые увидел ягов-женщин, обладавших таким же гибким телосложением, блестящей черной кожей и слегка ястребиным выражением лица. Но у женщин отсутствовали крылья. Одеты они были в короткие шелковые юбки, поддерживаемые усыпанными драгоценными камнями поясами; грудь прикрыта полоской полупрозрачной ткани. Черты лица — четкие и правильные, волосы не вились. Если бы не едва угадываемая жестокость в лицах, то их можно было бы счесть прекрасными.

Увидел я и других женщин — сотни темноволосых и белокожих дочерей гуров, но были и маленькие, утонченные желтокожие девушки и женщины с кожей цвета меда. Все они, очевидно, были рабынями черных людей. Встреча с ними была полной неожиданностью. Ведь все фантастические формы жизни, с которыми я до сих пор сталкивался на Альмарике, описывались в легендах и преданиях Котха. Собакоголовые, гигантский паук, крылатые люди с их черной цитаделью и рабами с голубой кожей — обо всем этом упоминалось и в сказаниях. Но никто в Котхе никогда не слышал о женщинах с кожей желтого или красного цвета Не были ли эти экзотические пленницы, как и я, с другой планеты?

Пока я над этим размышлял, меня пронесли сквозь огромный бронзовый портал, где на страже стояли два десятка крылатых воинов, и я оказался в огромном зале в форме восьмиугольника вместе с пленными девушками. Пол был застлан толстыми коврами, на стенах висели мрачные гобелены, а воздух был тяжел от благовоний и духов.

У дальней стены широкие ступени кованого золота вели к возвышению, на котором возлежала молодая черная женщина. У нее, единственной из всех женщин-ягов, были крылья. Одета же она была как и они — никаких украшений, кроме инкрустированного драгоценностями пояса, из которого выступала усыпанная камнями рукоятка кинжала Ее красота была удивительной и волновала, подобно красоте безукоризненной статуи, но из всех бесчеловечных обитателей Югга она казалась самой бесчеловечной Задумчивость ее глаз говорила о грезах, недоступных сознанию человека Это было лицо богини, не ведающей ни страха, ни снисхождения.

Вокруг ложа, готовые услужить, расположились двадцать обнаженных девушек с белой, желтой и красной кожей.

Предводитель захвативших нас в плен воинов подошел к возвышению; низко поклонившись и вытянув ладонями книзу руки с широко растопыренными пальцами, он сказал:

— О, Ясмина, царица ночи, прими плоды нашей победы.

Она приподнялась на локте, и под пронизывающим взглядом ее глаз по рядам униженных пленниц прокатилась дрожь, словно ветер пронесся над пшеничными колосьями. С раннего детства из преданий и обычаев племени девочки-гурянки усвоили, что из всего, что может с ними произойти, самое худшее — попасть в плен к обитателям Черного Города. Югга была таинственной страной ужасов, в которой владычествовала демоническая царица Ясмина. Теперь эти дрожащие девушки встретились с вампиршей лицом к лицу. Неудивительно, что многие из них лишились чувств.

Но ее глаза только прошлись по ним и остановились на мне. В темных мерцающих зрачках проснулся интерес, и она спросила у вождя:

— Кто этот белокожий варвар, у которого, как и у нас, не растут на теле волосы, и одетый как гур, но не похожий на него?

— Он был в плену у тугрян, о госпожа Ночи, — ответил тот. — Ваше величество сможет узнать все от него самого. А сейчас, о красавица Темноты, соблаговоли отобрать жалких девок, что будут прислуживать Вашей милости, чтобы остальных можно было распределить между воинами, участвовавшими в рейде.

Не сводя с меня глаз, Ясмина кивнула и рукой указала дюжину самых красивых девушек, среди которых оказалась и Эльта. Их отвели в сторону, а остальных выгнали из зала.

Какое-то время, не говоря ни слова, Ясмина внимательно меня рассматривала, после чего обратилась, по-видимому, к своему дворецкому:

— Готрах, этот человек устал от дороги и плена, у него незажившая рана на ноге. Уведите его, вымойте, накормите, напоите, и пусть ему перебинтуют ногу. После этого приведите ко мне.

В ответ охранники, тяжело вздохнув, опять подняли меня, вынесли из палат королевы, спустили вниз по извилистому коридору и лестнице. Наконец мы оказались в комнате с небольшим фонтаном в центре. Здесь они закрепили на моих запястьях и коленях золотые цепи и только после этого разрезали веревки. Испытывая мучительную боль от восстанавливающегося кровообращения, я едва заметил, как водой из фонтана с меня смыли грязь, пот и засохшую кровь, повязали новую набедренную повязку из алого шелка. Потом перевязали рану на икре, после чего краснокожая девушка принесла золотой сосуд с пищей. Руководствуясь скверными подозрениями, я не прикоснулся к мясу, но жадно набросился на фрукты и орехи, обильно запивая их зеленым вином, приятным и освежающим.

После этого на меня навалилась такая дремота, что, едва опустившись на бархатную тахту, я мгновенно провалился в сон. Проснулся от того, что меня трясли за плечо. Это был Готрах, склонившийся надо мной с коротким ножом в руке, я же — все мои инстинкты были на взводе — попытался заехать ему в голову сжатым кулаком, но помешала цепь, прикованная к запястью. Осыпая меня ругательствами, он распрямился.

— Я здесь не для того, чтобы перерезать тебе глотку, варвар, — резко сказал он, — хотя ничто не принесло бы мне большего удовлетворения. Девка из Котха рассказала Ясмине, что ты привык соскребать волосы с лица. Королева желает, чтобы ты это сделал. Вот, возьми нож и воспользуйся им. У него тупой кончик, а я уж постараюсь, чтобы ты не дотянулся до меня. Вот зеркало.

Все еще наполовину сонный — в зеленое вино по непонятной причине, видимо, подмешали наркотик, — я прислонил серебряное зеркальце к стене и начал брить бороду, за время моего плена не успевшую сильно отрасти. Бриться пришлось всухую, но по жесткости моя кожа не уступала выдубленной шкуре, а лезвие было заточено лучше любой из бритв на Земле. Готрах только хмыкнул на изменения в моей внешности и потребовал вернуть нож. Не было смысла оставлять его у себя — его нельзя было использовать как оружие, — и я швырнул нож Готраху и мгновенно заснул опять.

Следующее мое пробуждение было естественным, и, встав с кушетки, я внимательно огляделся. В комнате отсутствовали какие-либо украшения, из мебели — только тахта, маленький столик черного дерева и покрытая шкурами скамья. В комнате было одно окно, а единственная дверь закрыта и, несомненно, заперта снаружи на засов. Мои цепи крепились к золотому кольцу в стене рядом с тахтой, но их длина позволяла сделать несколько шагов к фонтану и к окну. Из окна с решеткой можно было видеть плоские крыши, башни и минареты.

До сих пор яги обходились со мной достаточно хорошо, но меня беспокоила участь Эльты. Возможно, принадлежность к свите королевы давала ей определенные гарантии безопасности.

Пришедший Готрах привел с собой с полдюжины воинов; они отцепили цепь от кольца и повели меня по коридору, а затем по широкой винтовой лестнице вверх. На этот раз я попал не в обширные королевские палаты, а в небольшую, расположенную высоко в башне комнату, устланную шкурами и подушками. В моем воображении возникло мягкое гнездо паука, и сам черный паук был здесь — на бархатной тахте, взиравший на меня с алчным любопытством. На этот раз Ясмина не была окружена рабынями. Воины приковали цепи к стене — похоже, в каждую стену в этом проклятом дворце вделано кольцо для рабов — и оставили нас вдвоем.

Я прислонился к шкурам и подушкам — их мягкое, обволакивающее прикосновение к моему телу, не привыкшему к какой бы то ни было роскоши, было раздражающе; в течение нескольких утомительных минут королева ягов молча изучала своего пленника. Ее глаза обладали гипнотической силой, я отчетливо ее почувствовал. Но больше я ощущал себя скованным животным, приведенным на выставку, а посему не испытывал никаких чувств, кроме растущего возмущения. Взрыв ярости может разорвать удерживающие меня тонкие цепи и навсегда избавить мир от Ясмины, но при этом и я, и Эльта по-прежнему останемся пленниками этой зловещей скалы, с которой, как утверждали легенды, можно выбраться только по воздуху.

— Кто ты? — вдруг резко спросила Ясмина. — Мне встречались люди с кожей нежнее, чем у тебя, но никогда в жизни я не видела безволосого белого человека.

Прежде, чем я успел спросить, где еще, как не среди собственного народа, она могла видеть безволосых мужчин, она продолжила:

— Не видела я и таких глаз, как у тебя. Они — словно глубокое холодное озеро, но сверкают как вечный голубой огонь, танцующий над Ксатаром. Как тебя зовут? Откуда ты явился? Девушка Эльта говорит, что ты пришел из дикой саванны и стал жить в ее городе, победив в единоборстве самых могущественных воинов голыми руками. Но ей неизвестно, откуда ты. Говори и не лги мне.

— Я скажу, но ты посчитаешь меня лжецом, — проворчал я. — Мое имя — Исайя Керн, в Котхе меня прозвали Железная Рука. Я пришел из другого мира, из другой солнечной системы. Случай, а вернее прихоть ученого, которого ты посчитала бы магом, забросила меня на эту планету. Опять же случай привел меня в Котх. Случай сделал так, что я оказался в Югге. Я все сказал. Хочешь — верь мне, а хочешь — не верь.

— Я тебе верю, — ответила она. — В древности люди умели летать среди звезд. И сейчас есть существа, способные перемещаться в космосе. Я позабочусь о тебе. Ты останешься в живых — по крайней мере, на какое-то время. Но ты должен носить цепи, потому что в твоих глазах ярость зверя, и я знаю, что если бы была такая возможность, ты бы разорвал меня на куски.

— Что с Эльтой? — спросил я.

— А при чем здесь она? — Похоже, ее удивил мой вопрос.

— Что ты с ней сделала? — настойчивым тоном спросил я.

— Она, как и остальные, будет прислуживать, пока не прогневит меня. Почему ты во время разговора со мной вспоминаешь о другой женщине? Мне это неприятно.

Ее глаза заблестели. Я никогда не видел таких глаз, как у Ясмины. Они становились другими от малейшего изменения настроения, в них отражались страсти и желания, недоступные человеку даже в самых сумасшедших снах.

— Ты не отводишь взгляд, — мягко сказала она. — Человек, тебе неведомо, что такое гнев Ясмины? Кровь потечет, как вода, Югга наполнится криками агоний, и сами боги в ужасе забьются в щели.

Она произнесла это так, что кровь застыла у меня в жилах, но гнев первобытного человека был все же сильнее. Ощутив прилив сил, я понял, что при необходимости я смогу вырвать золотое кольцо из камня и вытряхнуть из нее жизнь прежде, чем она успеет спрыгнуть с тахты. Поэтому я лишь рассмеялся, но в моем хохоте явно присутствовала жажда крови. Она вскочила с тахты и пристально вгляделась в меня.

— Сумасшедший, тебе смешно? — спросила она. — Впрочем, твой смех означал не радость и веселье — это был рык охотящегося леопарда. У тебя на уме прыгнуть и расправиться со мной, но если ты это сделаешь, то за твое преступление ответит Эльта. И все же ты мне определенно нравишься. Никто еще не смел смеяться надо мной. Ты еще немного поживешь.

Она хлопнула в ладоши, и вошли воины.

— Отведите его обратно в камеру, — приказала она. — И держите в цепях, пока я не пришлю за ним.

Так начался мой третий плен на Альмарике, в черной крепости Югга, что стоит на скале Югла возле реки Йог в стране Ягг.

Глава IX

Господа Югга не утруждали себя какой-либо работой, а проводили жизнь в чувственных удовольствиях. Их познания и опытность в разврате смогли бы посрамить самую распутную из древних римлянок. Свои дебоши они прерывали только для того, чтобы отправиться в очередной набег во внешний мир за новыми рабынями.

Ясмина была ярким примером того, чего может достичь женщина. Она была выше других женщин-ягов, в свою очередь, более высоких, чем женщины-гурянки. Несмотря на соблазнительность форм, в ее стройных женственных конечностях таились стальные мышцы дикой кошки. Она была молода — все женщины ягов выглядели молодыми. Средняя продолжительность жизни ягов достигала девятисот лет. Ясмина правила Югтой в течение четырех столетий. Три крылатые принцессы королевской крови оспаривали ее право на трон, и она убила их всех во время рукопашной схватки в восьмигранной королевской палате.

Участь рабынь в Югге была ужасной. Ни одна из них не знала, когда наступит ее время быть расчлененной для котла, а жизнь их проходила в постоянных издевательствах со стороны господ и хозяек. Для них Югга был подобен аду, насколько это только возможно. Мне неизвестно, что происходило в дворцах знати и воинов, но я знаю, как текла жизнь в палатах королевы. День и ночь эти мрачные стены оглашались воплями агоний и тщетными мольбами о пощаде, сливающимися с мстительными проклятиями и похотливым хохотом.

Несмотря на всю физическую и психическую закалку, я так и не смог к этому привыкнуть. Думаю, единственное, что помешало мне сойти с ума, — это сознание необходимости сохранить разум, чтобы использовать все возможности для защиты Эльты. А их было немного — я был прикован цепями в отдельной комнате и не имел ни малейшего представления о месте пребывания девушки из Котха. Мне было известно лишь одно — она находится где-то во дворце Ясмины, защищенная от похоти мужчин, но не от жестокости своей госпожи.

Дни, проведенные в том плену, кажутся мне неясным кошмаром. Лично со мной обращались неплохо. Каждый день меня выводили под охраной на своего рода прогулку по дворцу — что-то вроде упражнения для животного в клетке. Я всегда был в оковах, и со мною находилось семь-восемь воинов, вооруженных до зубов. Несколько раз во время таких прогулок я видел Эльту, выполняющую порученные ей дела, но она всегда отводила взгляд и спешила скрыться. Я все понимал и не делал попыток заговорить с ней. Я уже подверг ее опасности, обмолвившись о ней при Ясмине. Пусть, если это возможно, королева забудет о ней. Чем реже королева ягов вспоминала о рабынях, тем в большей безопасности они находились.

Не знаю как, но я нашел в себе силы сдержать ярость и слепую ненависть. В моменты, когда мозг уже не справлялся с желанием разорвать цепи и взорваться в истребительной резне, меня выручала железная воля. И ярость въелась в мою душу, выкристаллизовав ненависть. Так шел день за днем, пока не настала ночь, когда Ясмина снова прислала за мной.

Глава Х

Оперевшись подбородком на стройные руки, Ясмина не сводила с меня огромных неземных глаз. Мы находились в комнате, где я еще ни разу не был. Стояла ночь. Я сидел напротив нее на диване, мои руки и ноги были свободны. Она предоставила мне временную свободу в обмен на обещание не причинить ей вреда и надеть цепи по первому требованию. Я дал слово. Я никогда не был хитрецом, но ненависть обострила мои способности. Я решил сыграть роль по своим правилам.

— О чем ты думаешь, Исайя-Железная рука? — спросила она.

— Мне хочется жить, — ответил я.

Она указала на золотой сосуд возле своей руки.

— Выпей немного золотого вина, только чуть-чуть, иначе ты опьянеешь. Это самый крепкий напиток в мире. Даже я, осушив этот сосуд, пролежу несколько часов в беспамятстве. А ты с ним совсем незнаком.

Я немного выпил. Вино и в самом деле било в голову. Ясмина вытянулась на тахте и спросила:

— Почему ты меня ненавидишь? Разве я с тобой плохо обращалась?

— Я не говорил, что ненавижу тебя, — возразил я. — Ты очень красива. Но ты жестока.

Она пожала крылатыми плечами.

— Жестока? Я — богиня. Что мне до жестокости или жалости? Эти качества свойственны людям. Человечество существует для моего удовольствия. Разве я не источник самой жизни?

— Возможно, твои глупые акки и верят в это, — ответил я, — но я уверен в другом, да и ты тоже.

Она рассмеялась, не обидевшись.

— Ладно, возможно, я и не могу создавать жизнь, но уж разрушать — было бы желание. Возможно, я и не богиня, но вряд ли ты сможешь убедить этих глупых девок, что я не всемогуща. Нет, Железная Рука, Бог — это просто еще одно имя Силы. Я — Сила для этой планеты, поэтому я — богиня. А кому поклоняются твои волосатые друзья — гуры?

— Они поклоняются Цаку, по крайней мере, они признают Цака создателем и хранителем. У них нет обычного ритуала богослужения, храмов, алтарей, жрецов. Волосатый Цак — это бог в образе человека. Он завывает во время бурь и ревет, словно лев в холмах. Ему нравятся храбрые мужчины, он не любит слабаков, но он и не вредит, и не помогает. Когда рождается мальчик, он вдувает в него отвагу и силу; когда умирает воин, он поднимается в обитель Цака — небесные равнины, реки и горы, кишащие дичью и населенные духами ушедших воинов, которые дерутся, охотятся и наслаждаются всем тем, что было им доступно при жизни.

Она рассмеялась.

— Глупые свиньи. Смерть — это забытье. Мы, ягги, поклоняемся только собственному телу. И приносим нашим телам щедрые жертвы в виде тел глупых маленьких людей.

— Ваша власть не может быть вечной, — не сдержался я.

— Она началась раньше, чем начался ход Времени. Мой народ обитал на Югле в течение неисчислимых столетий. Мы жили в стране Ягг задолго до того, как на равнинах появились города гуров. Мы господствовали всегда. Как мы правим гурами, так мы правили и загадочной расой, которая владела землей до того, как гуры эволюционировали от обезьян. Она возвела мраморные города, руины которых теперь пугают луну, но эта раса тоже исчезла в ночи.

Я собирался задать еще несколько вопросов об этих неведомых расах, но вдруг раздался глухой стук в дверь. Недовольная тем, что нам помешали, Ясмина резко спросила, в чем дело, и испуганный женский голос сообщил, что лорд Готрах просит аудиенции. Ясмина, прошипев ругательства, приказала передать лорду Готраху убираться к дьяволу, но потом, видимо, передумала.

— Нет, я все же должна его увидеть, — сказала она, вставая. — Зета! Эй, Зета! Куда подевалась эта дерзкая девчонка? Что, мне самой выполнять свои приказания? Ее ягодицы ответят за эту наглость. Жди здесь, Железная Рука. Мне надо повидать Готраха.

Легким летящим шагом она пересекла усыпанную подушками комнату и скрылась за дверью. Стоило ей исчезнуть, как на меня нашло вдохновение. Без какой-либо причины я решил притвориться спящим. Интуиция или, может, слепой случай натолкнул меня на это, но, схватив хрустальный кувшин с золотистым вином, я опорожнил его в огромный золотой сосуд, наполовину скрытый бахромой гобелена. Я выпил вполне достаточно, чтобы в дыхании чувствовался запах вина.

После этого, услышав шаги и голоса снаружи, я растянулся на диване, кувшин валялся на полу у моей вытянутой руки. Я слышал, как открылась дверь, и вдруг наступила тишина, настолько напряженная, что ее можно было почти пощупать. А затем Ясмина фыркнула как разъяренная кошка.

— О боги, он выпил кувшин! Посмотри, как он дрыхнет! Тьфу! Самый благородный человек отвратителен в пьянстве. Ну да пусть, займемся нашим делом. Можно не бояться, что он нас подслушает.

— Может, прежде вызвать стражу, чтобы его отнесли в камеру, — раздался голос Готраха. — Мы не можем рисковать секретом, о котором, кроме королевы Югга и ее мажордома, никто не должен знать.

Я почувствовал, что они склонились надо мной, рассматривая мое лицо. Я вяло повернулся и пробормотал что-то нечленораздельное, словно в пьяном сне.

Ясмина рассмеялась.

— Не бойся. Он не очнется до рассвета. Ютла может расколоться — и пасть в воды Йога, но даже это не нарушит его хмельного сна. Идиот! Этой ночью он мог стать властителем мира — на одну ночь. Но как льву невозможно сменить гриву, так и варвару не избавиться от скотства.

— Почему бы не подвергнуть его пыткам? — проворчал Готрах.

— Потому что мне нужен мужчина, а не сломанная пародия на него. Кроме того, его дух не укротить огнем или сталью. Нет. Я — Ясмина, и прежде чем скормить его стервятникам, я заставлю его полюбить меня. Ты позаботился, чтобы Эльта из Котха оказалась в числе Девственниц Луны?

— Да, о царица темных звезд. Через полтора месяца она станцует танец Луны с другими отобранными девками.

— Прекрасно. Пусть их сторожат днем и ночью. Если этот тигр узнает о наших планах по поводу его милашки, его не удержат ни цепи, ни засовы.

— Девственниц охраняет сто пятьдесят человек, — ответил Готрах. — Даже Железная Рука не сможет их одолеть.

— Это хорошо. Вернемся к нашему делу. Рукопись с тобой?

— Да.

— Что ж, я подпишу ее. Дай мне стилос. Послышался шорох папируса, заскрипел острый кончик пера, а потом королева произнесла:

— Возьми и положи его на алтарь в обычном месте. Как я письменно обещаю, я предстану во плоти завтрашней ночью моим верным подданным и почитателям, голубым свиньям из Акки. Ха! Ха! Ха! Не перестаю удивляться животному восхищению на глупых лицах, когда, появившись из тени золотого экрана, я в благословении простираю над ними руки. Какие же они дураки, если за все столетия не смогли обнаружить потайную дверь и подземный ход, ведущий из храма в эту комнату.

— Ничего странного, — проворчал Готрах. Кроме жреца, никто не приходит в храм, да и он слишком суеверен, чтобы рыться за экраном. Вдобавок, снаружи ничто не выдает наличия потайной двери.

— Это очень хорошо, — сказала Ясмина. — Что ж, ступай.

Я слышал, как Готрах возится с чем-то, а затем негромкий скрежещущий звук. Охваченный любопытством, я отважился слегка приоткрыть один глаз, как раз вовремя, и увидел, как Готрах исчезает в черном отверстии в центре каменного пола, сразу же за ним закрывшемся. Я быстро зажмурил глаз и застыл, прислушиваясь, как Ясмина поступью пантеры меряет взад и вперед комнату.

В какой-то момент она подошла и стала рядом со мной. Я почувствовал ее обжигающий взгляд и услышал, как она шепотом выругалась. Затем она ударила меня по лицу каким-то ювелирным украшением, разорвавшим мне кожу. Потекла струйка крови. Но я продолжал лежать и не дрогнул ни одним мускулом. Наконец она повернулась, и ругаясь, вышла из комнаты.

Едва за ней закрылась дверь, я вскочил и стал осматривать пол в поисках отверстия, сквозь которое исчез Готрах. Меховой коврик был отодвинут в сторону от центра комнаты, но тщетно я искал хоть какую-то щель, говорящую о скрытом ходе. С минуты на минуту я ждал возвращения Ясмины, сердце в груди учащенно колотилось. Внезапно прямо у меня под рукой сдвинулась и начала подниматься каменная плита. Прыжок, достойный леопарда, — и я скрючился за покрытой гобеленами тахтой, наблюдая за поднимающимся люком. Появилась узкая голова Готраха, а за ней — крылатые плечи и тело.

Он выбрался из отверстия в комнату и развернулся, чтобы опустить люк, и тут я оттолкнулся от пола и в кошачьем прыжке пал ему на плечи, перелетев через тахту.

Под моей тяжестью он упал, цепкими пальцами я передавил крик, рванувшийся из его глотки. Конвульсивно вздыбившись, он крутнулся подо мной, вперился в меня взглядом, — и ужас заполнил его лицо. Распластанный на полу моим железным телом, он попытался нащупать кинжал на поясе, но я прижал его руку коленом. Восседая сверху, я упивался бешеной ненавистью к его проклятому племени. Я удавливал его медленно, всматриваясь в судороги и мутнеющий взгляд. Должно быть, он был мертв уже несколько минут, прежде чем я ослабил хватку.

Встав с бездыханного тела, я заглянул в открытый люк. Свет горящих в комнате факелов проникал в узкий ход с небольшими ступенями — они, очевидно, вели в глубь скалы Югги. И все же я замешкался, мое сердце разрывалось при мысли, что я оставляю Эльту в Югге одну-одинешеньку. Но другого выхода не было. Я не знал, в какой части дьявольского города она содержалась, и помнил, Готрах сказал — большой отряд воинов охраняет ее в числе других девственниц.

Девственницы Луны! Меня прошиб холодный пот, как только я понял значение этой фразы. Что представлял из себя праздник Луны, я точно не знал, но от женщин-ягов я слышал намеки и неясные комментарии по этому поводу. Впрочем, я был уверен, что это животные вакханалии, во время которых пик эротического экстаза достигался под последние вздохи несчастных девушек, приносимых в жертву единственному божеству, признаваемому крылатыми людьми, — их собственной нечеловеческой похоти.

Мысль об уготованной Эльте участи привела меня в бешенство и укрепила решимость. Оставался единственный шанс — сбежать самому, попытаться добраться до Котха, вернуться с достаточным количеством воинов обратно в Юггу и освободить пленниц. Сердце ушло в пятки, когда я представил трудности, подстерегающие нас на этом пути, но ничего другого не оставалось.

Приподняв обмякшее тело Готраха, я вытащил его из комнаты, воспользовавшись другой дверью — не той, через которую вышла Ясмина, — и, не встретив никого в коридоре, спрятал труп за какими-то гобеленами. Я был уверен, что его обнаружат, но скорее всего к тому моменту я успею уйти достаточно далеко. Возможно, если его найдут именно здесь, а не рядом с потайным ходом, это поможет скрыть способ бегства и навести Ясмину на мысль, что я просто прячусь где-то в Югге.

Но я и так уже достаточно долго испытывал судьбу. И если буду мешкать, то меня, несомненно, обнаружат. Вернувшись в комнату, я спустился в ход и закрыл за собой люк. Темень была непроглядной, но пальцы нашли рычаг, управляющий люком, и я понял, что если путь в конце подземного хода будет прегражден, то я смогу вернуться обратно. Нащупывая дорогу, я пробирался по ступеням, каждое мгновение ожидая падения в яму или встречи с каким-нибудь ужасным обитателем преисподней. Но ничего не случилось, и, сделав несмелые шаги по лестнице, я на ощупь пробрался по короткому проходу и уперся в глухую стену. Под правой рукой я обнаружил металлический рычаг, нажал на него и почувствовал, как под моими пальцами поворачивается часть стены. Ослепленный тусклым и мрачным светом, моргая, я с опаской выглянул наружу.

Моему взгляду открылся высокий зал, бывший, несомненно, храмом. Видеть полностью его пространство мешал находящийся прямо перед дверью большой резной золотой экран с тускло отсвечивающими в мрачном свете храма краями.

Выскользнув из потайной двери, я выглянул из-за экрана и увидел просторный зал, сооруженный с суровой простотой и подавляющей массивностью, характерной для архитектуры Альмарика. Впервые на Альмарике я попал в храм. Потолок его терялся в сумеречной вышине, стены были черными и тускло блестели; не было никаких украшений. Святилище было абсолютно пустым, если не считать черной каменной плиты поблизости. Очевидно, это был алтарь, и на нем играло и отсвечивало мрачное пламя, исходящее из огромного темного, видимо, драгоценного камня, лежащего на черной плите. По бокам алтаря были выгравированы загадочные знаки, покрывшиеся от времени пятнами, рядом с камнем лежал свиток белого пергамента — обращение Ясмины к своим почитателям. Я попал в святая святых Акки, обнаружил корень и основание, на которых держалась вся структура теологии Акки: сверхъестественное происхождение пророчеств богини и само ее появление в храме из-за золотого экрана. Странно, что целая религия может быть основана на незнании верующих о подземной лестнице! Еще более странно с точки зрения земного человека, что только низшая форма человечества на Альмарике имеет систематизированную религию со своими ритуалами, что на моей планете рассматривается как характерная черта высокоразвитых рас!

Правда, культ аккасов был мрачным и зловещим. Сама атмосфера храма казалась насыщенной тайной и рыскающим ужасом. Представляю, какой трепет испытывали голубые верующие при виде крылатой богини, появляющейся из-за золотого экрана, словно святая, сотканная из пустоты космоса.

Закрыв за собой дверцу, я проскользнул через святилище. В дверях наткнулся на тучного голубого мужчину в фантастическом одеянии, смачно похрапывающего на голом камне. Скорее всего он мирно спал и во время призрачного визита Готраха. С величайшими предосторожностями, словно кошка, пробирающаяся по мокрой земле, сжав в руке кинжал Готраха, я переступил через него, но он не проснулся. Еще мгновение — и я оказался снаружи, полной грудью вдохнул ночной воздух, в котором чувствовалась близость реки.

Храм располагался в тени огромных скал. Луны не было, небо светилось мириадами звезд, сверкающих над Альмариком. Вокруг стояла тишина, прерываемая только громким храпом аккасов; не было и никаких огней.

Словно фантом, я крался вдоль узких улочек, прижимаясь к стенам приземистых каменных хижин. Я добрался до крепостной стены, не встретив ни единого человека. Перекидной мост был поднят, возле ворот сидел голубой человек и клевал над своим копьем. Органы чувств у аккасов притуплены, как у домашней скотины. Я мог бы прирезать дремлющего часового, но не видел необходимости бессмысленного убийства. Он не услышал меня, хотя я прокрался в сорока футах от него. Крадучись же, я перебрался через стену и скользнул в воду.

Сильными гребками преодолев слабое течение, я достиг дальнего берега. Здесь я замешкался ровно настолько, чтобы досыта напиться холодной речной воды; затем направился через покрытую мраком пустыню. Я бежал раскачивающейся рысцой, пожирающей мили — такой поступью на моем родном Юго-Западе индейцы-апачи могут нагнать лошадь.

В темноте перед рассветом я добрался до берега Пурпурной реки. Я специально сделал изрядный крюк и взял далеко в сторону, чтобы меня не смогли заметить с дозорной башни, смутно вырисовывающейся на фоне усеянного звездами неба. Внутри у меня словно все оборвалось, когда, присев на пологом берегу, я всмотрелся в несущийся бурлящий поток. Я знал, что в моем положении было бы безумием броситься в этот водоворот. Сильнейший из пловцов, рожденных на Земле или Альмарике, был бессилен среди этих бурунов. Оставалось одно — попытаться до рассвета достигнуть Скалистого Моста и сделать отчаянную попытку проскочить через него под носом у стражи. Это тоже было безумием, но выбора не было.

Когда рассвет начал разгонять мрак над пустыней, до моста оставалось около тысячи ярдов. Взглянув на башню, очертания которой все отчетливее и отчетливее проступали на фоне тусклого неба, я заметил, как с ее зубцов взмыла темная фигура и направилась ко мне. Меня обнаружили. В мгновение ока родился отчаянный план. Я стал беспорядочно спотыкаться, пробежал несколько шагов и опустился на прибрежный песок. Послышалось биение крыльев — подозрительная гарпия кружила надо мной; вскоре я понял, что яг снижается. Должно быть, он нес дозор один и решил поближе взглянуть на одинокого путешественника, не будя своих товарищей.

Сквозь прищуренные веки я увидел, как он приземлился неподалеку и, что-то подозревая, с ятаганом в руке стал приближаться ко мне. В конце концов он пнул меня ногой, словно желая определить, живой я или нет. Мгновенно я рукой обхватил его ноги, и он свалился на меня. Из его глотки рванулся крик, перешедший в хрип, когда я добрался до нее, и, побарахтавшись среди бьющихся крыльев и конечностей, я подмял яга под себя.

При таком тесном контакте его ятаган был бесполезен. Я вывернул ему руку, и онемевшие пальцы выпустили рукоять, затем я снова слегка придушил его, и яг стал послушным. Прежде чем он успел собраться с силами, я связал ему руки спереди его же ремнем, и, поставив незадачливого дозорного на ноги, вскочил к нему на спину, обхватив торс ногами. Левой рукой я обхватил его за шею, а правой покалывал шкуру кинжалом Готраха.

В нескольких словах я обрисовал, что ему нужно делать, если он хочет остаться в живых. Ягам по природе не свойственно приносить себя в жертву, даже во имя собственной расы. В розовом мерцании рассвета мы взмыли в небо, пронеслись над Пурпурной рекой и скрылись из виду в голубых сумерках северо-запада.

Глава XI

Я гнал этого крылатого дьявола безжалостно. Только когда солнце скатилось за горизонт, я разрешил ему опуститься на землю. Затем связал ему ноги и крылья, чтобы он не мог бежать, и собрал на ужин нам фрукты и орехи. Я накормил его довольно хорошо, впрочем, как и себя. Ему нужны были силы для полета. Ночью неподалеку часто раздавался рев охотящихся хищников, и мой пленник весь посерел от страха. У нас не было возможности развести огонь для защиты, впрочем, нам повезло — на нас никто не напал. Мы остановились среди равнин, уже на приличном расстоянии от леса у Пурпурной реки. Ведомый безошибочным первобытным инстинктом, я мчался в Котх самым коротким путем. Постоянно оглядываясь, я наблюдал за небом в поисках каких-либо признаков погони, но никаких крылатых силуэтов над южным горизонтом так и не заметил.

На четвертый день внизу на равнине показалась какая-то движущаяся масса, напоминавшая сверху армию, движущуюся на марше. Я приказал ягу пролететь над ней. По моим расчетам, мы должны уже достигнуть границ обширной территории, контролируемой Котхом, и шанс, что войско шло из моего города, был достаточно велик. Подлетев ближе, я понял, что передо мной внушительная сила — несколько тысяч человек, двигавшихся в строго определенном порядке. Мой интерес к увиденному был так силен, что чуть не стал для меня роковым. Как назло, утром я не стал связывать ноги яга, поскольку он сказал, что в противном случае не может лететь, но все-таки оставил связанными руки. Увлекшись, я не заметил, что он украдкой возится со шнуром. Кинжал мой находился в ножнах, так как яг в последнее время не проявлял никаких признаков строптивости. Первая мысль о бунте мелькнула у меня, лишь когда он резко рванулся в сторону. От сильного крена я почти выпустил его из объятий. Длинная рука обвила меня и рванула за пояс, а в следующую секунду мой кинжал оказался в его руке.

Далее последовала одна из самых отчаянных схваток на моей памяти. Почти свалившись с яга, я несся по воздуху не на его спине, а прямо перед ним, удерживаясь только благодаря тому, что рукой вцепился ему в волосы, а коленом захватил ногу. Другой рукой я перехватил его руку, сжимавшую кинжал. Мы кружили на высоте тысячи футов: он — пытаясь вонзить кинжал мне в грудь или оторваться от меня, чтобы я полетел вниз, навстречу собственной смерти; я — силясь сохранить захват и отвести блестящий клинок.

Будь мы на земле, то больший вес и сила быстро бы решили дело в мою пользу, но в воздухе преимущество было на его стороне. Свободной рукой он раздирал мне лицо, и в то же время незажатым коленом бил и бил меня в пах. Стиснув зубы, я терпел побои, заметив, что в пылу борьбы мы опускаемся все ниже и ниже.

От столкновения с землей голова у меня пошла кругом. Яг не двигался; его тело смягчило мое падение и, по-видимому, у него было сломано не менее половины костей.

До моих ушей донесся шум голосов, и, повернувшись, я увидел бегущую ко мне орду волосатых фигур. Добрая тысяча глоток вопила мое имя. Я встретился с соплеменниками из Котха.

Волосатый гигант попеременно тряс мне руку и хлопал по спине с силой, могущей свалить лошадь. При этом он не переставал орать:

— Железная Рука! Клянусь челюстями Цака, Железная Рука! Дай мне тебя обнять, старый пес войны! Громы ада, более радостной минуты у меня не было с той поры, как я сломал хребет старику Кхашу из Танга!

Здесь были почти все сильнейшие воины из Котха: мрачный, как всегда, Хосутх-Крушитель Черепов, Тхэб-Быстроногий и Гучлак-Разъяренный Тигр, и то, как они хлопали меня по спине и орали приветствия, согрело мое сердце, как никогда оно не было согрето на Земле, ибо я знал, что в их огромных простых сердцах не было места неискренности.

— Куда же ты пропал, Железная Рука? — воскликнул Тхэб-Быстроногий. — Мы нашли на равнине твой сломанный карабин, а рядом — яга с раздробленным черепом, и решили, что тебя прикончили эти крылатые дьяволы. Но нигде не могли отыскать твое тело — и тут ты сваливаешься с небес, ведя бой с еще одной крылатой бестией! Скажи, ты что — был в Югге?

И он залился смехом человека, произнесшего остроту.

— Ага, в Югге, на скале Ютла, у реки Йог в стране Ягг, — ответил я. — А где Зэл-Метатель?

— Он с тысячей воинов остался защищать город, — ответил Хосутх.

— Его дочь томится в Черном Городе, — сказал я. — В ночь полнолуния Эльта, дочь Зэла, умрет в числе пяти сотен девушек-гурянок — если мы не помешаем этому.

По рядам воинов прокатился ропот гнева и ужаса. Я прикинул размеры этой дикой орды — примерно четыре тысячи. У каждого за плечами карабин, луков ни у кого не было. Это означало войну, а число воинов говорило о важности предпринятого рейда.

— Куда вы направляетесь? — спросил я.

— Против нас выступило пять тысяч воинов из Кхора, — ответил Хосутх. — Это будет смертельная схватка племен. Мы решили встретить их подальше от стен нашего города и избавить наших женщин от ужасов войны.

— Забудьте о людях из Кхора! — закричал я с болью в сердце. — Вы хотите пощадить чувства ваших женщин — но ведь тысячи ваших жен и дочерей терпят невыносимые мучения от проклятых ягов на черной скале Ютла! Идите за мной! Я поведу вас на крепость этих дьяволов, тысячи веков истязающих Альмарик!

— Сколько у них воинов? — неуверенно спросил Хосутх.

— Двадцать тысяч.

У слушающих вырвался стон.

— Что сможет сделать наша кучка против такой орды?

— Не бойтесь, — воскликнул я. — Я приведу вас в самое сердце цитадели.

— Хай! — проревел Гхор-Медведь, размахивая мечом, — он всегда быстро заводился под уговорами. — Это слово мужчины! Ну что же вы, братья! Идем за Железной Рукой! Он покажет нам путь!

— А как же отряд из Кхора? — запротестовал Хогутх. — Они собираются нас атаковать. Мы должны с ними сразиться.

Гхор, когда до него дошла истинность этого утверждения, громко фыркнул, после чего все уставились на меня.

— Предоставьте это дело мне, — предложил я отчаянно. — Дайте мне поговорить с ними…

— Они снесут тебе голову до того, как ты успеешь открыть рот, — проворчал Хосутх.

— Это точно, — заметал Гхор. — Мы воюем с Кхором уже пятьдесят тысяч лет. Не доверяйся им, друг.

— И все же я попытаюсь, — ответил я.

— Что ж, у тебя будет такая возможность, — мрачно сказал Хосутх. — Кстати, вон они!

Вдалеке мы увидели темную движущуюся массу.

— Карабины — товсь! — рявкнул старый Хосутх, и его холодные глаз засверкали. — Клинки наголо, все за мной!

— Вы хотите сражаться вечером? — спросил я.

Он взглянул на солнце.

— Нет. Мы двинемся им навстречу и станем лагерем на расстоянии выстрела. Мы нападем на них ранним утром и перережем им глотки.

— У них наверняка такой же план, — вмешался Тхэб. — Вот это будет забава!

— И пока вы будете упиваться бессмысленным кровопролитием, — сказал я с горечью в голосе, — над рекой Йог ваши и их дочери будут под пытками тщетно взывать о помощи. Болваны! Какие же вы болваны!

— Но что же мы можем сделать? — возразил Гучлак.

— Идите за мной! — пылко проорал я. — Мы пойдем им навстречу, и я буду говорить с ними.

Я повернулся и зашагал через равнину; волосатые люди из Котха потянулись за мной, многие при этом ворчали и недоверчиво крутили головами. Я видел приближающуюся армию сначала как расплывчатое пятно, потом начали прорисовываться волосатые тела, ожесточенные лица, сверкающее оружие. Но я продолжал идти вперед, забыв о страхе и осторожности; все мое существо было подчинено непреодолимой потребности.

Врагов разделяло несколько сотен ярдов, когда я швырнул на землю свое единственное оружие — кинжал яга — и, стряхнув с плеч руки протестующего Гхора, вышел один, без оружия, вперед; при этом я поднял вверх руки и повернул пустыми ладонями к противнику.

Те остановились, готовые к немедленному действию. Необычность поведения и сам внешний мой вид привели их в замешательство. Ежесекундно я ожидал услышать грохот карабина, но ничего не случилось, и вскоре я оказался в нескольких ярдах от авангардной группы, состоявшей из могучих мужей, обступивших высокую фигуру вождя — старого Браги, о котором рассказывал Хосутх. У него была слава непреклонного и жестокого человека, подверженного настроению и фанатичного в ненависти.

— Остановись! — закричал он, подняв меч. — Что ты задумал? Кто ты такой, что отправляешься в пасть войны без оружия?

— Я — Исайя Керн из племени Котх, — ответил я. — Я уполномочен вести переговоры.

— Откуда взялся этот сумасшедший? — прорычал Браги. — Ну-ка, Зэн, — пулю ему в голову.

Но, вместо того чтобы выстрелить, пристально всматривающийся в меня Зэн бросил карабин и закричал:

— Пока я жив — этого не будет! Клянусь Цаком, это он! Неужели ты не помнишь, как спас мне, Зэну-Меченосцу, жизнь в Холмах?

Он запрокинул голову и показал огромный шрам на узловатой шее.

— Ты тот, кто дрался с саблезубым. Я не думал, что ты выживешь, получив такие ужасные раны.

— Не так-то легко убить воина из Кхора, — рассмеялся Зэн, сжав меня в медвежьих объятиях. — Что ты делаешь среди этих собак из Котха? Ты должен драться на нашей стороне!

— Если все пойдет так, как я хочу, то сражения не будет, — ответил я. — Все, что мне надо, это поговорить с вашими воинами и вождями. Это ничуть не противоречит обычаям.

— Это верно! — признался Зэн-Меченосец. — Браги, ты же не откажешь ему в этом?

Пожирая меня глазами, Браги что-то проворчал в бороду.

— Пусть ваши воины подойдут сюда. — Я указал на выбранное мною место. — Люди Хосутха станут напротив. Таким образом все будут слышать, что я скажу. Затем, если все-таки не удастся достичь соглашения, то обе стороны отходят на пятьсот ярдов и действуют по своему усмотрению.

— Ты сошел с ума! — Старый Браги дернул себя за бороду рукой, трясущейся от ярости. — Это западня. Убирайся прочь, собака!

— Я — ваш заложник, — ответил я. — Я безоружен. В любой момент меня сможет достать твой меч. Если это предательство — зарубите меня на месте.

— Но для чего все это?

— Я был в плену у ягов, — воскликнул я. — Я вернулся, чтобы рассказать гурам, что происходит в стране Ягг.

— Яги выкрали мою дочь, — заявил воин, проталкиваясь сквозь ряды товарищей. — Ты не видел ее там?

— Они унесли мою сестру.

— И мою невесту.

— И мою племянницу.

Выкрики слились в единый хор; забыв о старой вражде, воины, сломав строй, в избытке чувств хлопали меня по плечам.

— Назад, болваны! — проревел Браги, раздавая направо и налево удары мечом плашмя. — Вы сломаете боевой порядок, и воины Котха нас всех перережут! Вы что, не поняли, ведь это ловушка!

— Это не ловушка! — закричал я. — Во имя бога, я же только прошу выслушать меня!

Воины пропустили мимо ушей протесты Браги. Вокруг меня началась давка, и только милосердное Провидение удержало нервничающих воинов Котха от залпа в скопище врагов; впрочем, вскоре установилось подобие порядка. В конце концов сборище крикунов заняло приблизительно ту позицию, которую я и предлагал — полукруг мужей из Кхора встал напротив такой же группы, состоящей из представителей Котха. Близость врага чуть было не вызвала взрыв межплеменной ненависти. Челюсти выдвинулись вперед, глаза засверкали, волосатые руки судорожно сжали приклады карабинов. Эти дикари вперились друг в друга, словно злобные псы, и я поспешил начать свою речь.

Я никогда не был маститым оратором и, выйдя перед этими враждебными массами, почувствовал, как мой запал гаснет в лихорадочном ознобе беспомощности. Мне противостояли миллионы веков традиционной резни и войн. Один против копившихся тысячелетиями идей, предрассудков и обычаев целого мира — эта мысль почти парализовала рассудок. Но я вспомнил об ужасах Югги, слепая ярость вскипела во мне, а в сознании опять запылал огонь, охвативший весь сделавшийся крохотным мир, и на крыльях этого пожарища я вознесся на такие высоты, о которых раньше и не ведал.

И тогда я обрушил на них последний удар.

— Это ваши женщины, плоть от плоти и кровь от крови вашей, кричат на дыбах Югги! Вы зовете себя мужчинами, хвастаетесь, бравируете и чванитесь, а между тем крылатые дьяволы смеются над вами. Мужчины! Ха-ха!

Последняя фраза, вырвавшаяся от горечи и глубины ярости, напоминала завывание волка:

— Мужчины! Отправляйтесь домой и переоденьтесь в женские юбки!

Ужасный рев перекрыл мои слова, вверх взметнулись сжатые кулаки, налитые кровью глаза вперились в меня, а волосатые глотки взвыли кипящей яростью:

— Ты лжешь, собака! Ты лжешь, будь ты проклят! Мы — мужчины! Веди нас на этих дьяволов, или мы разорвем тебя!

Глава XII

В города с сообщениями о принятом решении были посланы гонцы. Мы двигались на юг — четыре тысячи мужей из Котха и пять тысяч из Кхора. Мы шли отдельными колоннами, так как мне казалось разумнее держать отряды врозь, пока вид общего обидчика не погасит межплеменную вражду.

Хосутх предложил укрыться среди деревьев вдоль берега и подстрелить дозорных на рассвете, но я понимал, что на таком расстоянии это нереально. Нас разделяла река, и даже если наши снайперы притаятся у самой воды, то утром их сразу заметят. Яги на башне были вне досягаемости карабинов. Мы могли подкрасться достаточно близко, чтобы подстрелить одного или двух, но для успеха замысла необходимо убрать всех.

Поэтому мы пошли лесом вдоль берега и, пройдя около мили вверх по реке, оказались против выступающего скалистого мыска, к которому, как мне казалось, течение устремлялось от центра русла. Здесь мы соорудили и спустили на воду тяжелый, мощный плот-катамаран, привязав к нему крепкий канат. Я взошел на это судно вместе с четырьмя лучшими снайперами объединенной орды: Тхэб-Быстроногий, Скэл-Ястреб и два воина из Кхора. У каждого за спиной висело по два карабина.

В конце концов, полумертвые, на пределе человеческих сил, мы все же вскарабкались на берег. Мы не могли позволить себе ни минуты отдыха, ведь еще предстояло осуществить главную часть плана. При свете звезд могут промахнуться и лучшие в мире снайперы, а хорошо прицелиться можно будет только на рассвете, поэтому очень важно, чтобы нас не обнаружили до утра. Я очень рассчитывал, что яги будут наблюдать именно за рекой и им не придет в голову уделять много внимания пустыне за спиной.

Поэтому мы не пошли вдоль берега, а, описав широкий полукруг, в предрассветной полутьме, с первыми проблесками рассвета, уже окопались в песке не более чем в четырехстах ярдах от башни.

Ожидание было напряженным; утро медленно набирало силу, но мало-помалу очертания предметов становились более отчетливы. До нас доносился рев реки у Скалистого Моста. Наконец мы услышали и другой звук — лязг стали. В это время согласно договоренности Гхор с остальными воинами выдвинулись к берегу реки. Мы не могли разглядеть ни одного стража на башне, но все же заметили какое-то неясное мелькание среди бойниц. Внезапно в утреннее небо взмыл яг и с головокружительной скоростью понесся на юг. Рядом громыхнул карабин Скэла, и крылатый дьявол с громким воем завалился на бок, а затем и рухнул на землю.

После заката воины перешли Скалистый Мост, причем на это ушло довольно много времени. Но в конце концов все переправились по валунам на другую сторону реки и, наполнив фляги, быстрым шагом двинулись через узкую полосу пустыни. Незадолго до рассвета мы подошли к реке Йог.

Мы остановились в трехстах ярдах от реки, и восемь тысяч воинов под командованием Хосутха спрятались в оросительных каналах, прорытых во фруктовых садах. Раскидистые ветви низкорослых, похожих на пальмы деревьев хорошо прикрывали их с воздуха. Все было проделано в полной тишине. Над нами высилась мрачная скала Ютла. Задул легкий ветерок — предвестник рассвета. Я повел оставшуюся тысячу воинов к речному берегу. Мы остановились, не дойдя до него ярдов сто, а дальше, к самой воде, я пополз один. Я благодарил судьбу, что мне выпало командовать такими воинами. Там, где цивилизованные люди пробирались бы с трудом и шумом, гуры шли без единого шороха и с легкостью крадущейся пантеры.

Напротив, как бы вырастая из крутого берега, отвесно поднималась крепостная стена Акки. Непросто будет добраться до ее зубцов. Не дай Бог, чтобы это пришлось проделывать под градом копий. С первыми проблесками рассвета тускло выделяющийся на фоне звездного неба мост будет опущен, и аккасы, как всегда, в свете пробуждающегося дня выйдут на работу в поля. Впрочем, к этому моменту наши силы уже будут обнаружены.

Шепнув пару слов подползшему Гхору, я соскользнул в воду и поплыл к противоположному берегу; Гхор следовал за мной. Оказавшись прямо под мостом, мы уцепились за скользкую стену, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь зацепку, чтобы вскарабкаться наверх. Река в этом месте была такой же глубокой, как и посредине. Наконец Гхору удалось нащупать в каменной кладке щель, достаточно широкую, чтобы зацепиться руками. Собравшись с силами, он прижался к стене, и я взобрался к нему на плечи. Распрямившись, я дотянулся до нижней балки подъемного моста, еще мгновение — и стал взбираться наверх. В поднятом положении мост почти полностью закрывал проем в стене, и мне нужно было перебраться через его край. Я уже перекинул одну ногу, как вдруг из темноты с угрожающим криком выскочил стражник. Он оказался совсем не таким сонным, как я рассчитывал.

Он прыгнул ко мне, в свете звезд блеснуло копье. Отчаянно извернувшись, я уклонился от просвистевшего наконечника, едва не свалившись со стены. Нерастраченная мощь пришедшегося мимо удара швырнула стражника на парапет; вытянув руку, я ухватил его за прямые волосы, рывком вернул себе равновесие и нанес ему в ухо сильнейший удар кулаком. Он свалился без чувств, и в следующий момент я перебрался через стену.

Гхор, словно бык, ревел в реке, сходя с ума от незнания, что же происходит наверху, а тем временем в тусклом свете занимающегося утра — как пчелы из каменных ульев — к мосту стали сбегаться проснувшиеся аккасы. Перегнувшись через край стены, я протянул Гхору древко трофейного копья; он ухватился за него и, подтянувшись, вскарабкался наверх. Аккасы изумленно таращили глаза, пока до них не дошло, что перед ними — враги, и, дико завывая, эти психи бросились на нас.

Выскочив из-за моей спины, Гхор рванулся им навстречу, я же бросился к лебедке, с помощью которой опускался мост. Оглушительный боевой клич Медведя перекрыл вопли аккасов, смешавшиеся с лязгом стали и хрустом сломанных костей. Но у меня не было возможности наблюдать за схваткой — главным была лебедка, и я отдавал ей все силы. Я видел раньше, что с ней с трудом справлялись пятеро аккасов, однако в этот момент я вращал ее в одиночку, не обращая внимания на заливающий глаза пот и сведенные судорогой мышцы. Наконец дальний край моста опустился на другой берег, прямо под ноги подбежавшим гурам.

Я рванулся на помощь Гхору, его учащенное дыхание все еще слышалось среди суматохи схватки. Я понимал, что скоро шум в нижнем городе разбудит ягов: крайне необходимо было закрепиться на плацдарме в Акке, прежде чем крылатые дьяволы обрушат на нас град стрел. К моменту, когда я опустил мост, Гхор был уже крепко зажат и держался на пределе. У его ног валялось с полдюжины трупов; он неистово орудовал огромным мечом, как масло рассекавшим плоть и кости. Но Гхор истекал кровью, а аккасы все наседали.

Кроме кинжала Готраха, никакого другого оружия у меня не было, но я ринулся в гущу схватки, всадил тонкий клинок в сердце первого попавшегося под руку аккаса и выхватил из слабеющей кисти стальной меч. Это было грубое оружие, откованное, по-видимому, в кузнице Акки, но все же обладавшее приличным весом и остротой. Размахивая им как дубиной, я посеял панику в рядах голубых воинов. Гхор приветствовал мое появление оглушительным ревом и удвоил ярость сокрушающих ударов, так что ошеломленные аккасы на мгновение ослабили натиск.

Именно в этот момент первый гур преодолел мост. В считанные секунды к нам на помощь подоспело сразу пятьдесят воинов. Тем не менее мы ни на шаг не продвинулись вперед. Рой за роем из хижин вылетали голубые люди и с отчаянной яростью бросались на нас. В бою каждый гур стоил трех — четырех аккасов, но на их стороне было подавляющее численное превосходство. Они оттеснили нас назад к мосту, и как мы ни старались, нам не удавалось пробиться вперед и расчистить путь для сотен наших воинов, рвавшихся скрестить мечи с врагами. Аккасы выстроились большим полумесяцем и напирали так, что практически вдавили первую линию гуров в стоявших за их спинами. Голубые люди взобрались на стены; потрясая оружием, они истошно вопили и орали. У них не было ни луков, ни метательных орудий — их крылатые хозяева были осторожны.

Рассвет застал резню в самом разгаре, и сражающиеся стороны воочию увидели своих врагов. Я понимал, что яги наверху наверняка уже зашевелились. Мне казалось, что в реве битвы я различаю хлопанье крыльев, но никак не мог взглянуть вверх. Мы сошлись с напирающей на нас ордой так тесно, что в толчее было невозможно даже взмахнуть мечом. Словно дикие звери, аккасы рвали нас зубами и грязными ногтями, в воздухе стоял отвратительный запах немытых тел. Проклиная все на свете, крутясь и извиваясь в этой давке, каждый из нас пытался высвободить руку для удара.

Не успел я поежиться при мысли о стрелах, которые вот-вот на нас посыплются, как сверху — подобно шуршащей стене ливня — обрушился первый залп. Вокруг меня раздались крики и стоны; хватаясь за оперенные концы стрел, воины пытались вытащить их из тел. В этот момент находящиеся на мосту и над другом берегу гуры, не стрелявшие из страха попасть при слабом свете в своих товарищей, открыли огонь. На таком расстоянии эффективность его была просто поразительной. Первый же залп очистил стену; взобравшись на перила моста, стрелки стали посылать пулю за пулей поверх наших голов в плотную массу аккасов, преграждающих нам путь. В результате огромные пробоины возникли в их толпе, передние ряды защитников крепости, смешавшись, отступили, и мы ринулись в узкие улочки Акки.

Но сопротивление еще не было сломлено окончательно. Коренастые голубые люди продолжали драться. Повсюду на улицах раздавался лязг стали, грохот выстрелов, вопли боли и ярости. Но главная угроза исходила сверху.

Крылатые дьяволы, словно шершни из гнезда, вылетали из своей цитадели. Несколько сотен ягов с мечами в руках спикировали вниз к Акке, другие выстроились у края скалы, пуская сверху тучи стрел. В этот момент заговорили карабины наших воинов, укрывшихся в кустарниках вдоль каналов, и после первого залпа на плоские крыши Акки обрушился град изуродованных тел. Оставшиеся в живых яги рванули в укрытия с бешеной скоростью, какую только могли развить их крылья.

Когда последние враги пали под ноги, я стал взбираться по черным каменными ступеням к массивной двери, где меня поджидал причудливого вида голубой жрец, вооруженный копьем и щитом. Я парировал удар копья и сделал ложный выпад. Он опустил инкрустированный золотом щит, и я снес ему голову; улыбаясь, она покатилась по ступеням. Я подобрал щит и бросился внутрь храма.

Я пронесся по храму и отшвырнул золотой экран в сторону. За мной столпились мои воины, тяжело дышавшие. Их ожесточенные лица были освещены зловещим светом камня на алтаре. Торопясь, я нащупал и привел в действие потайную защелку. Дверь начала с трудом поддаваться. Именно это сопротивление вызвало во мне внезапное подозрение, ведь я помнил, что раньше дверь открывалась довольно легко. В тот же миг я закричал: «Назад!» — и бросился прочь от внезапно распахнувшейся двери.

И тотчас же был оглушен ужасным ревом и ослеплен ярчайшей вспышкой. Нечто вроде струи адского пламени пронеслось так близко, что опалило мне волосы. Спасло меня только то, что я успел отскочить за открывшуюся дверь.

Последовало мгновение слепящего кошмара с ужасными воплями. Сквозь шум я слышал, как Гхор выкрикивает мое имя; вот показался и он сам, спотыкаясь, словно слепой, в клубах дыма — от жара его борода и жесткие волосы свернулись мелкими колечками. Когда черный дым немного рассеялся, я увидел остатки своей группы — Гхора, Тхэба и еще нескольких воинов, оставшихся в живых благодаря быстроте реакции или удаче. Зэн-Меченосец находился сразу за моей спиной; отпрыгнув назад, я оттолкнул его, и он тоже остался цел и невредим. На почерневшем полу храма лежало около шестидесяти съежившихся тел, обгоревших и обуглившихся до неузнаваемости. Они оказались прямо на пути всепожирающего огненного потока, вырвавшегося на свободу.

Ход теперь выглядел вполне пустым. Было глупо предполагать, что Ясмина оставит его незащищенным. Она должна была догадаться, что при побеге я воспользовался именно этим путем. На косяке и торце двери я обнаружил остатки воскоподобного вещества. В шахте находилась какая-то таинственная субстанция, при открывании двери она воспламенилась и рванулась потоком огня навстречу свежему воздуху.

Догадываясь, что наверху спешно готовится еще одна западня, я приказал Тхэбу найти и зажечь факел, а Гхору — прихватить с собой тяжелый брус, чтобы использовать его как таран. Затем, велев Зэну собрать всех воинов, которых удастся найти на улице перед храмом, и следовать за нами, я помчался в темноту вверх по лестнице. Как я и предполагал, верхняя дверь оказалась закрытой; думаю, она была заперта сверху на засов. Прислушавшись, я различил над головой приглушенное перешептывание. Судя по всему, комната над нами была забита ягами.

Внизу появились отсветы неровного покачивающегося пламени, и вскоре рядом оказался Тхэб с факелом. За ним следовал Гхор с двумя десятками гуров, пыхтящих под тяжестью смахивающего на бревно бруса, выломанного из какой-то хижины. Гхор сообщил, что сражение на улицах и в строениях все еще продолжается, но большая часть аккасов-мужчин уже перебита, а уцелевшие, прихватив женщин и детей, попрыгали в реку и поплыли к южному берегу. По его словам, у храма собралось около пяти сотен воинов.

— Что ж, выломайте эту дверь над головой, — воскликнул я, — и следуйте за мной. Нужно пробиться к сердцу крепости, иначе яги с башен засыпят Хосутха стрелами.

В узком проходе на каждой из ступенек мог поместиться только один человек, но, ухватившись за тяжелый брус, мы раскачали его и начали бить в дверь как тараном. Проход заполнился оглушающим грохотом, брус дребезжал и вибрировал в руках, но дверь не поддавалась. Вновь и вновь, тяжело дыша и скрежеща зубами, напрягая все мышцы, мы ударяли брусом — еще одно ужасное усилие мощных ног и стальных плеч, и, поддавшись, дверь громоподобно треснула, и в лаз устремился поток света.

Вопя что-то нечленораздельное, я стал пробираться сквозь обломки двери наверх, держа над головой золотой щит. На него обрушились, заставив пошатнуться, удары двух десятков мечей; едва устояв на ногах, я рванулся сквозь дождь разлетевшихся клинков и впрыгнул в покои Ясмины. Яги с криками кинулись ко мне; швырнув им навстречу искореженные остатки щита, я описал мечом широкий круг, который прошел по монстрам, словно коса по траве. У меня не было никаких шансов остаться в живых, но из отверстия снизу раздался грохот двух десятков карабинов, и крылатые дьяволы повалились вокруг меня кучами.

Затем в комнату выбрался Гхор, вид его был ужасен, он что-то орал. Вслед за ним показались воины из Котха и Кхора.

Вся комната была заполнена ягами, они теснились в коридорах и залах рядом. Образовав компактный круг, плечом к плечу мы обороняли отверстие лаза, откуда, словно пчелы из улья, выскакивали десятки наших товарищей. Под их напором наш круг становился все шире и шире. В этой относительно маленькой комнате стоял поистине оглушающий шум — лязг мечей, вопли, хруст костей и звуки, издаваемые плотью, в которую врубается топор мясника.

Мы быстро очистили королевские покои и заняли оборону в дверях. По мере того, как все новые и новые воины выбирались из лаза, мы продвигались в соседние комнаты и после получаса отчаянной резни захватили несколько залов и коридоров, расположенных вокруг королевских покоев. Все больше и больше ягов покидали башни, чтобы участвовать в рукопашной. В верхних палатах находилось около тысячи гуров, приток воинов снизу прекратился, и я послал Тхэба сказать Хосутху, чтобы он переводил своих людей через реку.

Я считал, что большая часть ягов оставила крепостную стену. Обороняясь как демоны, они плотной массой заполнили расположенные вокруг коридоры и залы. Я уже говорил, что по храбрости яги не могли сравниться с гурами, но представители любой расы будут отчаянно драться с врагом, проникшим в их последний бастион, а эти крылатые дьяволы совсем не были слабаками.

На какое-то время сражение зашло в тупик. Мы не могли продвинуться ни на шаг ни в одном направлении, а яги были не в состоянии отбросить нас назад. Дверные проемы, через которые мы обменивались колющими и рубящими ударами, были завалены телами, причем как черными, так и волосатыми. У нас заканчивались боеприпасы, а яги практически не могли воспользоваться луками. Сражение велось на мечах и врукопашную, чтобы сойтись вплотную, гуры и яги пробирались по трупам.

Вдруг, когда уже казалось, что плоть и кровь не выдержат такого напряжения, громоподобный рев вознесся к сводчатым перекрытиям. Из лаза выплеснулся и прокатился по комнатам поток свежих воинов, рвущихся на смену утомленным бойцам. Стрелы ягов, сыпавшиеся дождем на лежащих в оросительных каналах воинов старого Хосутха, довели их до безумия, и теперь они, словно бешеные псы, с пеной у рта рвались схватиться с врагами лицом к лицу.

Я искал Эльту.

Прокладывая дорогу среди сражающихся бойцов, я искал помещение, где должны были находиться девственницы Луны. Наконец я поймал за плечо девушку-гурянку, затаившуюся на полу во избежание случайного удара, и прокричал ей в ухо свой вопрос. Она все поняла и жестом, не в состоянии перекричать грохот сражения, показала направление. Схватив ее под мышку, я прорубил путь в соседнюю комнату, поставил ее на ноги, и она помчалась по коридору. Когда глаза привыкли к темноте, я увидел около ста пятидесяти девушек, в ужасе прижавшихся друг к другу. Но стоило мне выкрикнуть имя Эльты, как я услышал возглас: «Исайя! О, Исайя!» — и стройная белая фигурка метнулась ко мне, обвила мою шею руками, стала осыпать поцелуями мое лицо. На какое-то мгновение я сжал ее в объятиях, возвращая поцелуи жадными губами, но рев битвы снаружи вернул ощущение реальности.

Очнулся я на тахте в Котхе. Я ничего не помнил о долгой дороге из обреченного города Югга, протянувшейся через леса и равнины в земли гуров. Из девяти тысяч бойцов, отправившихся в Ягг, назад вернулось только пять тысяч израненных, усталых, измазанных кровью, но торжествующих воинов. С ними пришло пятьдесят тысяч женщин, освобожденных рабынь истребленных ягов. Тех женщин, что были родом не из Котха или Кхора, отправили в сопровождении эскорта в их собственные города — уникальный случай в истории Альмарика. Маленькие желтые и красные рабыни получили свободу выбрать любой город и жить в нем, пользуясь всеми правами.

Что касается меня, то у меня есть Эльта, а у нее есть я. Когда я впервые после возвращения из страны Ягг увидел ее склонившейся надо мной, меня привело в изумление ее ослепительное очарование. Черты лица мерцали и словно плыли надо мной; затем они слились в необыкновенной прелести видение, до странности мне знакомое. Наша любовь будет длиться вечно, ибо она закалилась в огне общих невзгод, жестоких испытаний и великих страданий.

Content

Роберт Говард
АЛЬМАРИК

ПРЕДИСЛОВИЕ

ИСТОРИЯ ИСАЙИ КЕРНА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Глава XII